Татьяна Шахматова
Удар отточенным пером

© Шахматова Т.С., 2018

© Оформление. «Издательство «Э», 2018

Глава 1. Домик в деревне

Книги только учат людей говорить о том, чего они не понимают.

Жан-Жак Руссо

В понедельник утром Валеев окликнул меня на улице. Он выскочил из дома в ветровке, наброшенной на растянутую домашнюю футболку, в трико и в белоснежных чунях, которые смотрелись удивительно неуместно. Валеев – мужик домовитый: только у него дорожка от крыльца до забора выложена бетонными плитами. Но даже на таком царском выходе овечья шкура была слишком уязвима: чуни моментально вобрали влагу и посерели. Валеев выругался, но все равно побежал к калитке. Мокрые чуни соскальзывали. Валеев выгибал ноги колесом и напоминал африканского аборигена, заклинающего погоду причудливым танцем с подскоками. Если бы у меня отсутствовал инстинкт самосохранения, я бы поржал.

Кроме шуток, какое-нибудь заклинание для погоды сейчас бы явно не помешало. Вторая неделя, как мы всей деревней дружно захлебывались в грязи под однообразный аккомпанемент дождя. Это было словно что-то библейское: разверстые небесные хляби, не иначе.

Интересно, ради чего наш главный ветеринарный врач ни свет ни заря выскочил из сухой натопленной избы, что называется, в неглиже?

– Давай сюда, – помахал мне рукой Валеев. – Поворачивай.

Как и в любое другое раннее утро, на мне было лицо человека, еще не успевшего выпить свою первую чашку кофе. Кофейное лицо, как говорят англичане. Для общения с начальством – лучший вариант. Лицо пригодилось мне в тот же миг, потому что выяснилось, что Валеев исполняет танец племени тумба-юмба на мокрой поверхности не просто так, а чтобы объявить срочную вакцинацию коровьего молодняка. Несмотря на то что абсурдность этого предложения зашкаливала, мой взгляд не выразил ровным счетом ничего: кофейное лицо. Я окинул мысленным взором дорогу в коровник: по холоду, в грязи, в гриппозной компании осеннего ветра, на обратный конец села… Но при этих мыслях мое лицо осталось непроницаемым.

Конечно, Валеев был в курсе, что его непосредственный заместитель, Диана Игоревна Прохорова, назначила на сегодня кастрацию сеголеток. План был утвержден, занесен в график учебно-клинической практики, сам же Валеев его согласовал и подписал. И вдруг на тебе – поворачивай!

«Между собой договориться слабо?!» – подумал я, но лицо снова не отразило ничего из того, о чем я подумал.

– А хряки? – вяло поинтересовался я, все-таки надеясь на то, что он передумает и идти обратно не придется. – Диана Игоревна сказала срочно всех сеголеток кастрировать. Переросли они…

Валеев сделал мне знак подойти ближе. Еще ближе, к самой калитке. Я вздохнул и начал перебираться через сказочные грязевые замки и чавкающие навозные скалы, которые давно выплеснулись за пределы дорожной колеи и теперь в непрочном равновесии возвышались по краям обочины деревенской улицы.

Когда я оказался с Валеевым нос к носу, он внимательно осмотрел меня с высоты своего поистине исполинского для тюркского мужчины роста. Его черные, с приличной уже проседью волосы были всклокочены, в уголке рта застряло что-то от завтрака. Валеев прессовал меня взглядом серых миндалевидных глаз, пытаясь доискаться до самой моей сути, но, как и следовало ожидать, никаких признаков умственной деятельности в моем взгляде он не обнаружил. Главный врач занес жилистую натруженную руку с синеватыми бугорками вен и медленно потер пальцами лоб.

– Пусть фельдшеры сами кастрируют, – сказал он. – А практиканты дуйте на вакцинацию. Все.

– Фельдшеры? – искренне удивился я.

Хотя я с некоторых пор учился на ветеринара, но, если говорить откровенно, то кастрировать кого бы то ни было желанием не горел. Правда, и откосить тоже не мог. Оба сельских фельдшера, как их назвал сейчас Валеев, были вовсе не фельдшерами, а фельдшерицами. Норма русского языка, которая признавала за словом «фельдшер», как и за словами «доктор», «врач», «прокурор» или «секретарь», только одну литературную норму в виде мужского варианта, в данном случае шла в полный разрез с кадровой обстановкой в деревне. Фельдшерица – это далеко не то же самое, что фельдшер. Фельдшер может и быка рогами к стенке поставить, и козла нокаутировать. Фельдшерица же Людмила получила от хряка фингал под глаз и тут же нажаловалась Диане Игоревне, после чего меня и отправили помогать в процедуре по кастрации поросят. Так что в словарях по поводу названий профессий пишут полную ерунду. Женский род совершенно необходим.

Валеев посмотрел недобро.

– Сами-сами, – кивнул он.

– Но Диана Игоревна говорит…

– Диана Игоревна? – переспросил он с интонацией, которая мне не понравилась.

Я промолчал. В конце концов, кому тут больше всех надо? Пусть сами разбираются.

– Берсенев, – строго глянул Валеев, – ты понял меня? Вакцинация. Сам буду показывать. И девчонок позови. А то небось дрыхнут до сих пор…

Главврач легко толкнул меня в сторону свинарника.

– Давай иди, фельдшеров предупреди. Скажи – хряков послезавтра или когда… На следующей неделе уж будем.

Пожалуй, Валеев был единственный человек в моем нынешнем окружении, который употреблял правильную форму слов «фельдшер», «доктор», а также многих других, чем приятно меня удивлял, но и настораживал одновременно. В следующую секунду Тимур Тимурович подмигнул уже дружелюбнее, намекая, что разговор и психологическое воздействие с целью демонстрации авторитета закончены.

– И да, Берсеньев! – крикнул он вдогонку. – Хватит из фельдшерской спирт таскать! Я ведь молчу-молчу, а захочу – из камня воду выжму, не то что из тебя спирт. Давай чтоб в последний раз от тебя утром так тащило, а то хрен я тебе практику засчитаю. Будешь тут до лета куковать!

Черт побери! Это было уже совсем несправедливо. Во-первых, спирта из фельдшерской я не таскал. Спирт приехал сам, из города, но признать это – значило сдать всех. Во-вторых, за месяц своего пребывания в деревне я напился чуть ли не впервые, в смысле вот именно напился. Так-то выпивали тут, конечно, все… И надо же, сразу так влететь. Прямо перед дембелем.

Отнекиваться было бесполезно: Валеев ветеринарил в деревне не первый год и по выхлопу отличал медицинский спирт от самогона. Но и согласиться с ним не вариант.

– Тимур Тимурович, спирт из фельдшерской я не брал, – твердо возразил я. – Девчонки тоже. Сто процентов.

Он посмотрел внимательно, как будто увидел у меня на лбу комара.

– Да какая разница, брал – не брал. Думаешь, мне спирта жалко? Залейся у меня этого спирта! Я тебе не про «брал – не брал» говорю, а про «пил – не пил». Понял?!

Он подался вперед и навис надо мною, как коршун, приметивший полевку. Порыв ветра сдул наконец налипшую крошку.

– Понял, спрашиваю? – повторил врач.

Я кивнул, но нашему главному этого было мало, и он продолжил:

– Когда пьешь, помни три условия: с кем, когда и сколько. Будешь помнить – может, и пить-то не понадобится.

Я снова кивнул. Что тут ответишь? Утро началось хуже некуда.

* * *

Ветеринарная практика представляет неисчислимые возможности попасть в дурацкое положение.

