Ирина Волчок
Главный приз

Глава 1

Конечно, это была чистой воды авантюра. Она с самого начала это чувствовала. И вообще ей совершенно не хотелось уезжать из дому за тридевять земель. Да еще для отдыха. Отдых! За первые же два дня она так измоталась, как за месяц самой напряженной работы. Зря она маму Нину послушалась. Как сейчас было бы здорово тихо-мирно сидеть на кухне, не спеша ковыряться с какой-нибудь интересной тряпочкой и смотреть телевизор. Или поваляться на травке под яблоней, почитать что-нибудь новенькое. А потом забежать на часок к детям, проверить, как они там сегодня… Машка без нее, наверное, скучать будет. Или не будет? Маленькая совсем, скорее всего – не будет скучать. Не успела еще привыкнуть…

Дверь купе дернулась, тихо отъехала на треть проектной мощности, в щель упал чемодан, за ним с размаху влетела небольшая дорожная сумка, сверху шлепнулись два битком набитых полиэтиленовых пакета, и дверь опять тихо закрылась. Интересный у нее сосед будет. Или не будет у нее соседа? Наверное, кто-то таким способом багаж отправляет. Главное – погрузить багаж. А сам как-нибудь по шпалам добежит. Господи, как жарко… Сейчас бы под яблоню.

Дверь опять тихо поползла в сторону. Юлия повернулась и встретилась взглядом с тем самым длинным-стриженым-зубастым. Она уже хотела сказать что-нибудь вроде «чтобы я вас больше не видела», но тут заметила, что этот длинный-стриженый-зубастый и сам удивлен не меньше. Но в отличие от нее – явно обрадован. После первого остолбенения он тут же заулыбался, потер ладонью вызывающе короткий ежик волос какого-то неопределенного коричневато-серого цвета, шагнул через свои вещички и закрыл за собою дверь.

– Последний раз – на перроне, – сказала Юлия, устало прикрывая глаза. – Десять минут назад.

– А… ну да. – Длинный еще больше разулыбался, плюхнулся на полку напротив нее и, облокотившись на стол, положил подбородок на скрещенные руки. – А откуда вы знаете, что я спросить хотел?

– Привыкла, – равнодушно ответила она, без интереса разглядывая попутчика. – В наши последние три встречи вы задавали только один вопрос: «Где я вас видел?»

Он тихо засмеялся, глядя на ее серьезное лицо, откинулся назад и восхищенно щелкнул языком.

– Знаете, у вас удивительная речь. Говорят – «как по-писаному»… Нет, даже не в этом дело. Наверное, это интонация. Вы как будто привыкли, что вас слушают.

Он, улыбаясь, смотрел на нее, она с неподвижным лицом смотрела на него, и он постепенно перестал улыбаться, моргнул и почти обиженно сказал:

– Вы не хотите мне отвечать?

– А вы что-то спросили? – Юлия опять с тоской вспомнила тишину летней деревни, тень под яблоней или, на худой конец, телевизор в прохладной кухне. – Прошу прощения. Я не поняла вопроса.

– «Прошу прощения»… – задумчиво повторил он и удивленно повертел головой. – Я имел в виду… а, ладно. Меня зовут Виктором. А вас?

– Юлия.

Она молча смотрела, как он пытается придумать следующую тему для разговора. То-то. Если молчать достаточно долго, то любое трепло рано или поздно завянет. Ах, травка под яблоней!.. И на кой ей эти путешествия?

В стену купе за спиной Виктора вдруг сильно забарабанили. Он со вздохом поднялся и объяснил:

– Меня зовут. В соседнем купе Катька… э-э… сестра с мужем. Мы все вместе в отпуск собрались.

Он неторопливо запихнул свои сумки-чемоданы на багажную полку, открыл дверь, а уже выходя, оглянулся и вдруг спросил:

– А кто это вас в Москве на поезд провожал?

– Брат мужа, – помолчав, ответила Юлия.

– Я так и знал, – сказал он и вышел, с шумом задвинув дверь.

Она сидела все так же неподвижно, глядя прямо перед собой, и старалась думать о чем-нибудь вроде прохладной кухни, зеленой травки под яблоней, о недочитанной книжке или хотя бы об этом линкоре на колесах – новой Сашкиной машине.

– Ее, гаду, не запаркуешь, – гордо говорил Сашка, втискивая полукилометровое чудище на стоянку возле вокзала и подхватывая чемодан Юлии. – Ты ничего не забыла? Люся список написала, чего ей надо. Я тебе не отдам… Мало ли чего ей надо. Ей всегда чего-нибудь надо… Ничего, скажу – потерял. Ты там поаккуратнее, ага? А то террористов развелось… У тебя сколько денег? Я тебе пару сотен дам… нет, три. Бери-бери, не выпендривайся. Все равно или пропью, или Люська заберет. Ох, забыл! Жратва в машине осталась. Стой здесь, я сейчас, я мигом!

Он поставил ее чемодан у входа в здание вокзала, а сам умчался, не слушая слабых Юлиных возражений. Вот тогда и подошел в первый раз этот длинный. Подошел, минутку напряженно смотрел в ее ожидающее лицо, а потом спросил:

– Вы не знаете, где я вас видел?

– В милиции? – подсказала она, честно вспоминая, не встречались ли они и вправду где-нибудь по работе или так, случайно.

– Почему в милиции? – Он удивленно задрал одну бровь и разулыбался до ушей. – Вы разве милиционер?

– Нет, – равнодушно ответила она. Нигде они не встречались. Так, бамбук московский. За шлюху принял, наверное.

– Тогда почему в милиции? – не отставал он.

– Это я так шучу, – серьезно сказала Юлия. – На самом деле я не помню, чтобы видела вас в милиции.

