Анатолий Рыбин
Люди в погонах

© Рыбин А.Г., наследники, 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

* * *

Посвящаю жене и другу

Елене Ивановне

Глава первая

1

До отплытия парохода оставалось шесть часов. Над мысом Краб стояла июльская ночь, тихая и чуткая. Океан спал. Его вздохи угадывались только по искристому лунному сиянию, которое то лениво опускалось, то поднималось. Солоноватый воздух понемногу свежел. Пахло рыбой и водорослями.

Подполковник Мельников в легких кожаных тапочках, заменяющих комнатные туфли, в накинутом на плечи кителе стоял на открытой террасе нового бревенчатого дома и курил папиросу. Его взгляд был устремлен вдаль, где возникали и пропадали неяркие желтые огни сторожевых катеров и рыбачьих кунгасов.

За долгую службу на полуострове Мельников привык к здешнему пейзажу. Давно примелькались ему и океанские огни.

Но сейчас они волновали подполковника. Он представил, как туда, в простор океана, уйдет на рассвете пароход «Восток» и ему, Мельникову, придется на много дней остаться без семьи в этом далеком крае.

Навалившись грудью на гладко выструганные перила, Мельников резким движением пальца сбил с папиросы пепел. Неотвязно тревожила мысль: правильно ли он поступает, отправляя семью раньше, чем сможет выехать сам? Не лучше ли устроить сына в первый класс пока здесь, чтобы потом, месяца через полтора-два, когда приедет новый комбат, уехать всем вместе? Как бы это было хорошо, спокойно. Но тут же он подумал о Наташе, о ее твердом намерении быть в Москве к началу учебного года. «Может, она и права? – Мельников потер ладонью висок. – Не успеет сын привыкнуть к одной школе – и вдруг перевод в другую: новая обстановка, новые учителя… А главное, этот страшный диагноз: туберкулезная интоксикация и заключение о немедленном выезде в центральные районы страны. Может, вдали от моря мальчика действительно не будут мучить непрерывные недомогания?..»

Измяв недокуренную папиросу, подполковник сошел по ступенькам крыльца на едва приметную под луной дорожку. Сделав несколько шагов, остановился. Его внимание привлекла невысокая березка с необычно изогнутым стволом. Как-то сразу подумалось о другом. Так всегда бывает: увидишь знакомый предмет – и вдруг в памяти возникает связанное с ним событие. Вот это самое деревце посадила Наташа, когда Мельников перевез семью сюда со старой квартиры. Погода в тот день была серая, скучная, моросил дождь. А Наташа смеялась. Ее радовали новый дом, близость океана и его головокружительный простор. От восхищения она даже декламировала: «На берегу пустынных волн стоял он дум великих…» Потом принялась рыть ямку для березки. Посадила, утоптала землю и, шумно вздохнув, сказала: «На счастье».

Березка стала расти. Ее тонкий стволик гнулся то в одну сторону, то в другую, потом выкрутил полукольцо и раскрылатился множеством веток. Теперь Наташа должна уплыть, а березка останется. Другие люди будут любоваться ее листвой, шелковистой белизной коры. И не раз подумают эти другие о тех, кто заботливо растил для них скромное деревце.

«Как все-таки хорошо, когда человек оставляет на своем пути чистый и приметный след, – подумал Мельников, трогая пальцами гладкие листья. – Большой или малый, но все же след. А ведь есть на свете и такие люди: пройдут по жизни – и никто их не заметит, вроде тумана – был и рассеялся. Жалко таких. Обидно…»

Мельников поправил сползающий с плеча китель и пошел дальше, к изгороди, вдоль которой тоже росли березки, небольшие, с тонкими стволиками. Их называют здесь каменными, вероятно, потому, что приживаются они всюду, даже в расщелинах гранитных скал, где нет никакой другой растительности.

Занятый размышлениями, подполковник не заметил, как надвинулись из-за сопок облака, нахлынула темнота, ярче загорелись огни в океане.

В доме скрипнула дверь, и по земле протянулась узкая желтая дорожка света. Мельников оглянулся. На террасе стояла Наташа, рукой придерживая полу халата.

– Сережа! – послышался ее звонкий голос.

Мельников молчал, притаившись за березками.

– Сережа, ты что, в прятки вздумал играть?

Легко сбежав со ступенек, она быстро пошла к тому месту, где полоска электрического света выхватила из темноты поблескивающие в листве золотистые погоны.

– Какая идиллия! Смелый рыцарь притаился в саду и ждет свою возлюбленную. Недостает гитары и шпаги. Ты слышишь?

Сергей не отзывался. Ему приятны были и певучий голос жены и ее веселые шутки. Она совсем не изменилась за годы замужества: тот же веселый взгляд живых карих глаз, всегда ясных и откровенных, та же зажигающая улыбка, те же быстрые, по-девичьи непосредственные движения. Начнет она изображать детям Конька-Горбунка или Кота ученого, мигом загорится вся, засветится, как маленькая.

Не раз Мельников говорил ей в шутку: «Когда уж ты серьезной станешь?» Вместо ответа она схватит его за руку и весело крикнет: «Володя, Людочка, держите папку, он Горбунком будет!»

Вот и сейчас Наташа, смеясь, вытянула его из-за березки:

– Сережка, чудной, ведь тебя и тайга не укроет, медведя этакого.

– Тише, – остановил он ее. – Береговые патрули еще тревогу поднимут.

– Вот и хорошо, пусть поднимают. А завтра командованию доложат. Потом начнется: расскажите, товарищ подполковник, к кому это вы по ночам ходите? Да, пожалуйста, не оправдывайтесь, все равно не поверим.

– А я тебя в свидетели поставлю. Поддержишь?

– Ни за что.

– Ах так, ну, держись! – Мельников привлек ее к себе и поцеловал. Не выпуская из объятий, спросил тихо: – Детей уложила?

– Еле-еле.

Он улыбнулся, потом кивнул в сторону океана:

– А я караулю, чтобы погода к утру не испортилась.

– Вот и хорошо. Я помогать буду.

Наташа потянула его к скамейке. С минуту сидели молча, наслаждаясь тишиной и приятной свежестью океана. Смотрели в сторону бухты, которую загораживала темная глыба горы, похожая на спящего моржа. За горой стояло в небе мигающее зарево электрических огней.

– Последняя ночь, – прошептала Наташа. – Уеду вот и, может, никогда больше не увижу океана. А знаешь, Сережа, вроде жалко. Суровый он, а все равно жалко. Ну почему так? Ехала сюда с трепетом, как на испытание. А пожила – и все родным стало. А видел бы ты меня в больнице. Плакала навзрыд. – Она прижала к груди руки и закрыла глаза. – Выйду на улицу, постою, потом вернусь – и снова в слезы. Как все бывает в жизни…

Мельников взял Наташу за плечи и прижался щекой к ее голове. От пушистых щекочущих волос пахло знакомыми духами, напоминающими свежий ландыш.

– Эх, Наташка, Наташка, – пропел он у самого ее уха. – Майский ты ветер.

– Почему?

– Ну как же. Десять перемен за день. То по Москве тоскуешь, уехать спешишь, то с океаном расстаться не хочешь. Возьму вот и не пущу.

– Какой ты грозный! – Она рассмеялась. Потом опустила голову на плечо мужу. – Ой, хохочу вот, а на сердце камень. Ведь такая далекая и трудная дорога.

– Да, – покачал головой Мельников и задумался. – Ну какой умный муж отпустит одну жену с детьми…

– Нет, Сережа, не говори так, – встревожилась Наташа. – Разве можно сидеть, когда остается тридцать семь дней до начала учебного года? Ни в коем случае. И вообще Володю надо увезти как можно скорей. У него снова температура. Я сегодня консультировалась у профессора. Советует не задерживаться. К осени болезнь может обостриться. Надо немедленно ехать.

Мельников развел руками:

– Какой разговор? Билеты на пароход в кармане, вещи упакованы.

– А зачем же ты злишь меня? – строго спросила Наташа. – Я и так устала от волнений.

Она помолчала, поправила упавшую на лоб прядку волос и, словно по секрету, сказала:

– Ты знаешь, Сережа, я ведь и за тебя волнуюсь, за твои тетради.

– Не веришь, что ли?

– Верю, потому и беспокоюсь. Ты столько работаешь, нервничаешь – и все один. Посоветоваться толком не с кем. А там, в Москве, редакции журналов, газет. Обратишься – помогут. Разве не правда?

– Рано о редакциях думать. – И, чтобы не возвращаться к этому разговору, предложил: – Пойдем спать.

Они тихо вошли в квартиру. Комнаты выглядели неуютно. На полу стояли чемоданы, ящики и туго перетянутые ремнями узлы. Дети спали на одной кровати, головками в разные стороны: Володя, смуглый, лобастый и черноволосый, как отец, лежал лицом кверху, разбросав руки в стороны, Людочка – свернувшись калачиком. Глаза ее были прикрыты светлыми кудряшками, губы чуть-чуть улыбались.

– Веселый сон снится, – шепотом сказал Мельников, осторожно поправляя сбитую в ноги простыню.

Наташа кивнула головой:

– Плывет, наверное. Весь день в пароходы играла.

Они уселись рядом на стульях и глядели на детей с таким вниманием, будто не видели их целый год.

* * *

Над бухтой поднималось солнце. Его лучи плавили длинную зубчатую косу, крабовой клешней уходящую в простор океана. Вся отгороженная косой вода отливала оранжевым блеском. В розоватой дымке покоились дальние сопки. Их крутые конусы, казалось, врезались в самое небо.

Океан понемногу начинал волноваться. Он, шипя, набегал на песчаные отмели, неторопливо лизал гладко отшлифованные скалы, с глуховатым клекотом бился о борта пароходов.

«Восток» стоял метрах в ста пятидесяти от берега. Его гигантское белое тело почти не покачивалось на волнах. Мельниковы сидели на верхней палубе. Дети были на руках у Сергея и наперебой расспрашивали обо всем, что видели в бухте.

Дочь не отрывала взгляда от чаек. Они кружились над самым пароходом, издавая плачущие гортанные звуки. Птицы садились на поручни, канаты и даже на палубу, не боясь близости людей.

– Папа! Папа! – что есть силы кричала девочка. – Гляди, какие смешные.

Володя хлопал в ладоши, и чайки улетали.

– Зачем ты их? – сердилась Люда. – Вот уж какой нехороший.

И она терпеливо ждала, когда чайки вновь осмелятся сесть на палубу.

Наташа нервничала. Разговор с Сергеем не клеился. Мыслей было много, и наплывали они как-то все сразу, перебивая друг друга.

– Ну, ты смотри, Сережа, настаивай, как решил. Слышишь? Только в Москву. Так и говори: квартира, семья, больной сын…

– Ната-а-ша-а! – остановил ее Мельников.

Она вспыхнула:

– Ну что «Наташа»?

– Да ведь какой раз я слышу: в Москву, в Москву. Будто ребенка уговариваешь.

– Но меня раздражает твое спокойствие.

– Какое спокойствие? Я только вчера говорил с начальником отдела кадров. Обещает.

– Ох уж эти обещания! Пора бы сказать что-нибудь конкретное. Ты же имеешь право требовать.

Над бухтой, заглушая все другие звуки, разнесся гудок парохода.

– Ну, ты пиши, – заторопился Мельников. – Чтобы с каждой большой станции была телеграмма. Уговор?

С катера рослый матрос крикнул в рупор:

– Граждане провожающие, поторопитесь покинуть палубу!

Мельников поцеловал жену, детей и, силясь не выдать щемящей внутренней боли, поспешил к трапу. Катер медленно отвалил от борта «Востока». Мельников не отводил взгляда от палубы. Наташа и Володя махали ему руками, а Люда терла кулачком глаза. Сергею показалось, что она плачет. Он сорвал с головы фуражку и стал размахивать ею из стороны в сторону, стараясь хоть этим ободрить дочурку.

Катер подошел уже к берегу, когда над бухтой взметнулся последний гудок и пароход начал разворачиваться, беря курс на юго-восток. Фигуры людей на палубе постепенно уменьшались и тонули в утренней синеватой дымке.

Наконец пароход сделался крошечным и вскоре совсем пропал из виду.

От пристани Мельников приказал шоферу ехать прямо в батальон. Домой заезжать не хотелось: что смотреть на пустые комнаты.

Весь день Мельников провел в думах о жене и детях. Куда бы ни шел, за что бы ни брался, перед взором стояли высокая палуба парохода и до боли родные лица. Вечером, вернувшись домой, он взял со стола портрет Наташи в багетовой рамке и прикрепил его над кроватью. Долго сидел за столом, перелистывая газеты, журналы, потом разделся и лег в постель, заложив за голову крепко сцепленные руки.

2

На полуостров Дальний Мельников получил назначение сразу же после учебы. Начальник академии, полный, с седоватыми висками генерал, рассудительно сказал ему:

– Это хорошо, что вы едете на Восток. Орел должен быть с двумя крыльями, а у вас пока одно – западное.

Улыбнувшись, он кивнул на висевшую в кабинете большую карту Советского Союза. Мельников тоже взглянул на карту и впервые увидел, что она действительно напоминает своими очертаниями два гигантских крыла – западное и восточное, – выгнутых концами кверху в направлении тонких синих меридианов. Казалось, крылатая родина стремительно парит в необозримом пространстве, и все, что находилось когда-то на ее пути, расступилось по сторонам и замерло в изумлении.

Мельников подумал тогда, что и в самом деле восточная часть огромной территории страны, которая простирается от Уральского хребта до Тихого океана, знакома ему только по книгам и географическим картам. То ли дело милый сердцу рязанский край! Ромашковые луга, окаймленные березовыми и дубовыми рощами, синие плесы озер и речек, где в камышовых зарослях гнездились несметные стаи диких гусей и уток.

А сами Поляны! Все домики утопают в вишневых и яблоневых садах. Над крышами – березы и липы с грачиными гнездами. С одной стороны села – пруд, заросший густой осокой. С другой – глубокий овраг, по дну которого медленно текла черная вода, пахнувшая гнилыми корневищами старых дубов.

Засучив до колен штаны, Сергей со своими сверстниками целыми днями строил в овраге запруды или отыскивал в озерах утиные выводки, вылавливал корзиной щурят.

В один из жарких летних дней эти забавы ребят неожиданно были нарушены. В Поляны пришел из города чубатый невысокий человек в белой, заправленной в брюки рубахе и поношенных сапогах. Он степенно расхаживал по домам, приветливо здоровался со всеми за руку, как старый знакомый, и рассказывал о заводском училище.

Дня через три Сергей и его товарищи с сундучками и заплечными сумками покинули деревню. За оврагом остановились, долго смотрели на мирно дремавшие домики, затем прощально помахали руками и скрылись в лесу.

Время листало дни, как торопливый читатель книгу. На западе и востоке сгущались тучи войны. Советские люди оставляли работу, надевали солдатские шинели. В те дни ушел в армию и Сергей. Жаль было покидать родной цех, недостроенные паровозы.

– Ну что же, – сказал Сергей, прощаясь с товарищами, – видно, там, в армии, люди нужней.

…Большое двухэтажное здание казармы. Просторные учебные классы. На стенах – образцы оружия, выдержки из уставов, наставлений. В длинных коридорах – дежурные, подтянутые, молодцеватые. Все здесь по-иному, не как в заводском училище. Каждый шаг солдата, каждая минута его времени на строгом учете. Поднялся утром, бегом на физзарядку, потом заправка коек, осмотр, завтрак и – занятия. Только успевай поворачиваться. Раньше Сергей представлял себе службу в армии просто: лихой строй, боевая песня и стрельбы в тире. Все оказалось гораздо сложнее. Чтобы научиться хорошо ходить в строю, нужно было часами маршировать по плацу. Гимнастерка потемнеет от пота, а командир все требует: «Выше ногу! Не опускать головы!»

Потом начались походы, полевые учения. Тут уж не просто пот, а белая соль выступала на обмундировании. «Вот тебе лихой строй и боевая песня», – издеваясь над прежней своей наивностью, рассуждал Сергей. Но не роптал на трудности, терпеливо втягивался в военную службу. Вскоре заслужил звание младшего сержанта.

Началась война.

Пришла она неожиданно, в тихое и теплое июньское утро, когда невозможно было представить, чтобы из ласковой синевы неба на мирно дремавшую землю вдруг стали падать вражеские бомбы.

А через месяц Сергей Мельников уже шагал со своим стрелковым отделением по глухим белорусским дорогам. Шагал не на запад, не навстречу врагу, а на восток, в глубь страны, укрываясь в лесах от фашистских бомбардировщиков.

Нет, совсем не так мечтал он воевать, когда торопился с товарищами к фронту. Ему представлялись победоносные атаки, глубокие прорывы и бой на чужой территории, обязательно на чужой, потому что пели так в песнях, писали в книжках. А выходило наоборот: никаких успешных атак, лишь тяжелые оборонительные бои да отходы, чтобы не оказаться в окружении.

Мельников шел измученный, злой. Рядом брели такие же злые солдаты, устало шаркая сапогами по торчавшим из земли дубовым корневищам. Один рослый длиннорукий тамбовец остановился на поляне, упал лицом вниз, вцепился зубами в траву, захрипел:

– Что делаем, братцы, свое кровное отдаем! Другие, может, держатся, головы кладут, а мы… будто кроты слепые по норам прячемся.

Мельников подошел к солдату и взял его за руку. Тот вытер грязной ладонью мокрое лицо, медленно поднялся и глубоко, с каким-то глухим стоном выдохнул:

– Простите, товарищ командир. Я дисциплине учился, присягу давал. Буду идти, куда прикажете. Но душит вот здесь. – Он взял себя за гимнастерку возле горла. – Страх как душит…

Дошли до сожженного села. Поступил приказ окопаться на ближней высотке. Держались двое суток, отбили шесть вражеских атак. На третью ночь снова начали отступать. Земля гудела от артиллерийской канонады. Захлебывались пулеметы.

Перед рассветом помкомвзвода созвал командиров отделений и сообщил:

– Мы окружены. Командир взвода погиб. Связь с ротой потеряна.

Тревога холодной иглой кольнула Мельникова у самого сердца. Он ждал, что помкомвзвода сейчас встанет и, как всегда, строгим голосом отдаст приказ: «Держаться». Но он молчал, обводя блуждающим взглядом лица присутствующих. Плечи его вздрагивали, как в лихорадке. Потом с усилием проговорил:

– Солдаты изнурены, боеприпасов нет. Вступать в бой мы не можем.

– А что же делать? – громче обычного спросил сержант, стоявший рядом с Мельниковым. Помкомвзвода поднялся, поправил наброшенную на плечи шинель, сказал глухо, с надрывом:

– Тяжелое оружие зарыть… Выходить из окружения мелкими группами или по одному…

У Мельникова потемнело в глазах. Некоторое время стоял он, соображая, действительно ли были произнесены эти страшные слова? Вспомнил вдруг вцепившегося зубами в траву длиннорукого тамбовца и его злой до хрипоты голос: «Может, другие держатся, головы кладут, а мы…». У Сергея сдавило дыхание. Ему показалось, что руки солдата схватили его за грудь и трясут так, будто он, Мельников, тоже виноват в том, что сказал помкомвзвода. «Нет, я не предатель», – прошептали его ссохшиеся губы. Он до боли сжал пальцы в кулаки и вышел вперед, заслонив собой старшего сержанта.

– Мы не будем зарывать оружие, – послышался его порывистый голос. – Не будем расползаться по норам. Надо сражаться.

Притихшие было люди вдруг ожили, зашевелились:

– Правильно!.. Пробиваться!..

– Я митинга не открывал! – крикнул помкомвзвода, злобно заиграв желваками скул. – Прошу не забывать, что сейчас я хозяин взвода. Один я имею право решать и приказывать.

Мельников перебил его:

– Ты трус и предатель!

Лицо помкомвзвода налилось кровью, он схватился за автомат, но сержанты стиснули ему руки.

– Сдай оружие! – приказал Мельников и сам выхватил автомат у него из рук. Немного успокоившись, он оглядел присутствующих и сказал негромко, но твердо: – Будем пробиваться, товарищи!

С наступлением темноты взвод двинулся вперед. Новый командир повел его через топкое лесное болото, рассчитывая на то, что противник здесь меньше всего ожидает удара. Солдаты шли медленно, то погружаясь по пояс в гнилую воду, то путаясь в цепком кустарнике, словно в колючей проволоке. Шли всю ночь, не делая привалов и не зажигая цигарок.

Перед рассветом солдаты выбрались из глухой топи и бесшумно, как привидения, ринулись на вражеские окопы. Побросав пулеметы, ящики с патронными лентами, ошарашенные гитлеровцы разбежались. Только потом, когда взвод Мельникова, захватив брошенное врагом оружие и боеприпасы, вырвался в степь, позади несмело заработали вражеские пулеметы. Но стрельба велась наугад: трассирующие пули чертили предрассветную мглу во всех направлениях.

Взвод уходил все дальше и дальше. На следующий день ему удалось разгромить вражескую колонну из пятнадцати автомашин с продовольствием. Потом, уже в сумерках, солдаты внезапно атаковали штаб какой-то мотоциклетной части, расположившейся на ночевку в крайних домиках полусожженной деревни. Подобрались они к домикам бесшумно, в упор открыли огонь по машинам и часовым. Охваченные паникой, гитлеровцы бросились в огороды, расползлись по канавам. Подорвав гранатами несколько машин, советские воины скрылись в лесу.

Так, обходя крупные населенные пункты, внезапно нападая на мелкие группы и колонны противника, Мельников прошел со своим взводом более ста километров и недалеко от Смоленска соединился с подразделениями одной из пехотных дивизий, обороняющих город.

А через неделю после выхода из окружения он был контужен. Два с половиной месяца томился Сергей в госпитальных палатах. До тошноты надоели ему белые халаты. Бывало, выйдет в сад, отыщет в заборе щель, прильнет к ней глазом и смотрит на людей, идущих по улице.

Контузия постепенно проходила. Дольше всего беспокоила Сергея поврежденная перепонка правого уха. Но к тому времени, когда из госпиталя Мельникова направили в пехотное училище, он был уже вполне здоров, и медицинская комиссия написала в его карточке заключение: «Годен к строевой службе».

Из училища Сергей вышел младшим лейтенантом. И куда бы потом ни бросала его война: под Курск, на Днепр, в каких бы горячих схватках он ни участвовал, мысли о первых месяцах боев не выходили из головы. Оказавшись после войны в академии на учебе, он решил даже написать статью для военного журнала о действиях взвода в окружении. Более месяца сидел по вечерам в читальном зале библиотеки за маленьким столиком. Написал, отнес в редакцию.

В тот же день, когда вышел журнал со статьей, Мельникова пригласил к себе генерал, начальник академии.

– Прочитал, – сказал он деловым тоном, положив ладонь на открытую страницу журнала. – Статья интересная и полезная. Но знаете? – Генерал задвигался в кресле и озадаченно вздохнул. – Скажу откровенно. Слишком узко решаете тему. Мне кажется, что у вас хватило бы знаний, опыта и умения выйти за рамки взвода, шире разработать проблему боевых действий в условиях окружения. Как считаете?

Мельников задумался. Чувство радости, вызванное вниманием начальника, вдруг сменилось неясным огорчением. Но не надолго. Генерал посмотрел ему в лицо и улыбнулся.

– Что?.. Сурово критикую?

– Да нет, – рассеянно ответил Мельников. – Я просто хочу понять, разобраться…

– Правильно, – оживился генерал. – Я верю, что вы поймете меня и попытаетесь подготовить работу более широкого плана о действиях подразделений в сложных условиях войны. Может, даже книгу.

Мельников удивленно вскинул голову.

– Да-да, книгу! – Генерал поднял кверху палец. – А вы что, перепугались? Смелость, батенька, города берет. А у вас есть все данные, чтобы писать: и манера изложения, и умение делать выводы… Словом, подумайте. Потребуется совет – заходите. Только смелей беритесь. Это главное. И еще вот что. – Он взял журнал и протянул его собеседнику. – Здесь я сделал кое-какие пометки. Может, пригодятся…

Уходя от генерала, Сергей подумал: «А что, если и в самом деле замахнуться на книгу?» Но учеба становилась напряженнее, все меньше и меньше оставалось свободного времени. Взялся за книгу Мельников через несколько лет после окончания академии, на полуострове Дальнем. Только план книги складывался теперь иной: происходящие в мире события заставили внести в него серьезные изменения. Сергей не мог писать, не думая о нависающей опасности. Он каждый день спрашивал себя: «Какой будет война, если не удастся предотвратить ее и добиться разоружения? Какие изменения внесет она в действия войск?» После изучения нового оружия и долгих размышлений он написал в тетради заголовок: «Мелкие подразделения в современных условиях». Первую часть книги об опыте Великой Отечественной войны Мельникову удалось написать за полгода. Работа над второй частью о предполагаемых действиях в условиях современного боя затянулась. Многие известные тактические положения пришлось пересматривать, осмысливать заново. Теперь уже нельзя было ни в наступлении, ни в обороне строить боевые порядки войск с прежней плотностью. Требовалось подумать о рассредоточении бойцов и оружия, об усилении их маневренности. Возник вопрос о ликвидации разрывов, которые могут образоваться в бою при атомных ударах. «А что произойдет с артиллерией?» Этому вопросу Мельников посвятил целый раздел рукописи. Неоднократные учения убедили его, что для прорыва вражеских позиций в современных условиях уже не требуется такая масса артиллерии, как это было в Отечественной войне. Сейчас прорывы можно обеспечивать лишь несколькими мощными подвижными ракетно-ядерными установками. Еще и еще возникали вопросы. Все их надо было хорошо изучить, проверить на учениях. А тут вдруг батальон перевели на строительство оборонительных объектов, серьезно заболел сын. Возникла проблема смены резкого сырого климата на сухой, умеренный. Начались новые хлопоты.