Джеймс Хэрриот,

ветеринар, писатель

Кое-как сбив с сапог жирные комья глины, я наконец оказался в новом каркасном амбаре, куда отделили хряков. Свиноматки и еще нерожавшие молодые самки остались в старом свинарнике, потому что от визга самцов, над которыми творилось насилие, они могли занемочь и со временем даже сдохнуть.

Новый амбар – детище Валеева. Главный ветеринарный врач автономного фермерского хозяйства «Старое Озерное» гордился им и планировал в скором времени разместить здесь современный медицинский блок с рентгеном и лабораторией для анализов. За неофитскую увлеченность новыми технологиями главврача в деревне считали немного со сдвигом и очень уважали одновременно.

Когда я вошел, мимо меня с сосредоточенным видом просеменил крупный розовобокий поросенок, следом за которым, шлепая грязными, не по размеру огромными галошами, неслась та самая подбитая хряком фельдшерица Людмила. Телогрейка на ней скособочилась, платок съехал, показались тоненькие с проседью волосы, зачесанные назад. На раскрасневшемся лице, казавшемся нарочно намасленным, посиневший и местами уже пожелтевший фингал выделялся, как заплатка. И сама Людмила, и ее широколицая рябая напарница, имени которой я не знал, смотрелись в стерильном великолепии нового медблока как инородные предметы.

– Лови его! – заорала напарница, но Людмила резко затормозила и выдохнула мне прямо в лицо запахом молока и лука:

– Шут с ним! Попадется еще, щучий потрох! Ты нам, Сашка, давай бочку держи! Они ж, стервецы, валят ее.

Людмила, тяжело дыша после бега, ухватилась за рукав моей куртки и по-хозяйски потащила меня к самому дальнему загону, где в окружении ошалевших от ужаса сеголеток копошилась ее напарница.

Судя по нервной беготне и осуждающему хрюканью, хряки прекрасно поняли, что́ с ними собираются вытворять две бесчувственные деревенские бабы и один студент-практикант – предатель самой мужской сущности.

Напарница подняла лицо, покрытое веснушками. Рыжая-бесстыжая подмигнула мне кокетливо и коварно.

– Бощонку держи! – сказала она нараспев.

– Давай, Саша, садись за бочку! – подхватила Людмила.

Я стоял как бревно, не понимая, при чем тут бочка? В практическом руководстве по свиноводству говорилось об операционном столе со жгутами-фиксаторами для ног животного, чтобы удержать его во время операции.

– Чего смотришь? Не дошли пока до нас технологии. По старинке будем! – Рыжая подхватила под брюхо одного несчастного и, размахнувшись, с усилием дала пас Людмиле. Людмила приняла и мгновенно сунула хряка головой вниз в обыкновенную деревянную бочку. Бочка была чуть выше моего колена: наружу торчали только тонкие ножки с копытцами, а под ними колыхалась беспомощная, раскормленная свиная задница.

Сеголеток взвизгнул так отчаянно, что у меня заболели уши, а на глаза навернулись слезы – не столько от жалости, сколько по причине чистой физиологии. Рыжая снисходительно усмехнулась.

Я присел и положил на бочку ладони. Раздался оглушающий визг – это невинно страдающего хряка поддерживали его собратья, отчего упакованный к операции поросенок приободрился и начал биться о края бочки, раскачивая ее с такой силой, что пришлось держать уже не только руками, но и коленями. Людмила удовлетворенно засопела, сказав что-то одобрительное про мою силу, и в тот же миг я почувствовал тонкий кисловатый запах горячей свежей крови.

Визга я больше не слышал. Погрузившись под воду с головой, нельзя услышать шум океана, ты лишь чувствуешь остатком древней рыбьей хорды в самом основании шеи, как перекатываются по дну тонны гальки. Я погрузился. Все вокруг погрузилось в визг. Визжали стены нового амбара, клеенчатый голубой, как летнее море, пол, окровавленные руки Людмилы, визжало рябое лицо бабы, державшей разведенные ноги хряка. Визжало все внутри меня. Ради опыта надо было смотреть на операцию, но я зажмурился и лишь сильнее вцепился в деревянные бока. Бочка прыгала подо мной, как будто внутри нее был замурован князь Гвидон и как минимум пара-тройка богатырей с дядькой Черномором.

Когда Людмила закончила шить, веснушчатая баба одним сильным рывком выудила поросенка из бочки и наметанным движением олимпийской метательницы зашвырнула несчастного в соседний вольер. Неожиданно лишившись равновесия, я повалился на бок, все еще до ломоты в суставах впиваясь в бочку. Напротив меня в перевернутой перспективе загона метался прооперированный хряк. То есть, конечно, уже не хряк, а боров.

Я слышал, как где-то далеко наверху смеются Людмила и ее напарница, чувствовал их руки на своих плечах, видел мельтешение застиранных подолов синих спецхалатов. Они думали, что я в обмороке по причине нежной психики, но это было не так. Просто все происходившее было слишком громко, а в остальном – обычная ветеринарная процедура, только и всего. Черт, неужели нельзя было сделать это как-то почеловечнее? Впрочем, я уже убедился, что эти мысли – напрасная трата времени и эмоций, ведь речь идет о промышленных заготовках пищи.

– Люда, новокаину еще захвати из фельдшерской, – проговорила рыжая-бесстыжая у меня над головой. – Эй, молодой человек, вставайте, комната отдыха в клубе, а тут медблок!

Новокаин. Неужели он так орал с обезболивающим? Я уж подумал, что резали на живую. Впрочем, поросенка можно было понять.

– Что ж ты, Саша, не придешь больше седни? – пропела рыжая, когда я сообщил о новом распоряжении Валеева.

– Нет, – ответил я, отходя к двери.

– Когда придешь? – Она уставилась на меня бесцветными маленькими глазками. Зрачки ее расширились, нос и щеки влажно блестели.

– Как Валеев скажет.

– Ну а ты так просто приходи.

Я не сразу нашелся, что ответить, а она продолжала, кокетничая все заметнее:

– Покормлю вкусно, не то что твоя апа, и самогонка есть.

Я посмотрел на нее внимательней: рыжая была страшна, но вполне еще молода, отчего становилась еще страшнее. Природная некрасивость в сочетании с суровыми условиями деревенской жизни стерла с ее лица различимые возрастные оттенки: лицо широкое, растянутое по скулам, как будто сама природа сделала этой женщине грубую дешевую подтяжку. Ей можно было бы дать и двадцать пять, и тридцать, и сорок.

– Извините, – пробормотал я, так и не придумав, что тут можно сказать, и быстро пошел к выходу.

– Ишь какой! Коза ему на грудь не вскочит, – услышал я вслед. – Одно слово, философ. Шибко уж важным себя считает.

– Тише ты! – одернула ее Людмила шепотом. – Дура, что ль, совсем? Слышит же все! Не про тебя красавчик.

Итак, по мнению местного ветеринарного персонала, я был красавчиком и философом. Если с первым все более-менее ясно, то второе – эдакий местный анекдот, который надоел мне настолько, что даже перестал раздражать. Хлопнула автоматическая дверь, и я снова оказался на пронизывающем ветру.

* * *

Для человека здорового и больного вино и мед являются наилучшими средствами, если они натуральны и если принимаются правильно.

Гиппократ

Одна неприятность с утра не гарантировала отсутствия второй, поэтому девчонкам я сначала позвонил.

– Ммм, – вздохнул сонный голос Марины в трубке. – Кто это?

– Почтальон Печкин.

– Печкин, захвати лимон и мед!