– А вы что, часто там бываете?

Он улыбался так, будто позировал для рекламного плаката. Правда, отметила она, зубы у него очень хорошие. Сытое детство, режим, витамины. Или дорогой дантист.

– Я там бываю в среднем раз в месяц. Иногда – два-три раза в месяц. Иногда – раз в два-три месяца.

Он с веселым изумлением вглядывался в ее совершенно серьезное лицо, в ее спокойные, даже равнодушные глаза и улыбался.

– По необходимости или по недоразумению?

Ее позабавила формулировка, но ответила она опять без признаков улыбки, даже немного печально:

– Я думаю, что по недоразумению. Но они, как правило, считают, что по необходимости.

Он тихо засмеялся и быстро сказал:

– Через пятнадцать минут я уезжаю. Но через месяц приеду. Вы мне позвоните?

– Обязательно, – серьезно пообещала она, нетерпеливо высматривая Сашку. Где он бродит так долго? Не хватало еще на поезд опоздать.

– Вот. – Длинный-стриженый-зубастый вынул из бумажника визитную карточку и протянул ей. – Только вы обязательно позвоните. Я ждать буду.

– Ладно-ладно, – рассеянно сказала она и тут же увидела бегущего издалека Сашку.

И тут же кто-то выскочил из вокзальных дверей, заорал на ее странного собеседника, вцепился ему в рукав и поволок внутрь здания, причитая, что сейчас они все опоздают. Юлия аккуратно опустила визитную карточку этого улыбчивого психа в стоящую рядом урну, переполненную мусором, и помахала Сашке рукой.

– Ну где ты шляешься? – склочным голосом сказала она. – До отхода поезда меньше пятнадцати минут.

– Ох и вредная ты баба! – с удовольствием отметил Сашка, подхватывая ее чемодан. – И как вы там с матерью вместе уживаетесь?

– Приехал бы да посмотрел, – буркнула Юлия, едва успевая за ним.

– И говоришь точно как мать. – Он поставил ее чемодан на перрон и опять метнулся в сторону. – Погоди, сейчас я журнал какой-нибудь куплю. А то почти два дня ехать все-таки.

– Да не надо мне никакого журнала! – раздраженно крикнула она ему вслед.

И конечно, не последовало никакой реакции. Сашка – как, впрочем, и все его братики – свято верил, что лучше всех знает, что кому надо или не надо. Она вздохнула и отвернулась. Прямо перед ней стоял этот длинный-стриженый-зубастый. Улыбался. Веселенький псих.

– Так вы не вспомнили, где я вас раньше видел? – вкрадчиво спросил он, глядя ей в глаза веселыми светлыми глазами.

– В кино, – хмуро сказала Юлия.

– Да, возможно… А в каком фильме, не подскажете?

– В документальном. О роли алкогольной интоксикации как мутогенного фактора в развитии необратимых патологий у детей.

Он почти перестал улыбаться и неуверенно моргнул:

– Вы это серьезно?

– Да.

Еще бы не серьезно. Фильм снимали в прошлом году и уже три раза крутили по телику. Вполне можно было ее увидеть – она появлялась в кадре почти на пятнадцать секунд.

– Нет, не видел. – Он с сожалением щелкнул языком и опять заулыбался. – А кого вы там играли?

– Себя.

Он с острым интересом вглядывался в ее лицо, улыбался, а потом сказал:

– Вы мне обязательно позвоните через месяц.

– Конечно. Я помню. – Юлия заметила бегущего с кипой журналов в руках Сашку и с облегчением шагнула ему навстречу, затылком чувствуя взгляд этого длинного. Он вроде бы и не противный, а все равно как-то тревожно, когда вот так привязываются. Хорошо хоть, что она сейчас уедет отсюда.

– Вот. – Сашка сунул ей в руки полпуда макулатуры, подхватил чемодан и размашисто зашагал вдоль поезда. – Где тут у них эсвэшечка? Вот она у них где… Так, билет вот, документы твои вот, конверты вот, деньги вот… Стой, дай-ка я тебе еще сотенку баксов дам, а? Молчи, ты ничего не понимаешь, там в самый неожиданный момент может понадобиться, а я все равно пропью… На, держи, прячь все как следует. И не выпускай сумку из рук. Знаю я, кто в этих эсвэ ездит. Смотришь – такой весь из себя крутой, а рука так в чужом кармане и живет…

– Тише ты! – шикнула Юлия, оглядываясь на людей, толпящихся в коридоре вагона. – Чего разорался? Трепло. Людей бы постеснялся.

– Да ла-а-адна тебе! – Сашка удачно скопировал интонацию одного из своих охранников. – Люди про меня то же самое думают, но не решаются вслух сказать. Ну, вот твое место. Пойдем на воздух, терпеть не могу эти поезда.

Он поставил чемодан под полку, прихватил ее сумочку и опять со страшной скоростью понесся впереди нее к тамбуру. Юлия вздохнула, бросила на столик десяток журналов, которые никогда в жизни не прочтет, и направилась следом. Надо забрать у него сумку и тут же прогнать, а то он еще чего-нибудь поскачет покупать ей в дорогу. Сашка хороший, но в больших дозах вызывает головокружение.

Она шагнула из вагона на перрон, отыскивая его взглядом, но увидела, конечно, этого длинного. Он стоял метрах в пяти от нее, в группе шумных, веселых, нарядных людей, улыбался и смотрел на нее. И конечно же сразу оторвался от своей компании, пошел к ней, остановился в шаге и очень серьезно заявил:

– Все-таки я вас где-то раньше видел. Это абсолютно точно. Но где?

«Наверное, он едет этим же поездом. Вот ведь… Ну, ничего, если не выходить из купе – можно за всю дорогу ни разу не встретиться».