Теперь Мельников с нетерпением ожидал, когда наконец приедет на его место офицер-инженер, а он получит назначение в новую часть и там продолжит работу над книгой.

3

Полторы недели прошло после того, как Мельников проводил семью. Получил две телеграммы: одну из Владивостока, в которой Наташа шутливо сообщила, что «водный рубеж форсирован удачно», другую – с какой-то неизвестной станции Кедровой в три слова: «Продолжаем путь Москву».

Привыкший к семье, к шуму детей, Мельников никак не мог свыкнуться с угнетающей тишиной, которая царила теперь в доме. По вечерам он садился за стол, придвигал к себе три самодельные, сшитые из плотной линованной бумаги с толстыми зелеными обложками тетради. На каждой обложке выделялся белый квадратик приклеенной бумаги и четкая надпись: «Записки командира батальона». Первая и вторая тетради были уже исписаны полностью, а третья только начата.

Медленно перелистывая страницы, подполковник внимательно вчитывался в каждую строчку, вносил поправки, вписывал новые формулировки, подкреплял их фактами. Каждую боевую ситуацию непременно заново разыгрывал на карте или просто на листе бумаги.

Но даже в эти минуты в голову настойчиво лезли воспоминания.

Оторвавшись от рукописи, Мельников начинал ходить по комнате. Вот и сейчас, взглянув на мраморный чернильный прибор со статуэткой, изображающей одетого в медвежью шубу охотника, он живо представил первую поездку Наташи к больному.

Это было в ту зиму, когда она только начала работать в больнице. Как-то вечером прибежала домой взволнованная, раскрасневшаяся. Задыхаясь, сообщила:

– Сережа, не жди меня, ужинай, корми детей. Срочно еду в дальнее селение к эвенкам.

Сергей схватил ее за руку:

– Ты с ума сошла. Ведь ночь. Буран начинается.

Он подошел к окну, посмотрел на улицу. В лежавшем на сугробе квадрате света вихрился легкий снежок.

– Не смотри, – сказала Наташа, – и, пожалуйста, не пугай. Нужно ехать, ты понимаешь, нужно. Человек умирает.

Сергей молча стал помогать ей собираться.

У крыльца стояли длинные нарты. Возле них суетился рослый эвенк в лохматой шубе. Мельников сказал ему серьезно:

– Смотрите, чтобы жену мне в целости доставить.

– Зачем терять, доктора терять не надо, – торопливо заговорил эвенк, лицо которого пряталось в косматой шапке. – Беречь будем, сильно беречь, как мой глаз.

Наташа уселась в нарты. Эвенк устроился впереди, гикнул на лохматых собак, и легкий возок мгновенно скрылся в темноте.

Утром Наташа вернулась усталая, но радостная. Глаза ее блестели. Потирая покрасневшие от мороза щеки, она торопливо рассказывала:

– Ты знаешь, Сережа, чудесный мальчик. Глазки черные-черные, как два жучка. Брови – сплошная линия, будто кистью кто провел. И представь, осложненная форма дифтерии: сильная опухоль желез. Еще бы час-полтора – и все кончено. Прямо из лап смерти вырвала.

А через месяц у крыльца снова остановились нарты. Хозяин их размашисто зашел в дом и положил на пол шкуру большого медведя.

– Зачем это? – запротестовала Наташа. – Ни в коем случае.

Но эвенк и слушать не хотел, стоял на своем:

– Я дарю. Мальчик тоже дарит. Возьми, хороший доктор.

Он поклонился и долго тряс Наташину руку.

Вспоминая это, Мельников открыл окно и долго сидел, подставив лицо свежему ветру. Потом снова склонился над тетрадями: «В бою может возникнуть необходимость рассредоточения войск на мелкие группы. Для этого следует…»

Он подумал, зачеркнул последние три слова и сделал на полях новые пометки.

* * *

Как-то в начале сентября к Мельникову на службу зашел невысокий худощавый майор и сказал:

– Приехал по вашему делу.

Майор был работником отдела кадров. Он прошел к столу и, надеясь доставить подполковнику большую радость, сообщил с ноткой торжественности:

– Просьба ваша удовлетворена. Можете получить направление в батальон охраны, который стоит в сорока километрах от Москвы. – После небольшой паузы добавил: – Если не каждый день, то раза два-три в неделю сможете бывать дома.

Мельников задумался. Густые черные брови его сдвинулись к переносице.

– Вы недовольны? – спросил майор.

Мельников кивнул головой:

– Да.

– Почему? Далеко от города?

– Нет. Хочу в линейный батальон.

С минуту длилось молчание.

Мельников хотел сказать, что ему непременно нужны полевые войска, тактические учения, новая боевая техника. Но только спросил:

– Что еще можете предложить?

– В районе Москвы ничего.

– А в другом месте?

Майор недоуменно пожал плечами:

– Неужели вы…

– Посмотрю, давайте должность.

Майор долго думал, потом сказал:

– Батальон есть в мотострелковой дивизии.

– Где?

– Это более чем за тысячу километров от столицы.

Он подошел к висевшей на стене карте и указал то место, где коричневая гряда Уральских гор постепенно расплывалась, тускнела, уступая место желто-зеленой равнине.

– Отсюда в Москву в выходной день не съездите. Правда, учебные поля, как видите, завидные.

– Да, развернуться есть где, – согласился Мельников. – Надеюсь, дадите подумать?

– До завтра думайте, – сказал майор, так и не поняв собеседника.

Они распрощались.

Вечером, приехав домой, Мельников сбросил шинель и долго ходил по комнате, потирая виски. Мысли, будто волны в штормовую погоду, то набегали друг на друга, то отступали, чтобы с новой силой ринуться на приступ. Когда он думал о подмосковном батальоне охраны, взор его устремлялся на зеленые тетради. Что же делать с рукописью? Бросить в ящик стола, пусть покрывается пылью? Нет, это невозможно. Но как продолжать, если вокруг будут одни разводы караулов, посты и больше ничего… Но когда мысли переносились из Подмосковья в приуральскую степь, он явственно слышал голос жены: «Смотри, Сережа… только в Москву».

– Вот и смотри, – говорил он себе, продолжая ходить по комнате. – Получается, как в сказке: налево пойдешь – в огне сгоришь, направо – в воде утонешь, а прямо – гора не пускает. Попадешь же в такой чертов круг.

Сергей надел фуражку и вышел на террасу, оставив дверь приоткрытой. С океана дул холодный ветер. На небе – ни единой звездочки. На перилах дробились крупные капли дождя. Из темноты, словно из другого мира, доносились глуховатые гудки пароходов.

Глава вторая

1

Осень в этом году в приуральской степи была поистине золотая. Дни стояли ясные, безветренные. Набегавшие иногда от Каспия облака поднимались высоко и курчавились, как в жаркую летнюю пору. Медленно увядающие травы наполняли воздух густыми терпкими запахами, и даль туманилась зеленоватой дымкой.

Особенно нарядным выглядел лесок на высоком берегу безымянной речки, где среди вязов, карагачей и кленов прятался небольшой военный городок. В нем уже который год стоял мотострелковый полк. По утрам, когда над степью поднималось солнце, лесок словно загорался, листва на деревьях и кустарниках пламенела необыкновенно яркими красками.

Командир полка Павел Афанасьевич Жогин не был большим любителем природы, но и он, выходя на улицу, говорил, кивая на ближние клены:

– Эх, что творится на свете! Благодать!

– И хорошо, – замечала его жена, Мария Семеновна. – Может, еще недельку так постоит.

– Постоит непременно, – утверждал полковник решительным тоном, как будто состояние погоды зависело от его желания и воли.

Сегодня он так же сошел с крыльца, посмотрел из-под ладони по сторонам и, повернувшись к жене, которая в этот момент наливала воду в подвешенный к столбу рукомойник, сказал:

– Еще дня три погреет, а там холодов жди.

– Откуда у тебя такой прогноз точный? – недоверчиво спросила Мария Семеновна.

Жогин усмехнулся:

– Из небесной канцелярии донесение получили. Не веришь? Могу копию прислать с дежурным.

Мария Семеновна махнула рукой, выплеснула остаток воды из ведра под маленькие деревца и, не оборачиваясь, пошла в дом. Жогин, посматривая на нее, делал разминку, то приседая и вытягивая руки вперед, то выпрямляясь и разбрасывая руки в стороны.

После разминки и умывания Жогин еще немного постоял на улице и потом уже зашел в дом. Прежде чем надеть китель, он посмотрел в зеркало. Оттуда глядел на него крупный мужчина с богатырскими плечами, короткой крепкой шеей и хорошо развитой грудью. На большом одутловатом лице его резко обозначились две глубокие морщины, идущие от носа книзу, отделяя тяжелые мясистые щеки. Жогин с явным неудовольствием потер морщины пальцами и громко вздохнул:

– Ах, каналья, идет.

– Кто идет? – настороженно спросила Мария Семеновна, подавая на стол завтрак.

– Старость идет. Без всяких командировочных предписаний, не представляясь, ломится во все двери. Нравится тебе или нет – принимай.

– Какое открытие, – засмеялась Мария Семеновна. – Не к тебе первому идет она, не к тебе последнему.

– Да ну ее к дьяволу! Листва – и та опадать не хочет. А я в генералах еще не ходил.

В коридорчике зазвонил телефон. Хозяйка послушала и повернулась к мужу:

– Шофер беспокоится.

Жогин взял у нее трубку, спросил:

– Да? Машину?.. Не надо, пешком пойду.

Мария Семеновна улыбнулась:

– Утренний моцион?

– Точно. Борьба с гипертонией. Тебе тоже на базар советую пешком ходить. Полнеть не будешь.

– А я и так в норме.

Фигура Марии Семеновны еще сохраняла прежнюю стройность и позволяла носить узкие в талии платья.

– Ну где, где полнота? – допрашивала она мужа.

– Если нет, будет скоро, – ответил он.

– Спасибо за комплимент, – запальчиво бросила Мария Семеновна и вышла на кухню.

«Обиделась», – подумал Жогин, усаживаясь к столу.

После завтрака полковник направился в полк, находившийся в километре от жилых офицерских домиков. Перед тем как сойти с крыльца, он достал из-под крыши красноватый тальниковый хлыстик и поиграл им в воздухе.

Полковник любил ходить всюду с хлыстиком. Эта необычная для пехотного офицера привычка осталась у него от многолетней службы в кавалерийских частях, которая началась в конце Гражданской войны, и потому не однажды пришлось ему участвовать в борьбе с басмачами в Средней Азии. За отличие в одной смелой вылазке против банд Ибрагим-бека сам командующий наградил его именным клинком.

До сих пор в памяти Жогина сохранился этот коротенький бой. Ночь. Вражеские дозоры сняты. В горный кишлак неожиданно влетает группа красных конников. Их цель – захватить главарей укрывшейся банды. Еще мгновение – и кишлак вздрогнул от разрывов гранат, озарился пламенем. Два бородатых басмача на взбешенных лошадях с разных сторон бросились на молодого конника. Но Павел не растерялся. Спрыгнув с подбитого коня, выстрелил в одного бородача из карабина, другого наотмашь полоснул саблей и, схватив под уздцы его лошадь, быстро вскочил в седло. Только в конце боя он обнаружил, что верхушка его суконного шлема в двух местах пробита пулями.

После борьбы с басмачами Павел Жогин учился на высших командирских курсах, затем окончил академию и к 1941 году был уже помощником командира отдельного кавалерийского полка. Участвуя в глубоком рейде в тыл гитлеровских войск, подступивших тогда к самой Москве, он попал на вражескую мину. У коня раздробило голову, выворотило внутренности, а хозяин его отделался сравнительно легко: ранением левой ноги пониже колена и глубокой царапиной на правом бедре.

Пролежав полтора месяца в госпитале, Жогин получил назначение командовать отдельным запасным полком, расквартированным в южноуральском городе. Побывавшие здесь люди долго помнили потом крутой характер командира и установленную им жесткую дисциплину. Они называли этот полк «жогинской академией». Даже в других частях можно было услышать: «Раз прошел “жогинскую академию”, значит, соли попробовал».

Служба в тылу сильно тяготила Жогина, привыкшего к горячим боевым делам. Приезжавшим в полк старшим начальникам он не раз говорил: «Ну что вы держите меня тут? Неужели я хуже других? Ведь воевал же и с басмачами и с немцами». Но разговоры не помогали.

Однажды полковник пожаловался на свою судьбу командующему войсками округа. Тот спокойно спросил его: «На фронт, значит, хотите?». И так же спокойно объяснил: «Надо будет, пошлем, а пока занимайтесь тем, что поручено». Промолчал Жогин, но успокоиться не мог, слишком обидно было сидеть, читая фронтовые сводки, когда имена других офицеров уже звучали на всю страну.

Когда кончилась Великая Отечественная война и запасной полк был расформирован, Жогин получил новое назначение – заместителем начальника межокружных офицерских курсов. Скучной показалась ему эта работа: лекции, семинары, зачеты. Сиди и слушай, как отвечают офицеры на вопросы преподавателей. Нет, не привык Жогин к такой обстановке. Ему нужны боевые подразделения. Он командир, а не педагог. Его дело – командовать, решать боевые задачи. И желание полковника вскоре было удовлетворено: ему предложили принять мотострелковый полк.

Несмотря на многие годы, прошедшие после службы в кавалерии, в душе Жогин оставался кавалеристом. Вот и сейчас, бодро шагая по твердо утоптанной дорожке, сжатой с обеих сторон мелкорослым кустарником, он ловко помахивал тальниковым хлыстиком, с удовольствием стегая себя по блестящему голенищу хромового сапога.

Впереди за деревьями слышались громкие отрывистые команды. На плацу первого батальона шли строевые занятия. Едва Жогин прошел заросли, которые отделяли его от марширующих подразделений, как раздалась громкая протяжная команда:

– Смир-р-р-но-о-о!

Подразделения замерли.

Невысокий, подтянутый и очень живой майор Степшин, временно исполняющий обязанности комбата, заторопился навстречу полковнику. Остановившись, он прищелкнул каблуками, резко вскинул руку под козырек и отдал рапорт. Сделал он это с особенной ловкостью и даже с некоторой лихостью. Полковник смотрел на него строгим оценивающим взглядом и, казалось, говорил: «Правильно, хорошо». Потом он вскинул голову и крикнул, чтобы все слышали:

– Здравствуйте, товарищи!

Солдаты ответили дружно, словно одним голосом:

– Здравия желаем, товарищ полковник!..

Не сходя с места, Жогин окинул взглядом ровное поле большого квадратного плаца, местами запорошенного желтыми и красными листьями, поморщился:

– Что это? Почему такой беспорядок?

Майор насторожился, не догадываясь, о чем идет речь.

– Удивляюсь халатности, – повысил голос полковник, указывая хлыстиком на то место, где отделение солдат под звонкую команду сержанта четко отбивало шаг по пестрому настилу. – Вы скоро по персидским коврам ходить начнете. А там цветочки под ноги стелить будете. Нечего сказать, очень красиво.

– Виноват, – вполголоса ответил Степшин, поняв наконец, чем недоволен командир полка. – Сейчас все будет убрано.

Он подозвал командиров рот, приказал им выделить солдат, принести метлы. Когда ротные разошлись выполнять приказание, Жогин посмотрел на взволнованного Степшина и покачал головой, наставительно выговаривая:

– От вас-то, майор, я не ожидал этого.

Он произнес эти слова подчеркнуто. И весь смысл, который был вложен в них, Степшин уловил в ту же минуту. Его энергичное, худощавое лицо загорелось.

– Больше не повторится, товарищ полковник, – сказал он сдержанно.

К исполнению обязанностей комбата Степшин приступил три месяца назад, когда командир первого батальона, получив новое назначение, уехал. Полковник Жогин сказал тогда вполне определенно:

– Что же, будем выдвигать на его место заместителя. Человек он старательный, исполнительный.

На следующий день Степшин заполнил новую анкету, написал подробную биографию. С того момента он почувствовал себя полным хозяином в батальоне. У него не было сомнений в том, что скоро появится приказ, где будет сказано: «Майор Степшин назначается командиром первого батальона». Ведь представление и рекомендация командира полка кое-что значат.

Но вместе с уверенностью в нем росло и другое странное чувство. Ему стало казаться, что при каждом новом замечании в его адрес полковник непременно думает: «А не зря ли я тороплюсь выдвигать Степшина на самостоятельную должность?» И ему хотелось как можно лучше и быстрее выполнить указания командира, чтобы развеять эти сомнения.

С таким же старанием выполнял Степшин приказ Жогина и на этот раз. А Жогин следил, как солдаты размахивают метлами, очищая плац от листвы, и с удовлетворением отмечал: «Вот и зашевелились. Правильно. Пусть не забываются».

Потом он прошел по всему плацу, постукивая хлыстиком по голенищу. Останавливаясь перед группами солдат, начальственно покрикивал:

– Ногу, ногу выше!

Когда его требование послушно выполнялось, он одобрял и тут же делал новое замечание:

– Шаг крепче, шаг!

И в такт почти каждому своему слову машинально постукивал хлыстиком по голенищу.

С плаца первого батальона Жогин пошел на другие плацы.

2

Сразу же после обеденного перерыва к Жогину пришел начальник клуба лейтенант Сокольский. Худощавый, сутуловатый, с маленьким острым лицом, он всегда раздражал полковника своим нескладным видом. Каждый раз у него оказывалось что-то не в порядке: пуговицы, подворотничок или сапоги.

Жогин «встряхивал» Сокольского. А перед строевыми смотрами приказывал ему носа не показывать на улицу. В таких случаях Сокольский закрывался в клубе или уходил куда-нибудь, чтобы не накликать на себя неприятности.

С командиром полка лейтенант старался встречаться как можно реже. Сегодня он тоже собирался к нему с опаской. Но требовалось непременно доложить о только что полученных музыкальных инструментах, шахматах, плакатах. Полковник очень не любил, чтобы обходили его даже в самых малых делах. «Кто я вам, командир или нет? – любил он повторять при каждом удобном случае. – А если командир, то извольте прийти и доложить мне лично».

Захватив с собой кое-что из полученного имущества, Сокольский внимательно осмотрелся, подтянул потуже ремень, смахнул пыль с козырька фуражки и, стараясь казаться бодрым, вышел из клуба. В штабе возле кабинета командира он еще раз осмотрел себя, вынул из кармана тряпку, вытер сапоги и после этого уже постучал в дверь.

Кажется, все было предусмотрено, продумано каждое движение, и все-таки опять вышла неприятность. Едва он стал докладывать, подняв к фуражке ладонь, как из-под левой руки выпали свернутые в трубку плакаты. Один из них, с портретом героя Великой Отечественной войны генерала Доватора, развернулся на полу посредине кабинета. Обескураженный, Сокольский запнулся на полуслове, хотел поправиться и второпях назвал Жогина генералом. Тот сверкнул глазами, но неожиданно смягчился:

– Эк вы хватили, Сокольский. В генералы произвели… Ну, ладно, показывайте, что принесли.

Осмелевший начальник клуба подал полковнику накладные, два красивых блокнота и плакат с изображением воинской формы.

– Ага! – воскликнул тот, придвигая плакат ближе к себе. – Нужен. Дать во все роты. Пусть учатся, как носить одежду.

Потом, словно вспомнив о чем-то, перевел взгляд на Сокольского.

– А у вас что делается? Когда чистили пуговицы?

Сокольский попятился от стола, неуверенно подбирая слова для ответа.

– Вчера… нет, позавчера чистил.

Жогин покачал головой:

– Где там «вчера». Месяц назад, это будет вернее. Очень красиво получается. Ну, вот что. Приказываю чистить пуговицы каждое утро. Поняли?

– Так точно, понял.

– Эх, Сокольский, Сокольский, и как это вам присвоили офицерское звание? – Жогин громко вздохнул. – Будь моя воля, я бы снял с вас погоны не задумываясь. Точно говорю. И отправил бы вас в роту, к самому строгому старшине.

Сокольский стоял, опустив глаза, виноватый и подавленный. Губы у него подергивались, как у школьника, которого отчитывают за невыполненный урок.

«Пересолил, видно», – подумал Жогин. Взяв один из плакатов, он свернул его в трубку и подал начальнику клуба.

– Возьмите и повесьте дома над кроватью. Будете вставать по утрам, одевайтесь точно так.

– Слушаюсь, – глуховато ответил Сокольский и собрался уходить.

– Да, обождите! – Полковник пристально посмотрел в лицо лейтенанта. Он вспомнил: дня два назад замполит докладывал о том, что начальник клуба просит выделить ему отдельную комнату в одном из новых домов, которые будут отстроены к лету. Тогда Жогин не обратил на это внимания. А сейчас ему вдруг стало не по себе. Почему это Сокольский обращается с таким вопросом не к командиру, а к заместителю? Разве замполит решает вопрос о квартирах?

– Так что же вы молчите? Квартиру просили?

Лейтенант заволновался, не зная, как лучше ответить.

– Почему не хотите жить в общежитии? – допытывался полковник. – Не нравится?

– Нет, не поэтому. Ситуация такая складывается, товарищ полковник.

– Какая? Женитесь, что ли?

– Вроде этого.

– Почему так неуверенно говорите?

– Да не знаю, как оно еще получится. Поеду в отпуск, посмотрю.

– А квартиру, значит, подавайте. Нет, Сокольский, когда женитесь, представите свидетельство, тогда и о квартире говорить будем. Поняли?

Лейтенант задумался.

– Куда же я жену-то привезу, в клуб, что ли?

– А чего стесняться, везите в клуб, – серьезно сказал Жогин. – Мы, знаете, как в свое время жили? В шалашах. И еще вот что я скажу вам, Сокольский. Пора понять, что по таким вопросам надо обращаться непосредственно к командиру. Запомните это.

– Слушаюсь, – ответил лейтенант.

– Ну вот и все. Теперь оставьте мне один плакат, остальное забирайте и несите к замполиту.

Сокольский ушел. Жогин вынул из стола несколько кнопок и прикрепил плакат к стене между окнами.

Затем он вызвал своих заместителей и начальника штаба. Первым пришел подполковник Сердюк, коротконогий, с покатыми плечами и почти безбровым лицом. Совсем недавно ему исполнилось тридцать восемь лет. Но стоило подполковнику обнажить преждевременно полысевшую голову, как людям начинало казаться, что этому офицеру, вероятно, перевалило уже за сорок пять.

Сердюк почти всегда в помещении ходил в фуражке. В ней он вошел и в кабинет командира. Жогин стоял, широко расставив сильные ноги, нетерпеливо пожевывал губами.

– А ну, боевой заместитель, посмотри-ка на плакат. Хорош, правда?

Сердюк согласно кивнул головой.

Вошел начальник штаба майор Шатров, плотный, большеглазый, постоянно розовый и немного щеголеватый. Он молча вытянулся, легонько щелкнул каблуками. Следом за ним в кабинете появился заместитель по политчасти подполковник Григоренко, неторопливый, усатый, с постоянным, чуть приметным прищуром сероватых глаз. У него было завидное качество – в любой обстановке сохранять спокойный, невозмутимый вид.

– Вот что, товарищи, – сказал полковник, подняв голову. – Во-первых, прошу обратить внимание на строевые занятия. Нельзя же отрабатывать шаг, если на плацу листвы по колено. Я предупредил командиров. В другой раз буду наказывать. Во-вторых, надо требовать, чтобы у личного состава был надлежащий внешний вид. Опять сегодня Сокольскому сделал замечание. Безобразие. Вот посмотрите. – Он показал пальцем на плакат. – Специально издали. И правильно. Внешний вид – это лицо солдата. А мы забываем. Я требую развернуть работу вокруг плакатов.

– Агитаторов надо мобилизовать, – подсказал Григоренко.

Жогин махнул рукой.

– Что тут сделают агитаторы? Пусть сами командиры воспитывают. – Он повернулся к начальнику штаба и распорядился:

– Позвоните комбатам и скажите, что полковник приказал.

– Слушаюсь, – ответил Шатров, чуть наклонившись вперед, и первым вышел из кабинета.

Оставшись один, Жогин долго расхаживал от стены до стены. Потом сел за стол и начал просматривать давно уже принесенные начальником штаба документы. Здесь были донесения о состоянии боевой техники, вооружения, сводки о расходе горючего. Вместе с ними лежало письмо председателя колхоза «Маяк» Фархетдинова. Он просил помочь ему в борьбе с волками, которые в этом году не давали покоя стадам овец и коров.

