Павел Манштейн
Обман cознания

1

С ножа, что в моей правой руке, капает багровая кровь, прямо на холодный асфальт. Отовсюду доносится собачий лай, где-то слышен вой. Сердце разбивает рёбра сокрушающими ударами, отзываясь боевым гонгом в ушах. Она распласталась по асфальту с перерезанным горлом, из которого ручьём бьёт кровь, превращаясь в огромное красное пятно прямо под ней. Удар сердца – картинка становится максимально чёткой, кажется, что всё замирает. Сердце снова сжимается – тело на асфальте отдаляется от меня.

Я чувствовал страх, когда вскрывал ей горло, сейчас я не чувствую ничего. Всё ушло, а на месте чувств образовалась всепоглощающая пустота, которая вот-вот впитает что-то бесконечно чёрное и липкое.

На ней чёрный плащ, на котором лежат испачканные кровью рыжие волосы. В лицо уже вцепилась собака и недобро смотрит на меня оскаливая зубы. Я отстраняюсь и с каждым шагом ухожу от этого места дальше и дальше.

Открываю глаза – чернота. Сердце по-прежнему бьётся о рёбра как бешеное, а гонг в ушах продолжает свой боевой клич. Постепенно темнота приобретает очертания: потолок, стены, окно, за которым еле-еле видно свет рекламных вывесок. Я снова закрываю глаза в надежде, что кошмарный сон не вернётся.

Летнее солнце раскаляет капли пота на моём теле заставляя их обжигать меня. Я держу Нику за руку, она медленно идёт в ногу со мной и молчит о чём-то своём. Мимо нас проходит пара: парень со снятой футболкой придерживает за талию свою девушку, которая жадно пьёт из бутылки подогретую солнцем воду. Пролетает парнишка на велосипеде с повязанной на пояс футболкой. Кажется, только ему успешно удаётся сбить с тела капельки раскалённого пота.

Мы подходим к остановке, Ника по-прежнему молчит, а я не пытаюсь её разговорить, в молчании нет совершенно ничего плохого. Подходит её маршрутка и она запрыгивает в неё поцеловав меня в щёчку на прощание. Машина трогается и с каждой секундой Ника всё дальше от меня. Увижу ли я её снова? Каждый раз, провожая её на остановку, я думаю: а что, если это была наша последняя встреча?

Открываю глаза. Темно, пахнет выбросами с завода, за окном слышится лай собак. Это обычная ситуация за окном. Там всегда есть собаки, которые просто лают, и завод, который вечно портит воздух. Я смотрю сначала в черноту, а потом уже в потолок, когда глаза адаптируются к темноте и начинают различать очертания. Я медленно встаю с кровати, сажусь на край, уставившись в стену. Тёмная комната, запах химикатов, лай собак и я, бесцельно смотрящий в стену без ощущения времени. Собаки перекрыли навязчивый шум в ушах. Нет, их я слышу по-прежнему, но уже не так громко. Этот шум, словно звук сломанного радио, которое застряло где-то в голове, и в бесконечном треске радиопомех я различаю еле слышимые голоса. Если прислушаться, то можно даже отличать их друг от друга, только я совершенно не хочу знать, что эти голоса пытаются до меня донести.

Выхожу на балкон и закуриваю. Сигаретный дым на время притупляет работу обонятельных рецепторов, и я не так остро ощущаю всю прелесть местного воздуха, а ещё он помогает сделать радио в голове немного тише.