– Я не знаю, – отозвалась она устало. – Честное слово, я не знаю, где вы меня видели раньше. Если бы знала, обязательно сказала бы. Я ни в коем случае не стала бы скрывать этого от вас. Клянусь.

Он тихо засмеялся, жмурясь и мотая головой точно так же, как это делал старый интернатский кот Челленджер, когда ему перепадало что-нибудь вкусненькое. Нет, решила Юлия, совсем не противный псих. Даже вполне симпатичный псих, только вот где-то ее видел.

– Юль! – Сашка подлетел, нагруженный еще какими-то пакетами. – Я тебе орешков нашел. Соленых, с сахаром и с шоколадом. Держи сумку. Осторожней… Держи орехи. Иди в вагон. Иди, иди, нечего тут… Это еще кто такой?

Он смотрел через ее голову, и Юлия невольно оглянулась, ожидая увидеть рекламную улыбку Того, Кто Ее Где-то Видел. Но тот уже шел к своей компании неторопливой, даже ленивой походкой, засунув одну руку в карман, а другой поглаживая коротко остриженную макушку.

– Он меня где-то видел, – объяснила она Сашке. – А где – не помнит.

– Во сне. – Сашка насмешливо фыркнул и подтолкнул ее к вагону. – Иди, я ждать не буду. Терпеть не могу ждать. Счастливо. Приедешь – и прямо к нам, да?

Он обхватил ее за плечи своими огромными, как лопаты, ладонями, наклонился, поцеловал в нос и отступил, с удовольствием глядя на нее с высоты своего двухметрового роста.

– Хороша – слов нет… Одни выражения. Ну все, пока!

Сашка повернулся и стремительно зашагал прочь, а Юлия смотрела ему вслед с привычно ноющим сердцем. Димка и Сашка были близнецами. Наверное, у Димки сейчас тоже были бы морщины и седина на висках…

В коридоре загалдели, заспорили, дверь купе рывком отъехала в сторону, и на пороге остановилась сердитая красивая блондинка лет тридцати. Постояла, воинственно глядя на Юлию, глубоко вздохнула, сменила сердитое выражение лица на вежливую улыбку и сказала глубоким красивым голосом с неуловимым акцентом:

– Я к вам перехожу, если вы не против. – Она шагнула вперед, села напротив Юлии и вопросительно подняла брови. – Простите, мы с вами нигде раньше не встречались?

От двери послышался тихий знакомый смех, и Юлия, оглянувшись, увидела Виктора с дорожной сумкой в руках. Конечно, это и есть его сестра. Это у них фамильное – не помнить, где они раньше с ней встречались.

– Это моя сестра Катерина. – Виктор бросил сумку на полку и сел рядом с сестрой. – Она поссорилась с мужем и ушла от него. Я думаю, до утра. А может быть, даже до конца пути. Мы с ней местами поменялись. Вы не возражаете?

– Нет. – Юлия смотрела на блондинку изучающе. – Я рада.

У Виктора дрогнула бровь, и уголки губ обиженно поползли вниз.

– Это почему же вы рады? Между прочим, Катерина – далеко не подарок. Радоваться абсолютно нечему.

– Есть чему, – Юлия перевела взгляд на него, – когда так жарко.

– Не просекаю логики. – Виктор глянул на сестру. – А ты?

– Иди к нему, – сказала та сердито. – А то еще решит, что мы заодно. И не напивайтесь там.

Виктор театрально вздохнул, поднялся, стянул сверху один из своих пакетов и ушел.

Катерина сидела молча, хмурилась, кусала губы, смотрела невидящими глазами и вдруг сказала:

– Жарко, и поэтому ты рада, что соседка я. Можно спать раздетой. Правильно?

– Да. – Юлия впервые за эти суматошные дни улыбнулась. – Вы психолог.

– Точнее – психиатр. – Катерина тоже улыбнулась и полезла в дорожную сумку. – И не надо на «вы», пожалуйста. Не такая уж я старая. Тебе сколько?

– Двадцать восемь через неделю.

– Ни хрена себе! – удивилась Катерина, оторвалась от своей сумки и обиженно уставилась на Юлию. – Я думала, лет двадцать. Ну, двадцать два… А мне в мае двадцать семь стукнуло. Можно поверить?

– Ты прекрасно выглядишь, – искренне сказала Юлия.

– Косметику сниму – тогда посмотрим, что скажешь.

Катерина с размаху шлепнула на стол объемистую кожаную косметичку и стала вытаскивать из нее какие-то баночки, бутылочки, салфеточки, тюбики.

– С такой жизнью будешь тут выглядеть, – сердито приговаривала она, с остервенением драя лицо тампоном, смоченным жидким кремом. – С такой жизнью надо миллионы в косметику вбухать, чтобы еще хоть как-то выглядеть… – Она на секунду оторвалась от своего занятия, уставилась на Юлию, ожидая вопроса, не дождалась и заговорила дальше: – Мужик меня когда-нибудь доведет. Ничего доверить нельзя. Ну ни-че-го нельзя доверить! Сто раз напомнила: возьми камеру. Сейчас спрашиваю: взял? Говорит: не знаю, наверное, в сумке поищи. Я говорю: что значит – не знаю? Что значит – не знаю, если я сто раз напоминала! А он говорит: что ж ты сама не взяла? Нет, ты представляешь?! А почему это, интересно, я должна обо всем думать? – Она замерла, прислушиваясь, и раздраженно скомкала бумажную салфетку, которой только что собиралась вытереть лицо. – Уже ржут. Представляешь? Плевать им на нас.

Юлия слышала только громкий басовитый хохот в соседнем купе. Совершенно не похожий на тихий смех Виктора.