Жогин перечитал письмо трижды, подумал: «Что же, мы воевать с волками будем? Боевую учебу в сторону – и вперед, в атаку на волков. Нечего сказать, красиво получится. И сообразит же этот Фархетдинов». Потом он вспомнил, что Григоренко с Шатровым иногда ходят на охоту. Взял красный карандаш и написал размашисто через все письмо: «На данный факт обращаю внимание наших охотников». Подчеркнув это жирной чертой и отложив письмо в сторону, он стал просматривать другие бумаги.

В кабинет снова вошел Григоренко.

– Что у вас ко мне? – строго спросил Жогин.

– Насчет агитаторов, товарищ полковник. Зря вы недооцениваете такую силу. Есть ведь товарищи хорошие, инициативные.

Жогин улыбнулся:

– Значит, зажимаю?

– Так получается. Ведь к вашим словам прислушиваются, потом в ротах начинают их повторять. В результате люди становятся безынициативными.

Жогин раздраженно отмахнулся:

– Слова это: инициатива, самостоятельность, творческий подход. Всегда вы меня угощаете ими. Армейская дисциплина держится на железной руке командира. – И он с такой силой сжал пальцы в кулак, что кожа на них побелела. – А что получится, если ослабить эту руку? Расползутся пальцы в стороны, и все. А вы мне суете под нос творческий подход. Армия есть армия. Военная дисциплина не терпит рассуждений. Приказал командир на смерть идти – иди. А то начнете раздумывать, какой тут подход: творческий или не творческий.

– Солдат все должен делать обдуманно, сознательно, – сказал Григоренко. – И на смерть людей ведет прежде всего высокая сознательность. Не будет ее – и рука ваша окажется слабой, товарищ полковник.

– Громко, ничего не скажешь, – усмехнулся Жогин. – По-вашему, выходит, и дисциплинарная практика не нужна в армии. Так, что ли?

– Нет, не так. Дисциплинарная практика – понятие широкое.

– Что значит широкое? Беседуй, уговаривай, упрашивай! Нет, разговорами гайки не закрутишь. Командир должен приказывать, требовать.

– И наказывать, – подсказал Григоренко.

– Правильно.

– А я считаю: надо добиться, чтобы солдат понял, что от него требуют. Каждое слово командира, каждый приказ его должен доходить до глубины солдатского сердца, овладевать солдатским разумом.

– Это уже лекция, – поморщился Жогин.

Громкий стук в дверь прервал разговор. В кабинет вошел начальник штаба. Выслушав его доклад, Жогин сел в машину и поехал, как он любил говорить, в войска.

В батальонах пробыл он до самой темноты. Когда возвращался, всюду уже светились огни. Из приоткрытых дверей клуба слышалась негромкая хоровая песня.

– Стойте, – сказал Жогин шоферу. Он вспомнил, что давно уже собирался послушать, какие песни разучивают женщины под руководством Сокольского и Марии Семеновны. Недогляди за ними, так они подготовят песни только про поцелуи да любовные вздохи и ничего для воспитания солдат. «Ох, уж эти мне хористки», – с неудовольствием подумал полковник, поднимаясь на высокое крыльцо клуба.

В вестибюле перед ним промелькнул Сокольский и скользнул куда-то в боковую дверь. «Перепугался, – решил Жогин, дважды стукнув хлыстиком по голенищу. – Ничего, это на пользу».

Из вестибюля в зал двери были открыты настежь. Слова песни слышались уже явственно. Полковник остановился. Хорошо спевшиеся женские голоса выводили:

Милый мой, хороший,
Догадайся сам.

Поправив ремень и приосанившись, Жогин вошел в зал, сел на стул в первом ряду и терпеливо стал ждать конца песни. Женщины в белых платьях стояли полукругом, устремив взоры на Марию Семеновну, которая старательно дирижировала. В черном платье, изящно стянутом в талии, она выглядела особенно стройной. Жогин пожалел даже, что посмеялся утром над женой.

Песня окончилась. Не сходя с места, женщины вразнобой заговорили:

– Здравствуйте, Павел Афанасьевич!

– Давно вы не слушали нас. Уже выступать скоро!

Мария Семеновна сказала женщинам:

– Сейчас покажем полковнику всю нашу программу. Внимание, девочки! Поем «Уральскую рябинушку».

Она кивнула сидевшей за кулисами пианистке и взмахнула руками.

«Опять про любовь», – досадливо поморщился Жогин, но ничего не сказал, стал слушать.

После «Уральской рябинушки» хор исполнил частушки, в которых также пелось все больше про милую да про миленочка. Разочарованный, полковник встал и, не скрывая своего недовольства, многозначительно произнес:

– Да-а-а…

Женщины переглянулись. До сих пор все, кто слушали их, отзывались о репертуаре и его исполнении с похвалой, а командиру полка вдруг не понравилось. Мария Семеновна спросила нетерпеливо:

– Что смущает? Частушки?

– И частушки, и еще кое-что.

– Почему?

Жогин ответил не сразу. Он обвел женщин колючим взглядом, как бы спрашивая: «Неужели вы сами не понимаете?», потом сказал задумчиво:

– Любви слишком много, а духа солдатского нет.

Взволнованные женщины заговорили разом:

– Это же лирические песни. В репертуарный сборник они включены. По радио поют каждый день.

– Знаю, что по радио поют, – уже раздраженно заговорил Жогин. – А у нас войска. Мы не женихов готовим, а солдат. Понимаете?

– Но что же вы хотите? – добивались женщины.

Мария Семеновна волновалась больше всех. Она с дрожью в голосе сказала:

– Может, строевые исполнять заставишь? Не подойдем для такой роли.

Видя, что разговор обостряется, Жогин смягчил тон. Он приложил руку с хлыстиком к орденским колодкам и мирно склонил набок голову.

– Товарищи женщины, не волнуйтесь. Никто вас петь строевые песни не заставляет. Но вы же должны понять, что выступаете перед солдатами. А солдатам нужны боевые песни, ободряющие.

– Что ж, лирика не нужна? – по-прежнему резко спросила Мария Семеновна.

– Нужна. Но не столько. Вот замените частушки чем-нибудь посерьезнее – и дело немного поправится.

– Частушки, пожалуй, можно заменить, – послышалось несколько голосов сразу.

Мария Семеновна кивнула головой:

– Ладно, включим другую песню.

– Правильно, – улыбнулся Жогин и тут же подумал: «А в другой раз и “Рябинушку” заменим».

Увлеченный разговором с женщинами, он не заметил, как в зал вошел майор Шатров.

– Товарищ полковник, есть важная бумага.

Жогин неторопливо сошел со сцены, взял из рук начальника штаба листок, и вдруг раскрасневшееся в споре одутловатое лицо его стало серым. Не выдавая внутренней бури, он вышел в вестибюль, еще раз перечитал бумагу. Это была телеграмма, в которой говорилось, что командиром первого батальона назначен подполковник Мельников Сергей Иванович.

«Значит, со Степшиным не вышло, – с горьким сожалением подумал Жогин. – Как же так? Чем не подошел? Ведь такие хорошие характеристики были». С минуту стоял он молча, играя хлыстиком, потом спросил начальника штаба:

– Кто он, этот Мельников?

– Не знаю, – ответил тот, вытянувшись перед начальником. – Приедет – познакомимся, товарищ полковник.

– Спасибо, успокоили. Позвонить надо было в штаб дивизии. Там, наверное, знают.

– Слушаюсь. Позвоню.

– А Степшин знает о телеграмме?

– Видимо, нет. Я не сообщал ему.

– И не сообщайте пока. Сначала выясним… Н-да, история. – Жогин стукнул трижды по сапогу хлыстиком, вернул Шатрову телеграмму и, не ожидая жены, пешком отправился домой.

3

На следующее утро Жогин решил побывать у командира дивизии, поговорить с ним по поводу полученной телеграммы. Пока ожидал машину, прохаживаясь от крыльца до заборчика и обратно, все время размышлял: «И как это вверху делают, не учитывая наших мнений? А еще говорят, что молодые кадры выдвигать надо. Слова одни. Назначили какого-то Мельникова, и все. Кто он? Откуда? Конечно, приехать и сразу же вступить в командование передовым батальоном – дело завидное».

В приоткрытую дверь послышался голос жены:

– Павлуша, захвати плащ, сегодня прохладно.

Погода действительно была не такая теплая, как вчера.

И хотя солнце играло на багряных деревьях по-прежнему живо и ласково, в воздухе чувствовалась свежесть, какая бывает вблизи гор, покрытых шапками снега. Вязы и клены тоже заметно изменились за ночь. Листвы на них стало меньше. Всюду проступили серые прожилки оголенных ветвей.

– Принести плащ-то? Чего молчишь? – повторила Мария Семеновна.

Полковник бодро отмахнулся:

– Не надо, поживем еще без плаща.

– Ну живи, живи, – пропела Мария Семеновна. – Простудишься, тогда по-иному заговоришь.

«А все-таки она отходчивая, – подумал Жогин. – Вечером злилась из-за частушек, а сейчас уже беспокоится, жалеет».

Подошла машина. Полковник сел рядом с шофером, сказал коротко:

– К хозяину.

Газик быстро набрал скорость, проскочил тенистый лесной участок, прошуршал ребристыми колесами по деревянному настилу моста и выкатил в степь. Сразу изменился гул мотора. Навстречу потекли упругие струи воздуха, напоенного резкими запахами сухих трав. Мимо побежали холмы с желтыми песчаными лысинами, постаревшие кустики татарника и широкие массивы жухлого ковыля.

Посматривая по сторонам, Жогин продолжал думать о предстоящем разговоре с генералом. Его тревожила какая-то неясность в отношениях с этим недавно приехавшим в дивизию человеком. Как просто было с прежним комдивом – генерал-майором Ликовым! Тот умел ценить кадры, уважал прежние заслуги, не стеснялся теплое слово сказать. Начнет где-нибудь на собрании о боевой учебе говорить, непременно кивнет в сторону его, Жогина: «Вон полковник знает, как в кавалерии обучали препятствия брать».

А как ценил Ликов дисциплину и порядок! Походит, бывало, по городку, посмотрит плацы, технические парки, казармы и обязательно отметит: «Хорошо поставлено дело, чувствуется жогинская рука». Чудесный был человек. Недаром вышел в заместители командующего округом. На такую должность кого-нибудь не поставят. «А новый командир совсем не такой, – решил полковник, равнодушно посматривая на дорогу. – Этот походит по городку, посмотрит, замечаний сделает много, а чтобы отметить хорошее – не жди. Может, сдержанный, не торопится с оценкой, присмотреться хочет получше. Оно ведь у каждого человека собственный подход к делу. Но что ни говори, а все же не то, что генерал Ликов».

От полка до районного центра, где размещался штаб дивизии, было более пятидесяти километров. Дорога все время бежала степью. Кругом ни единого деревца. У горизонта бугрились густые облака. Они поднимались медленно, а снизу показывались все новые серые глыбы, как будто мощный траншеекопатель гигантским плугом вспарывал степную целину.

Приглядываясь к облакам, Жогин сожалел, что не послушал жену и не захватил плаща. Он зябко пошевелил плечами и плотнее прижался к пружинистой спинке сиденья. Ветер усиливался, в кабину залетала пыль. О металлический корпус дробно стучали горошины сыпучего гравия.

Перед въездом в районный поселок полковник приказал остановиться. Отойдя шагов на пять в сторону, он поднял руки вверх, потом вытянул вперед. Шофер тем временем достал из-под сиденья сапожную щетку и узенькую полоску бархотки. Прежде чем почистить запыленные сапоги, Жогин снял китель, осмотрел его, смахнул прицепившиеся травинки.

Минут через пять, когда все обмундирование было приведено в надлежащий вид, а сапоги приобрели зеркальный блеск, машина тронулась дальше.

Штаб дивизии помещался в центре поселка. Двухэтажное белое здание, обнесенное высоким дощатым забором, было видно издали. Над проходной будкой и над воротами плескались небольшие алые флажки.

Жогин въехал прямо во двор и остановился у парадного крыльца. Выходя из машины, он по привычке захватил хлыстик, но тут же повернулся и бросил его на сиденье. Из штаба вышел дежурный офицер, доложил, что генерала пока нет, но через десять минут приедет. Полковник прошел в небольшую чистую приемную. Здесь стояло лишь несколько стульев, висели часы и большое зеркало в темно-коричневой дубовой раме. Его повесили по приказу прежнего командира, чтобы перед входом в кабинет офицеры могли привести в порядок одежду. Он так и говорил: «Прежде чем показаться мне, покажись зеркалу». Повинуясь этому правилу, Жогин постоял перед зеркалом и сел возле окна.

Генерал-майор Павлов действительно появился ровно через десять минут. Высокий, суховатый, он вошел в приемную неторопливой, но твердой походкой и, прежде чем Жогин успел встать, подал ему руку с длинными, тонкими, как у пианиста, пальцами:

– Здравствуйте, полковник. Прошу заходить! – И сам распахнул дверь.

Жогин задержал свой взгляд на комдиве, на его свободных и вместе с тем очень собранных движениях. И, вероятно, увлеченный ими, вдруг размашисто кивнул головой в знак благодарности за любезное приглашение. Но этот кивок показался ему таким непривычным и до того нескладным, что он сразу же пожалел о нем и даже поморщился от досады.

Кабинет генерала был просторным. На его голубоватых стенах, как и в прежнее время, висели портреты прославленных полководцев, задернутая желтой шторой военная карта. В одном углу стояли шкаф с литературой, вешалка для одежды, в другом – тяжелый сейф. Зато остальную мебель Павлов расставил по-своему. Раньше здесь много места занимал огромный стол под яркой лиловой скатертью. Все стулья, кроме командирского, размещались возле стен. Это позволяло Ликову во время совещаний расхаживать по кабинету и останавливаться то перед одним, то перед другим офицером. Теперь же огромный стол исчез. На его месте появились три не очень больших одинаковых стола, расположенных буквой «Т», и скатерти лежали на них не лиловые, а зеленые. Стулья тоже перекочевали от стен к столам. Кроме того, Павлов поставил на свой стол бронзовую фигурку солдата с автоматом. Эту фигурку, если верить штабным офицерам, комдив привез со старого места службы. И Жогин сразу предположил, что данная вещичка не иначе как приз, врученный генералу за особые стрелковые заслуги. Такая мысль мелькнула у него и сейчас, едва он оказался в кабинете. Но в это время комдив указал рукой на один из стульев и приветливо сказал:

– Садитесь, товарищ полковник. Вас, наверное, беспокоит назначение нового комбата?

– Очень беспокоит, – признался Жогин, довольный тем, что генерал сам начал этот разговор. – Уж очень легко решают кадровики судьбу офицеров. Ведь нам-то лучше знать своих подчиненных.

Павлов молчал, чуть приметно постукивая пальцами по зеленому сукну, и сочувственно смотрел на полковника, который бодро продолжал:

– Я ведь Степшина, как себя, знаю, товарищ генерал. Вырастил, можно сказать, подготовил. И вот, изволь отстранять своего человека и принимать другого.

Комдив смотрел на взволнованного полковника и вспоминал телефонный разговор с командующим, происходивший несколько дней назад. Может быть, это очень плохо, что он, Павлов, не смог тогда защищать Степшина так же вот твердо, категорически, как это делал сейчас Жогин. А может, как раз и правильно: не следовало лезть в драку, не зная, кому отдать предпочтение – Степшину или Мельникову. Но как бы там ни было, в душе Павлов разделял огорчения командира полка, мысленно одобрял его настойчивость. Не нравилось ему только одно в высказываниях собеседника: какое-то странное и беззастенчивое деление офицеров на «своих» и «других». Что значит эта фраза: «…Изволь отстранять своего человека и принимать другого»? Комдив настороженно сузил глаза и после небольшой паузы сказал:

– Да, придется принимать. Вопрос уже решен.

– Я понимаю, товарищ генерал. Но ведь обидно, Степшин старается, надежду имеет – и вдруг… К тому же неизвестно, что собой представляет этот Мельников.

– Что представляет? Скажу. Командовал батальоном, участник войны. Надо полагать, опытный товарищ. А что касается Степшина… То ведь у нас в дивизии не один батальон. Что-нибудь придумаем.

Последние слова генерала встревожили полковника. Разве за тем он ехал сюда, чтобы предлагать кому-то свои кадры? Нет, генерал не так понял его. И Жогин не замедлил сказать, что Степшина отдавать из полка он не намерен.

Павлов улыбнулся:

– Ну вот, на кадровиков обижаетесь, а сами не хотите, чтобы выдвигали человека.

– Как же не хочу! – Жогин чуть было не вскочил со стула. – Я всей душой, товарищ генерал, только…

– Все понятно, – остановил его комдив и опять улыбнулся краешками губ. – Собственнические тенденции проявляете, полковник. Но волноваться не следует. На ваши кадры никто пока не посягает. Возможно, разумно сделали, что воздержались с утверждением Степшина комбатом. Ведь он заочно учится в академии? Представляете нагрузку?

– Три месяца справлялся, – вставил Жогин.

Павлов шевельнул бровями:

– Я не говорю, что Степшин не справится. Мне трудно судить о человеке, которого еще слабо знаю. Но тяжесть, тяжесть-то какая… Пусть закончит академию.

Жогин хотел еще что-то сказать, но, встретив прямой взгляд комдива, удержался, только произнес устало:

– Очень жаль…

Больше они к этому разговору не возвращались. Павлов стал расспрашивать полковника о состоянии учебы в подразделениях, о подготовке техники и вооружения к зиме. Советовал, на что в первую очередь обратить внимание. Жогин записывал все в маленький желтый блокнот, подчеркивая, что следовало устранить или поправить немедленно при возвращении в городок.

В конце беседы генерал достал из ящика стола военный журнал и, перелистывая новенькие страницы, спросил:

– Десятый номер получили?

Полковник ответил не сразу. Получить-то он получил, только за делами не успел еще просмотреть. Сказать об этом комдиву было неудобно, и Жогин ответил вопросом:

– А что там, товарищ генерал?

– Статья интересная. – И прочитал: – «Новая боевая техника в зимних условиях».

– Я уже читал в газетах об этом, – сказал Жогин. – Прописные истины.

– Вот и ошибаетесь. В этой статье много нового, чего мы не учитываем. Надо будет до каждого офицера довести.

– Ясно.

– Внимательно изучить надо, – добавил Павлов, недовольный скоропалительными ответами собеседника. Жогин понял это и деловито кивнул головой:

– Сегодня же сам прочту и дам распоряжение…

После разговора с комдивом он побывал у начальника штаба. Хотел зайти к начальнику политотдела полковнику Тарасову, покритиковать репертуарные сборники для самодеятельности, но тут же раздумал, представив, что сейчас начнется разговор о политзанятиях, партийных собраниях. «Это еще на целый час», – подумал Жогин и направился к выходу.

Обратно в полк ехал сумрачным, неудовлетворенным. Стало ясно, что решение о Степшине принято не без участия комдива. «Жаль, что так получилось, – сокрушался Жогин. – Очень жаль. Был бы прежний комдив, он ни за что не допустил бы этого. До министра дошел бы, а своего человека отстоял. Тут, главное, принципиальность нужна, собственная линия».

Полковник вздрагивал от холода. Синеву неба давно заволокли густые тучи. Серые и тяжелые, они медленно ползли с севера и сеяли дождь, мелкий, противный. Дорога, травы, песчаные лысины высот потемнели и будто съежились. Местами облака спускались так низко, что цеплялись за дальние холмы, клубились, как плотные массы тумана. Жогину казалось: там, на горбатых высотах, кто-то поджигает дымовые шашки.

Глава третья

1

Необыкновенно хороша была столица в тот спокойный августовский полдень, когда экспресс, покрывший более девяти тысяч километров, подходил к одному из ее вокзалов.

Дыхание родного города Наташа ощутила сразу же, как только навстречу поезду замелькали в зелени березовых рощ подмосковные дачи, желтые, коричневые, голубые. На смену дачам и рощам стали надвигаться каменные здания. Пассажиры в вагоне прильнули к окнам. И вдруг из репродуктора раздался торжественный голос: «Граждане пассажиры, экспресс прибывает в столицу нашей Родины – Москву!»

Наташа так разволновалась, что у нее потемнело в глазах. Синяя шляпка с искусственными вишенками, которую она готовилась надеть, выпала из рук. А каменные здания и трубы за окнами все набегали и набегали.

Потянулась высокая деревянная платформа с встречающими. Они махали руками, что-то кричали и улыбались. Наташа стояла, охваченная чувством необычайной торжественности, и слушала, как все реже и реже постукивают колеса на стыках рельсов. Оторвавшийся от окна Володя поднял с полу шляпку и громко закричал:

– Мама, мамочка, приехали! Надевай скорей!

Наташа все время думала, что первой выбежит из вагона, отыщет в толпе встречающих мать. А получилось совсем не так. Анастасия Харитоновна первой появилась в дверях купе.

– Вот они, путешественники! – воскликнула она, всплеснув длинными тонкими руками, и принялась целовать сначала Наташу, потом детей. Прижав к себе внучку, восторженно приговаривала:

– А этот какой детеныш! Откуда он взялся? Где вы нашли его?

Девочка молчала, диковато поглядывая то на мать, то на бабку.

– Ну что, боишься меня? – взволнованно продолжала Анастасия Харитоновна. – Не бойся, бабушка хорошая.

Потом она повернулась к Володе:

– А ты, солдат, как себя чувствуешь? В дороге не болел?

– Ой, я так боялась за него, – вздохнула Наташа. – Все время температуру измеряла. К счастью, все обошлось благополучно.

– Вот и хорошо. В Москве он болеть не будет. Правда?

Наташа, увлеченная встречей, даже забыла про вещи. Она гладила шероховатую руку матери и часто моргала, чтобы удержать слезы.

– Ну все, все, – сказала наконец Анастасия Харитоновна. – Давайте выходить.

Когда выбрались из вагона и, обогнув здание вокзала, оказались на широкой площади, Наташа остановилась, как завороженная. Знакомый городской шум, густые толпы людей, высокие дома с множеством поблескивающих от солнца окон ошеломили ее не меньше, чем голос диктора в вагоне. Забыв обо всем, она смотрела на родной город.

Вдали острыми шпилями уходило в синее небо красивое высотное здание. Под лучами солнца его парапеты и колонны казались мраморными.

Анастасия Харитоновна остановила такси, усадила Володю и Людочку, уложила вещи, а Наташа не могла сдвинуться с места: все смотрела и смотрела. Потом, когда сели в машину, сказала:

– Не могу поверить, что я в Москве. Слышишь, мама?

Анастасия Харитоновна улыбнулась.

– Ой нет, не поймешь ты меня. – Наташа взяла ее за руку. – Ведь ты никуда отсюда не уезжала.

Поглядывая на дочь, Анастасия Харитоновна что-то говорила, но та ничего не слышала. Она жадно смотрела на пробегавшие мимо магазины, витрины с яркими театральными афишами и захлебывалась от восторга:

– Смотри, мама, «Лебединое озеро», «Иван Сусанин». Как приедет Сережа, везде, везде побываем.

Володя и Людочка тянули ее за платье:

– Где озеро, мамочка?

– Какие лебеди?

Она улыбалась в ответ и снова устремляла взгляд на бегущие мимо здания.

Такси повернуло на Петровку. А вот и дом, трехэтажный, с тяжелой старинной отделкой, глубокое узкое парадное. Все, как было раньше. Только железную ограду садика рядом с домом перекрасили из зеленой в черную. Пожалуй, так лучше, под цвет мостовой.

В квартире матери тоже все осталось почти по-прежнему. В передней стояла деревянная вешалка с тремя змеиными головами. Раньше, когда был жив отец Наташи, он питал особенное пристрастие к этой резьбе, часто протирал ее, смазывал каким-то маслом, иногда покрывал лаком. Наташа погладила змеиные головы и прошла дальше.

В столовой она увидела тяжелый круглый стол под пестрой бархатной скатертью, полумягкие стулья, шкаф, кожаный диван и дубовую этажерку с книгами.

Наташа остановилась возле этажерки. Здесь лежали ее учебники с портретами знаменитых ученых: Пирогова, Сеченова, Павлова. Сохранился даже школьный круглый пенал с набором коротеньких карандашей. Рассматривая все это, Наташа не слышала ни шума детей, ни вопросов матери. Она очнулась только тогда, когда Анастасия Харитоновна взяла ее за руку и повела в спальню.

– Это для вас, – объявила она, показав рукой в сторону двух детских кроваток. Их раньше не было. Наташа вздохнула от счастья и, притянув к себе мать, поцеловала.

Потом они сидели за столом и пили чай с клубничным вареньем и душистыми тульскими пряниками. И все время говорили. Хотелось сразу обо всем расспросить, все узнать, рассказать. Наташа смотрела на совершенно побелевшие волосы матери и удивленно качала головой:

– Как ты постарела.

– Из-за тебя все, – жаловалась Анастасия Харитоновна.

– Зачем так говорить, мама!

– А что, не правда? Я два месяца работать не могла, когда ты уехала. Все подушки были в слезах. Шутка ли, единственную дочь, коренную москвичку, отправить на край света. Рассудка лишиться можно.