Марина и Лейла – практикантки. Кстати, Валеев угадал: девчонки спали и, если бы не я, явились бы на работу не раньше чем к обеду. В отличие от меня, второкурсника, пятикурсницы Марина и Лейла, приехавшие на практику в четвертый раз, знали все местные приколы, поэтому пива они даже не просили. В понедельник с утра пива здесь не найти. Кроме того, похмеляться пивом – большое западло для юного организма, а вот водой с лимоном и медом – совершенно другое дело.

Девчонок я про себя назвал Беляночкой и Смугляночкой. Когда они впервые вышли из автобуса, у меня, встречавшего их на стации, сладостно и жалостливо екнуло сердце. Девушки вышагивали на высоченных каблуках – комариное жало и в приталенных тоненьких пальтишках, длина которых была обратно пропорциональна циститу и воспалению яичников. Однако ни в моей жалости, ни в снисхождении местного персонала девушки не нуждались.

– Не надо, – помотала головой беляночка Марина, когда я попытался взять ее сумку. – Лучше у Лейлы возьми, там книги по клинической диагностике.

Девушка-медик – совершенно особая порода. Мне есть с чем сравнивать. До поступления в ветеринарный институт я два года отучился на филологическом факультете университета.

Чтобы быть филологом и заниматься неосязаемыми материями вроде суффиксов, метафор, гипербол и при этом не думать о бессмысленности своей деятельности и жизни вообще, надо ощущать себя как минимум шаманом, колдуном, спасителем мира, хранителем ключа, шифровальщиком тайного кода. Шопенгауэр говорил, что врач видит человека во всей его слабости, юрист – во всей его подлости, теолог – во всей его глупости. К этому можно добавить, что филолог видит человека во всей его зауми. Ведь что такое, скажем, к примеру, диссертация про образ озера у Тургенева в сравнении с одной удачно проведенной операцией на сердце? Ничего. Ровным счетом ничего. Набор букв. Девушка-филолог – это подрастающий псевдошаман. Она обо всем уже где-то читала, поэтому она найдет мистический или философский смысл, в крайнем случае подгонит цитату из Достоевского или Чехова.

Девушка-медик – это другой полюс. Медики не так искушены в цитатах, зато удивить девушку-медика проявлениями жизни земной почти невозможно. Девушка-медик относится ко всему стоически и скептически. Она точно знает, что уже с высоты трех тысяч метров кладбища и населенные живыми людьми деревни чертовски похожи, до полного неразличения. Девушка-медик не закатывает глаза, не произносит красивых речей, она закатывает рукава и делает. Свои покорители есть у обоих полюсов, но лично мне девушки-медики нравятся больше.

Оказавшись в Старом Озерном, мои новые знакомые Марина и Лейла повели себя как люди бывалые: легко натянули на себя угрюмую сельскую осень, которая оказалась им впору, как сухие домашние чуни. В пахнущем хлоркой здании автовокзала они переоделись в одинаковые оранжевые пуховики и резиновые сапоги, которые трогательно болтались вокруг их худых икр, и уверенно пошлепали по бессмертной деревенской распутице к дому фельдшера Людмилы, где их закрепили на постой.

Теперь они лежали в том самом доме – одна на высокой хозяйской перине, а вторая, наверное, на печке, жестоко страдали сушняком после вчерашней пьянки и ждали меня – своего избавителя, прекрасного принца в телогрейке.

Глава 2. Здравствуйте, я ваша тетя

И Ленин такой молодой,
и юный Октябрь впереди.

Песня, стихи Н. Добронравова

Звонок настиг меня почти у самого магазина. Впрочем, это единственное место в Старом Озерном, где соединение работало более-менее стабильно. СМС оповестила, что это уже восемнадцатая попытка абонента, так что вернее будет сказать, что это я пришел к звонку, а не звонок ко мне.

– Твою ж бифидобактерию! – орала в трубку Виктория. – Когда точно ты возвращаешься?

Точно. Здесь, в деревне, аккуратный почасовой план воспринимался, наверное, с тем же недоумением, что последний выпуск новостей в космолете, летящем на Марс. Срок моей практики заканчивался через пару недель, но для оформления всех бумаг требовалось съездить в главное ветеринарное управление, которое находилось в районном центре. А будет ли машина, будет ли дорога, поедет ли вообще хоть кто-то в ближайшее время?..

– А что случилось? – спросил я вместо ответа.

– Ничего! Ничего особенного, дорогуша! – Если Виктория называла меня дорогушей, значит, она в ярости. – Пока ты крутишь там хвосты коровам, тут все катится в задницу!

Попытка выяснить, что именно катилось в столь неприятном направлении, провалилась вместе со связью: трубка молчала. Несколько раз подбросив телефон и убедившись, что полоски связи ушли в глубокую кому, я подошел к памятнику Ленину, который светился свежей бронзовой краской, украшая собой небольшую площадку перед сельмагом. Я влез на гранитный парапет, привычно взобрался памятнику на плечо, ухватившись за вытянутую руку и оттолкнувшись от стальной складки пальто, игриво приподнятого революционным октябрьским ветром.

– Тебе пора выбираться из этой черной дыры, – моментально отозвалась Виктория, как только прервались гудки. – Опять небось на Ленине сидишь? Самому-то не смешно?

Смешно мне не было: во-первых, памятник был холодным и мокрым, во-вторых, как назло, нас с Лениным начал обходить механик Виктор на своем тракторе, задорно позвякивая навесными агрегатами, которых, кажется, на его стареньком «Белорусе» было навешано больше, чем в нескольких последних каталогах сельхозтехники.

– Что? – крикнула Вика. – Так когда ты вернешься? Завтра?

– Недели через две. – Я безуспешно старался перекричать грохот.

– Давай завтра! – тоже кричала Вика. – У тебя там что, битва трансформеров?

– Нет, у меня тут небольшой участок земли, который я пытаюсь обрабатывать, согласно наказам классика.

– Тут мир медным тазом накрывается, а у него участок…

На этой части нашего диспута о теории малых дел связь грохнулась окончательно, а я сам чуть не сверзился вниз, провернувшись вокруг скользкой влажной шеи вождя.

Виктор помахал из кабины.

– Слезай! – ржал тракторист, глядя на мои попытки занять прежнюю позицию.

Вот уж кто не согласился бы с утверждением Виктории о том, что здесь черная дыра. Виктор – городской парень, после практики остался в деревне, взял дом за треть цены и трактор в лизинг. Мечта всех барышень в округе, самый желанный гость, всегда накормлен, всегда обласкан.

– Подбросить? Куда тебе? – снова крикнул он.

Закрепившись, я отрицательно помотал головой. Трактор взревел, как брачующийся бегемот, и пополз дальше. Во рту пересохло, и ощущение конца вселенной надвинулось во всей своей явной простоте и неизбежности. Что происходит? Вой стозевого чудища был на грани переносимости. В сравнении с ним лишние сто метров пешком по чавкающей грязи казались даже привлекательными.

Я облизал губы. Земля снова пошатнулась, угрожающе приблизив грязную лужу в ногах вождя пролетариата. Пора спускаться. Снова провернувшись вокруг шеи памятника, я невольно заглянул ему лицо. Пустые глазницы невидяще уставились на меня. Вождь не давал ответов, лишь показывал рукою на доску почета, где в порядке убывания висели фотографии директора фермерского хозяйства, главного врача, его зама и ветеринарного персонала. Как он сохранился, этот бронтозавр, этот пришелец из прошлого? Кто каждый год обновляет краску? Кому он нужен тут? Прогнав по горлу, как по наждаку, скудную слюну, я обещал себе, что больше никогда не буду пить ничего крепче кофе.