– Плевать им на нас, – со злостью повторила Катерина и вдруг звонко захохотала, откинувшись назад и прислонившись затылком к стенке купе. Замолчала, прислушалась к тишине у соседей и подмигнула Юлии: – То-то. Сейчас припрутся. Губы, что ли, опять накрасить?

– Ты и без косметики красивая, – искренне сказала Юлия. – И нечего их баловать. Пусть не думают, что ради них губы красят.

– Точно. – Катерина решительно побросала в косметичку свои баночки-бутылочки и резко встала. – Пойду умоюсь. Придут – а меня нет. Пусть не думают, что их здесь ждут. Ты тоже психолог, да?

– Нет, – отозвалась Юлия. – Я сельская учительница.

Катерина недоверчиво глянула на нее, засмеялась, хотела что-то сказать, но не сказала и ушла. Через минуту в дверь постучали. Ага, муж Катерины мириться пришел. А ее нет. Пусть не думает, что его здесь ждали. Э-э-эх, мне бы ваши заботы…

– Чайку не желаете? – В дверях стояла проводница. Молоденькая, хорошенькая, с великолепной прической и в великолепной униформе. Такая приветливая-приветливая. Ишь, какие проводники нынче работают.

– Желаем. – Юлия сняла со стола журналы, бросила их на полку и поднялась навстречу проводнице, чтобы взять с подноса два стакана.

– Ничего-ничего, вы не беспокойтесь, я сама. – Девушка ласково улыбнулась, устанавливая поднос на столе. – Мне не тяжело, да и привыкла я уже. Печенье брать будете? У меня московское есть, очень свежее.

Нет, точно, новая порода проводников вывелась. Или она просто прежних не помнит? Сколько лет никуда не ездила на поезде.

– Вы второй стакан для соседа взяли, да? – Девушка вынула из коробки два пакетика сахара и заговорщически улыбнулась Юлии. – Мужчины, как правило, очень сладкий любят.

– У меня теперь соседка, – сказала Юлия. – Сосед с сестрой местами поменялся.

– Правда? Как жалко, да?

– Почему жалко? – удивилась Юлия. – Мне его сестра понравилась.

– Правда? А мне он.

От дверей донесся знакомый тихий вкрадчивый смех, и проводница вспыхнула до корней волос, чуть не уронив поднос со стаканами.

– А почему это я вам не понравился? – Виктор посторонился, выпуская проводницу, шагнул в купе, сел напротив Юлии и уцепился за стакан с чаем.

– Вы мне понравились, – спокойно сказала Юлия, встречая взгляд веселых светлых глаз. Серые, что ли? Вроде серые. Но с зеленоватым оттенком и желтоватыми крапинками. – Но женщина как попутчица удобнее. Я чай для Катерины взяла.

– Катерина простит. – Он задумчиво вертел стакан в подстаканнике, не отрывая от нее глаз. – Так я вам все-таки понравился? Интересно – а чем?

– У вас волосы красивые.

Он опять засмеялся, показывая великолепные зубы, потер ладонью стриженую макушку и вдруг спросил:

– Вы мою визитку не выбросили?

– Выбросила, – призналась Юлия с неожиданным чувством вины.

– Я так и знал. – Он поставил стакан на столик, нахмурился и довольно резко спросил: – А вы вообще никогда не смеетесь?

– Я… смеюсь, наверное…

Юлия вдруг поняла, что не помнит, когда и по какому поводу смеялась в последний раз. Ну и ну! Впрочем, ему-то какое дело?

– Ты чего приперся? – Катерина влетела в купе, будто за ней гнались. – Что, зовет уже?

– Нет, конечно. – Виктор поднялся, уступив сестре место у окна, и встал в дверях, засунув одну руку в карман и поглаживая ладонью другой макушку. – Звать не зовет. Но ждет, страдает и любит.

– Знаем мы вас, – буркнула Катерина довольным голосом. – Ты иди, не надо его одного оставлять. Иди, иди. В синем пакете сыр, печенье и яблоки. Пить не давай. Пусть чай пьет.

– Кобра ты, Катька, – сказал Виктор, улыбаясь до ушей, и ушел, тихо притворив дверь.

– Ага. А вы все ангелы, – саркастически заметила Катерина, обращаясь к закрытой двери. – Юль, ты сладкое любишь? У меня «Наполеон» домашний. Будешь?

– Да. – Юлия вытряхнула из сумки пакетики с орехами. – А у меня вот что.

И они принялись пить чай с домашним «Наполеоном» и орехами в шоколаде, беседуя о глупости, безответственности и вопиющей бесполезности мужчин вообще и мужей в частности. Собеседницы явно нравились друг другу: Юлия нравилась Катерине тем, что ни разу не перебила ее ни неуместным вопросом, ни еще более неуместным примером из личной жизни, а Катерина Юлии тем, что говорила без пауз, совершенно не требуя ответов, и не задавала никаких вопросов, на которые Юлии не хотелось отвечать.

– Смотри ты, как поздно уже, – удивилась Катерина, наконец выговорившись. – Ты еще не спишь, нет? Я даже как-то не заметила, когда ты улеглась. Ну ладно, я тоже сейчас лягу… А ты-то замужем?

– Я вдова, – помолчав, сказала Юлия.

– Ну-у?! – Катерина замерла, перестав возиться с постелью, оглянулась через плечо, глядя испуганно и почти недоверчиво. – Ты меня извини… Я и подумать не могла…

В стенку тихо постучали.

– Зовут, – злорадно сказала Катерина, мгновенно забыв обо всем другом. – Пойду гляну, что там и как. Ты спи, я там посижу немного. Я тихо вернусь, постараюсь не разбудить. Свет погасить?

– Да, – отозвалась Юлия, закрывая глаза.