– Да разве я виновата?

– А кто же, мать виновата? Да при твоей красоте за первого артиста, за профессора можно было… Ой, что уж теперь… – Она закрыла рукой глаза. – Теперь не надо об этом.

В эту ночь Наташа не могла заснуть. Проходившие у Петровских ворот трамваи то и дело высекали из проводов голубоватые искры, а ей казалось, что над крышами разрывают небо грозовые молнии. Тут же возникло желание побегать, как в детстве, под дождем, пошлепать по лужам босыми ногами. «Как все-таки хорошо возвращаться в Москву после долгой разлуки с ней! – подумала Наташа. – Я, честное слово, счастливее других».

На следующий день, оставив детей матери, Наташа отправилась бродить по Москве. Ей хотелось поскорей увидеть родные места, походить по асфальтовым тротуарам, посидеть на решетчатых скамейках. Вначале она отправилась к Большому театру. Долго стояла перед фасадом, смотрела на чугунных коней, на высокие колонны. К этим колоннам она бегала еще девочкой и всегда ощупывала руками их прохладный камень. Сейчас ей тоже хотелось дотронуться до колонн, ощутить ласковое дыхание шероховатого камня.

От Большого театра Наташа пошла к Красной площади, полюбовалась кремлевскими башнями с рубиновыми звездами, мраморными плитами Мавзолея, витыми куполами собора Василия Блаженного. Оттуда направилась по улице Горького, восстанавливая в памяти все, что было связано с этими до боли родными местами.

А через несколько дней после бурной радости неожиданно навалилась на нее неприятность. Как-то утром, надев шляпку с вишенками, Наташа отправилась в милицию, чтобы прописаться. Полный пожилой мужчина полистал медленно ее паспорт и вернул с холодными словами:

– Не можем.

– Почему? – спросила Наташа удивленно.

– Нет оснований.

– Почему нет? Я же здесь выросла, потом выехала с мужем, а теперь вернулась.

– Зачем вернулись? – тоном следователя спросил полный мужчина.

Наташа ответила не задумываясь:

– Мужа переводят в Москву, вот и…

– Дайте документ, гражданочка.

Она приоткрыла сумочку, достала справку, в которой было написано: «Мельникова Наталья Мироновна является женой подполковника Мельникова Сергея Ивановича». Полный мужчина прочитал справку и, глядя куда-то в сторону, сказал с прежним равнодушием:

– Из этого документа не видно, что мужа вашего переводят или перевели в Москву.

– Но вы поймите, – доказывала Наташа волнуясь, – зачем же мне ехать с детьми в такую даль, если муж останется на Дальнем Востоке?

– Не знаю, гражданочка, вам виднее.

– Что же мне делать?

– Тоже не знаю.

Наташа вздохнула и вышла. По дороге домой она вспомнила про другую справку, полученную в больнице перед отъездом с полуострова Дальнего. В ней говорилось, что врач Мельникова уволена с работы в связи с переводом ее мужа на новое место службы. Вспомнила и почти побежала, обгоняя людей. Без передышки поднялась по лестнице на третий этаж, отыскала в чемодане свернутую вчетверо бумагу и заторопилась обратно.

Все тот же толстяк взял у нее новую справку, пробежал привычным взглядом по мелким строчкам и безучастно пожал плечами:

– Опять, гражданочка, не то.

– Я не знаю, чего вы хотите от меня? – вспыхнула Наташа, готовая повысить голос.

– Мы ничего не хотим, – пояснил толстяк, не поднимая взгляда. – Это вы хотите прописаться, а я разъясняю, что представленные вами документы не дают юридического права…

– Так что же? – перебила его Наташа. – Прикажете уехать из Москвы?

– Как хотите. Поговорите с начальником.

Боясь расплакаться, она спрятала справку в сумочку и вышла из помещения. Она долго стояла у двери, обдумывая, что делать, потом решила: «Надо успокоиться и поговорить с мамой».

Когда Анастасия Харитоновна пришла с работы, Наташа рассказала ей все подробно и как можно спокойнее.

– Ах, бюрократы! – возмутилась Анастасия Харитоновна. – Человек на краю света был. Медведям в зубы смотрел. Да перед ним все двери открывать надо, ковры под ноги стелить. А тут не прописывают на своей жилплощади.

– Не надо, мама, нервничать, – успокаивала ее Наташа.

– Как же не нервничать? Ты, можно сказать, подвиг совершила. Героиней стала. Пусть другие попробуют отважиться на такое.

– Ну мама!

– Что тебе «мама»? Я знаю: из Москвы можно легко уехать, а чтобы вернуться сюда, нервы попортишь. Потому хорошие люди и сидят на месте.

– Хорошие, – поморщилась Наташа.

– А что же? – все больше горячилась Анастасия Харитоновна. – Ты хорошая. Вылетела как птица, а теперь кланяйся: пустите меня в свою квартиру.

На другой день в обеденный перерыв Анастасия Харитоновна зашла домой за дочерью и вместе они поспешили в отдел прописки. Наташа всю дорогу просила мать не волноваться, говорить поспокойнее.

– Ладно, ладно, я знаю, – отвечала Анастасия Харитоновна.

Придя в милицию, она не остановилась возле толстяка с серым холодным лицом, а сразу по узенькой деревянной лестнице поднялась на второй этаж и направилась к двери с дощечкой «Начальник паспортного стола». Какой-то мужчина в желтом кожаном пальто брюзгливо проговорил:

– Здесь очередь, любезная. Подождите.

– Хорошо, хорошо, – негромко сказала Анастасия Харитоновна и отступила в сторону. Минут через пятнадцать она вошла в кабинет начальника. Наташа осталась в прихожей. Из-за двери донесся нервный голос матери: «Медведям в зубы… На краю света… Подвиг». Люди в приемной удивленно переглядывались. Наташа отвернулась к окну, говоря самой себе: «Ой, как это нехорошо, как это стыдно».

Дверь приоткрылась, и мужской голос позвал:

– Наталья Мельникова, зайдите!

Стараясь ни на кого не глядеть, Наташа прошла в кабинет.

– Вот что, – сказал человек в черном костюме. – Напишите заявление, объясните подробно положение, в котором вы оказались, и принесите мне. А вам, – он повернулся к Анастасии Харитоновне, – волноваться не стоит и кричать тоже.

– Нет, вы поймите, два раза дочь ходила. – Она достала из сумочки платок и стала вытирать лицо.

– Ну хватит, мама, – сказала Наташа. – Все ясно.

– Вот именно, – подтвердил начальник и недовольно поджал губы.

Из кабинета выходили молча. Лицо Анастасии Харитоновны было желтым и сморщенным. Плечи сутулились. Наташа впервые заметила, что узкий костюм и черная шляпа с пышным светлым пером уже не подходят матери, не красят ее, как раньше, а наоборот, сильнее подчеркивают неотвратимо надвигающуюся старость. «Нет, это невозможно», – подумала вдруг Наташа, еле сдерживая подступившие к горлу слезы. Она подошла к матери, взяла ее под руку и уже не отпускала, пока не проводила до яркой длинной вывески «Фотография», где Анастасия Харитоновна двадцать шестой год работала бухгалтером.

Через два дня Наташу прописали. Начались поиски работы. Всюду в терапевтических отделениях больниц места были заняты. В здравотделе предложили ей работу в клинике в семидесяти пяти километрах от Москвы.

– Нет, у меня дети, – запротестовала Наташа, – так далеко не могу.

Однажды Анастасия Харитоновна, придя вечером с работы, достала из карманчика листок бумаги с адресом и подала Наташе.

– Держи-ка, дочка… Это профессор один, портрет жены заказывал у нас. Душевнейший человек. Поговорила я с ним о тебе, вот и адресок написал. Велел сегодня же прийти.

– Профессор Федотов? – удивилась Наташа, не веря своим глазам. – Это же замечательный хирург! Нет, мама, я не пойду. Мне неудобно.

– Почему неудобно?

– К такому человеку… и как-то неофициально. Не могу.

Анастасия Харитоновна вздохнула и покачала головой:

– Ой ты, господи, перепугалась, ровно школьница. А ты сходи, тогда и говорить будешь.

После долгих колебаний Наташа все-таки переборола себя и пошла по написанному на листке адресу. На улице Горького она отыскала нужный дом, поднялась на второй этаж и с трепетом нажала белую пуговку звонка. Дверь открылась мягко, без шума. Старичок в полутьме вежливо проговорил:

– Прошу, прошу.

– Мне профессор нужен, – сказала Наташа извиняющимся тоном.

– Очень хорошо, – весело отозвался старичок. – Извольте проходить сюда, раздевайтесь.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, я ненадолго.

– Все равно раздевайтесь. Никаких разговоров. Ну, а теперь давайте знакомиться. Моя фамилия Федотов, а ваша, кажется, Мельникова? Чудесно! Присаживайтесь.

Наташа не могла сдвинуться с места. Она смотрела на старичка и не верила, что перед ней известный профессор. Он стоял низенький, худощавый. Лицо красноватое, в морщинах. На маленьком носу – два прозрачных стеклышка с золотым хомутиком. И о таком невзрачном на вид человеке по всей Москве говорили: «Бог хирургии», «Исцелитель», «Великан». Наташа удивилась: «Какой же он великан?» Придя в себя, сказала смущенно:

– Извините, что побеспокоила в такое время.

Профессор протянул вперед руки:

– Не следует, голуба, не следует. Я сам виноват. Понимаете, рассеянность. Хотел написать служебный адрес, а написал домашний. Мозговые, так сказать, завихрения. Теперь что делать? Будем пить чай.

– Нет-нет, – запротестовала Наташа.

Профессор воинственно подбоченился.

– Помилуйте. Пришли – и не подчиняетесь. Прошу вот сюда за стол. Да, вот сюда. Извольте не упрямиться.

Затем он повернулся в сторону кухни и крикнул:

– Аннушка, принимай гостей!

Появилась высокая пожилая женщина с электрическим самоварчиком. Она познакомилась с гостьей, усадила ее и тут же поставила на стол большую вазу с вишневым вареньем.

За чаем Федотов расспрашивал Наташу про Дальний Восток, про то, как обстоит там дело с медицинским обслуживанием населения. Она задумчиво покачала головой:

– Как вам сказать? Есть, конечно, трудности. Кругом ведь тайга, горы. Селения разбросаны. Иной раз до больного очень трудно добраться. На машине проехать невозможно. Для самолета не везде посадочные площадки есть. Самый надежный транспорт – собаки.

– Знаю, знаю, – кивал головой профессор, – собачки там хорошо выручают. Вам, извините, тоже приходилось путешествовать?

– Еще сколько! По целым суткам с нарт не сходила.

– И супруг ничего… не протестовал? – спросила долго молчавшая хозяйка.

– Было всякое, – смущенно ответила Наташа, помешивая ложкой в стакане. – Вначале протестовал. Но не могла же я бросить работу из-за трудностей.

– Вот именно, – серьезно сказал профессор и, подумав, спросил: – А в опасные ситуации попадать не случалось?

– Конечно, случалось. Однажды чуть с жизнью не простилась. К рыбакам я поехала. До места добралась без происшествий. А пока с больным занималась, вода лед сломала. Ветер подхватил нашу льдину – и в океан…

Хозяйка всплеснула руками:

– Страх-то какой!

– Страх страхом, а больного спасать надо, – деловито заметил Федотов и снова повернулся к Наташе: – Ну, ну?

– Гонит и гонит, – продолжала она. – Чем дальше, тем быстрее. Волны разыгрались такие, что вот-вот конец и льдине и нам.

– Закалка! – воскликнул профессор.

Жена вздохнула:

– Какая уж там закалка.

– Какая? – Федотов отодвинул стакан с чаем и хлопнул руками по коленям. – Самая настоящая. Без нее и врач не врач. Да-да! Есть у нас в больнице медики тепличного происхождения. Что они знают? Для них за три квартала к больному сходить – великая трудность. Врач должен быть мужественным, смелым, сильным. А где, позвольте, этому учиться? В институте? В московской больнице? Нет. Учиться этому надо там, на востоке, в Сибири. Да, да! Я бы всю молодежь после институтов направлял в отдаленные районы. Вы согласны? – Профессор посмотрел на гостью и вдруг спохватился: – Извините, голуба, я, кажется, увлекся. Ну, значит, льдину понесло в океан, а потом?

– Потом военные катера догнали нас.

– Правильно… Хорошо… А теперь вы, стало быть, оседаете в Москве? Надолго ли, позвольте узнать?

Наташа подумала:

– Кажется, совсем.

– Почему «кажется»? – И вдруг он махнул рукой: – Ладно, поговорим об этом в больнице. Не посчитайте за труд, голуба, прийти завтра.

– Пожалуйста, как вам угодно, – с признательностью ответила Наташа.

После чая профессор помог ей одеться и напомнил:

– Приходите, голуба, непременно.

Утром в половине десятого Наташа была уже в новой городской больнице. Молодая женщина подала ей белый халат и проводила в кабинет профессора. Федотов вышел из-за стола, поправил пенсне и, взяв Наташу за руки, усадил на стул, как старую знакомую.

– Так вот! – воскликнул он громко, будто перед большой аудиторией, и зачем-то пошел к столу. Когда повернулся, опять поправил пенсне и произнес уже тише: – Будем говорить, Наталья… как вас по батюшке?

– Мироновна.

– Да, Наталья Мироновна. Как же быть с этим вашим «кажется», а?

Наташа вначале не поняла, о чем ее спрашивает профессор, потом вспомнила вчерашнюю беседу и смущенно проговорила:

– Может, я не так объяснила. У меня, понимаете, сын болен. Ему нельзя…

Федотов остановил ее движением руки.

– Я все, все знаю. Можете не объяснять. Ну что ж, оседайте в столице. После ваших путешествий имеете, голуба, полное право.

Он вызвал заведующую терапевтическим отделением Дору Петровну, невысокую, полную, с красивым серьезным лицом женщину. Знакомя ее с Наташей, сказал:

– Вот вам новый терапевт. С края земли человек вернулся. Извольте принять!

Дора Петровна окинула Наташу долгим изучающим взглядом и неохотно кивнула, как бы говоря: «Ну что ж, могу принять, если приказываете».

2

В суете и беспокойстве незаметно летело время. Стало холодно. Зачастили дожди. По вечерам, когда Анастасия Харитоновна уводила детей на прогулку, Наташа раскладывала на столе письма мужа, перечитывала. Ей хотелось найти ответ на самый волнующий вопрос: где он будет служить? Но Сергей умалчивал об этом. Он подробно описывал, как живет, с кем из друзей видится, расспрашивал о здоровье детей, о Москве, а о том, когда приедет, – ни слова. Только в конце каждого письма крупными буквами выводил: «До скорой встречи, моя беспокойная москвитянка».

Наташа стискивала руками голову: «Ну почему, почему он не пишет ничего конкретного? Неужели до сих пор не знает о месте своей новой службы? Нет, он что-то недоговаривает. Это чувствует мое сердце».

Как только приходили с прогулки дети, она заводила с ними игры, стараясь уйти от грустных мыслей. Но, когда наступала ночь и все в квартире засыпали, тоска и тревога снова заполняли Наташину голову. С нетерпением она ждала новых писем.

Как-то после работы, поднявшись к себе на третий этаж, Наташа увидела в ящике для писем уголок синего конверта. Она тут же нетерпеливым движением руки надорвала конверт, вытащила исписанный ровным крупным почерком листок и скользнула глазами по словам: «Скоро отбываю с полуострова. Готовься к встрече. Жди телеграмму». Наташа вся вспыхнула от радости, громко забарабанила в дверь и, едва Анастасия Харитоновна открыла ей, торжествующе закричала:

– Едет, уже едет!

Не зная, как выразить свои чувства, она принялась целовать сначала мать, потом детей, приговаривая:

– Папку встречать скоро будем!.. Слышите?.. Папку!..

Наташа схватила детей за руки и весело закружила их по комнате. Потом накинула на плечи старую телогрейку и, спрятав лицо под картонную маску, стала изображать хвостатую хитрунью лису, поджидающую, когда петушок выглянет в окошко. Володя был петушком. Он то выглядывал из-за спинки дивана, то снова прятался. Людочка восторженно хлопала в ладошки и заливалась неудержимым смехом.

Уже около одиннадцати Анастасия Харитоновна строгим голосом прервала игру:

– Спать, спать!

А когда детей с трудом уложили в кровати, Наташа долго еще сидела за столом, перечитывая письмо мужа. Она перенеслась мыслями к Сергею на Восток. Представила, как будет он ехать в поезде по тем же местам, где ехала она. Перед взором явственно замелькали телеграфные столбы с белыми и зелеными гроздьями изоляторов. Поплыли леса, долины, горы вперемежку с широкими плесами озер и пенящимися в обрывистых берегах реками. Вот уже, ныряя зеленой ящерицей в тоннели, петляя по горным отрогам, поезд обогнул темно-синюю чашу Байкала. И снова по сторонам леса, горы, станции. «Так вот и жизнь мчится, как поезд, – подумала вдруг Наташа. – Совсем недавно была где-то за тридевять земель на Востоке и вот уже в Москве жду Сережу».

Ей захотелось помечтать о том, как будет весело, когда он приедет. Они вместе непременно обойдут все театры, музеи. Наташа даже упрекнула себя за то, что до сих пор не составила программы этих походов, и подумала, что завтра же необходимо это сделать.

Утром разбудил ее продолжительный звонок. Было еще очень рано. По углам спальни покоился ночной сумрак. Только на ковровую дорожку падала от окна бледная полоса невеселого серого рассвета. В дверь настойчиво стучали. Наташа накинула халат и вышла в прихожую раньше, чем Анастасия Харитоновна успела подняться с дивана.

В приоткрытую дверь женская рука просунула телеграмму. На листке было несколько слов: «Вылетел самолетом встречай целую Сергей». Наташа прижала телеграмму к груди и крикнула на всю квартиру:

– Мама, он летит! Зачем? Я так боюсь самолетов!

– Ничего, дочка, – успокоила ее Анастасия Харитоновна. – Быстрее прибудет. Все члены правительства на самолетах летают, не боятся. Бог даст, и с ним ничего не случится.

В спальне тихо заплакала Людочка. Наташа бросилась к ней:

– Доченька, милая, папа телеграмму прислал. На самолете летит. Понимаешь? На самолете.

Но Людочка продолжала плакать.

– Что с тобой? – забеспокоилась Наташа. Коснулась губами лба, испуганно воскликнула: – Заболела! Разве можно, маленькая. Ведь папа скоро прилетит.

Подошла Анастасия Харитоновна, проворчала недовольно:

– Это ты ее вчера заиграла.

– Нет, мама, не от игры у нее, – полушепотом ответила Наташа. Отодвинув простыню, она присела на край кровати. А когда взглянула на термометр, опустила голову, глухо сказала:

– Тридцать девять.

– Что же теперь делать? – засуетилась Анастасия Харитоновна. – В садик вести нельзя?

– Как же вести, – сказала Наташа. – Лечить надо. Придется мне взять больничный лист. Ой, как нехорошо получается!

3

Из полутемной спальни Наташа вышла в ярко освещенную столовую. Стрелки часов показывали полночь. За окном шумел ветер, по стеклам барабанил крупный дождь. Где-то на крыше тревожно поскрипывало плохо закрепленное железо.

Наташа устало опустилась на стул, прижав к щеке руку с зажатым в ней белым платочком. Сзади неслышно подошла Анастасия Харитоновна, спросила шепотом:

– Ну, что?

– Плохо, мама. Выбилась из сил и уснула. Не знаю, надолго ли.

– Ты сама-то поспи, – посоветовала Анастасия Харитоновна. – А то муж прилетит, не узнает.

Наташа не ответила, но тут же встала и подошла к зеркалу. Действительно, лицо у нее побледнело и осунулось. Под глазами появилась нездоровая синева. Она придвинула коробочку и тщательно напудрилась. Потом расчесала волосы и подвязала их зеленой косынкой. Повернувшись к матери, вздохнула:

– Надо же такому случиться. Ты пойми, жили на Востоке – ничем не болела. А здесь токсический грипп прицепился.

– Должно быть, от перемены климата, – сказала Анастасия Харитоновна. – Володе на пользу пошло это путешествие, а Людочке, похоже, нет. – Она подошла к двери спальни. Постояв немного, сокрушенно покачала головой:

– Тяжело дышит. Стонет.

– Бедная девочка, – в тон ей сказала Наташа. – А ведь Сережа ничего не знает. Летит где-то и в мыслях не держит, что дочь так мучается. Хоть бы узнать, где он сейчас находится. Неужели за пять дней нельзя долететь до Москвы?

– А ты позвони в аэропорт, – посоветовала мать.

– Звонила уже три раза.

– Еще позвони.

Наташа подошла к телефону, стоявшему на тумбочке, и набрала нужный номер. Едва объяснила свою просьбу, как в трубке послышался вопрос: «Какой номер маршрута?»

– Не знаю, – ответила Наташа. – Мне известно одно: самолет вылетел пять дней назад.

Она хотела еще что-то сказать, но прикусила губу и опустила трубку.

– Не хотят говорить? – спросила Анастасия Харитоновна.

– Номер маршрута нужен, – морщась, ответила Наташа. – А я не знаю. В телеграмме ничего о маршруте не сказано.

– Не волнуйся, утром еще позвонишь. Придут начальники, разберутся.

– Как же не волноваться? Это не земля, а воздух…

Из спальни донесся тихий плач ребенка. Наташа вздрогнула и на цыпочках побежала в тускло освещенную синей лампой комнату. Склонившись над кроватью, она легонько припала ухом к груди дочери. Горячее тело часто вздрагивало, точно на него падали брызги ледяной воды.

– Пора вливать пенициллин, – сказала Наташа, посмотрев на часы, лежавшие на столике рядом с ночной лампой.

Анастасия Харитоновна жалостливо всплеснула руками:

– Опять колоть! Не могу я видеть.

Она вышла в столовую. А Наташа взяла со спинки стула белый халат и стала надевать его, затягивая зубами на рукавах тесемки.

На улице по-прежнему шумел ветер, хлестал по стеклам дождь, и с какой-то назойливой тоской скрипело на крыше железо.

К утру Людочка заснула, дыхание стало более ровным. Наташа тоже заснула на диване, забыв даже сбросить белый халат. Ей снилось, что прилетел Сергей, вошел в столовую в меховом костюме летчика, в сапогах, похожих на унты. Первой бросилась к нему Людочка, потом Володя. Сергей посадил их на плечи. Лицо его сияло. Оно будто говорило Наташе: «Иди, чего же ты сидишь». Наташа хотела протянуть руки, но они почему-то не слушались, висели как чужие. Какая-то непонятная холодная тяжесть сдавливала все ее тело. Даже не было сил, чтобы пошевелиться. С трудом вздохнула, крикнула: «Сережа!» – и сразу проснулась.

Перед ней стояла мать с беспокойным лицом.

– Ты чего кричишь? Заболела? – спросила она испуганным голосом.

Наташа села, поджав под себя ноги.

– Ой, мама, сон видела.

И она рассказала все по порядку.

– Это хорошо, – уверила ее Анастасия Харитоновна. – Если зашел в столовую, значит, непременно гость будет.

– Близкий? – спросила Наташа. В другое время она бы махнула рукой, посмеялась: «Оставь, мама, свои предрассудки». А сейчас ей было приятно слышать волнующие слова о близком госте.

Поговорив еще немного с матерью, Наташа снова позвонила в аэропорт. На этот раз она спросила как можно спокойнее:

– Скажите, пожалуйста, с востока самолеты идут без задержки?

Мужской голос так же спокойно ответил, что бывает всякое, что дать точный ответ можно лишь, зная номер маршрута.

Наташа опустила трубку и долго сидела, не снимая с нее руки. Губы ее вздрагивали. Под ресницами поблескивали слезы. Анастасия Харитоновна хотела что-то спросить у дочери, но только покачала головой и вышла на кухню.

Прошло еще три дня. Людочка стала понемногу поправляться. От Сергея же не было никаких вестей. Наташа сама дважды ездила в аэропорт, объясняла положение, показывала телеграмму, и каждый раз ей отвечали: «не волнуйтесь, вероятно, задержался из-за плохой погоды». Но разве могли успокоить ее эти слова?

То ей представлялось, как подхваченный бурей самолет одиноко блуждает в густых серых облаках и никак не может из них вырваться. То вдруг чудилась длинная полоса черного дыма над лесом. То что-то еще более страшное. Она ругала себя за такие мысли: «Какая же я глупая, терзаю сердце разными пустыми выдумками». Но избавиться от них не могла.

Анастасия Харитоновна, которая вначале подбадривала дочь, стараясь внушить ей, что все будет хорошо, теперь тоже погрустнела. Голос у нее сделался резким и злым. Время от времени она говорила с упреком:

– Не послушала мать-то, вышла за военного, теперь мучайся.

Наташу возмущали ее слова. Она становилась раздражительной.

– Ты опять за свое, мама. Сколько можно терзать душу?

Наконец от Сергея пришла телеграмма. Принесла ее пожилая женщина поздно вечером, когда дети уже спали. Наташа взглянула на первые слова, и руки ее вдруг упали на стол.