Лимонов в магазине не оказалось, зато меда было в избытке, и не какого-нибудь магазинного, а собственного, фермерского. Продавщица, крутобокая Венера с вангоговской палитрой теней на веках, срезала мне несколько маслянистых квадратов с восковой рамки и сунула в пакет, подмигнув желто-зелено-голубым глазом. На сей раз это был макияж, а не производственная травма, как у Людмилы:

– Чего такой подвешенный? Дятел в голове завелся?

– Точнее не скажешь, – пробормотал я.

– Так я, что ли, говорю: народ говорит, если по-татарски, надо сказать «чеканщик в голове мастерскую открыл».

– Фольклор к вам надо ехать собирать. – Я помахал рукой и поплелся к выходу.

– Собирай, собирай, – хохотала вслед общительная вангоговская Венера. – А про кислотного человека знаешь?

В продмаге пахло сырой штукатуркой, плесенью, пряниками и дешевыми духами продавщицы, но я остановился, потому что Венера налила в стакан что-то белое, облакообразное.

– Простокваша, держи! А то помрешь! – подмигнула она и заговорила жутким шепотом: – Слушай про кислотного человека, философ. За деревней есть пустырь, где никто отродясь не жил и не селился. Земля там хорошая, трава сочная, но говорят, что живет там кислотный человек. Выходит он только по ночам, руки у него влажные и светятся в темноте, это кислота так горит. Если кислотный человек кого-то встречает, то сразу начинает хвататься за него руками. До кого дотронется, тому растворит все мясо до костей. Говорят, однажды на пустырь под вечер отправились деревенские ребята из соседнего села, вернулись с язвами на лицах, а один так и вообще помер, не нашли потом даже, говорят, совсем растворил его кислотный человек.

– Круто, а зачем он всех хватает? – поинтересовался я, протягивая женщине пустой стакан.

– Потому что одинокий, ему хочется кого-нибудь обнять, прижать. Была бы у него кислотная женщина, другое дело, – заметила Венера многозначительно, и я не понял, шутит она или серьезно.

Поблагодарив словоохотливую продавщицу, я вышел на улицу. История была хороша, аналогов я не знал: смесь легенд про духов места, снежного человека и промышленного хоррора. Простокваша была еще лучше. Вдохнув влажный холодный воздух, я снова встретился глазами с Владимиром Ильичом. Порыв ледяного ветра пролез под телогрейку, и мелкие волоски встали дыбом, несмотря на наличие свитера. Чудовищно холодно.

По-хорошему, надо было бы залезть на памятник и все-таки выяснить, какой именно таз накрывает мир Виктории на этот раз.

Вика. Виктория Берсеньева – моя родная тетка. Она старше на двенадцать лет, но мы росли и взрослели вместе, скорее как брат и сестра. К сожалению, я слишком хорошо знаю ее и то, чем она занимается, поэтому ее настойчивость сегодня откровенно пугала. Тот, кто не знаком с моей теткой, ни за что не поверит, что профессия филолога может быть опасной. «Слово – это скальпель, который взрезает жизнь и сами наши головы. Можно прооперировать, а можно и зарезать» – так она говорит. Сама Вика, если использовать ее собственные аналогии, в основном препарировала. Безымянный текст письма мог рассказать ей, кто написал его: женщина или мужчина, сколько лет автору, какое у него образование, социальное положение, одинок он или имеет семью. Это называлось «лингвистическая экспертиза». В Следственном комитете Вику прозвали детективом с дипломом филолога. Ирония и восхищение в одном прозвище. Конечно, в основном ее дела – тихая рутина вроде клеветы, оскорбления или плагиата, но в арсенале раскрытых дел Вики были и громкие скандалы с дележом наследства, и похищения, и даже убийства[1]. Восемнадцать пропущенных звонков от такого филолога, как Вика, тянули на что-то посерьезнее обзывательств на домовом собрании.

Я уже сделал пару шагов в сторону памятника, однако, видимо, в этот момент простокваша наконец достигла желудка, и мой отравленный продуктами распада алкоголя мозг немного ожил. Я подумал, что надо идти к Валееву: как руководитель практики, только он мог помочь мне сняться с якоря по семейным обстоятельствам. Конечно, крайне не вовремя возник инцидент со спиртом, но делать нечего. Преодолевая чудовищное сопротивление раскисшей колеи, которая засасывала не хуже болотной топи, я поплелся в коровник, по дороге намереваясь заскочить к Беляночке и Смугляночке.

Глава 3. Девчонки

Если б было светло, они б сгорели со стыда.

Но кругом чернела ночь.

У. Голдинг.

«Повелитель мух»

Улица, на которой жили Марина с Лейлой, запрокидывалась вправо, и вместе с нею запрокидывались заборы нерадивых жильцов. А вот заборы непьющих и состоятельных стояли прямо, всеми силами сопротивляясь инерции окружающей геометрии. Я уже знал всех на этой улице, и заборы, как лакмусовые индикаторы, говорили о своих хозяевах больше, чем их слова и внешность. Забор Людмилы повело едва заметно: это объяснялось тем, что одинокая баба регулярно брала на постой практикантов, которые выправляли забор.

Однако в этом году Людмиле не повезло: единственного парня, то есть меня, поселили в избе Зайнап-апы, старой татарки, показавшейся мне на первый взгляд лет ста от роду, как колдунья Гагула, которая охраняла вход в копи царя Соломона. Выглядела Зайнап-апа так, будто и вправду провела жизнь под солнцем африканской саванны, ее ссохшееся темное маленькое лицо, изрытое морщинами, освежали только яркие бусинки глаз с набрякшими веками, привыкших щуриться – то ли от смеха, то ли от слез.

Зайнап-апа еще кое-чем была похожа на Гагулу. Ей также был известен вход в некое подземелье, куда вела крутая, скользкая земляная лестница. Из подземелья с большой важностью извлекались соленья, сыры и домашние колбасы. Вместо шаманских заклинаний Зайнап-апа играла на гармони – она называла ее гармун – и распевала лихие матерные частушки: «У хазрата много рыбы, у Равиля – караси. У татарки жопа мыта. Ох, якши, якши, якши»[2]. Пять лет назад Зайнап-апа схоронила мужа, и Валеев прикомандировал меня сюда для срочной помощи по дому. В первую очередь всех и здесь волновал пресловутый забор.

Девчонки завтракали. Несмотря на ночные возлияния, выглядели они превосходно.

– Лимонов нет, – сообщил я, передавая с порога мешочек с медом. – Давайте реанимируйте быстрее ваши прекрасные бренные тела!

– Куда торопиться-то? – лениво процедила Марина. – Быстро, сам знаешь, кто родится. А поросят надо с толком кастрировать.

– Валеев сказал «отмена миссии».

Марина вышла в сени и вернулась с баллоном молока в руках.

– Ну тем более, – бросила она, проходя мимо меня.

От ее одежды и волос пахло чем-то томно-сладким, молочно-конфетным. Вчера я этого не заметил. Обе подруги были сейчас сонные, ненакрашенные, с чуть припухшими от сна веками и губами и смотрелись настолько секси, что я даже не знал, кого выбрать, предоставься мне такая возможность. Впрочем, никаких возможностей мне предоставлено не было, а в городе меня ждала девушка. Надеюсь, что ждала. Я, во всяком случае, помнил о моей Марго каждый день.

На сообщение о вакцинации коров под присмотром Валеева Марина и Лейла отреагировали неожиданно бурно.