Правда, как спать хочется. Все-таки она сильно набегалась за последние дни. И будет спать крепко-крепко.

И может быть, ей сегодня ничего не приснится.

Она проснулась оттого, что кто-то плакал. Не сразу поняла, где она и почему ее постель стучит и вздрагивает. И запахи какие-то чужие… Потом вспомнила – поезд. Наверное, плачет соседка, которая поссорилась с мужем. Надо же, какая глупая. Такая красивая, благополучная, счастливая дура. И чего ей плакать? Юлия прислушалась – тихо. Никто не плачет. Показалось, наверное. А может быть, она сама плакала во сне, когда увидела этот взрыв, а потом услышала этот дикий крик хором и почувствовала, что летит по воздуху, и падает на спину, и, перед тем как отключиться, успевает увидеть, что прямо на нее странно медленно, как газетный лист, опускается кусок дымящегося железа. Тогда, наяву, она не плакала – не успела. А во сне всегда на этом месте плачет.

Глава 2

Они с девками сидели на вершине огромного стога сена и курили. В смысле – девки курили, а Юлька следила, чтобы они сено не подожгли. Сидели, травили анекдоты, никого не трогали…

– Та-а-ак! – громыхнул рядом бас со зловещей интонацией. – Вот, значит, кто тут поджигатель… Та-а-ак. Ох, как я сейчас кого-то выпорю!..

Девки дуэтом тихо пискнули и посыпались со стога, торопливо гася бычки в бумажных кулечках. Юлька вскочила, вертя головой в поисках источника зловещего баса, хотела кинуться за подружками, но поскользнулась и полетела вниз прямо в объятия двухметрового амбала в серых джинсах, линялой голубой футболке и грубых рыжих сапогах. Амбал поймал ее огромными, как лопаты, руками и даже не покачнулся, приняв на грудь летящие в свободном падении ее сорок семь килограммов. Правда, с чего бы ему качаться от таких пустяков? У него шея толще, чем ее талия, отметила Юлька. Амбал крепко прижимал ее к себе, обхватив за спину, глаза ее были на уровне его гладкого смуглого подбородка с ямочкой, а ноги не касались земли. Да что там земли! Ее ноги, кажется, не доставали до его коленей.

– Ты что, всю жизнь вот так на меня сваливаться будешь? – поинтересовался амбал, не выпуская Юльку из рук и пристально разглядывая ее лицо яркими светло-карими глазами.

И Юлька тут же его узнала. Это он поймал ее в прошлом году в спортзале, когда она свалилась с каната. Только тогда он был в классном темно-сером костюме, белоснежной сорочке и бордовом галстуке. Совершенно непонятно, зачем его занесло в спортзал, – наверное, чтобы ее поймать. Потому что сразу после этого он подошел к одному из группы стариков, поговорил с ним минутку и ушел. Девчонки потом говорили, что этот амбал в их университете учился, а потом в аспирантуре в Москве, кандидатскую защитил не то на экономическую тему, не то на сельскохозяйственную. Юльке эти темы были неинтересны, поэтому она особого внимания не обратила, да и вообще про амбала скоро забыла. А он – вот он.

– А, вспомнила, – с удовлетворением сказал амбал, все еще прижимая ее к себе. – Ты зачем куришь?

– Я не курю! – возмутилась Юлька. – Я ответственная за противопожарную безопасность.

Он наклонился, принюхиваясь, и вдруг легко коснулся твердыми теплыми губами ее приоткрытых от изумления губ. Поднял голову, задумчиво глядя ей в глаза, и строго спросил:

– Ты за меня замуж пойдешь?

– А тебя как зовут? – Юлька вдруг поняла, что буквально висит у него на шее, обхватив ее руками. И это ее ни капельки не смущает.

– Между прочим, могла бы и сама знать. – Он опять чуть-чуть поцеловал ее и печально вздохнул. – Я-то о тебе все знаю… Меня зовут Дмитрий Июль.

– Дмитрий Июль… Юлия Июль… Здорово! – Юлька засмеялась, и он засмеялся мягким басом. – Я пойду за тебя замуж… Может, ты меня теперь отпустишь? Девки ржут.

– Вот теперь-то как раз я тебя ни за что не отпущу, – решительно заявил Дмитрий Июль. – Сейчас мы пойдем знакомить тебя со свекровью. – Легко подбросил ее, посадил на согнутую руку, как ребенка, и оглянулся на выглядывающих из-за стога и хихикающих Светку и Аньку: – Поджигатели! За мной! Торжественный обед в честь помолвки.

Он повернулся и пошел, так и неся ее на одной руке, а Светка с Анькой шли следом, перешептываясь и хихикая. А Юльке ни капельки не было стыдно. Наоборот – в ней поднималась какая-то веселая гордость, какая-то необъяснимая, но очень приятная уверенность в правильности и неизбежности всего происходящего. И она ничему не удивлялась.

Только перед домом немножко удивилась:

– Нам сюда? Здесь ведь директор фирмы живет!

– Ну да, – спокойно согласился Дмитрий. – Я – директор фирмы. Ты и этого не знаешь? Ну и ну… А замуж согласилась. А если бы я конюхом был?

– Я лошадей люблю. – Юлька наклонилась и поцеловала его в висок. – К тому же кандидат наук – конюх – это даже интереснее, чем директор агрофирмы.

Он засмеялся, на секунду крепко прижал Юльку к себе, уткнувшись лицом в ее плечо, и сказал торжествующе:

– Ага, значит, кое-что ты обо мне все-таки знаешь!

И вошел в дом с нею на руках.

– Что это ты все в дом тащишь? – Будущая свекровь была маленькая, худенькая и язвительная. – Это кто тебя учил все подряд в дом тащить?