– Ничего не понимаю. Совершенно ничего, – растерянно прошептала она. Потом снова склонилась над телеграммой и стала читать вслух:

– «Побывать Москве невозможно тчк Подробности письмом Сергей».

– Нет, я решительно ничего не понимаю: «Вылетел самолетом, встречай». А теперь побывать в Москве не может. Какой-то заколдованный круг. Я с ума сойду от этих загадок.

Она опустилась на диван и стиснула голову ладонями.

Глава четвертая

1

Подполковник Мельников лежал на верхней полке мягкого вагона и безучастно смотрел в окно. Мимо бежали хмурые леса, серые склоны гор с желтыми прожилками извилистых вымоин и бурными потоками мутных речек. Крупные дождевые капли бились об оконное стекло и медленно сползали вниз.

Мельников устало повернулся к стенке и закрыл глаза. То, что произошло за эти несколько дней, уже невозможно было поправить. Оставалось терпеливо качаться в вагоне, слушать монотонный перестук колес и ждать, когда притащит тебя поезд на незнакомую степную станцию. А Москва, встреча с Наташей, детьми отодвигалась далеко в сторону. Никак не предполагал Мельников, что подстережет его над тайгой такой нелепый случай, разрушит все планы, измучает и бросит на полку вагона.

Самолет, на котором летел Мельников, над тайгой попал в большую зону грозовых туч. Летчик попытался обойти тучи стороной, но не смог. При посадке на какой-то еще не достроенный запасной аэродром самолет получил повреждение. Несколько суток пришлось Мельникову пробираться через глухие таежные заросли до ближайшей железнодорожной станции.

На станцию пришел поздно вечером злой, усталый, грязный. Три часа ожидал поезда. Погода не прояснялась. По-прежнему лил дождь, шумел в кедрах ветер.

Поезд пришел в полночь. Ом вынырнул из-за поворота, залил белым ярким светом рельсы, дощатую платформу и желтое здание станции. Никогда Мельников не ожидал его с таким нетерпением, как в этот раз. Добравшись до теплого купе, он быстро сбросил мокрую шинель, разулся и, закутавшись в чистые простыни, заснул крепко, будто после тяжелого боя.

Рано утром на одной из станций он дал Наташе телеграмму и теперь лежал, прислушиваясь к глухому постукиванию вагона. Все, что было пережито за эти дни, казалось каким-то тяжелым сном. Хотелось ни о чем не думать, но мысли сами собой лезли в голову, тревожили, злили.

Больше всего Мельников жалел о том, что не написал жене раньше о своем решении служить в части, которая находится где-то на юге Урала. Надеялся на встречу. При встрече он, конечно, поговорил бы обстоятельно, сумел доказать, убедить. И все было бы проще, спокойнее. «Теперь в одном письме не объяснишь всего, – упрекнул он себя. – Да еще неизвестно, как отнесется к этому Анастасия Харитоновна».

Ему припомнился вдруг отъезд на Дальний Восток. Наташа перепугалась вначале, узнав эту новость, но вскоре успокоилась. В ней даже проснулось какое-то романтическое настроение. Ее влекла таинственность далекого путешествия. Но что делала Анастасия Харитоновна! Два дня она падала в обмороки и повторяла: «Чтобы я свою дочь, своего единственного ребенка из Москвы на край света да еще с маленьким ребенком? Не-е-ет, этого не будет».

Наташа перед отъездом всю ночь проплакала на диване, убеждая мать, что через несколько лет вернется опять в Москву, что всем офицерам, побывавшим в отдаленных местах, разрешают служить там, где они пожелают. Говорил об этом и Сергей. Но Анастасия Харитоновна и слушать не хотела. Она сказала Наташе твердо и решительно: «Если уедешь, ты мне больше не дочь». Слово свое держала долго. На письма дочери не отвечала. Высланные дважды деньги возвратила со злой припиской: «Не нуждаюсь». Лишь спустя полгода Анастасия Харитоновна немного смягчилась. А когда родилась Людочка и родители выслали в Москву ее фотокарточку, тут уж Анастасия Харитоновна совсем подобрела.

«А что скажет она теперь, когда узнает о новом моем назначении? – подумал Мельников. – Обман. Оскорбление материнского чувства. Да, так и скажет. А может, и нет?»

Поезд мчался вперед. Похрустывали суставы рельсов. Свистел ветер в решетке вентилятора. Убегали назад леса, горы, мелькали поселки, станции.

2

Шофер Джабаев, посланный в штаб дивизии за новым комбатом, оказался человеком неразговорчивым. Сдержанно ответив на несколько вопросов подполковника, он умолк и сидел за рулем сосредоточенный, даже немного настороженный. Не старый, но уже повидавший виды газик бежал по размытой дождями дороге рывками: то быстро набирал скорость, то так же быстро гасил ее, когда попадал в заполненные водой ложбины. Степь была серой, неприветливой.

Всматриваясь в даль, Мельников часто переводил взгляд на крупное скуластое лицо шофера. Ему хотелось заставить его разговориться, чтобы не ехать молча. И он опять принялся задавать ему один вопрос за другим:

– Ну, как дела, Джабаев?.. Просторы здешние по душе или нет?.. Чего молчите?..

Солдат наконец улыбнулся, негромко ответил:

– Хороший простор. Вперед прямой, назад прямой. Никакой задержки.

– Да, – согласился Мельников. – Зато зимой, наверно, пробирает насквозь?

– Немного так, немного нет.

– Чего там «нет». Померзнуть приходится, особенно шоферам.

Джабаев усмехнулся:

– Зачем мерзнуть, не надо мерзнуть, товарищ подполковник. Шуба горячая, как печка.

Джабаев напомнил Мельникову далекого эвенка, приезжавшего когда-то на собаках за Наташей, чтобы увезти ее к больному ребенку. У шофера оказалась такая же плотная коренастая фигура, те же неторопливые сильные движения. «Надень сейчас на него медвежью шубу, лохматую шапку и оленьи унты, – рассуждал про себя Мельников, – и не различишь, кто это: эвенк или казах Джабаев».

Это неожиданное сходство понравилось Мельникову. Он даже повеселел немного.

– Значит, со степью дружим, – продолжал он, повернувшись к Джабаеву. – Это правильно. Без дружбы никак нельзя солдату.

Разговаривая, Мельников с интересом оглядывал дали. Его не удивляла эта пустынность. Он еще у командира дивизии познакомился с картой района. И первое, что бросилось ему в глаза, – отсутствие сел на всем протяжении дороги – от районного центра до расположения полка. Самое ближнее село находилось километрах в тридцати семи от дороги.

Вдруг из придорожного ковыля выскочил крупный, с седоватым отливом заяц. Он рванулся было наперерез машине, но перед самой дорогой неожиданно сделал петлю и метнулся в сторону.

– Ого! – воскликнул Мельников и, дав шоферу знак остановить машину, выпрыгнул из кабины. Заяц то скрывался по самые уши в траве, то выныривал из нее и на какое-то мгновение словно повисал в воздухе. «Жаль, что ружье в багаже оставил», – вздохнул подполковник и даже стиснул кулак от досады. А заяц, как нарочно, отбежав немного, остановился на миг, приподнялся на задние лапы, огляделся и устремился дальше все теми же размашистыми ныряющими прыжками.

– Хорош, чертяка, – залюбовался Мельников и еще минуты две глядел вдаль: не мелькнут ли снова на фоне сизого ковыля серая заячья спина и острые уши. Азарт охотника затмил в нем все дорожные волнения. Даже приятный озноб пробежал вдруг по телу. И пустынная неприветливая степь будто ожила сразу, посветлела.

– Значит, охотиться есть на кого? – спросил Мельников, повернувшись к стоявшему рядом Джабаеву.

Тот ответил не задумываясь:

– Хорошая охота, товарищ подполковник. Заяц есть, волк есть. Большой волк.

– Ну, ну, расскажите.

И пока газик мчал их до места расположения полка, Джабаев не переставал рассказывать.

В городок въезжали в сумерках. На мосту через речку Джабаев остановил на минуту машину. Оторвав от руля правую руку, он поднял ее и прошептал, таинственно прищурившись:

– Слышите, товарищ подполковник?

Снизу, оттуда, где быстрая вода омывала сваи, доносился тонкий рокот струи. Казалось, кто-то играет на серебряной флейте. Мельников затаил дыхание, чтобы получше расслышать эту необычную музыку. Джабаев опустил руку на руль и сказал улыбаясь:

– Курай поет, хорошо поет, товарищ подполковник.

– Верно, – согласился Мельников. – Занятно выводит. Это что ж, всегда так?

Шофер весело кивнул головой.

– Всегда. Зимой – так, летом – так. Душе весело.

– А вы лирик, Джабаев, – заметил подполковник и подумал: «Интересный, кажется, человек».

За мостом газик поднялся на горку, свернул влево и, пробежав длинную аллею невысоких деревьев, остановился у приземистого дома, обнесенного колючей проволокой.

– Штаб полка, – сообщил Джабаев и заглушил мотор.

Возле дежурного по штабу Мельников снял шинель, достал из кармана белый платок, тщательно вытер им лицо, шею, а затем уже пошел представляться командиру.

Когда Мельников зашел в кабинет, полковник Жогин, извещенный дежурным, стоял уже в готовности встретить прибывшего комбата. Его полная, туго перетянутая ремнями фигура выглядела внушительно. На груди выделялись белый ромбик академического значка и две новенькие орденские колодки.

– Здравствуйте, – коротко сказал Жогин и протянул руку вошедшему. – Долго вы ехали, товарищ подполковник. Личное дело ваше раньше пришло.

– Смену ожидал, – ответил Мельников и для того, чтобы подтвердить, что приехал он без опоздания, достал из кармана предписание. Жогин пробежал взглядом по строчкам документа, спросил:

– А семья где?

– В Москве, товарищ полковник.

– У кого там?

– У тещи.

– Квартира хорошая?

– Да, приличная: две комнаты, кухня. В центре города.

Полковник пристально посмотрел в лицо Мельникову:

– Чего же вы не просились в Москву?

– Пытался.

– Ну и что?

– Не получилось.

– Странно. После Дальнего Востока… Так ничего и не предложили?

Мельников повел бровью, подумал, стоит ли вдаваться в подробности, но все же признался:

– Батальон охраны предлагали. Не согласился.

Жогин посверлил комбата настороженным взглядом и снова посмотрел на командировочное предписание.

– Ну, что же, принимайте первый, – вздохнул он. – Учтите, батальон лучший в полку. И спрос, конечно, будет особый. Сами понимаете.

Мельников молчал. Жогин подумал немного и стал говорить о том, на что следует новому комбату обратить внимание в ближайшие дни.

– Боевые стрельбы предстоят, – сообщил он. – Последние в этом году, заключительные. Тут раздумывать некогда. Главное мишени, мишени…

– Понятно, – ответил комбат.

Разговаривая, они продолжали стоять посередине кабинета. Мельникова эта официальность не очень удивляла. За время долголетней службы в армии ему приходилось встречаться с разными начальниками: спокойными и шумливыми, хладнокровными и горячими. Один приветливо усадит на стул, поговорит по душам. Другой ограничится сухой скороговоркой и торопливо бросит: «Приступайте к исполнению служебных обязанностей». Жогин не отличался приветливостью и не располагал к беседе.

Не располагала к беседе и обстановка в кабинете. Здесь было всего три стула. Один из них стоял у стола и предназначался для командира, другие два – возле стены. «Видимо, на случай прихода старших начальников», – догадался Мельников.

Жогин тоже присматривался к офицеру. Хорошая выправка приехавшего, как видно, понравилась полковнику, и обычная суровость его постепенно таяла. Закончив деловой разговор, он заметил в шутку:

– Только семью быстрее перетаскивайте, а то у нас такие красавицы есть…

Мельников улыбнулся:

– Я уж вроде вышел из легкомысленного возраста, товарищ полковник.

– Да-да, рассказывайте. Я-то знаю. Иные глубокомысленные дяди этакие фортели выкидывают, диву даешься.

– Бывает всякое, – согласился Мельников, не понимая, что это: шутка или нравоучение.

– Ну ладно, идите отдыхать, – сказал Жогин, протягивая руку. – Квартиру шофер покажет. А завтра я представлю вас личному составу батальона.

Из штаба Джабаев привез Мельникова к небольшому домику, вынул из кармана ключ и проворно открыл дверь. Потом отыскал в темноте кнопку электрического выключателя. Яркий свет загорелся в прихожей и в одной из комнат, где стояли накрытый белой бумагой стол, три жестких стула, узкая железная койка с маленькой белой подушкой и серым солдатским одеялом.

– Это вы позаботились? – спросил Мельников шофера. Тот неловко переступил с ноги на ногу, смущенно задергал густыми, сросшимися у переносья бровями.

– Так точно, я. Дорога большая, командир устал, отдыхать надо.

Мельников улыбнулся:

– Спасибо, Джабаев.

Включив свет в другой комнате, он увидел там шифоньер и белую кафельную печку. От печки струилось приятное тепло, пахло разогретым камнем. На полу лежала охапка сухой щепы. Джабаев поправил щепу руками, сказал:

– Будет холодно, топить надо. Дрова еще привезу.

– Топить вроде рано, – ответил Мельников. – На улице тепло.

– Пускай тепло, тут сыро.

– Это верно, – сказал комбат, потянув ноздрями воздух, – сыростью в квартире пахнет.

Когда они вышли снова в коридорчик, наружная дверь вдруг распахнулась и на пороге выросла тонкая долговязая фигура офицера.

– Привет, дружба! Не узнаешь?

Мельников вначале растерялся. Потом собрался с мыслями, вспомнил… Ну конечно он, Михаил Соболь. Что за чудо!.. Они схватили друг друга за плечи.

Мельников и Соболь вместе учились в академии: слушали лекции, готовились по вечерам к зачетам, выезжали за город на тактические занятия, волновались накануне экзаменов.

– Ну, говори, как попал сюда? – спросил Мельников. – А что с твоим знаменитым тактическим треугольником «Москва – Ленинград – Киев»?.. Отступил, что ли?

– Не спрашивай, – резко махнул рукой Соболь. – Ты понимаешь, сперва все шло нормально, послали в Киев. А через два года часть расформировали. И вот сюда угодил. Не знаю, за какие грехи сижу в этом захолустье.

– Ничего, это полезно. Чем командуешь?

Соболь, приложив руку к головному убору, сказал с усмешкой:

– Директор третьего мотострелкового.

– Помню, помню твои оригинальности: «Директор», «Председатель», «Управляющий». Ты даже на экзаменах по тактике ввернул какое-то из этих словечек. Мы тогда чуть животы не надорвали со смеху. А ты как обо мне-то узнал?

Соболь усмехнулся:

– Да я уже неделю назад знал, что ты приедешь. А тут захожу в штаб, дежурный говорит: «Прибыл комбат первого». Спрашиваю, какой на вид? – «Смуглолицый, лобастый такой, похож на цыгана». Все, думаю, он, дьявол полосатый… Так и есть, не ошибся… Ну, что же будем делать? Обмыть надо встречу. Только насчет спиртного у нас туговато. Капли в городке не найдешь. Раньше в столовой у официанток можно было тихонько стопку выпить. А теперь Жогин и официанток зажал в кулак. Взгляда его боятся… – Подумав, Соболь громко потер ладонь о ладонь и вдруг сказал: – Эх, ладно, привезу из собственного энзе. Для такого случая не жаль. Ты, Сергей, шофера своего отправляй отдыхать, а сам располагайся и жди. Через пятнадцать минут приеду. Закуски прихвачу.

Соболь и Джабаев вышли. Оставшись один, Мельников подумал: «Недаром говорят, что гора с горой не сходятся, а человек… Не верится даже, какой случай. Сам Соболь, в Приуральской степи! А как он кричал когда-то: «Чтобы я согласился служить в захолустье? Никогда. Костьми лягу, из армии уйду, а из треугольника ни шагу». И вдруг здесь…»

Освоившись немного в своей новой квартире, Мельников открыл чемодан, вытащил купленные в вагоне-ресторане яблоки, голландский сыр и пакетик любимых Наташиных конфет «Ласточка». Все положил на стол и снова склонился над чемоданом. Достал тщательно завернутые в плотную серую бумагу зеленые тетради, развернул, полистал их, положил на подоконник. Сюда же пристроил привезенную с собой шахматную доску. Аккуратно расставил на ней фигуры.

С минуту постоял, подумал, будто перед серьезным ходом, и снова склонился над чемоданом. Затем решил: «Хорошо бы умыться» – и стал отыскивать полотенце, мыло.

Водопровода в доме не было. Но подполковник обнаружил на кухне прикрепленный к стене новенький жестяной рукомойник, до краев наполненный свежей водой, подумал: «Тоже заботы Джабаева».

3

Через полчаса друзья сидели за столом и весело разговаривали. Соболь брал узкую бутылку с прозрачным ереванским коньяком, наклонял ее сперва над бокалом собеседника, потом над своим пластмассовым стаканчиком и торжественно произносил:

– За твое путешествие, Сергей, по тайге! Ну и за прибытие… О нет, прости. За прибытие не хочу. Желать другу причалить к такому берегу – по меньшей мере свинство.

– Почему свинство? Хороший тост, офицерский традиционный.

– Ах, ты доволен! Тогда возражать не буду. За службу – так за службу. Мне все равно, – согласился Соболь. – Только я сбегу отсюда. Заявляю вполне серьезно.

– А это, как говорят, будем посмотреть, – мягко улыбнулся Мельников. – Ты знаешь, обещала синица море поджечь…

– Ну, синица и Соболь имеют маленькое различие. Не так ли?

– Как тебе сказать…

– Ладно, отставить синицу. А ты знаешь… я все-таки весной уеду. Скажу по секрету: в Москве, в отделе кадров, дружок у меня сидит. Обещает подобрать что-нибудь в треугольнике. – Он посмотрел на Сергея и подмигнул: – Ведь я выбирать не буду. Соглашусь на любое место, даже с понижением в окладе, только в Москве или…

Мельников пожал плечами. А Соболь снова налил коньяку и предложил тост за дерзновенные мечты.

– Только каждый за свои, – поправил Сергей и, выпив, стал закусывать тоненькими ломтиками сочного антоновского яблока. Помолчав, спросил: – Как живешь, Михаил? Женился?

– Нет. Холостяк. Одному легче бродить по грешной земле. А что за счастье у тебя: семья в Москве, сам здесь. Роман в письмах. Не очень, по-моему, интересно. Странно, как только жена смирилась. Она ведь с характером. Я ее немножко знаю.

– Помню, помню, – сказал Мельников, многозначительно прищурившись. Ему не хотелось ворошить в памяти прошлое, но оно всплыло само по себе. Когда-то в Большом театре, еще до женитьбы, Сергей познакомил Соболя с Наташей. А через три дня девушка, еле удерживаясь от смеха, рассказала Сергею о том, как его друг бегал встречать ее к самому институту и оттуда провожал до дома, уверяя, что он готов идти за ней хоть на край света.

Мельников посмотрел в глаза Соболю и подумал: «Наверно, считает, что я об этом не знаю. А может, забыл. Ну и пусть, напоминать не буду». Он съел еще ломтик яблока, откинулся на спинку стула, сказал серьезно:

– А все же я твоей холостяцкой жизни не завидую, Михаил. Скучно, серо, холодно…

– Зато вольно, – отозвался тот. – За руку никто не держит. Но я мог бы давно жениться, – вдруг признался Соболь. – Была девушка хорошая. Адъюнктура помешала. Два года готовился, из-за стола не вылезал. Думал: поступлю, уцеплюсь за Москву, а тогда о женитьбе помышлять буду.

– Ну и что с адъюнктурой?

– Не вышло. Поехал сдавать экзамен, а мне вопросы: «К какой научной работе имеете тягу? Чем занимаетесь в этой области?» А я за всю жизнь даже статьи в газету не написал. Пришлось играть отбой. Девушка тем временем замуж вышла. Но я не жалею. Невест немало на земле Русской. Сейчас у меня одна надежда на перевод. Уеду в большой город, а там…

Он сидел такой же, как прежде, высокий, костистый, с длинным красным лицом. Если бы посмотрел на него незнакомый человек, подумал: «Бежал, наверно, или только что поднимал очень тяжелое». А Мельникову казалось другое: будто охватило однажды пламя горячими языками лицо Соболя, да так навсегда и оставило на нем свои следы.

Мельников был немного ниже ростом, но гораздо плотнее и шире своего собеседника. Вот он расстегнул ворот рубахи, чтобы посвободнее вздохнуть. Грудь коричневая. Плечи развернуты. На руках тугие бугры мускулов.

Соболь не без зависти любовался другом. А когда поднялись из-за стола, похлопал его по плечу, сказал откровенно:

– И никак ты не стареешь, Сергей. На других Дальний Восток следы оставляет, а тебя хоть снова жени.

– А зачем стареть, какой интерес?

– Погоди, погоди, – остановил его Соболь. – С нашим управляющим поработаешь, вспомнишь маму.

– Что, суровый?

– Дышать не дает. Но зато порядочек держит отменный. Начальство довольно. Словом, поживешь – увидишь. А сейчас… – Соболь взглянул на часы, – как раз время сыграть в бильярд. Пойдем. Клуб наш посмотришь. С библиотекаршей познакомлю. Славная такая – Олечка. Похожа на пушкинскую.

Мельников рассмеялся:

– Значит, по Ольгам ударяешь. Ну-ну, холостяку можно. А мне – вроде не с руки. Вот насчет бильярда не против. Только знаешь…

– Что?

– Давай раньше в шахматы сыграем.

– О нет, – махнул рукой Соболь, – не силен. И, признаться откровенно, не люблю. Шары гонять – куда веселее. Пойдем. – Надевая китель, он взглянул на подоконник, увидел тетради, прочитал: «Записки командира батальона». – Что это у тебя?

Потом перелистал несколько страниц, пробежал быстрым взглядом по ровным строчкам, удивленно спросил:

– Мемуары, да?

Мельников отрицательно покачал головой.

– А что же, диссертация? – допытывался Соболь, продолжая листать страницы.

– Нет, – сказал Мельников. – Это просто записки.

– Совсем не просто. Думаешь, не понимаю? Все понимаю, Серега. Это же труд, дерзание, талант!..

– А ты не смейся. Меня ведь не смутишь.

– О, это я знаю, – согласился Соболь. – А насчет таланта говорю без смеха. Я помню, как ты очерки в журнале печатал. Даже слышал, как тебя начальник академии расхваливал. Разве не правда?

Мельников молчал.

– Скромничаешь? Может, правильно делаешь. Говорят, что скромность украшает людей. Только я уверен: одна скромность ничего не стоит. Нужно кое-что еще.

– Правильно, – согласился Мельников, – нужны еще некоторые человеческие качества.

Соболь сделал вид, что не понял реплики, и продолжал перелистывать страницы.

– Талант, честное слово, талант, – повторял он с нарочитой серьезностью. – А записки, кажется, солидные. Будь у меня такой труд, разве я сидел бы в этом захолустье? Эх, Серега, Серега, не понимаешь ты жизни.

– Кому что дано, – сказал Мельников, забирая тетрадь из рук Соболя. – Ну, пойдем в клуб, а то возьму и раздумаю.

– Идем, идем…

Вышли на улицу. После яркого электрического света темнота казалась непроницаемой. Соболь достал из кармана фонарик, и желтый кружок света побежал по узкой, посыпанной мелким гравием тропке.

– Да, не очень весело, – заметил Мельников, оглядываясь по сторонам.

– Обожди, подойдёт зима да разыграется степняк – на белый свет не взглянешь.

– Не пугай ты меня, Михаил.

– Хорошо, хорошо, больше не буду.

Соболь взял товарища под руку и вывел на дорогу. Так они дошли до белого здания, из высоких окон которого на жухлую траву падали квадраты яркого света. Сняли шинели, фуражки. Соболь открыл дверь в библиотеку, громко крикнул:

– Олечка, привет!

– Здравствуйте, – ответила невысокая молодая женщина в темном халате.

– Представляю нового читателя, – кивнул Соболь на Мельникова. – Мой старый друг. Прошу любить и жаловать.

– Очень хорошо, – отозвалась женщина, подав Сергею руку. В ее по-девичьи стройной и гибкой фигуре, в синих глазах, в чертах нежно-розового лица и в локонах со вкусом уложенных светлых волос было много привлекательного.

– Что ж, книги выбирать будем?

– Не угадали, Олечка, – бесцеремонно ответил за товарища Соболь. Он подошел к ней ближе, склонился к маленькому розовому уху. – Не будьте строги, пустите нас в бильярдную.

– Пожалуйста. – Вынув из ящика стола ключ, она пошла открывать соседнюю с библиотекой комнату.

Глядя на Ольгу Борисовну, Мельников почему-то подумал о Наташе. Когда теперь они встретятся? Сколько предстоит еще пережить беспокойства с этими переездами. «Сегодня же напишу ей письмо, – твердо решил Сергей. – Объясню все откровенно. Не может быть, чтобы она не поняла меня».

Открыв бильярдную, Ольга Борисовна включила свет, по-хозяйски осмотрела стол, обитый зеленым сукном, шары и, остановив взгляд на Мельникове, заговорщически улыбнулась:

– Обыграйте этого чемпиона, а то он от успехов земли под собой не чувствует.