– А леди Ди тоже будет на вакцинации? – подняла идеальную черную бровь Лейла и с особым значением взглянула на подругу. Между собой «леди Ди» мы называли Диану Игоревну – валеевского зама. У Дианы был на удивление тонкий нос, белая фарфоровая кожа и тонна чувства собственного достоинства, порой граничившего с высокомерием. Диана городская, в деревню ее занесло по каким-то то ли семейным, то ли финансовым причинам, и она всеми силами показывала, что здесь она птица временная.

Марина нахмурилась и скривила губы в каком-то иронично-саркастическом выражении, смысл которого не был ясен мне даже приблизительно.

Конечно, я догадывался, что что-то пошло не так после приезда девушек. Что-то напряженно звенело и тревожно гудело, натягиваясь все туже между тремя узловыми точками: Тимуром Тимуровичем, Дианой Игоревной и молодыми практикантками. Но смысл этой нескладной геометрической фигуры не был мне понятен. Впрочем, мне наплевать, если честно. Валеев – местный мачо. Для деревни экземпляр редкой цены – не женат, не пьет, хозяйство держит, всегда за рулем, правда, алименты платит двум бывшим женам, но при его доходе и должности это погрешность, близкая к нулю. Диана Игоревна – молодая замужняя женщина. Муж, правда, остался в городе, но тем не менее. Зачем тут встряли еще и Маринка с Лейлой? Какой-то цирк.

Марина разлила молоко по трем кружкам, расписанным кроваво-красными маками. Утренний надой только что отдал свой первый пар, и аромат горячего коровьего вымени и сухой травы звучал уже на последних нотах. Еще минут десять-пятнадцать, и этот дивный запах исчезнет без следа. Я выпил залпом и ощутил себя почти в норме. Блаженство.

Лейла сделала нервный круг по чистому, блестящему от недавно положенного лака полу деревенской горницы и ловко, как кошка, запрыгнула на печку, где грудой лежали кипенно-белые подушки с такими же, как и на кружке, кроваво-красными цветами по пухлым бокам.

– Скажи, что мы заболели, – вдруг заявила Лейла и зарылась в подушки.

– Зачем? – изумился я. – Вы что?! Откроется. Вам тут еще четыре месяца куковать.

– В том и дело, – загадочно проговорила Лейла, и голос ее зазвенел металлом.

Я посмотрел на Лейлу, насупившуюся, подогнувшую ноги в черных обтягивающих лосинах, на руки-в-боки Марину, выступавшую аккуратным Ф-силуэтом на фоне окна, и подумал, что во внезапном распоряжении Валеева может заключаться настоящий драматический подтекст. Не назначил ли главврач вакцинацию наперекор? Мол, на-ка, выкуси, Диана Игоревна! Ты – кастрацию, я – вакцинацию. Ты леди Ди, а я – главный врач. В этом смысле кастрация хряков, лишавшая зверей мужской силы, назначенная Дианой, и вакцинация коров, подготовка их к родам, срочно переназначенная Валеевым, звучали как прямо противоположные высказывания. Как заявления в настоящей войне полов. Возможно!

Марина подошла к окну, оценила погодные условия, поежилась и повернулась к подруге, которая все еще восседала на печке, обхватив руками колени. На фоне окна теперь вычертился Маринин профиль: правильный нос с тонкими немного вычурными крыльями, придававшими ее лицу какое-то птичье заботливо-материнское выражение. Марине было только двадцать три – всего на два года больше, чем мне, – но в это можно было поверить только после предъявления документов. И дело вовсе не в том, что она плохо выглядела, напротив, Марина – красавица, но этот твердый упрямый нос, всегда настороженное выражение глаз как будто говорили: «Э-э-э, народ, да я вас всех насквозь вижу»…

Смугляночка Лейла была совсем другой, она дулась и дурачилась, и все эти гримаски шли ее маленькому вздернутому носику и черным смеющимся глазам. Ее задница, обтянутая сейчас лосинами, вообще выше всяких похвал.

– Ну, что? – Марина посмотрела на подругу, и они прильнули друг к другу взглядами, как будто общались мысленно. Как это работает, я не в курсе, но через пару секунд Лейла внезапно переменила решение.

– Идем на вакцинацию, что! – сказала она, продолжая нежно разглядывать подругу.

Это было слишком соблазнительно, чтобы медлить.

– Ок, встретимся в коровнике, – сказал я, поспешно шагая через порог.

Глава 4. Старая корова

Физика отвечает на вопросы «как?», «почему?».

А на вопросы «зачем?» пусть отвечают умные люди.

Ну там философы и прочие.

Из перлов вузовских преподавателей

Пока я пробирался к Валееву, СМС оповестила еще о трех непринятых звонках от Виктории. Я надеялся, что к моему приезду она еще будет жива, о чем я немедленно попросил ее в ответной СМС, так как звонки по-прежнему не проходили. «Не дождешься!» – тут же ответила тетка.

К моему удивлению, главврач встретил меня в состоянии угрюмом и подвыпившем. Что было более чем странно, если учесть тот факт, что с момента нашей последней встречи, во время которой Валеев прочел мне лекцию «с кем, когда и сколько», прошло не больше часа. Это если полностью скинуть со счетов то, что наш главный вообще не пьет.

Тимур Тимурович тяжело посмотрел на меня припухшими красными глазами, выдававшими не только трезвенника, но и гипертоника, и открыл было рот, чтобы как-то прояснить ситуацию, но в этот момент дверь распахнулась, и в коровник ввалился человек, напоминавший комплекцией Карлсона. Я сразу понял, кто это. Сегодня я уже видел этого дядьку, когда сидел верхом на памятнике: его упитанное розовощекое лицо в формате А3 возглавляло доску почета, и именно на него показывала длань вождя мирового пролетариата. Лебедев Р. Р., «ударник труда», «директор хозяйства Старое Озерное», посмотрел на меня исподлобья. Вживую мы виделись впервые.

С пьяной церемонностью Валеев представил нас, обдав меня запахом перегара и переваривающейся колбасы.

– Это Ринат Русланович, директор… А это Саша. Наш философ.

Ринат Русланович протянул руку и внимательно посмотрел мне в лицо. Он тоже был подшофе.

– Философ, – еще раз подчеркнул Валеев и привел аргумент: – Зайнап-апу помнишь?

– Как уж, – ответил Лебедев. – Троюродный племянник я ей.

– Племянник! Большой человек, а забор у бабки косой, – тут же вставил Валеев.

– Поправим, – заверил Лебедев.

– Поздно, поправили уже. – Главврач кивнул в мою сторону. – Не было бы счастья, как говорится. Вот, философ наш взялся забор чинить да повалил. Ладно Витька-тракторист с мужиками взялся.

Наши с Лебедевым взгляды встретились: мой – трезвый и недоумевающий, его – пьяный и осуждающий. Куда шла наша вялая странная беседа, понять было сложно. Однако, видимо, у Валеева был какой-то план, потому что, выждав небольшую паузу, главврач похлопал меня по плечу и возразил сам себе:

– Зато, когда у нас на сутки свет отключили, Берсеньев нам про одного англичанина рассказывал, который на корабле из Англии в Австралию плыл. У Зайнап-апы тогда света дожидались… Всей деревней к ней в дом набились, но даже не подрался никто. Как его звали-то?

Я молчал, окончательно сбитый с толку, но Валеев был настойчив:

– Ну, этого, который на корабле плыл, как звали?