Светка с Анькой затоптались на месте, застряв на пороге, даже вроде попятились, готовые смыться в любой момент. Как ни странно, Юлька ни капельки не испугалась, и не смутилась, и не обиделась – сидела себе на согнутой руке Дмитрия, обнимала его и с интересом смотрела в острые насмешливые глаза маленькой женщины.

– Знакомься, ма. – Дмитрий поставил Юльку на ноги и слегка подтолкнул вперед. – Это моя невеста. Зовут Юлькой. Юлька, это моя мать. Нина Петровна. Ма! Это подружки невесты. Как звать, не знаю. Все хотят есть. Покормишь?

– Руки мойте, – машинально приказала Нина Петровна, критически разглядывая Юльку с ног до головы. – Ишь ты, невеста… И где ж ты ее нашел?

– В стогу сена. – Дмитрий смешливо подмигнул Юльке и повел растерявшихся девок мыть руки.

– И откуда ж ты взялась такая? – чуть мягче спросила Нина Петровна. Подошла к Юльке и подняла ладонью ее косу.

– Из Воронежа. – Юлька чуть повернула и наклонила голову, чтобы мама Дмитрия ощутила весь вес ее роскошных волос.

– Школу-то кончила? – Нина Петровна слегка дернула ее за косу и улыбнулась.

– Давно уже, – гордо сказала Юлька. – Я второй курс уже закончила. Иняза. Мы здесь на летней практике. В интернате.

– Так тебе сколько лет-то?

– Восемнадцать… Скоро. Через неделю.

Юлька вдруг вспомнила, что ей еще нет восемнадцати, и расстроилась. Как же это она замуж собралась? Это еще ждать, когда восемнадцать стукнет, потом только можно заявление в ЗАГС подавать, потом еще ждать сколько-то месяцев… За это время Дмитрий Июль сто раз раздумает на ней жениться.

– Ах ты, Митька, паразит! – неожиданно закричала Нина Петровна и кинулась туда, где в глубине дома галдели Светка с Аней и неразборчиво гудел голос Дмитрия. – Ах ты, недоумок, орясина, пес позорный! Я тебе сейчас все уши пообрываю, паразит, паразит, паразит!

Юлька удивилась, но опять ни капельки не испугалась, а пошла за мамой Дмитрия, гадая, за что она на него ругается, и представляя, как это ей удастся пообрывать Дмитрию все уши: Нина Петровна была такая маленькая, что даже Юлька рядом с ней чувствовала себя вполне нормальным человеком.

Вслед за Ниной Петровной она вошла в просторную и очень нарядную кухню и стала с интересом смотреть, как двухметровый Дмитрий Июль бегает вокруг стола от своей крошечной мамы, уворачиваясь от мокрого полотенца в ее руке.

– Ты хоть знаешь, что она даже несовершеннолетняя, паразит ты такой?! – кричала Нина Петровна, пытаясь достать сына полотенцем через стол. – Ты хоть знаешь, кобель проклятый, что ей только через неделю восемнадцать будет?

Девки жались в углу и таращили глаза. Юлька вдруг засмеялась, представив, что будет, если Дмитрий сейчас остановится, – ведь мать с разбегу просто ушибется об него, как о каменный утес.

Будто услышав ее мысли, Дмитрий остановился, повернулся к матери и осторожно поймал ее в свои могучие объятия.

– Ну и что? – с недоумением спросил он, закрываясь ладонью от мокрого полотенца, крутящегося перед его носом. – Ну, через неделю – восемнадцать, еще через два дня – свадьба. Пока погода стоит. Ты чего так расстроилась, ма? Небось, успеем приготовить. За неделю мы десять свадеб успеем приготовить. Юль, ты как, согласна через неделю замуж выходить?

– Я согласна, – решительно сказала Юлька. – Чем быстрее – тем лучше. А то вдруг ты раздумаешь еще… А нас распишут так быстро? Там ведь ждать сколько-то нужно.

– Вот еще. – Дмитрий отобрал полотенце у матери, вытер застеленный пластиковой скатертью стол и принялся привычно хозяйничать, расставляя посуду, нарезая хлеб, вынимая из холодильника какие-то банки и бутылки. – В сельсовете распишемся. Одним днем. Ты как, не против, Юль?

– Я не против. А у матери истерика будет. – Юлька села на жесткий диванчик рядом с Ниной Петровной, взяла ее за руку и с любопытством заглянула ей в лицо. – Я вам не понравилась, да? Дмитрий моей матери тоже не понравится, наверное. Но что она ему не понравится – это уж совершенно точно.

– А я тебе, выходит, нравлюсь? Так тебя понимать? – воинственно вздернула подбородок Нина Петровна и вдруг крепко вцепилась в Юлькины пальцы.

– Да, – серьезно сказала Юлька и сжала твердую сухую ладошку своими ладонями. – За такой свекровью – как за каменной стеной. Если он меня обижать начнет – кто еще меня защитит? С ним же даже весь трудовой коллектив вряд ли справится. Только на вас вся надежда.

Первой засмеялась Нина Петровна, потом захохотали девки, потом все заглушил радостный басовитый смех Дмитрия, а потом, когда все угомонились, Светка растерянно спросила:

– Так я не поняла – ты что же, и в самом деле замуж за него выйдешь?

– А как же, – деловито ответила Юлька, выбирая малосольный огурчик. – Что ж, по-твоему, мне старой девой век вековать?

И совершенно не поняла, почему тут же все опять просто зашлись от хохота.

Зато дома у нее никаким весельем даже и не пахло. Папа-то, похоже, был не слишком против… А если и был против, то держал свои протесты при себе, и даже мать пытался успокоить – впрочем, как всегда, без малейшего успеха.