– О-ле-чка!.. – крикнул Соболь, подняв над головой кий. – Против меня?

– Да, против. – Она еще раз взглянула на Мельникова, и в глазах ее блеснули искорки лукавства. – Обыграйте, обыграйте, товарищ подполковник.

Когда Ольга Борисовна вышла, Соболь кивнул ей вслед головой, спросил полушепотом:

– Как?

– Славная женщина, – так же тихо ответил Мельников. – Она замужем?

– Нет.

– Вот и женись.

– Ну, знаешь ли…

– Почему?

Соболь недоуменно посмотрел на товарища:

– Спрашиваешь «почему»? Во-первых, была замужем, во-вторых, с ребенком.

Мельников улыбнулся:

– Причуды старого холостяка.

– Индивидуальность, – отшутился Соболь и, построив шары треугольником, запел: – «Не говорите мне о ней…» Разбивай пирамиду, коллега.

От первого удара желтые блестящие шары мигом раскатились по всему полю, толкаясь о борта и друг о друга.

– Ну, знаешь ли!.. – воскликнул Соболь, принимая воинственную позу. – Подставил ты, брат, красиво. – Он пригнулся, вытянул красную шею и ловко двинул кием вперед. Шар с коротким звоном влетел в угловую лузу. Зайдя с противоположной стороны, снова прицелился. Опять ловкий удар – и новый шар закачался в сетке средней лузы. Еще и еще прицеливался он, и каждый раз шары, точно живые, ныряли в узкие норы луз.

Соболь картинно выгибался перед каждым ударом, отставляя назад то правую ногу, то левую. При удаче оскаливался, показывая бугристые белые зубы, затем торжествующе подкидывал кий. Все это выходило у него ловко и эффектно, будто у хорошо натренированного циркового артиста. Он забил подряд шесть шаров. На седьмом промахнулся и зло рубанул рукой:

– Ах ты черт!

Один из потревоженных им шаров остановился в углу в таком положении, что, казалось, дунь посильнее – и он упадет в сетку. Соболь вздохнул от досады:

– Вот проклятый!..

– Не волнуйся, – сказал Мельников спокойно. – Я и такой могу не забить.

Однако, к своему удивлению, забил он сразу два. Но вскоре оба выставил на поле как штрафные. Соболь посмеивался:

– Здорово дальневосточники работают.

Мельников только улыбался. Ему интересно было наблюдать петушиный азарт Соболя, который с каждой новой минутой игры становился все более воинственным.

Первую партию Сергей проиграл, так и не забив больше ни одного шара. Во второй забил три. Соболь хотел начинать третью, Мельников положил кий.

– Хватит, пойдем.

– Еще одну, заключительную, – стал упрашивать Соболь, возвращая товарищу кий. – Время-то совсем детское.

– Ладно, – согласился тот.

Сыграли заключительную.

– Крепко же ты натренировался, – сказал Мельников, не скрывая удивления.

– Стараюсь, – с достоинством ответил Соболь. – Только любителей маловато.

– Почему?

– Не приходят, больше дома сидят, с бабами. Романчиками развлекаются.

– Послушай, Михаил, – спросил Мельников, – библиотекарша разошлась с мужем?

– Олечка-то? Ага, тронула за душу?

– Да подожди ты, не шуми. Я просто думаю, неужели от такой женщины мог уйти муж?

Соболь затряс головой:

– Нет. Тут совсем иное… Потом расскажу.

Закрыв бильярдную, друзья снова заглянули в библиотеку. Ольга Борисовна уже была одета. Серый каракулевый воротник и такая же серая шапочка еще больше подчеркивали свежесть и миловидность ее лица.

– Задержали вас? – спросил Мельников. – Простите.

– Ничего, с книжниками до утра сидеть можно, – заметил Соболь, отдавая ключ Ольге Борисовне. Она промолчала. Но по всему было видно, что шутка ей не понравилась. Соболь тронул ее за локоть. Она отошла в сторону, взяла со стола сумочку, строго сказала:

– Тушу свет!

– А книжку? – крикнул Соболь.

– Кому?. – спросила Ольга Борисовна, держа палец на выключателе.

– Приятелю.

Она посмотрела на Сергея и, как бы извиняясь за свою строгость, улыбнулась.

– Вам? Пожалуйста. – Голос ее снова сделался мягким, приветливым. Лицо порозовело еще больше.

– Я попрошу у вас последние номера военных журналов, – перебарывая неловкость, сказал Мельников. – Если они, конечно, близко лежат.

– Какие вас интересуют?

– Главным образом «Военный вестник».

– Это можно. Разрешите заполнить читательский билет?

Она села к столу и взяла ручку.

– А мне что-нибудь для души, – сказал Соболь и потянулся к книгам, лежавшим на краю стола. Библиотекарша остановила его:

– Принесите сначала «Петра Первого».

– Олечка, не будьте суровой. Одна книга за душой.

– А держите сколько? Третий месяц.

– Чемпиону можно, – пошутил Мельников.

Соболь махнул рукой:

– Ладно, не беру больше.

На улицу вышли втроем. Соболь хотел взять Ольгу Борисовну под руку.

– Нет-нет, – решительно сказала она и, распрощавшись, торопливо пошла по утоптанной дорожке. Он попытался догнать ее, но из темноты опять послышался строгий женский голос: – Оставьте меня.

«Молодец», – подумал Мельников и, не дожидаясь Соболя, зашагал по знакомой дороге.

Дома он долго сидел за столом, обдумывая в тишине, что написать Наташе. Мыслей в голове было много, но текли они как-то нестройно. То и дело возникал вопрос: написать о подмосковном батальоне охраны или умолчать? Решил не писать: зачем расстраивать жену. Пусть думает, что так приказали. Для нее легче.

И, как обычно в минуты раздумий о семье, на душе стало вдруг грустно, беспокойно. Он встал из-за стола, покрутил пуговку висевшего на стене репродуктора. Шла трансляция, вероятно, из Большого театра. Михайлов исполнял арию Сусанина. Отойдя на середину комнаты, Мельников застыл, будто завороженный.

4

На следующий день Мельников знакомился с батальоном. Энергичный и живой в движениях, майор Степшин водил его из одного помещения в другое и рассказывал:

– Здесь живет первая рота. А здесь – вторая. Вот ружейные пирамиды. – Обращаясь к дежурному, он приказывал: – Откройте, быстро!

Дежурный щелкал замком, раздвигая фанерные дверцы: оружие стояло ровными рядами. Каждый автомат, карабин, пулемет на своем месте, чистый, смазанный – любо посмотреть.

Офицеры проходили между рядами выровненных как по линейке, солдатских коек. Матрацы, подушки, одеяла были заправлены аккуратно и одинаково, точно одним человеком. В тумбочках тоже было все одинаково: на верхних полках лежали мыльницы, зубные щетки, на средних – тетради, учебники, газеты, внизу – одежные щетки.

В учебных классах подполковника удивила строгая симметрия в расположении карт, схем, плакатов, учебных моделей. Даже столы и табуреты стояли, будто в строю, строгими, прямыми рядами. Мельников присматривался ко всему внимательно, заглядывал за большие, обитые железом печки, надеясь хоть там обнаружить следы паутины или пыли, но всюду ласкали глаз чистота и порядок.

Во второй роте в перерыве между занятиями Степшин познакомил комбата с пулеметчиком – ефрейтором Груздевым.

– Это наш огневой чемпион, – сказал он громко, с нескрываемой гордостью. – Три приза в своих руках держит и пачку почетных грамот.

– Молодец, – похвалил Мельников.

Ефрейтор выпрямил свою высокую угловатую фигуру, откинул назад рыжеволосую голову и принял похвалу как должное, ничуть не смутившись. После небольшой паузы даже осмелился спросить:

– Разрешите показать призы, товарищ подполковник?

– Показывайте, – улыбнувшись, ответил Мельников. И они пошли в глубь казармы, где на квадратном фанерном щите красовались два бронзовых кубка и модель блестящего хромированного пулемета с надписью: «За первенство в окружных стрелковых соревнованиях».

Потом Степшин представлял комбату других передовых людей: автоматчиков, минометчиков, артиллеристов, водителей. Почти в каждом подразделении были, как говорится, свои герои. Все они подтянуты, с начищенными до блеска пуговицами, сапогами. А по тому, как они поворачивали головы, приставляли руки к головному убору и четко отбивали шаг по звонкому дощатому полу, Мельников угадывал в каждом хорошую строевую выправку, физическую натренированность. И ему вспоминались вчерашние слова командира полка: «Учтите, батальон передовой». Теперь Мельников и сам видел, что батальон действительно хороший. И он невольно почувствовал уважение к Степшину. За время командования батальонами Мельников знал многих временных заместителей, которые исполняли свои обязанности без особой старательности: лишь бы дотянуть до приезда начальника. «А этот, как видно, относился к делу добросовестно и честно, – про себя рассуждал подполковник. – Замечательная черта офицера».

После обеда смотрели парки с боевой техникой и вооружением. Бронетранспортеры, пушки, тягачи, минометы стояли, как на параде, колесо к колесу, гусеница к гусенице, ствол к стволу. Кое-что для Мельникова здесь было новым. Поэтому ходил он медленно, часто останавливался, задавал вопросы.

Степшин чувствовал свое превосходство перед комбатом в знании техники и каждым своим движением, каждым словом будто подчеркивал: «А вы, подполковник, слабы в этом деле».

Под конец осмотра, когда подошли к самому крайнему бронетранспортеру, Мельников постучал рукой по холодному телу машины, спросил Степшина:

– Сами-то водить можете?

Тот пожал плечами:

– Нет, не силен.

– Почему же не осваиваете? Ведь приказ министра, кажется, был?

– Да, был, – сквозь зубы процедил Степшин. – Провели мы несколько занятий, с мотором ознакомились. Затем как-то притухло все. Времени не хватает.

– Плохо. Ну что ж, вместе будем учиться.

Комбат постоял еще с минуту возле машины, потом признался, что доволен батальоном, и крепко пожал Степшину руку.

В казарму они вернулись уже под вечер. Долго сидели в штабе, просматривая списки людей, планы боевой подготовки, журналы учета занятий и другие документы. Вечером, когда солдаты отдыхали и с любым из них можно было посидеть, поговорить по душам, Мельников снова решил сходить в роты.

Едва он вошел в помещение самой близкой от штаба третьей роты, до слуха донесся громовой голос:

– Это что!.. Сколько раз предупреждать!.. Встать как положено!..

– Кто там у вас так кричит? – спросил Мельников дежурного сержанта.

– Старшина Бояркин, – ответил тот с затаенной усмешкой. – Изобретателя в чувство приводит.

– Какого изобретателя?

– Есть один тут. Его все ругают, товарищ подполковник, а он знай свое… упрямый такой.

Мельников прошел в глубину казармы и остановился, увидев странную картину. Одна из коек была разворочена. Возле нее валялись квадратные листы плотной белой бумаги. Тут же стоял маленький худощавый солдат, прижимая к бедрам руки и часто моргая большими голубыми глазами.

– Что здесь происходит? – спросил Мельников.

Голенастый и большеголовый Бояркин стал объяснять:

– Внушаю, товарищ подполковник. Говорю: «Не суй под постель никаких бумаг». А ему хоть бы что. Получил два наряда вне очереди. Еще ждет.

Мельников повернулся к солдату.

– Как ваша фамилия?

– Рядовой Зозуля, – ответил тот глуховатым подавленным голосом.

– Что же это вы нарушаете порядок?

– Трохи виноват, товарищ подполковник.

– Хорошо «трохи», ежели каждый день внушать приходится, – бесцеремонно вставил Бояркин, но тут же умолк, встретив неодобрительный взгляд комбата.

Мельников поднял листок и стал рассматривать его. Это был эскиз небольшой металлической коробки, выполненный простым карандашом, но довольно аккуратно и четко. Заинтересовавшись, подполковник поднял другой листок, на котором был изображен карабин с каким-то приспособлением.

– Ваша работа? – спросил Мельников солдата, кивнув на эскизы.

– Так точно, моя.

– Собирайте все, пойдемте в канцелярию.

– Слушаюсь.

В маленькой комнате наедине с комбатом солдат сильно разволновался: лицо его вспыхнуло, глаза наполнились влажным блеском.

– Чего вы перепугались? – спокойно спросил Мельников. – Придвигайте-ка лучше стул и рассказывайте, что там у вас за великие тайны?

Солдат медлил, неловко переступая с ноги на ногу. Никак не мог он представить, что после такого шума вдруг может начаться мирный разговор. Немного успокоившись, Зозуля сел к столу, разложил эскизы и начал объяснять:

– Это прибор для прицеливания, товарищ подполковник. Як оно выйдет, не знаю, но дюже хочу сделать.

– Новый прибор? – спросил Мельников, не совсем понимая солдата. – А существующий прицельный станок… он что же, не нравится?

– Так точно, не нравится.

– Почему?

– Зараз поясню, товарищ подполковник. – Он взял со стола карандаш и зажал его в двух пальцах, как зажимают карабин или автомат в прицельном станке. – Вот бачите?

– Вижу, – сказал Мельников.

– Хиба це дило?.. Солдат целится, а станок оружие держит.

– Согласен, приспособление не очень совершенное. А что вы придумали?

Зозуля выдернул карандаш из пальцев и помахал им над столом, застенчиво улыбаясь.

– Хотите освободить оружие от станка? – догадался Мельников. Солдат согласно кивнул головой. – Каким же образом?

Зозуля придвинул к комбату эскиз, где был изображен карабин с прикрепленной к нему коробкой. От коробки к мишени тянулась пунктирная линия. Ткнув карандашом в эту линию, солдат сказал:

– Це луч, товарищ подполковник.

– А это? – спросил Мельников, показывая на коробку.

– Фотоприбор. Як луч его попадет в цель, зараз там вспышка получится.

– Значит, пуля в мишени?

– Так точно, товарищ подполковник.

Зозуля даже вздохнул от удовольствия, и глаза его засверкали радостью. Мельников задумался:

– Интересная, кажется, мысль… А фотодело-то вы знаете хорошо?

– Я на фотозаводе робив. Ремесленное училище там кончил.

– Так, так. Все понятно. А зачем же эскизы под постель прятать?

Солдат стыдливо зарделся.

– Идею свою скрываете, что ли?

– Ничего не скрываю, – ответил Зозуля. – Старшина все рвет и выбрасывает. Не позволю, говорит, мусор тут разводить разный. Куда ни заховаю, везде находит.

«Да-а-а, – задумался Мельников, – придется поговорить со старшиной серьезно». Но тут в канцелярию вбежал извещенный, вероятно, дежурным командир роты старший лейтенант Буянов. Круглолицый, курносый, он походил скорее на школьника, чем на офицера. Представляясь комбату, старший лейтенант так высоко задрал короткий подбородок, что даже побагровел от напряжения. Зозуля понял, что ему лучше всего не присутствовать при разговоре офицеров. Он собрал со стола свои эскизы, попросил разрешения выйти и быстро исчез за дверью. Проводив солдата недобрым взглядом, Буянов сразу же принялся объяснять:

– Муки одни с этим Зозулей, товарищ подполковник. Строит из себя Архимеда, а сам первый нарушитель порядка. Вечно у него в тумбочке бумаги, под матрацем бумаги, в карманах бумаги. Уже командир полка мне за него разнос устраивал. Говорит, что это у вас – боевая рота или конструкторское бюро?.. Не знаю, что делать. Придется серьезно наказывать.

– Наказывать, говорите? – спросил Мельников.

– Да, товарищ подполковник.

– А если Зозуля действительно ценный прибор изобретает? Что тогда?

– Если ценный, то другой разговор будет, – ответил Буянов, упорно сохраняя прежнюю позу. Со стороны казалось, что поднятый кверху подбородок его стоит на невидимой подпорке. Мельников помолчал немного, потом сказал твердо и решительно:

– Плохо, товарищ командир роты.

– То есть… Как понимать?

– А вот как. При ваших нынешних порядках эскизы Зозули попадут в мусорный ящик, а завтра их подберет враг. Он создаст по ним новый прибор, а мы с вами будем разводить руками и удивляться, почему, дескать, у нас такого нет.

Буянов хотел что-то сказать, но только пошевелил губами и переступил с ноги на ногу. Внимательно следя за его движениями, Мельников продолжал:

– Не понимаю. На вид вроде серьезные люди, а такое допускаете да еще солдата вините. Ну что он сделал? Схемы под матрац спрятал?

– Разве только под матрац, – сказал Буянов, не теряя надежды убедить комбата в правоте своих слов. – Он везде сует эти бумаги. Даже на занятия таскает.

– А почему?

– Не знаю. Такой уж неисправимый человек.

– Э нет, не согласен, – заметил Мельников. – Надо получше присмотреться ко всему этому. Только спокойно, терпеливо. А сейчас вот что: все схемы его сложите в сейф или шкаф и храните как важные документы. В свободное время пусть он берет их, работает, а затем опять на место.

– Слушаюсь, – тише прежнего произнес Буянов. Подбородок его словно соскочил с подпорки. По всему было видно, что неожиданное распоряжение комбата обескуражило старшего лейтенанта, заставило его задуматься.

Перед уходом Мельников посоветовал Буянову:

– Со старшиной Бояркиным вы сами поговорите. Пусть дисциплину требует, а эскизы не рвет и не кричит на всю казарму.

– Ясно.

В коридоре, когда Мельников, миновав дневального, подошел к выходу, его догнали сержант и два солдата:

– Товарищ подполковник, мы насчет Зозули. Разрешите?

Мельников остановился.

– Что случилось?

– Ничего не случилось, товарищ подполковник. Мы хотим сказать…

Тут вперед вышел суховатый, чернолицый с покатыми плечами сержант и объяснил:

– Мы хотим сказать, что Зозуля может большую пользу дать армии.

– Возможно, – согласился Мельников. – Все зависит от его упорства.

– Он упорный, – продолжал сержант. – Только помощи ему нет ни от кого.

– Помощи? – переспросил комбат.

– Ну да.

– Это верно, без помощи с таким делом не справиться. Ну ничего, поможем. Фамилия ваша как?

Сержант вытянулся, громко ответил:

– Мирзоян.

– Он секретарь комсомольской организации, – подсказал один из товарищей. Другой вставил деловым тоном:

– Мы уже не раз на собрании говорили о Зозуле.

– Это совсем хорошо, – оживился Мельников. – Значит, комсомол за творчество? Правильно. Я тоже.

Солдаты переглянулись, и по их лицам скользнули довольные улыбки.

5

Сразу же после завтрака Мельников уехал на стрельбище. Несмотря на сильный дождь, пробыл там более трех часов. В штаб вернулся вымокшим и недовольным. Проходя в свою комнату, сказал дежурному офицеру:

– Попросите ко мне майора Степшина.

Мельников всегда говорил «попросите». Ему казалось, что слово «вызовите» чрезмерно подчеркивает и без того понятное всем право командира повелевать. К тому же долголетняя служба в армии убедила его, что излишний приказной тон не всегда прибавляет силу отдаваемому распоряжению, а подчас даже мешает подчиненному выслушать и правильно понять слова командира.

Войдя в комнату, Мельников снял фуражку и размашистым движением стряхнул с нее воду. Густой веер брызг шумно хлестнул по чистому дощатому полу.

Затем он снял плащ и только теперь почувствовал, что китель на спине промок и вместе с рубашкой прилип к телу. Поеживаясь и вздрагивая, подполковник достал из планшетки план стрельбища, расстелил его на столе и начал рассматривать пометки, сделанные красным карандашом при осмотре огневых позиций.

В дверь постучали.

– Прошу, – отозвался Мельников, поправив ладонью густые волосы. Вошел Степшин. Пригласив его сесть поближе к столу, комбат неторопливо сказал:

– Ну вот, посмотрел, как люди готовятся к стрельбе. Признаться, неудовлетворен. Плохо готовятся. Много упрощений. Карикатура на боевую стрельбу получается.

У Степшина от удивления рыжие брови поползли вверх, а узкие губы недовольно вытянулись вперед.

– Да, да, – повторил Мельников уже громче. – Упрощенно учим солдат стрелять.

– А именно? – спросил майор, искоса посматривая на красные пометки в плане.

– Скажу, что именно. Однообразие в обстановке, особенно в роте Крайнова.

– Я не понимаю, товарищ подполковник. При выполнении такой сложной задачи – и вдруг однообразие? Ведь с разных положений солдат стреляет. Здесь при всем желании…

– Теоретически вроде так, – вздохнул Мельников, доставая из планшетки карандаш. – А практически иное получается. Смотрите.

Степшин поднялся с места и склонился над планом стрельбища.

– Вот окоп, – сказал Мельников, остановив карандаш на кривой жирной линии с короткими зубчиками. – Отсюда солдат должен стрелять по грудной мишени. И эту самую мишень показывают ему все время в одном и том же месте. Ну где мы такого глупого противника встретим?

Степшин промолчал. Он понимал, что каждым своим словом подполковник обвиняет его, хотя и делает это деликатно.

– Теперь о стрельбе с ходу, – продолжал комбат ровным голосом. – Какой, по-вашему, темп движения должен быть у солдата?

– Конечно, медленный, – не задумываясь, ответил Степшин.

– Правильно, замедление необходимо. Но нельзя забывать, что это атака, что впереди противник. А Крайнов забыл об этом. Его люди не в атаку идут, а словно по парку гуляют. Да чуть ли не по пять минут стоят прицеливаются. Что это, не примитив?

Степшин молчал, прищурив злые желтоватые глаза. С губ его, казалось, вот-вот сорвутся недружелюбные слова: «Оно, конечно, можно искать недостатки в готовом. Это легче, чем своими руками все делать».

Мельников понимал майора, но старался не показывать виду, говорил тоном человека, твердо знающего, что он хочет. При этом рука его с красным карандашом продолжала ползти по пестрому полю плана.

– А знаете, что пулеметчики придумали? – спросил он, сделав небольшую паузу. – Они даже точки для стрельбы оборудовали. Подбегай, ставь пулемет на готовую площадку и спокойно постреливай. Вот мудрецы! А мишени как показываются? Если надо держать семь-десять секунд, их держат двадцать и больше. К тому же кое-где театральную декорацию создали: позади мишеней с холмиков дерн счистили. Все как на ладони. Чудесно. Не учеба, а детская игра. Честное слово. – Мельников бросил карандаш на план, выпрямился и посмотрел на Степшина. – Что вы скажете?

– Не знаю, что вы хотите? – холодно ответил тот, сохраняя независимую позу. – Пожалуйста, загляните к соседям. Выходит… – Но он не сказал, что выходит, а предусмотрительно отвел глаза в сторону.

Мельников постучал тихонько по столу пальцами, затем сказал с прежней сдержанностью:

– Я хочу прекратить эти бесполезные упражнения. Обстановка на стрельбище должна быть максимально приближена к боевой. Мы не можем так бесхозяйственно растрачивать силы и время солдата. Не имеем права.

– Вы намерены усложнить условия стрельбы?

– Совершенно верно, – Мельников снова потянулся к плану стрельбища. – Вот здесь, – он показал на красные пометки, – есть хорошие блиндажи. Они пустуют. В них мы поставим еще по нескольку мишеней. Тогда солдат не будет знать, по какой из них придется ему вести огонь. Он станет ждать, искать, а значит, проявлять активность, инициативу. Так ведь?

– Да, но до стрельб осталось меньше двух суток, – забеспокоился Степшин.

– Ну и что же?

– Я лично не вносил бы никаких поправок именно сейчас.

– Почему?

– Это может снизить оценки. Ведь люди на тренировках привыкли…

Мельников опустил карандаш в деревянный стаканчик и, навалившись локтями на стол, спросил:

– Для чего же мы будем жечь патроны? Для оценки?

– Воля ваша, товарищ подполковник.

– А совесть? – спросил Мельников и, не дождавшись ответа, сказал: – Давайте посоветуемся с коммунистами. Пригласите секретаря парторганизации, командиров рот, офицеров штаба. – Он посмотрел на часы и добавил: – Минут через сорок можем собраться. Как раз все роты будут в казарме.

…Коммунисты собрались дружно. Пока рассаживались на стульях, подполковник приглядывался к каждому, стараясь угадать думы людей, настроения. Его волновал вопрос: «Неужели у всех такие же мысли о стрельбах, как у Степшина?» Но малознакомые лица присутствующих не давали ответа на этот вопрос.

Дождавшись, когда все успокоились, комбат поднялся из-за стола, одернул полы все еще влажного кителя и сказал откровенно:

– Жаль, товарищи, что первый наш разговор будет неприятным. Но ничего не поделаешь. Такова обстановка.

Степшин, скрипнув стулом, подвинулся ближе к стене. Взволнованное лицо его недвусмысленно выражало: «Ловкий ход вы придумали, товарищ подполковник. Не слишком ли самоуверенно?»

Рядом со Степшиным сидели секретарь парторганизации капитан Нечаев и старший лейтенант Буянов. Первый, внимательно слушая комбата, что-то записывал в блокнот. Второй просто держал в пальцах карандаш и время от времени заглядывал в блокнот соседа, как бы сверяя свои мысли с его записями. Слова комбата волновали обоих, но ни тот, ни другой не проявляли такой нервозности, какая была у Степшина.