– Эдмунд Талбот? – неуверенно сказал я, сообразив наконец, что, видимо, Валеев имеет в виду героя романа Уильяма Голдинга «На край света», про приключения которого я действительно однажды рассказывал, когда в деревне несколько дней меняли опоры электрических столбов и надо было чем-то занять народ.

Если бы я был поопытнее, то выбрал бы что-нибудь из Майна Рида. Но рассказ был начат, пришлось соображать по ходу дела. В итоге от оригинальной истории я оставил только море, устройство корабля, заговор против капитана, шторм, пожар и счастливое прибытие в Австралию. Весь аллегорический смысл романа был мною безжалостно вымаран, секс джентльмена со шлюхой был заменен на воспоминания о невесте и неясные томления (помня про вкусы массового читателя, я не мог вовсе исключить любовную историю), зато про гея-священника и его убийство я совсем не стал ничего рассказывать, решив, что такой любви мой массовый читатель, напичканный ужасами про Гейропу, может не выдержать. В итоге мой рассказ действительно помог скоротать пару-тройку вечеров. Только Валеев зачем-то преувеличил: слушала меня далеко не вся деревня, а дети с семи до двенадцати, старики, несколько женщин и сам Валеев. Остальное народонаселение по случаю форс-мажора лечило нервы отнюдь не литературой.

– Эдмунд Талбот! – торжественно повторил Валеев, и аристократическое английское имя громко отрикошетило от деревянной обшивки фельдшерской.

– Я же говорю, философ, – кивнул главврач директору и перешел к делу. – Как раз то, что нам с тобой надо, Ринатыч!

Лебедев соображал туго и все еще смотрел на меня с подозрением.

– У нашего философа, – продолжал Валеев, – есть сестра. Она юрист.

– Лингвист, – поправил я.

Валеев перевел на меня тяжелый взгляд, а Лебедев сморщился.

– Юридический лингвист, – уточнил Валеев.

– Ну, примерно, – согласился я.

– Самое то, что надо, – повторил Валеев. – Давай, покажи, Ринат Русланович!

После этого загадочного императива директор хозяйства несколько секунд поколебался и наконец показал. Трагически кряхтя, Лебедев извлек из кармана куртки сложенную вчетверо газету. Газета называлась скучно: «Сельское обозрение», а вот первая же статья была озаглавлена вполне провокационно. Директор АФК брезгливо тряхнул газетой, разложил на столе и ткнул красным пальцем-сосиской на первую полосу:

СТАРАЯ ОЗЕРНАЯ КОРОВА.

или Какой гадостью кормит нас фермерское хозяйство «Старое Озерное»?

Под нелестным заголовком красовалось фото действительно старой и очень изможденной жизнью коровы с торчащими тазовыми костями, выпирающими позвонками и необыкновенно грустным плачущим глазом, в котором сконцентрировалась вся скорбь вегетарианского мира. В мясозаготовках эта скорбь называлась попросту некондицией. Газета оказалась областной. Интерес Валеева к юридической лингвистике начал проясняться.

– Где это? – спросил я, водя пальцем по фотографии.

Ни малейших сомнений в том, что этот крупнорогатый Мафусаил чертовски стар, у меня не было, а вот по поводу того, что корова из Старого Озерного, сомнения как раз закрались.

Многие коровники, амбары, свинарники, молочные фермы, доставшиеся фермерам в наследство от советской системы колхозов, неотличимы друг от друга. Российский пейзаж тоже не слишком радует глаз разнообразием, поэтому тот, кто не был в Старом Озерном, может легко поверить фотографии. Однако тот, кто лично знаком с Валеевым и с его подходом к делу, знает, что в его фермерском хозяйстве все по-другому.

Тимур Тимурович слыл человеком странноватым. Жил главврач один, после развода не женился, близких друзей не имел, не пил (как я считал до сегодняшнего дня), выписывал три специальных журнала по ветеринарии и сельхозтехнике и с неофитским задором внедрял в консервативную деревенскую работу новые методики и технологии. Удивлял Валеев односельчан и небывалой для российской деревни предприимчивостью. На свои эксперименты он получал областные гранты, но еще более странным казался тот факт, что выигранные деньги тратились непосредственно на то, что было описано в грантовой заявке. За это его считали не только чудаком, но и даже немного блаженным.

Я знал, что пару лет назад Валеев с Лебедевым занялись поставками фермерских продуктов в магазины области и выкупили бо́льшую часть акций хозяйства, фактически отказавшись от инвестиций. После чего заборы у подавляющего большинства населения деревни стремительно выпрямились, а многие были заменены на кирпич и даже модную ковку. Изменился и ландшафт самой фермы. Появились новый молокозавод и линия по производству колбас, старый советский коровник отремонтировали, утеплили, обновили теплицы, и даже высоким инженерным технологиям на ферме нашлось место, например, удобрения к растениям подавались под присмотром специального компьютера, который сам рассчитывал температуру и влажность.

До сельскохозяйственного рая Старое Озерное не дотягивало, но свою физиономию деревня приобрела. Это была физиономия, вполне довольная жизнью, а не та грустная рожа, что смотрела с фотографии на фоне горбатого сарая.

– Независимое журналистское расследование, етитский хрен! – вломил Валеев с чувством, показывая на газету.

Пробежав глазами статью, я сразу понял, что мы имеем дело с грамотным противником. В самом тексте не было ничего криминального: показатели жирности масла, надои, госты на молочную продукцию. Все соответствовало реальности, и опровергать тут, в сущности, нечего. Но кто будет обращать внимание на цифры, если в память врежется образ старой дохлой коровы?

Хитро́.

В конце статьи совсем уже ни к селу ни к городу помещалась карикатура, на которой были изображены пляшущие человечки с горящими шапками на головах. Подпись под фото гласила: «На воре шапка горит». И снова не за что зацепиться: несмотря на то что под ворами явно подразумевались Лебедев с Валеевым, если дело доедет до суда, то автор статьи наверняка сошлется на то, что сообщение безадресное и никто конкретно не имелся в виду.

– Конкуренты? – спросил я, вдоволь насмотревшись на этот шедевр местной журналистики.

Видимо, решив, что газета больше не нужна, Лебедев моментально смял ее и в ярости отправил в мусорное ведро.

– Я у себя, что ли, ворую! – воскликнул директор. – Значит, мы с Тимуром Тимуровичем друг у друга воруем. Так, что ли?

Он говорил «знащит» и «Тимуровищем» – верный признак того, что дома он говорит по-татарски.

Пока Лебедев высказывался, Валеев извлек из ведра газету, крикливым желтушным дизайном вопившую о том, что деревне срочно нужен человек книжной культуры, специалист по словам.

Если честно, Валеев снова удивил меня. Уверяя всех в том, что не может точно сформулировать разницу между филологом и философом, он был совсем не прост, как оказалось, моментально смекнув, что нужно делать с газетой. Промахнулся Тимур Тимурович только в одном: выбрав себе в союзники человека, который однажды уже проиграл на гуманитарном фронте. То есть меня. Впрочем, это была не его вина, а я надеялся стать лишь посредником между ним и моей теткой, которая как раз и специализировалась на таких вот словесных баталиях.

«Это ж надо, какая карма!» – Конечно, я подумал, что филология изощренно мстит мне.

* * *

Вы видите, до чего русский ум не привязан к фактам.

Он больше любит слова и ими оперирует.