– Ты что, идиотка? – кричала мать в полный голос, тряся сжатыми кулаками перед Юлькиным носом. – За какой замуж тебя несет, подумай своей головой! На кой черт тебе это сельпо вонючее, эта деревня неумытая, это быдло пьяное?! Ты что, всю свою жизнь угробить хочешь, дура безмозглая?!

– Дура безмозглая! – тявкала четырнадцатилетняя Валерия с удивительно похожей на материнскую интонацией. – Быдло! Сельпо!

– Все сказали? – Юлька вклинилась в нечаянную паузу и спешила высказаться сама, пока опять не заорали. – Ну, тогда я пошла. Меня Дима во дворе ждет. Раз вы так против него настроены, я его сюда звать не буду. Да и на свадьбе мы без вас обойдемся…

Первой к окну сунулась Лерка, прилипла носом к стеклу, изумленно разинув рот, а потом таким голосом позвала мать, что та не закончила очередную гневную тираду, подошла к окну и тоже застыла, открыв рот очень похоже на Лерку.

Юлька и отец переглянулись, улыбнулись одинаковыми понимающими, слегка презрительными улыбками, и Юлька сказала так, чтобы мать не слышала:

– Спорим, сейчас скажет: «В гости пригласи»…

– Но ведь надо было человека в гости пригласить, – обернулась от окна мать с крайне обиженным выражением лица. – Надо было с родителями познакомить! Ну кто так делает? Какая ты странная, Юлия, я удивляюсь… Разве я тебя этому учила?

А потом все пошло как по маслу: ах, ах, очень приятно, такой молодой – и уже директор, такой красивый – и не артист, такой большой – и не боксер, такой кандидат наук – и не преподаватель в университете… И прошу к столу, и где же вы с Юлечкой познакомились, и зачем же торопиться со свадьбой, и как же у вас с жилплощадью…

Папе Димка понравился. И Димке – папа. Может быть, потому, что оба они были большие, красивые и спокойно-веселые. Они, кажется, в ту первую встречу между собой и не говорили особо ни о чем, а заметно было, что друг другу понравились. Папа, правда, тоже сказал, что рановато Юльке замуж выходить. Димка тут же согласился: да, мол, хорошо бы на пару годиков постарше была… А ждать страшно – вдруг какой казак лихой прямо из-под носа уведет?

– Что я – телка, чтобы меня уводить? – обиделась Юлька, но папа и Димка посмотрели на нее с одинаковым выражением – будто знали что-то, чего она знать не могла.

В общем, первое знакомство с родителями они пережили. Правда, потом еще несколько раз мать устраивала ей большие образцово-показательные концерты на тему «Для того ли тебя воспитывали», еще пару раз пришлось выдержать довольно унизительные допросы на тему «А давно ли ты беременна?», но все это было уже затухающими сполохами уходящей грозы. Подумаешь, гроза! Мы их уже столько повидали…

Отец ее сильно удивил. Все время ободрял, одобрял, поддерживал, а за пару дней до свадьбы вдруг спросил:

– Юлька, а ты его любишь?

– А как же? – изумилась она. – Ты, пап, даешь! Он самый красивый, самый сильный, самый умный, самый… и вообще директор агрофирмы. И он меня очень любит, даже тетя Нина мне говорила, а она знает.

– Понятно, – сказал отец. – Но у вас в деревне не будет твоих подружек, и никто не увидит, что он самый-самый…

– Они и так уже все видели. – Юлька, заметив улыбку отца, смешалась, смутно подозревая, что сказала что-то не то, и перешла в наступление: – Пап! Ты что, тоже против Димки?

– Вот уж я как раз не против. – Отец смотрел в потолок, и лицо у него было как будто немного отчужденное. – Я вообще не представляю человека, который был бы против твоего Димки. Н-да… Ну ладно, поживем – увидим.

И все шло хорошо. И все шло мимо Юльки, само собой, по щучьему велению, – какие-то приготовления, и белое платье, и обстановка для комнаты молодых, и упаковка Юлькиного приданого – надо же, у нее, оказывается, приданое было, а она и не знала, – и приглашение на свадьбу всех-всех-всех родных, друзей и знакомых… И конечно, приехали все Июли. Братья были поразительно похожи друг на друга – все огромные, широкие, с пышными темно-каштановыми кудрями и светло-карими глазами, все румяные, загорелые и энергичные, и даже голоса у них были абсолютно одинаковые – низкие, мягкие, как будто чуть сонные… Но старших – Володю и Славика – еще можно было как-то отличить. А Сашка был полной, абсолютной, немыслимой копией Димки, и Юлька расстроилась. Она-то думала, что Димка – один в мире такой. А тут вон близнец какой-то объявился… Поэтому сначала Сашка ей не понравился.

– Смешно, – заметил Димка задумчиво, понаблюдав за ее реакцией. – Мы ведь как две капли воды. Но за одного ты замуж выходишь, а другого терпеть не можешь. Почему?

– Я могу его терпеть, – объяснила Юлька. – Только почему он все время тебе подражает? Даже ходит так же…

– Может, это я ему подражаю? – Димка посадил ее себе на колени, откинул голову и испытующе смотрел ей в лицо с легкой непонятной улыбкой. – Все-таки он – старше. Почти на двадцать минут.

– Глупости. – Юлька сидела на его колене, как на толстом бревне, откинувшись на обнимающую ее могучую руку, и наматывала на палец крутой завиток пышной Димкиной гривы. – Ничего он не старше. Я совершенно уверена, что вас в первую же минуту перепутали. Старший, конечно, ты. Это же просто невооруженным глазом видно! Во-первых, ты больше, и сильнее, и умнее, и серьезнее, и образованнее, и… Ты чего смеешься?

– Юлька, и что это мне так повезло? – Он уткнулся лицом в ее ладонь и щекотал ее губами.