Мельников подробно доложил присутствующим о положении на стрельбище, о своем намерении немедленно поправить дело и, опускаясь на стул, сказал:

– Прошу, товарищи, высказать свое мнение.

Наступила тишина. Снова скрипнул стул под Степшиным. Майор всем корпусом подался вперед, будто приготовился встать и доказывать несостоятельность доводов нового комбата, но удержался, принял выжидательную позу. Первым подал голос Крайнов.

– Мне кажется, – сказал он, медленно вставая со стула, – что мы хотим сознательно снизить результаты стрельб.

– Я уже говорил об этом подполковнику, – подхватил Степшин, – именно сознательно.

Мельников развел руками:

– Странно это слышать, товарищи. Выходит, что вас интересует только мишень, а не мастерство солдата.

– Меня лично интересует оценка, которую ставят за пораженную мишень, – ответил майор.

– Вот-вот, – сказал Мельников. – Я так и понял. Вы, товарищ майор, предлагаете пойти на сделку с собственной совестью, чтобы избежать лишнего беспокойства. Я согласиться с этим не могу. Послушаем других товарищей.

Опять наступила тишина. Комбат не торопил людей высказываться. Он понимал, что поставленный перед коммунистами вопрос затрагивает их самолюбие.

Но вот поднялся старший лейтенант Буянов.

– Разрешите?

Лицо его, с маленьким, вздернутым кверху носом, было красным от волнения.

– У меня, – произнес он с обычной торопливостью, – тоже сидит в голове такая мысль: не снизим ли мы результаты стрельб, если усложним обстановку на стрельбище? Но я подумал сейчас и о другом. Может ли коммунист быть спокойным, зная, что высокие показатели в огневом деле достигнуты упрощенным методом?

– Раньше вы молчали, – перебил его Крайнов.

– Да, молчал, – признался выступающий, – потому что не вникал. А сейчас… Сейчас молчать не буду. План комбата считаю правильным.

Мельников слушал Буянова и думал: «Хорошо рассуждает человек. Почему же к Зозуле не проявил он чуткости?»

После Буянова попросил слова Нечаев.

– Пожалуйста, – разрешил Мельников и подумал: «Давайте, товарищ секретарь, поддерживайте. Ваш голос много значит».

– Мне хочется задать один вопрос майору Степшину и старшему лейтенанту Крайнову, – сказал Нечаев, постукивая блокнотом по ладони. Интересно, как они считают, для чего мы проводим стрельбы?

– Это детский вопрос, – отмахнулся Степшин с явным возмущением.

– Нет, не детский, – стоял на своем Нечаев. – Если бы вы правильно понимали этот вопрос, иначе бы рассуждали. Устав требует всю учебу приближать к боевой действительности. Почему же стрельбы должны быть исключением?.. Конечно, собственные ошибки признавать тяжело, еще тяжелее – исправлять их, но это необходимо. Этому учит нас партия.

– Правильно, – сказал Мельников.

После Нечаева выступили еще трое, и, хотя каждый из них не скрывал беспокойства за результаты стрельб, все же с планом комбата они согласились.

В конце совещания Мельников предупредил всех:

– Теперь, товарищи, поговорите с солдатами. Пусть поймут, что стрельбище – это не тир, а поле боя.

Когда коммунисты разошлись, комбат подозвал Степшина и распорядился:

– Возьмите план стрельбища и постарайтесь, чтобы завтра к вечеру все, что я здесь наметил, было выполнено.

Степшин встал, вытянулся и произнес подчеркнуто официально:

– Слушаюсь.

За время службы в армии у него выработалось качество: при получении указания старшего начальника отметать от себя все мысли, не получившие одобрения, и быстро сосредоточиваться на содержании приказа. Так поступил Степшин и сейчас. Он взял со стола план стрельбища и вышел из комнаты. А Мельников, оставшись один, подумал: «Рановато я, кажется, начал восхищаться своим заместителем. И в батальоне, видно, не все в порядке. Следует присмотреться получше».

С этими мыслями он подошел к окну. На улице по-прежнему было серо и скучно. Прижавшись к голым веткам клена, сидели воробьи, робкие, тихие, точно пристывшие к холодному дереву. А потоки дождя все хлестали по земле, крыше. Звенела в железных желобах вода. На дорогах росли и пузырились мутные лужи.

…Вечером того же дня Мельников доложил командиру полка о принятии батальона. При этом он сказал и о том, что увидел на стрельбище. Полковник, стоя посредине кабинета, вдруг изменился в лице.

– Не сгущайте краски. Я знаю батальон, знаю Степшина. А что касается недостатков, их можно везде найти. Если что не нравится, сделайте лучше. Поняли?

– Понял.

– Вот и извольте трудиться. И смотрите, чтобы результаты этих стрельб были не ниже прежних.

– Не знаю, товарищ полковник, как получится.

– Вы бросьте такие разговоры. Надо сделать все, чтобы мишени были поражены. Запомните это. Отвечаете за все вы.

Уходя из кабинета, комбат подумал: «Командир полка тоже только о мишенях беспокоится. Странно».

Придя домой, Мельников решил полистать свои тетради, перечитать кое-что из написанного, подумать. Но едва подошел к столу и увидел взятые в библиотеке журналы, вспомнил, что просил их всего на одни сутки. «Надо нести», – подумал он, тяжело вздохнув. Пришлось снова одеваться, запирать квартиру и по грязи брести в клуб.

Ольга Борисовна встретила его приветливо. Здороваясь, кивнула головой и улыбнулась так, что свет висящей под потолком электрической люстры засверкал у нее в глазах.

– Какой вы аккуратный, – сказала она.

– Не очень, – признался Мельников. – Должен был вчера вернуть, а вот видите…

– Ничего-ничего. Их никто еще не спрашивал.

Разговаривая, Ольга Борисовна не переставала заниматься с посетителями. У ее столика стояли солдаты. В присутствии офицера они чувствовали себя связанно, даже обращались к библиотекарше тихо, вполголоса.

Мельников отошел в сторонку и начал листать свежий журнал, останавливая взгляд на заголовках статей и на фотоснимках.

Вскоре из-за библиотечных стеллажей вышла белокурая девочка лет четырех-пяти, в новеньких голубых шароварах и в такой же голубой блузке. Мельников невольно отложил журнал. Ему на миг показалось, что это его Людочка. Он даже присел и посмотрел девочке в лицо.

– Как тебя зовут?

– Танечка, – послышался ее тонкий голосок. – А вот моя мама. – Она подошла к Ольге Борисовне и вцепилась в ее руку.

– Ты что же, тут вместе с мамой книжки выдаешь? – как можно ласковее спросил Мельников.

– Не-е-ет, – пропела она уже осмелевшим голоском. – Я не умею книги выдавать. Меня не учили. – Потом, помолчав немного, сказала совсем громко: – А у меня тоже папа есть. Только у него маленькие звездочки. Он уже скоро приедет.

При этих словах дочери Ольга Борисовна вздрогнула. Ручка выпала из ее пальцев и покатилась по столу, оставляя чернильные пятна. Не поднимая глаз, она нервно достала из сумочки платок и в ту же минуту скрылась за стеллажами. Солдаты притихли.

«Что с ней?» – встревожился Мельников и сразу вспомнил неясные слова Соболя: «Тут совсем иное… Потом расскажу». Ему стало досадно, что разговор с Танечкой кончился так грустно. Он постоял еще немного в раздумье и, чтобы не выдавать своего волнения, снова склонился над журналом.

Глава пятая

1

Стрельбище. Пустынная равнина, пожухлые ковыли, невысокие желтоватые холмики блиндажей. Деревянная вышка решетчатым конусом чернеет на высотке. Небо серое в рыхлых тучах. Мертвая утренняя тишина. Даже ветер-степняк не успел еще проснуться и загулять по своим необъятным владениям.

Но вот на вышке вспыхнул красный флаг, словно чья-то волшебная рука бросила туда язычок пламени. Вдали на желто-зеленом фоне равнины возникли чуть приметные серые точки. Это укрывшиеся в блиндажах солдаты по сигналу руководителей стрельб подняли первые мишени. Утреннее безмолвие будто рассыпалось на мелкие металлические брызги. Всюду защелкали карабины, покатилась гулкая дробь автоматов, деловито заработали ротные пулеметы. Серые точки скрывались и появлялись вновь, будто по равнине двигались неприятельские солдаты, то поднимаясь, то залегая под свинцовым шквалом.

С другого края стрельбища донеслись первые выстрелы минометов, точно лопнули один за другим три детских воздушных шара. А там, где высились над травой серые холмики окопных брустверов, выросли вдруг три коричневых куста и тут же упали, как подрезанные.

На стрельбище вышли все батальоны. Первый стрелял на двух участках. На ближнем, что рядом с вышкой, руководителем был сам Мельников, на другом – Степшин.

Накануне подполковник долго раздумывал. Сначала он был намерен проводить стрельбы на одном участке, чтобы лично проверить качество огневой подготовки во всех ротах. Ему не хотелось доверять это дело Степшину, который в душе не был согласен с его требованиями. Потом Мельникову пришла в голову другая мысль: «Не лучше ли все-таки привлечь заместителя к стрельбам? Ведь не один день вместе работать».

И сейчас, поглядывая изредка в сторону соседнего участка, он спрашивал себя: «Интересно, как там у Степшина идет дело?» У самого Мельникова результаты первых семи отстрелявших солдат были неважные. Только трое из них поразили все пять мишеней. Остальные половину патронов потратили впустую.

Командир второй роты старший лейтенант Крайнов выходил из себя. Длинный, большеротый, с хмурым лицом, он не мог спокойно стоять у стола. Едва солдат-телефонист, принимая доклады показчиков, произносил страшное слово «ноль», он взмахивал руками, громко возмущаясь:

– Черт знает, как получается. Понять ничего не могу.

Мельников долго смотрел на него, потом спросил:

– А вы спокойнее можете?

– Обидно, товарищ подполковник. Лучшие стрелки горят. Сами себе результаты срезаем.

У Мельникова на скулах заиграли желваки, но все же он сдержал себя, сказал как можно спокойнее:

– Советую вам не возмущаться, а делать выводы.

Крайнов опустил голову и проговорил совсем тихо:

– Посмотрю еще, как ефрейтор Груздев себя покажет.

Вскоре на огневую вышел ефрейтор Груздев. За него Мельников беспокоился не меньше командира роты: «Неужели и он не выполнит задачи? Ведь самый лучший пулеметчик в полку».

Ефрейтор проворно нырнул в окоп, выставил на бруствер длинный ствол пулемета, прижался плечом к прикладу. Все это проделал он ловко, без суеты. А когда из пожелтевшей травы показалась мишень, вдруг растерялся. Он ждал ее справа, где видел каждый раз на тренировках, приготовился. И вдруг ошибся. Мишень появилась намного левее. Груздев даже заметил ее не сразу, засуетился, начал нервничать. Торопливо пустив короткую очередь, он недовольно покачал рыжей головой, сказал самому себе:

– Плохо.

– Не волнуйтесь, – посоветовал Мельников, стоя позади окопа. – Хладнокровнее надо.

Но Груздев все больше терял уверенность в себе. Приглядываясь к нему, комбат с горечью подумал: «Чемпион-то, кажется, парадный, к сложным условиям не приучен».

Когда вернулись с огневых позиций к столу, телефонист, не отрывая от уха трубки, доложил:

– Первая и пятая – ноль, вторая, третья и четвертая поражены.

Мельников посмотрел на Груздева. Это был уже не тот самодовольный пулеметчик, с которым он встретился первый раз в казарме. Сейчас ефрейтор стоял тихий, подавленный. Лицо его как будто удлинилось, похудело, взгляд потускнел.

– Как же это вы?.. – мягко спросил Мельников, стараясь вывести ефрейтора из угнетенного состояния. – Нездоровы, что ли?

Солдат неловко задвигался на месте.

– Не в здоровье дело, товарищ подполковник.

– А в чем же?

– Сам не пойму.

– А вы подумайте хорошо. Почему в окопе нервничать стали?

– Как же не нервничать, товарищ подполковник. На тренировках мишень показывали все время справа, а тут перенесли влево.

– Ну и что ж? Ведь хороший стрелок в любой обстановке не должен теряться.

– Это верно. Только без тренировки трудно.

Отпустив Груздева, комбат повернулся к старшему лейтенанту Крайнову:

– Слышали, что солдат говорит?

– Так точно, слышал, – ответил тот вялым голосом.

– Вас обвиняет.

Крайнов пожал плечами:

– Я что… Я тут человек новый.

Подполковник внимательно посмотрел офицеру в лицо:

– Когда вы прибыли в батальон?

– Четыре месяца назад.

– Совсем недавно, – с усмешкой покачал головой Мельников. – Да вы знаете, что во время войны за такое время целые полки, дивизии для фронта готовились?

Не дожидаясь ответа, комбат отошел от стола и приказал выдвигаться на огневой рубеж очередной смене. Крайнов постоял еще возле стола, записал в тетрадь переданные показчиками результаты и тоже пошел к солдатам.

В полдень, когда отстреляло больше половины роты и стало ясно, что общие результаты будут низкими, Мельников решил заглянуть на соседний участок. Он временно передал руководство стрельбами Крайнову, а сам зашагал по чуть приметной в ковыле тропинке.

По степи от края и до края гулко строчили автоматы, пулеметы, рвались мины. Казалось, кто-то нажимал на клавиши гигантского трескучего инструмента, извлекая из него то тонкие, отрывистые, то басовитые и протяжные звуки: «Та-та-та-та!.. Трах-трах!.. Трры-ы!.. Трах-трах!»

Там, где вырастали коричневые кусты минных взрывов, курился темный пороховой дымок. Ветер подхватывал его и сносил в сторону. Повернув лицо к огневым позициям, комбат шел неторопливой походкой. Он думал о Степшине: «Сумел ли он побороть в себе все то, что тяготило его в эти дни, или не сумел?»

Первым Мельников увидел старшину Бояркина. В шинели и фуражке он казался очень большим и нескладным.

– Ну, как успехи? – спросил его комбат.

– Неважные, товарищ подполковник.

– Что значит неважные?

– Выполнил посредственно, – с горечью выдавил из себя старшина.

– А раньше как стреляли?

– Отлично. У нас почти все отличники по стрельбе.

– Значит, зазнались, – заключил Мельников. – А как Зозуля, стрелял или нет?

– Так точно, стрелял.

– Выполнил?

– Вроде ничего.

– Это как же?

Старшина замялся. Он хорошо понимал, почему комбат завел с ним разговор о Зозуле, и, чтобы избавиться от новых вопросов, спросил:

– Разрешите, я позову его?

– Зовите.

Бояркин отошел в сторону, сложил рупором широкие ладони и протяжно крикнул:

– Рядово-о-ой Зозу-у-уля-я!

Солдаты подхватили и стали передавать дальше:

– Зозуля, к комбату!

– Архимед, быстрей!

Вдали от группы солдат отделился низенький человек и побежал, путаясь в жесткой траве, широко размахивая руками. Перед комбатом он остановился, еле переводя дух. Голубые глаза его поблескивали, как прозрачные льдинки. Подполковник спросил мягко:

– Вас поздравить можно? Выполнили задачу?

– Не дюже гарно, – тихо ответил Зозуля. – Три мишени поразил як надо, а две лишь трохи с краю царапнул. Нехай они сгорят.

– Правильно, – засмеялся Мельников. – Больше злости. Будет злость, будут и результаты хорошие.

Подошел старший лейтенант Буянов, невесело сказал:

– За свои промахи расплачиваемся, товарищ подполковник. У нас ведь так подходили к стрельбам: поразил мишень, и точка, а как?

– Понятно. Отсюда и результат, – заметил Мельников и подумал: «Понимает вроде. Это уже хорошо. А вот Крайнов, кажется, ничего не понял».

Подошел Степшин и, докладывая о результатах, недовольно скривил тонкие губы. Взгляд его явственно говорил: «Добились вы своего, товарищ подполковник». Но Мельникова не удивлял взгляд майора. Он понимал, что заместителю избавиться от болезненного самолюбия очень трудно. Для этого нужно время. Сейчас же комбата радовало то, что Степшин выполнял обязанности руководителя стрельб, не подчиняясь этому своему чувству, а делал все так, как требовал он, Мельников. Чтобы не тратить зря времени, подполковник сказал.

– Ладно, майор, продолжайте, пожалуйста, стрелять.

Степшин повел на огневой рубеж очередную смену, а Мельников стал наблюдать за Буяновым.

У подполковника была давнишняя привычка мысленно сравнивать одного человека с другим, чтобы лучше изучить характеры. Так, сравнивая Буянова с Крайновым, он отчетливо видел: первый влюблен в службу, дисциплинирован и очень исполнителен. К тому же у него возникло чувство неудовлетворенности обучением солдат стрелковому делу. Второй больше влюблен в себя, чем в службу, и, кажется, боится трудностей. Не случайно он старается уйти от ответственности за слабую стрелковую подготовку роты.

Вместе с Буяновым комбат подошел к ближнему окопчику, где сержант Мирзоян что-то писал, согнувшись над большим листом бумаги.

– А ну, чем тут комсомол занимается? – спросил Мельников. Сержант мигом выпрямился, сверкнул белыми ровными зубами.

– Боевой листок готовлю, товарищ подполковник.

– Ну-ка, ну-ка… Даже стихи пишете?

– Так точно, фельетон в стихах.

– Интересно…

Мирзоян сел поудобнее и стал читать:

Звался Груздев чемпионом.
Кто с ним в роте не знаком…
Но послал сегодня пули
Чемпион за «молоком».

– Стихи вроде неплохие, – сказал Мельников, задумавшись. – Но помещать их в листке, пожалуй, не стоит.

– Почему? – удивился Мирзоян. – Ведь плохо стреляем, товарищ подполковник. Никогда не было такого.

– Да, но сваливать все грехи на солдата было бы неверно. Вы подумайте получше.

Повернувшись назад, Мельников заметил вдали движущуюся точку. От городка к стрельбищу шла легковая машина, то пропадая за холмиками, то появляясь снова. Машина приближалась к вышке. «Командир полка едет», – подумал Мельников и зашагал навстречу.

Машина подошла к огневым позициям второй роты. Комбат издали видел, как вышел из новенького газика полковник Жогин, поправил фуражку, постоял немного, слушая вытянувшегося перед ним старшего лейтенанта Крайнова, затем сел у стола на раскладном стуле.

Мельников, ускоряя шаги, обдумывал рапорт. Нужно было доложить спокойно, обстоятельно, но без лишних объяснений. Пусть полковник сам спокойно разберется в том, что происходит. Однако докладывать не пришлось. Едва комбат успел подойти к столу, как Жогин, уже понявший причину плохой стрельбы, обрушился на него своим могучим голосом:

– Вы кто здесь, командир или инспектор? – Стул из-под него отлетел в сторону. – Я спрашиваю, кто вы?

Мельников хотел сказать, что поступил он так, как подсказало ему командирское сердце. Но Жогин побагровел и закричал еще сильнее:

– Слушать я вас не хочу! Извольте в девятнадцать ноль-ноль явиться ко мне в кабинет.

Он хлестнул хворостиной по сапогу и, круто повернувшись, быстро зашагал к машине. Вскоре заурчал мотор, и газик, шурша по траве ребристыми скатами, укатил.

Во второй половине дня к Мельникову заехал Соболь.

– Привет, дружба! – крикнул он еще с машины. А когда подошел ближе, спросил: – Что хмурый? Стреляют плохо?

– Да, похвалиться нечем.

– Слышал. Управляющий накален до предела. Разнести обещает. Что случилось?

– Ничего. Просто усложнил обстановку.

– Ну, знаешь ли… Надо быть ребенком, Сергей, чтобы самому в яму прыгать. Хотя ты не в ответе за прошлое батальона.

У Мельникова возмущенно заблестели глаза. Но Соболь предусмотрительно вынул из кармана портсигар, сказал с наигранной улыбкой:

– Я шучу, Сергей, давай закурим.

С минуту они стояли молча, затягиваясь душистым папиросным дымком. Мельников спросил:

– А у тебя как стреляют?

Соболь улыбнулся:

– Как всегда. Я не любитель приключений. Главное, была бы мишень пробита. – Он положил руку на плечо Мельникову и добавил негромко: – Эх, Серега, Серега, не знаешь ты нашего Жогина…

Когда комбат на газике возвращался в городок, было уже темно. Половину пути ехал молча, обдумывая, как держать себя на предстоящей встрече с командиром полка. И Джабаев сидел за рулем мрачный.

– Вы тоже грустите? – спросил его Мельников. Тот неловко поежился, точно от холода.

– Стрелять ходил, плохо стрелял.

– Учиться надо лучше.

– Ну да, учиться. Сам говорю. – Он тяжело вздохнул и вдруг спросил: – Неужели опять война будет, товарищ подполковник?

– Не должно, – ответил Мельников. – Но пока еще надо быть бдительными. И стрелять отлично. Защищаться мы обязаны уметь хорошо… Лучше, чем в сорок первом… Намного лучше…

Ровно в девятнадцать часов, как было назначено, Мельников зашел в кабинет Жогина. Тот молча выслушал его рапорт, коротко бросил:

– Я недоволен вами, подполковник.

Попросив разрешения доложить обо всем по порядку, Мельников достал из планшета план стрельбища со своими пометками и разложил его на столе. Сначала Жогин терпеливо слушал комбата, расхаживая по кабинету, а когда тот произнес слово «упрощенность», вдруг налился багровой краской, крикнул:

– Хватит! Все ясно. Ваши действия неблаговидны. Вы решили зачернить хороший батальон.

– Я ничего не решал, – спокойно ответил комбат. – Хочу лишь сказать, что в батальоне с огневой подготовкой дело обстоит…

– А я не хочу вас больше слушать, – оборвал его полковник. – Мне лучше известна огневая подготовка батальона. К тому же вы могли поставить вопрос о переносе стрельб, если видели, что люди не готовы.

– Да, мог, – сказал Мельников.

– Но не сделали этого. Предупреждаю вас!

– Я прошу, чтобы вы меня выслушали до конца, – сказал Мельников, держа в руках план стрельбища.

– Хватит! – окончательно разъярившись, крикнул Жогин. – Идите!

Мельников ушел. Спустившись со штабного крыльца, остановился, подумал: «Ситуация получается неприятная. – Он потер ладонью горячее лицо и громко вздохнул. – Теперь, конечно, у полковника аргументы веские. Соболь тоже не спроста намекал насчет ответственности. Могут и другие так рассудить… Да, но все же огневая подготовка в батальоне слабая, и никакие переносы стрельб не помогли бы исправить положение».

Постояв еще немного, Мельников медленно пошел к стоявшей за изгородью машине.

2

От командира полка Мельников поехал в батальон. Ему казалось, что там он быстрее избавится от горького противоречивого чувства, которое терзало его. Отпустив шофера, он прошел в казарму. Солдаты на низком длинном столе чистили оружие. Вид у всех был утомленный, хмурый. Даже появление комбата не вызвало на их лицах оживления.

– Что ж это вы приуныли, товарищи? – спросил Мельников, стараясь держаться как можно бодрее. – Воли нет у вас, что ли?

Солдаты молчали. Потом кто-то вполголоса промолвил:

– У нас вроде похорон сегодня, товарищ подполковник. Славу собственную в гроб заколотили.

– В гроб, говорите? – Мельников остановился и задумчиво прищурил глаза. – Ну нет, настоящая слава не умирает. А уж если умерла, значит, хилая была слава и жалеть ее не стоит.

Но солдаты по-прежнему молчали. И Мельников понял, что зря заговорил он сейчас с ними о стрельбах. Уж слишком свежа была в их сердцах рана. Немного подумав, он сказал уже мягко:

– Ничего, товарищи, не отчаивайтесь. Люди вы мужественные, закаленные.

Мельников хотел продолжить эту мысль, но тут он приметил в глубине казармы двух солдат, которые чистили автоматы не на общем столе, как все, а на табуретках, возле самых коек. Мельников подозвал старшину и спросил:

– Почему некоторые ваши подчиненные нарушают установленный порядок? Этак они скоро на постели с оружием заберутся.

Бояркин порозовел от неловкости и досады, но ответил, не дрогнув ни одной жилкой:

– Виноват, недосмотрел… ну я сейчас, товарищ подполковник, приведу их в чувство… – И он крикнул грозно, на всю казарму: – Архипов, Зозуля!.. Взять автоматы и шагом марш к столу. Живо!

– Это Зозуля там? – удивился комбат.

– Так точно, он самый, товарищ подполковник.

– Не ожидал я.

– Вы еще не знаете его. На вид он вроде тихоня, а заботы с ним всем хватает. Редкий день без происшествий проходит. Воспитываю, воспитываю, и никакого толку.

– Плохо, значит, воспитываете.

– Может, и плохо, – согласился старшина, понизив голос и опустив голову. Но в глубине души он был доволен замечанием комбата, потому что касалось оно Зозули, из-за которого ему, Бояркину, совсем недавно пришлось пережить большую неприятность.