Академик И. П. Павлов,

физиолог

Жизнь гуманитария, наполненная размышлениями о неосязаемых вещах, и жизнь деревенского фельдшера, в которую я буквально сбежал после филфака, с некоторых пор стали ассоциироваться у меня с двумя сторонами жизни двоеженца. Они сочетались, как сон и явь, как чувственное и настоящее, в каждую из этих жизней я погружался с головой, в каждой был как будто другим человеком, каждую по-своему любил. Только мое двоеженство было далеко от идеала счастливой мусульманской семьи, где обе жены уживаются на одной кухне. Оно напоминало скорее преступное, запретное сожительство, когда одна не должна знать о существовании другой.

«В начале было Слово» – сказано в Евангелии. «В начале было дело» – поправил евангелистов непокорный Гете. Я же завис между словом и делом, как зависает между командами старая Винда.

Тем не менее мне стоило признать, как бы ни было обидно: одна из женщин не любила меня так же сильно, как любил ее я. Мир реального делания, настоящая жизнь российской деревни, где так нужны любые мужские руки, где за непьющих мужиков разворачивается настоящая война и даже последние алкоголики не последние люди на деревне, если соображают руками… Эта самая деревня не принимала меня. Нет, явного отторжения я не чувствовал, мне помогали, предлагали кров и помощь, но я постоянно видел ту мягкую снисходительность, которая появляется в обращении пятиклашек к первокласснику, случайно перепутавшему дверь и попавшему во взрослый класс. Я был для них философом – в общем и целом существом бесполезным, которое они кормили на излишек. Так на Руси содержали скоморохов и бродячих музыкантов. В тучные годы их становилось больше, они напоминали о том, что материальный мир конечен, а красота и любовь бесконечны. А в худые годы скоморохи исчезали, материальный мир диктовал свои жестокие условия, было не до красоты. Я чувствовал себя в деревне немного скоморохом.

Отучившись два года на филфаке, я понял, что кормить гуманитарную сферу в том виде, в каком она существует сейчас, нет никакого смысла. Невозможно лечить людей и не пачкать скальпель в трупе, не вдыхать ядов разложения. Невозможно строить космические корабли и ни разу не блевать в центрифуге, невозможно делать корма для собак и не знать, как они гадят. Современная же гуманитарная наука погрязла в схоластике, словоблудии, переливании из пустого в порожнее, отрицании нового. Мне не нравилось то, чему учили в университете. Я ушел с филфака, несмотря на все протесты моей именитой тетки.

Поступал я в медицинский, но баллов хватило только в ветеринарку. Впрочем, я был вполне счастлив, за год вспомнил химию, окунулся по самые локти в кровь, навоз, экскременты, кисло пахнущие внутренности и только теперь почувствовал себя наконец при настоящем деле. Но прежняя возлюбленная, как оказалось, не торопилась отпускать меня.

– Это первая публикация такого рода? – обратился я к Валееву с Лебедевым.

Лебедев помотал головой сначала отрицательно, а потом утвердительно.

Тогда я поставил вопрос по-другому.

– Как вы думаете, кому выгодно сыграть на ваше понижение в глазах окружающих? Раньше кто-то пытался вас опорочить?

Валеев и Лебедев переглянулись. Я понял, что дело во фразе «понижение в глазах окружающих», и снова переформулировал вопрос.

– Кому выгодно испортить вашу репутацию и помешать хозяйству нормально работать? Нездоровая конкуренция, личные счеты, зависть… – перечислял я, но они лишь снова и снова отрицательно мотали головами.

– Много кто завидует. Люди же… – неопределенно заявил Лебедев. – Но чтоб глупости такие писать… Не знаю, не знаю…

– То есть вы хотите сказать, что для вас эта публикация полная неожиданность? – на всякий случай уточнил я.

– Полная, – поспешно в голос подтвердили они.

– Сестренка твоя может помочь? – спросил Валеев после некоторого молчания.

С присущим ему прямолинейным джентльменством он отказывался верить в то, что Вика моя тетя, а не младшая сестра.

– Клевета ведь это, – подтвердил Лебедев.

Я молчал, придумывая, как объяснить лучше, потому что не мог себе позволить называть вещи своими именами. Вряд ли мои собеседники отличают клевету от дискредитации. Это вам не приключения английского джентльмена на море и на суше.

Лебедев понял мое молчание по-своему. Не успел я и глазом моргнуть, как директор с неожиданный для его плотной комплекции скоростью содрогнулся поясницей, так что по спине до самого затылка проплыла волна, и быстро нырнул под стол, откуда извлек два плотно обернутых тряпками бруска.

«Сало, – машинально отметил я про себя, – несколько палок сервелата местного производства и грудинка».

Второй нырок доставил пакет с молочной продукцией.

Видимо, вид у меня был удивленный или даже обескураженный, потому что Лебедев моментально пояснил:

– Это чтобы ваша родственница внимательно ознакомилась. По цене работы поговорим отдельно.

Я кивнул. Как и добрая половина Викиных дел, связанных с защитой чести и достоинства в прессе, дело старой коровы обещало быть скучным, зато сытным.

– Кто будет после такой статьи молоко покупать? – возмущался Валеев. – Если их сразу не прижучить, они потом тут нам на столе кучу навоза навалят, и не возразим. Это раньше была поговорка: «Собака лает, караван идет», а сейчас другая – око за око, зуб за зуб. Только так.

– Сло́во за слово, – вставил я, снова поражаясь тому, как точно, хоть и своеобразно, формулирует наш главврач.

Дверь фельдшерской снова открылась. Это наконец добрались Марина с Лейлой. На девушках были те же одинаковые оранжевые пуховики и невозможно блестящие резиновые сапоги. Снаружи раздавалось знакомое брачное тарахтение африканских гиппопотамовых. Валеев моментально переключился и живо подколол:

– Грязи боимся, красавицы мои? На Викторе катаемся?

Марина слегка раздула свои вычурные ноздри и ответила, как всегда, спокойно и разумно:

– Не боимся, Тимур Тимурович. Виктор сам предложил подвезти – по пути.

– А что поздно-то так? – проворчал Валеев. – Ладно, дуйте в коровник. У тех коров, которых вакцинировать будем, инвентарные номера перепишите.

– Куда писать? – так же невозмутимо поинтересовалась Марина.

– В журнал пока. Потом в компьютер перенесем. А ты, Берсеньев, давай завтра в город, – обернулся ко мне Валеев. – Газету эту сестренке повезешь. Уговоришь ее побыстрее рассмотреть, то да се. Я думаю, нормально ты уже попрактиковался. Поеду в ветуправление, заодно тебя аттестую. Так что до конца месяца можешь отдыхать, потом приедешь, заберешь документы. Согласен?

С чего бы мне было отказываться?! Все решилось само собой, я даже не успел ответить, потому что Валеев тут же закрутился. Распахнув дверь, он орал, стараясь перекричать тарахтенье трактора:

– Витька! Витька! Сдавай этот танк времен Первой мировой, я тебе «Кировца» с сельскохозяйственной выставки привез.

– Что-о-о-о? – орал Виктор в ответ.

– Мотор глуши! Трактор новый я тебе привез! С кондиционером в кабине, сам как игрушка, будешь лучше, чем на «Мерседесе», в поле ездить. Сдавай это старье назад!

Разговор был окончен. Получилось даже лучше, чем я планировал. Инцидент со спиртом замялся сам по себе. Я мог спокойно валить в город. Как будто все происходило по заказу Виктории и сами слова помогали ей.

Марина и Лейла окликнули меня с противоположной стороны коровника.

– Жаль, что так быстро едешь, – сказала Марина, подходя ближе, к самому краю загона. Говорила она спокойно, как всегда без улыбки, но немного грустнее, чем обычно, ноздри слегка дрогнули. – Скучно без тебя будет.