– Это, может быть, вовсе не везение, – рассудительно сказала она. – Может быть, ты стал таким потому, что старался. Ну… спортом занимался. И учился хорошо. И работал как вол. И не куришь… Вот и получился такой, как есть. При чем тут везение?

– Да я же не о себе… Я о тебе! – Он смотрел на нее откровенно восхищенным, радостным взглядом. – Это с тобой мне повезло! Понимаешь?

– Конечно, – важно согласилась Юлька. – Еще бы. Я молодая, довольно привлекательная, почти образованная… Папа – полковник. Спортсменка. Отличница. Не курю. Характер нордический. И даже, оказывается, приданое у меня есть. Конечно, тебе повезло. Могло быть гораздо хуже.

– Господи, как я тебя люблю, – растерянно пробормотал он, а потом принялся осторожно целовать ее и гладить твердыми шершавыми пальцами ее щеки, и нос, и веки, и губы, и руки, и даже голые загорелые коленки…

Юльке это ужасно нравилось, чего уж там… Она почти не стеснялась его осторожных ласк, а если что – так всегда можно закрыть глаза. Она сидела на его колене, зажмурившись, подняв лицо вверх, и морщила нос, слегка фыркая, когда от его прикосновений становилось щекотно. Дмитрий вдруг наклонился, прижался лицом к ее коленям, и она испуганно ахнула, вцепилась ему в волосы, пытаясь оттолкнуть. Он поднял голову и засмеялся, глядя в ее растерянные глаза, и тогда она тоже засмеялась, прогоняя впервые пришедшую ей в голову мысль: а ведь они будут вместе спать, и Димка увидит ее раздетой… Стыд-то какой! Хотя все женятся – и ничего. Наверное, привыкают постепенно. К тому же, раздеваясь, можно попросить, чтобы он отвернулся, пока она не влезет в ночнушку. Новая ночнушка у нее очень красивая. И свадебное платье очень красивое. И белые туфли на ужасно высоких каблуках. И вышитая белыми розочками огромная, как парашют, фата из тончайшего прозрачного крепдешина. Юлька отвлеклась от смущающих ее мыслей и стала с удовольствием представлять, как будет выглядеть в день свадьбы. Девки, конечно, просто умрут. Димка, наверное, тоже обалдеет…

Девки, конечно, просто умерли. И даже неоднократно. Они умирали на протяжении всего процесса одевания невесты, от белых кружевных колготок вплоть до водружения фаты на туго закрученную в узел на затылке косу. Они так откровенно умирали, что Юлька ослушалась приказа не выходить из комнаты до отъезда в сельсовет и пошла в комнату тети Нины, где было зеркало в полный рост – в старом шифоньере. Она долго растерянно рассматривала себя в этом зеркале и вдруг расстроилась. Нет, все было очень хорошо, и не такая она дура, чтобы не понимать, что и сама по себе очень даже ничего, а в этом платье с пышной, как кринолин, юбкой, с узеньким лифом, расшитым белым шелком, с открытыми загорелыми руками и плечами, в этом необъятном облаке почти прозрачной фаты она не просто очень даже ничего, а, может быть, гораздо больше… Но вот только это была не она. Не совсем она. Такой Юлька себя не представляла… Конечно, в восемнадцать лет можно выглядеть молодо, но не до такой же степени! Слишком румяное детское лицо, слишком пухлые губы, слишком тонкая талия, слишком круглые глаза… Даже то, что ее вечно растрепанная коса была уложена в очень строгую, очень взрослую прическу, не помогало. В роскошный свадебный наряд была упакована девочка-подросток. Юлька представила рядом с собой большого, солидного тридцатилетнего Дмитрия и попробовала придать собственному лицу выражение хоть какой-нибудь умудренности жизнью. Выражение получалось не очень убедительным. Как это она раньше не замечала, что у нее морда такая дурацкая? Ну что ж теперь делать… О! Губы надо накрасить, вот что сделать надо.

Димка пришел за ней как раз тогда, когда Светка красила ей губы своей помадой, а Аня держала наготове тушь для ресниц. Димка вынул носовой платок, осторожно стер помаду и тихо сказал, чуть улыбаясь:

– Пообещай, что выполнишь…

– Ладно. А что?

Это была их игра: «Пообещай» – «Конечно. А что?» – «То или это».

– Никогда не красить губы.

– Не буду, – легко пообещала она. – А почему? Ведь красиво же!

– А целоваться с намазанными губами как? – Он наклонился, крепко поцеловал ее и озабоченно потер рукой собственный рот. – Вот как бы я сейчас выглядел, если бы у тебя губы намазаны были? Страшно представить.

– Страшно представить, – с готовностью согласилась Юлька. – Я никогда не буду красить губы. Ни в жисть! Клянусь. А ты мне тоже пообещай…

– Обещаю. Что?

– Что будешь носить меня на руках… Особенно когда туфли так жмут.

Он засмеялся, подхватил ее на руки и торжественно сказал:

– Обещаю! Буду носить тебя на руках всю жизнь. Клянусь!

И так и не выпустил ее из рук, к бурному негодованию гостей сорвав обряд выкупа невесты и нарушив еще дюжину каких-то традиций. Донес ее до своей директорской «Волги», усадил на заднее сиденье, сам устроился рядом и скомандовал Павлу Игнашину, который был его свидетелем, а сегодня заодно и водителем:

– Гони.

И машина рванула с места с такой скоростью, будто до сельсовета было не четыре километра, а по крайней мере сто. Юлька оглянулась и через облако фаты успела заметить, как во вторую «Волгу» торопливо садится ее свидетельница Аня, как тетя Нина крестит их вслед и как мать машет руками и разевает рот. Опять кричит, наверное.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.