«Ничего, – рассуждал он с некоторым даже торжеством, – сейчас подполковник поставит этого Архимеда на место».

Но Мельников только внимательно посмотрел на прошедшего мимо Зозулю и снова повернулся к старшине.

– Вы, товарищ Бояркин, человек вроде требовательный, – сказал он вполголоса, чтобы не слышали солдаты. – Порядок держать можете. А вот собственный голос почему-то не держите. Подумайте, разве нужно было сейчас кричать так, чтобы в соседних ротах слышали?

Старшина недоуменно посмотрел на комбата, потом нехотя ответил:

– Никак нет.

– И я думаю, что нет, – сказал Мельников. – Сила приказа не в голосе, а в разумности. Учтите это.

– Слушаюсь, товарищ подполковник.

Но это «слушаюсь» прозвучало так сухо и казенно, что у Мельникова невольно возникла мысль: «Такого одной беседой, как видно, не проймешь».

После разговора с Бояркиным комбат осмотрел оружие, поговорил с солдатами, затем направился в свою комнату. Включив свет, он снял фуражку, расстегнул шинель.

Послышался стук в дверь. Мельников негромко ответил:

– Да!

Вошел секретарь партийной организации капитан Нечаев. Мельников сразу почувствовал себя виноватым. За все эти дни своего знакомства с батальоном он еще ни разу не побеседовал с секретарем о партийной работе, не поинтересовался планом бюро. «Ну вот сейчас и потолкуем», – сказал он самому себе, предлагая вошедшему садиться.

– Нет, нет. Я только на одну минуту, – извиняющимся тоном сказал Нечаев и протянул комбату синий конверт. – Это замполит Снегирев прислал.

– Ну-ка, ну-ка, что он тут пишет?

Мельников развернул письмо, присел возле стола и стал читать вслух:

– «Уважаемый товарищ Нечаев. С моей болезнью дело осложняется. Пролежу в госпитале очень долго. Придется вам расширять поле деятельности. Прошу обратить внимание на политзанятия. Насчет литературы жмите на начальника клуба Сокольского. Сходите к нему и поищите, а то он сам иногда не знает, что у него есть и чего нет. Почаще инструктируйте агитаторов. Боевые листки лежат у меня в шкафу…»

Письмо было коротким. Прочитав его, Мельников задумчиво сложил листок, потом перевел взгляд на Нечаева.

– Да вы садитесь, пожалуйста!

– Не могу, товарищ подполковник, – заторопился тот. – У меня комната открыта и документы на столе разложены.

– Тогда пойдемте к вам, – сказал Мельников, поднимаясь из-за стола.

– Пожалуйста, – охотно ответил Нечаев.

У капитана были удивительные светло-зеленые глаза. Когда он говорил, да еще торопливо, глаза бегали быстро, быстро. И задумчивое бледное лицо его вдруг оживало, делалось веселым. Именно таким видел сейчас секретаря Мельников. И ему хотелось поговорить с ним просто, откровенно, как коммунисту с коммунистом.

Комната партийного бюро находилась в конце коридора. На стене просторного помещения висел большой портрет Владимира Ильича. Ласковое, чуть прищуренное лицо вождя смотрело, как живое. По бокам портрета на высоких тумбочках стояли две молоденькие пальмы в одинаковых желтых горшочках.

– О, да у вас посланцы Юга! – воскликнул комбат, осматривая растения. – Где вы их раздобыли?

– Сержант Мирзоян с Кавказа привез, – объяснил Нечаев. – Был в отпуске… и вот из родительского сада…

– Мододец!

Они подсели к столу. Капитан торопливо собрал разложенные протоколы, ведомости партийных взносов и, по-хозяйски поправив скатерть, подвинулся ближе к комбату.

– Когда вы зашли ко мне, – сказал Мельников, глядя в упор на капитана, – я сразу подумал: правильно поступили, умнее меня оказались. А потом слышу, что вы зашли-то на одну минутку, лишь письмо показать. Выходит, рано я похвально подумал о вас. Теперь давайте решим: нормально это или ненормально?

Бегающие глаза вдруг остановились, застыли. Нечаев никак не ожидал такого вопроса. Он приготовился слушать указания, замечания, наставления. А тут вопрос, да еще какой.

– Что молчите? – улыбаясь, спросил Мельников. – Как думаете, так и говорите. Я, например, считаю такое положение ненормальным. И виноваты мы тут оба.

Нечаев зашевелился, собираясь с мыслями, потом неуверенно сказал:

– Я думал, что помешаю, товарищ подполковник.

Комбат покачал головой.

– Всегда у вас такие мысли?

– Как сказать. – Нечаев задумчиво склонил набок голову. – Мы все время живем как-то врозь: командир сам по себе, партбюро само по себе. Пытался я наладить взаимодействие. Не получается.

– Кто же мешает?

Нечаев развел руками, но тут же сцепил их, сказал серьезно:

– Вот недавний пример. Зашел я к майору Степшину с планом, говорю: «Посмотрите, давайте обсудим, что так и что не так». А он мне: «Знаешь, Нечаев, я занят, не могу, действуй сам». Ну вот так я и действую.

– Плохо, – заметил Мельников.

– Ясное дело, плохо. Разве я сам всегда точно могу определить, на что коммунистов нацеливать? Определяю, определяю, да и промахнусь. Холостой ход получается.

Мельников слушал Нечаева и думал: «А ведь, пожалуй, правильно рассуждает. Зря я с ним раньше не побеседовал». И когда тот высказался до конца, комбат предложил сразу:

– Давайте, капитан, работать рука об руку, чтобы, знаете, в одну цель бить.

Нечаев оживился. Светло-зеленые глаза его снова забегали под темными ресницами. Он радостно кивнул:

– Хорошо, товарищ подполковник!

– А теперь, – сказал Мельников после небольшой паузы, – давайте сосредоточим огонь на главном противнике: упрощении. Вы меня поняли, надеюсь?

– Как не понять после такого горького опыта.

– К сожалению, не всех научил этот опыт, – заметил комбат, нахмурившись. – И еще вот что: солдаты сильно переживают потерю первенства. Головы повесили.

– Знаю, – ответил Нечаев.

– А что предлагаете?

Секретарь достал из стола записную книжку и познакомил комбата со своими наметками.

– Значит, собрания, групповые беседы. Правильно, – одобрил Мельников. – Но этого мало. Нужно ежедневно, непрерывно воспитывать людей, беседовать с каждым в отдельности. И не только по вечерам в казарме, а везде. Иногда вовремя сказанные два-три слова ценнее часовой лекции…

Нечаев слушал комбата внимательно, делал новые пометки в записной книжке и в свою очередь объяснял:

– Некоторые командиры взводов у нас забывают об агитаторах.

– Это напрасно, – сказал Мельников и тоже достал из кармана маленький желтый блокнот, что-то записал в него. – Без актива работать нельзя, – продолжал он. – Агитаторы – большая опора командира. Может, на бюро этот вопрос поставить следует или на партийном собрании…

Неожиданно широко распахнулась дверь и в комнату вошел подполковник Григоренко.

– Ага! – воскликнул он громко. – Что я вижу? Командир батальона у секретаря парторганизации. Редкий случай в полку.

– Шутить изволите, – сказал Мельников, предлагая замполиту табуретку.

– Какая шутка! – продолжал тот, не снижая тона. – Вон спросите у Нечаева, когда он встречался с командиром как секретарь? В месяц раз при получении партвзносов, да и то в комнате командира.

Григоренко сел, снял фуражку, пригладил мягкие, зачесанные назад волосы и потрогал пальцем закрученные кончики черных усов.

– Ну как самочувствие после бури? – спросил он, внимательно посмотрев на Мельникова.

– Бодрое. Жду новых проработок.

– Странное у вас желание.

– А куда же денешься? Вот смотрю на вас и думаю: сейчас начнете какие-нибудь выводы делать.

Григоренко сказал улыбаясь:

– Это меня в детстве дед воспитывал так. Сперва хворостиной отдует за провинность, а потом усадит рядом и целый час отчитывает, вроде выводы делает. Слушаю, слушаю, бывало, да и подумаю: «Лучше бы ты, дед, еще мне хворостиной всыпал, чем своим нудным разговором потчевать».

– А все же терпели? – спросил Мельников.

– Когда как.

Собеседники рассмеялись.

Григоренко расстегнул шинель, отбросил полы с колен и, глубоко вздохнув, опять повернулся к комбату с вопросом:

– Неласковая земля у нас, правда? Негостеприимная. Не успел человек приехать – и вдруг неприятность.

– Не в земле тут, пожалуй, дело, – загадочно ответил Мельников, – а, скорее, в климате.

Григоренко поднял голову, острые кончики усов его забавно зашевелились.

– В климате, говорите? – переспросил он, стараясь вникнуть в суть услышанного. – Что же, может быть.

Молчавший до сих пор Нечаев, улыбаясь, вставил:

– А климат преобразовать можно, товарищ подполковник.

– Можно, – согласился Григоренко. – Что ж, думайте, обсуждайте, мешать не буду. – Он застегнул шинель и потянулся за фуражкой.

– У меня вопрос к вам, – сказал Мельников, поднявшись со стула. Замполит повернулся. – Тут изобретатель есть. Серьезный паренек.

– Кто?

– Рядовой третьей роты.

– Зозуля, – подсказал Нечаев. – Я уже говорил о нем Степшину.

– И что он изобретает?

Мельников стал рассказывать. Григоренко выслушал его внимательно, сказал:

– Хорошо, пусть работает, помочь ему надо.

– Но как организовать эту помощь? – спросил Мельников. – Комиссия по изобретательству есть в полку или нет?

Григоренко задумался.

– Должна быть. Если не ошибаюсь, председателем ее по приказу министра назначается заместитель командира части. Значит, подполковника Сердюка тормошить надо. Пишите рапорт, прикладывайте соответствующие документы и давайте им ход. Поддержу.

Он хотел направиться к двери, но остановился и с каким-то особенным вниманием посмотрел в лицо Мельникову.

– Теперь я вам задам вопрос.

– Пожалуйста.

– Мне кажется, – задумчиво произнес Григоренко, – что мы с вами где-то встречались. Но где? Вы были в третьей ударной?

– Нет.

– Значит, в другом месте. Но где-то я вас видел. Надо вспомнить.

После ухода Григоренко Мельников еще долго сидел с Нечаевым. Время от времени подумывал: «Интересный человек замполит. Ничего вроде не сказал серьезного, а настроение поднял. И, главное, насчет климата не возражает».

Идя в столовую, Мельников всю дорогу расспрашивал Нечаева о Григоренко.

3

Из столовой Нечаев снова отправился в казарму. После ужина в ротах начиналась массовая работа – самое удобное время для бесед с солдатами. Когда был здоров замполит Снегирев, он почти всегда в эти часы появлялся в комнатах политпросветработы. Как ни устанет, бывало, на полевых занятиях, а все равно придет. «Мы политработники, – говорил он Нечаеву. – У нас особый контакт с людьми должен быть, и терять его нельзя ни на одну минуту».

«Особый контакт», – повторил мысленно капитан, держа путь туда, где в густой темноте словно висели один над другим два ряда ярко освещенных окон.

Нравились Нечаеву неутомимость замполита и его любовь к людям. В понимании майора Снегирева не было солдат плохих или хороших, легких или трудных. В каждом из них он видел человека с особым складом души, характером, своими склонностями, запросами, недостатками. И никто в батальоне не умел так тонко и неотразимо воздействовать на солдат, как замполит.

Никогда не забыть Нечаеву тяжелого пешего марша во время весенней распутицы. Это был последний выход Снегирева в поле. Более двух суток батальон находился в пути. Ночь. Резкий ветер. Холодный дождь сек лица. Измокшие, усталые солдаты еле брели по невидимой в темноте дороге.

Майор Снегирев чувствовал сильное недомогание и шел, опираясь на плечо Нечаева. Вдруг появился разгоряченный Буянов. «Где комбат? – спросил он взволнованно. – Люди не могут идти, падают». Замполит остановил его: «Не спешите, старший лейтенант, сейчас все выясним». Он снял руку с плеча капитана и, покачиваясь, направился к роте. Нечаев не слышал, что говорил замполит солдатам, но вскоре увидел: колонна оживилась, люди подняли головы, зашагали быстрее и тверже.

Теперь, вспоминая это, Нечаев пожалел, что слишком мало пришлось ему послужить с майором. Не успел он как следует приглядеться к человеку, перенять у него все хорошее, что приобрел тот за многие годы постоянного и тесного общения с солдатами.

Зайдя в казарму, Нечаев завернул в свою артбатарею. Дежурный доложил, что командир первого взвода лейтенант Редькин беседует с людьми. Дверь в комнату оказалась приоткрытой, слышался звонкий, по-мальчишески чистый голос.

Нечаев не стал заходить в комнату и прерывать лейтенанта. Он верил в его добросовестность, хорошо знал способности молодого, недавно окончившего артиллерийское училище офицера.

Старания Редькина ощущались во всем. Помещение было чистым. Койки стояли как по линейке. В глаза капитану бросился новый плакат: «На учении действовать, как в бою». Неподалеку от него висела свежая стенгазета «Артиллерист». Среди заметок выделялся рисунок: орудийный расчет на огневом рубеже. Под рисунком слова: «Ни одного выстрела мимо цели». Нечаев одобрительно кивнул головой: «Правильно, хорошо».

Постояв несколько минут возле стенгазеты, капитан пошел в роту Крайнова. Офицеров он уже не застал здесь.

Старшина доложил ему, что командир роты приказал ничем не занимать солдат после чистки оружия, предоставить им полный отдых.

– Ясно, – сказал Нечаев и подумал: «Такое приказание отдать нетрудно».

В казарме было тихо, скучно. Солдаты сидели возле коек в одиночку и маленькими группами. Глядя на них, капитан снова подумал о майоре Снегиреве. Вспомнил, с какой радостью встречали его люди, сколько появлялось у них самых различных вопросов. А вот он, Нечаев, не сумел еще завоевать такого завидного авторитета. Нет у него пока того особого контакта, о котором говорил замполит.

Нечаев зашел в комнату политпросветработы. В ней тоже было скучно. Три солдата листали подшивки газет. На зеленой скатерти стола лежала шахматная доска с разбросанными на ней фигурами. В углу, на тумбочке, покоилась новенькая, с блестящими планками гармонь. Задержав на ней взгляд, Нечаев представил, как бы сейчас поступил замполит. Тот наверняка взял бы гармонь и такое заиграл, что вся рота собралась бы вокруг него. А вот он, Нечаев, сколько ни пытался учиться, ничего не вышло.

Положив на гармонь руку, капитан спросил, обращаясь к солдатам:

– Почему никто не играет? Разучились, что ли?

Рядовой Стрельцов, широкоплечий, с крупными веснушками юноша, пожал плечами.

– Пальцы к ладам не тянутся, товарищ капитан.

– Что «пальцы» – душа должна тянуться.

Стрельцов только повел бровями.

– У настоящего гармониста душа никогда с гармонью не расстается, – продолжал Нечаев. – Недавно я книжку одну прочитал. Трогательная история описана.

Он пригладил пальцами волосы и присел поближе к Стрельцову.

– Так вот. В войну дело было. Служил в одной роте паренек из Саратова. На вид не очень бравый, а на гармони играл отменно. Так играл, что любую усталость будто рукой снимал.

Стрельцов посмотрел в глаза рассказчику, как бы говоря: «знаю, знаю, товарищ капитан, куда клоните». А Нечаев продолжал:

– Пришлось как-то роте высоту штурмовать. Раз пошли солдаты в атаку – неудачно. Вторично пошли – опять неудача. Уж очень подступы к вражеским укреплениям были неудобны. Весь день сражались. Многих товарищей потеряли, из сил выбились, а высоту не заняли. Тогда командир вызвал к себе гармониста и приказал: «Играй веселую». Услышав голос гармони, солдаты снова поднялись из траншей, собрали все силы… и, что вы думаете?

– Заняли? – догадался Стрельцов.

– Верно, заняли, – подтвердил Нечаев. – А теперь послушайте, что произошло через три дня после этого штурма. – Он понизил голос: – Через три дня гармонист был тяжело ранен. Когда его вынесли с поля боя, кто-то сказал: «Кажется, все, ребята…» У многих заблестели слезы. Но тут раненый открыл глаза. Обвел взглядом друзей, прошептал: «Дайте гармонь».

– Ожил, значит? – нетерпеливо спросил Стрельцов.

– Обожди, не перебивай! – послышались возмущенные голоса.

– Так вот, – сказал Нечаев, подавшись вперед всем корпусом. – Товарищи осторожно приподняли раненого, дали ему гармонь. Взял он ее и заиграл. Да так заиграл, точно хмелем плеснул в солдатские души. А минут через пять гармонь вдруг умолкла…

– Он умер? – тихо, в один голос спросили настороженные солдаты.

– Да, – так же тихо ответил Нечаев и, посмотрев в глаза Стрельцову, добавил: – Но гармони из рук не выпустил…

Стрельцов тяжело вздохнул. Рассказ капитана тронул его за самое сердце. И собственные слова «пальцы к ладам не тянутся» показались теперь чужими. Ведь если говорить честно, то не было еще такого вечера, когда бы руки его не тянулись к гармони. А сегодня… Сегодня Груздев испортил все дело. Не успел он, Стрельцов, растянуть мехи, как тот загремел над самым ухом: «Ты брось панихиду заводить. Без нее тошно».

Стрельцов поморщился, но тут же вскинул голову и, не сказав ни слова Нечаеву, взял гармонь. Сперва он медленно и неслышно побродил по ладам усталыми пальцами, прислушался, как вздыхают мехи. Потом заиграл. Сразу ожила тихая казарма. Звуки знакомой песни расплескались по всем углам. Не прошло и десяти минут, как возле гармониста собралась чуть ли не вся рота.

– А где же Груздев? – спросил Нечаев, оглядывая присутствующих. Кто-то сказал:

– Он болен.

– Что с ним?

Старшина объяснил:

– Непонятно, товарищ капитан. В медпункт не идет. Укрылся одеялом с головой и молчит.

«Странно», – подумал Нечаев и тихо, чтобы не мешать гармонисту, вышел из комнаты. Зная неуравновешенный характер ефрейтора, Нечаев не знал, что и подумать. Детство Груздева было тяжелым. На его глазах гитлеровцы расстреляли родителей, сожгли дом. А через месяц обездоленный маленький человек оказался в лагере за колючей проволокой. Из лагеря забрал его к себе какой-то трактирщик. Почти три года мальчик терпел оскорбления и побои, пока не вырвали его из вражеского плена советские солдаты.

Вот почему и беспокоило сейчас Нечаева поведение Груздева. Кто знает, что может прийти ему в голову после неудачных стрельб, когда все говорили о его провале. Тут, пожалуй, самый твердый человек не выдержит.

Нечаев решил сейчас же поговорить с солдатом. Подойдя к койке, он поднял краешек одеяла, спросил шутливо:

– Что это вы, Груздев, болеть надумали? Нехорошо.

Неожиданное появление капитана смутило ефрейтора.

Он живо вскинул голову и спрятал в кулаке дымящуюся цигарку, которой затягивался украдкой под одеялом.

– От старшины маскируетесь?

– Виноват, – пробасил Груздев. – Нарушил немного порядок, товарищ капитан.

– Порядок – это не все. Вообще в больном состоянии курить не стоило бы.

– Да я ничего, – засмущался ефрейтор. – Мне уже лучше, товарищ капитан.

Он сбросил с себя одеяло, спустил ноги на пол и потянулся к сложенному на тумбочке обмундированию.

– Зачем встаете? – забеспокоился Нечаев. – Лежите, пожалуйста. Врача можно пригласить.

– Нет-нет, – упорствовал тот. – Голова немного болела, а теперь все прошло.

– Ну, смотрите, чтобы хуже не было.

Ефрейтор натянул сапоги, туго подпоясался и, резко одернув гимнастерку, махнул рукой.

– Хуже некуда, товарищ капитан. Был Груздев, да весь вышел.

– Как это «весь вышел»?

– А я и сам не пойму. Вроде кто-то по голове ударил. Да что говорить. У меня сейчас такая злость…

– Это зря, – сказал Нечаев и подумал: «Может, и вся ваша болезнь в этом».

Ефрейтор приложил руку к груди и поморщился:

– Вот здесь у меня горит.

– А вы думаете, у других не горит?

Ефрейтор промолчал, виновато опустив голову.

– Послушайте, Груздев, – сказал вдруг Нечаев, мягко положив ему на плечо руку. – Вы сильный человек, и не вам падать духом. Давайте лучше поговорим о деле. На днях я письмо получил от уволенных в запас товарищей. Помните Зимовца, Кравченко?

– Помню, – оживился ефрейтор. – Где они сейчас?

– В Донбассе.

– Что пишут?

– А вот заходите завтра ко мне. Мирзоян придет, Зозуля. Почитаем, посоветуемся. Ладно?

– Приду, товарищ капитан.

Нечаев смотрел в потеплевшее лицо ефрейтора и думал: «Как хорошо, что вспомнил я о письме. Сразу человека отвлек от грустных мыслей». Он еще хотел поговорить с ефрейтором, но в этот момент в комнате политпросветработы, откуда все время доносились переливы гармони, вдруг вспыхнула песня, громкая, многоголосая. Нечаев послушал и улыбнулся:

– Молодцы, хорошо взяли, – и поднявшись с табуретки, спросил ефрейтора: – Подтянуть не желаете?

– Можно, – нехотя согласился Груздев, но тут же прибавил: – Только у меня, товарищ капитан, горло побаливает.

– Это плохо, – сказал Нечаев, и его заволновала прежняя мысль: «Правду говорит Груздев или обманывает?» По выражению лица понять было трудно.

4

Домики, в которых жили семьи офицеров, были небольшие, желтые, под ребристой светло-коричневой черепицей. Стояли они в два ряда, образуя улицу, широкую и прямую. Мельников занимал крайний домик. Перед самыми окнами начинался обрывистый спуск в приречную впадину, густо заросшую кустарником и высокими деревьями. Деревья важно раскачивались под напором ветра, словно раскланивались то в одну, то в другую сторону. Сквозь голые сучья поблескивал первый ледок, сковавший недавно дождевые лужи.

Здесь целыми днями шумела детвора. Мальчишки с отчаянным визгом устремлялись с обрыва вниз, отважно размахивая руками. Когда Мельников заезжал домой, чтобы отдохнуть после обеда, он подолгу любовался их игрой и очень жалел, что нет рядом Володи и Людочки: вот бы где им раздолье-то было.

Сегодня, выбравшись из газика, комбат снова залюбовался маленькими бегунами, которые, по-птичьи раскрылатившись, бросались с крутизны, как парашютисты с самолета, теряя на ходу шапки, варежки, перевертываясь через головы.

Рядом с Мельниковым топтался шофер Джабаев. Он тоже смотрел на детей, хохотал и восторженно взмахивал руками:

– Ай здорово! Ай хорошо! Герои будут, товарищ подполковник!

– Да, молодцы ребята, – улыбаясь, ответил Мельников и, словно вспомнив что-то, проговорил задумчиво: – Каждый в детстве о полетах мечтает…

Широкоскулое смуглое лицо шофера еще больше расплылось от смеха. С детским восторгом он потер ладонь о ладонь и заговорил часто-часто, не успевая заканчивать фразы:

– Мечтает, хорошо мечтает, товарищ подполковник. Мысль, как орел… ух, душа замирает!

Мельников кивнул головой и направился к крыльцу. Он отыскал в кармане ключ, открыл дверь и вошел в коридорчик. Джабаев следовал за ним. Зная, что командир все еще живет без семьи, он считал своим долгом позаботиться о его домашних удобствах: часто заливал свежей водой рукомойник, иногда втайне от подполковника протирал влажной тряпкой стол, окна, стулья. Сегодня утром привез охапку сухой щепы, хотел затопить печку, но Мельников не разрешил:

– Что это вы, Джабаев, придумали. Еще тепло на улице.

Солдат смущенно постоял на месте, потом придвинул дрова поближе к печке и ушел. Сейчас он опять стоял возле печки и черными, как зрелые арбузные семечки, глазами поглядывал на комбата, будто спрашивал: «Теперь, может, затопить?» Уловив его мысль, Мельников сказал:

– Вечером топить будем.

Шофер уехал.

Раздевшись, Мельников прошел в комнату. Она чуть не наполовину была завалена книгами, которые на днях прибыли скорым багажом. Они лежали на двух этажерках, в фанерном ящике, на подоконнике. Военные журналы занимали почти весь стол. Здесь же стоял портрет Наташи. Отодвинув несколько журналов на край, Мельников сел на стул и достал из кармана конверт с письмом жены. Он получил его часа три назад. Тогда же в штабе распечатал, пробежал беспокойным взглядом первые строчки: «Здравствуй, дорогой Сережа. Крепко тебя целую». Дальше Мельникову читать не дали. В комнату стали заходить офицеры. Потом на территории батальона появился командир полка. Пришлось походить с ним по ротам, учебным классам. Поборов нетерпение, комбат носил письмо в кармане и все это время испытывал такое чувство, будто ему предстояло свидание с Наташей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.