Мне было жаль оставлять их тут.

– Слушай, – спросил я ее, тихо, чтобы не слышала Лейла. – Как думаешь, коров Валеев специально назначил на сегодня? Неужели нельзя было подождать и сделать, как планировали – сначала кастрация, потом вакцинация?

Марина посмотрела на меня задумчиво, но без удивления, и проговорила равнодушно:

– Нельзя, значит. Это же тебе не прививка от туберкулеза, которую всему поголовью первого сентября всадил, и дело с концом. Тут не предугадаешь. Молодняк подрос – надо вакцинировать. Хряки подросли – надо кастрировать. Телки в родильном – тоже надо колоть. Вот все одно к одному и сошлось.

Она смотрела так прямо и ясно, что я понял: моя драматическая версия про войну полов и тайные послания на поросятах и коровах – глупость. В простой деревенской жизни никому и в голову не придет подозревать такое. Здесь нет таких понятий, как «текст», «подтекст», тем более «интертекст». Даже книжка тут – это часть коровьего желудка, а не томик со страницами. Суровая, простая, честная и настоящая жизнь, которую я потихоньку узнавал и которой алчно дорожил. Мне было жаль ехать сейчас, когда я наконец познакомился здесь со всеми работниками фермы, подружился с девчонками. Но в городе тоже остались дела, которые требовали немедленного присутствия: тетка, экспертиза и, конечно, моя непредсказуемая Марго.

– Ладно, девчонки, нормально перезимуете! Если что, звоните, – бодро крикнул я и сам ужаснулся, как нелепо бравадно звучал мой голос. Из каких подкорковых глубин выскочила эта дебильная пацанская интонация? Но исправлять было поздно. Лейла уже исчезла за дверью, а Марина еще постояла пару секунд молча; ветер безжалостно полоскал ее белокурые пряди, наконец и она опустила голову и быстро пошла обратно.

Глава 5. Шекспировский вопрос

Наука – это очищенное обыденное мышление.

Эйнштейн

– Какое слово ты выбрал бы словом этого года? – Вика встретила меня, возлежа на диване в позе трапезничающего римского патриция. С той лишь разницей, что патриции лежали, обнимая кувшин с вином, а моя тетка прижимала к сердцу ноутбук. По количеству кофейных чашек на подлокотнике дивана легко было догадаться, что этот пир духа длится уже много часов, а может быть, и дней.

В комнате царил хаос: по всему полу были разостланы газеты, которые накрывали друг друга и сталкивались внахлест, поверх валялись вырезанные фотографии, клочки бумаг, исписанные Викиной рукой, тут и там дразнились языки разноцветных стикеров. В общем, по виду комната напоминала огромный кошачий туалет.

Вика отложила компьютер и уселась по-турецки. Ее светлые кудри были небрежно собраны на затылке и кудлатым хвостом торчали из-за уха. Прищурив глаза, как суслик, вылезший из норы на божий свет, она медленно возвращалась в реальность, в дверях которой стоял ее собственный племянник с двумя огромными сумками. Мы не виделись почти месяц, и кто-то другой на ее месте спросил бы, как прошла практика, как дела или хотя бы что в сумках. Она же спрашивала про какое-то слово года.

– Что за слово еще? – Я на цыпочках пробрался вдоль стены на кухню, чтобы распаковать пакеты с магарычом.

– Новое слово, которое отражает что-то важное в жизни и обществе. Например, в две тысячи седьмом году словом года в России было «нано». В две тысячи девятом – «инновация», – отозвалась Вика, тоже направляясь в сторону кухни, пританцовывая, чтобы ничего не задеть. – В две тысячи тринадцатом самыми популярными словами года были «селфи» и «госдура».

Вика встала, прислонясь к дверному косяку: выглядела она не очень.

Убедившись, что на извлеченные из пакета колбасы тетка не реагирует, я поинтересовался, почему именно сейчас ей понадобилось мое мнение по столь нетривиальному вопросу, как слово года. Но она не поняла намека и продолжала как ни в чем не бывало:

– Есть такое понятие, как статистический анализ больших объемов текстов. Если грамотно настроить счетчик и выделить некоторое количество топовых контекстов, то получится срез основных событий года и слов, их обозначающих в данном конкретном социуме…

– Э-э-э, стоп-стоп! – поспешно запротестовал я. – Давай без этой зауми. Не знаю, как насчет всего социума, а для меня слово года – «корова».

Вика посмотрела на меня со смесью жалости и изумления и полезла наконец инспектировать сумки.

В этом вся Вика. При всей своей неоспоримой научной одаренности в обычном общении моя тетка напоминает ребенка в возрасте от трех до пяти. Посетитель ясельной группы так не упирается перед тарелкой с перловой кашей, как моя тетка буксует перед чем-то, чего ей не хочется делать или признавать. Моего выбора профессии она не признавала.

– Кстати, от слова «корова» тебе сейчас тоже кое-что перепадет, – примирительно сказал я. – Как говорил Эйнштейн, что вкусно фермеру, то вкусно и физику.

– Эйнштейн так говорил? – Она на секунду выглянула из пакета.

– Ну, может быть, не совсем так, но что-то похожее точно говорил, когда поедал бюргерские колбаски, приготовленные его сестрой и второй женой по совместительству.

Наконец она улыбнулась. Не знаю, как Вика, а я точно не хотел снова выкапывать военный томагавк, поскольку все копья на тему моей учебы на ветеринара были уже переломаны.

Пока тетка распределяла продукты по холодильнику, я пригляделся к ней внимательнее: природа наделила Вику фигурой, за которую нынче безуспешно борются дамы всех континентов, изнуряя себя диетами, фитнесами и даже операциями. Виктория худа, но это не та страшная «щека щеку ест» худоба, на которую ввели моду европейские дизайнеры вроде Ив Сен-Лорана, а аристократическая восточная узкокостность, которой не достичь никаким голоданием. Не зря наша фамилия имеет татарские корни, потому что «берсень» на татарском означает «шиповник». При нашем довольно высоком семейном росте такая фигура – настоящий подарок, особенно для женщины. Но сейчас образ Вики напоминал скорее об анарексичной модельной худобе, нежели о чем-то аристократическом: кофта розового домашнего костюма свисала с плеч, как половая тряпка с батареи, впавшие щеки красноречиво говорили о том, что в мое отсутствие еда не была в числе приоритетов. Я терпеливо ждал, пока тетка выберет что-нибудь для своего обеда, сделает бутерброды и вскипятит чайник.

– И зачем ты просила срочно приехать? – спросил я наконец, но вместо ответа услышал лишь какую-то чушь про ужасную погоду, сырость и что жизнь в деревне в это время года не пройдет бесследно для моих костей и суставов.

Я помолчал, придумывая, как бы прибить ее поэффектнее:

– Значит, это не ты звонила мне, уверяя, что без верного доктора Ватсона наш местный Шерлок Холмс окажется, пардон, в глубокой заднице?

Она сощурилась:

– Ну пока я вижу только Доктора Айболита, хотя доктор Ватсон мне бы совсем не помешал.

Я мысленно закатил глаза.

– Раз у тебя все хорошо, я пойду. Только в следующий раз думай, прежде чем кричать «волки-волки», – сказал я и сделал попытку встать, но Вика посмотрела на меня так, как, наверное, Юлий Цезарь смотрел с свое время на Брута, схватившегося за кинжал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Подробнее об этом в романе Татьяны Шахматовой «Унесенные блогосферой».

Вернуться

2

Хорошо(тат.).

Вернуться