Чуть правее моего балкона, прямо напротив подъезда собаки загнали кошку под машину. Они пытаются выгнать её оттуда, для них она просто еда, им нет дела до того, что котики милые. Котики вкусные, до этого им есть дело. Кошка шипит, бьёт одну из собак по носу лапой, а та, в свою очередь, собравшись с силами, пытается засунуть морду под капот машины, но это заканчивается лишь очередной царапиной на морде. Сигарета, обуглившись, обжигает мне пальцы, и я выбрасываю окурок за балкон, пытаясь достать до собак, что загнали кошку. Нет, я не хочу этим самым спасти бедное животное, всё равно это не поможет, просто интересно, доброшу или нет. Не добросил. Возвращаюсь в комнату, ложусь на кровать и закрываю глаза в попытке заснуть. Невидимая рука включает в голове радиоприёмник, и снова еле различимые голоса пытаются до меня докричаться. Я стараюсь забить мысли чем-нибудь другим, не думать о голосах, хотя бы о пингвинах, но эти голоса отчаянно пробиваются сквозь стену радиопомех и заседают занозой в моих мыслях. Я совершенно не хочу знать того, что они пытаются мне сказать. Всё равно ничего хорошего там нет. Я пытаюсь представить кошку под капотом машины, которая держит оборону от голодных собак. Вот какая-то псина снова засовывает морду под капот, кошка героически кидается в неё и разрывает кожу, выбивает лапой глаз. Нет, это не помогает, чем сильнее я пытаюсь отвлечься от голосов, тем громче они становятся. Я почти начинаю разбирать, что они говорят. Я могу расслышать лишь обрывки фраз: «как ты смеешь со мной так разговаривать?», «и это всё?», «не подходи ко мне!». Я слышу голоса, но не могу понять, чьи они, разве что понимаю, что они женские. Слишком много голосов, чтобы я мог понять, кому они принадлежат.

Снова выхожу на балкон. Сигарета – единственное, что заглушает голоса. Панацея. Собаки по-прежнему пытаются выгнать кошку, всё так же безуспешно. Ничего не изменилось. Голоса затихли, я впервые за сегодня радуюсь лаю собак.

Медленно курю, глубокими затяжками, хочу успокоиться. Кто бы что ни говорил, но сигарета действительно успокаивает. Не всех, конечно, но мне помогает. Это такой рефлекс нервной системы, как у дрессированной собаки. Когда я подкуриваю, в голове нажимается кнопка «успокоение», и мне становится немного легче.

Не дожидаясь момента, когда обугленный фильтр обожжёт мне пальцы, я выбрасываю сигарету, немного не докурив. Снова целюсь в собак, снова не попадаю. Возвращаюсь в кровать, закрываю глаза. Перед глазами появляется какой-то странный восточный узор, вот его начинает обволакивать дымка, теперь по этому узору идёт кошка, которую собаки пытались выгнать из-под машины.

Меня будит лай собаки под окном. Выглядываю, вижу, как соседка выгуливает своего тойтерьера, который больше напоминает недоразумение генной инженерии. Это подобие добермана решило самоутвердиться за счёт мирно проходящего неподалеку кота. Забавная картина. Идёт кот, спокойно себе идёт по своим кошачьим делам, а на него надрывается дрожащее создание на тоненьких длинных ножках, которое вопреки здравому смыслу называется собакой. Никогда не понимал эти комнатные варианты собаки. Максимум, на что они годятся, – это ловить мышей и то, те скорее от смеха умрут, чем от челюстей этой собаки.

Я закрываю окно, заодно отгородившись от химического воздуха, который идёт с завода, и иду на кухню ставить кофе. Пора просыпаться, несмотря на отпуск. Насыпав в турку немного молотого кофе и залив туда воды я ставлю её на плиту.

Чувствую спиной чей-то взгляд. Не хочу оборачиваться, я прекрасно знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. Взгляд становится всё пристальнее. В затылке образуется жжение, которое только усиливается, сильнее и сильнее заставляя меня обернуться. На правом плече я чувствую ладонь, глаза так и просятся посмотреть в ту сторону. Я всё пристальнее смотрю в кофе. Вот я уже вижу, как маленькие частички молотого кофе начинают двигаться, вода нагревается, скоро кофе будет готов, осталось совсем чуть-чуть. Я уже чувствую запах, который так привык чувствовать по утрам. Ладонь сжимает мне плечо сильнее, чувствую, как пальцы вонзаются в меня. Я смакую запах кофе, пытаюсь почувствовать во рту его горький вкус. Пытаюсь угадать, насколько крепкий кофе меня ждёт, я ведь даже не пытался отмерить стандартные три чайных ложки, а просто добавил две столовых с верхом. Ладонь сжимает моё плечо до боли, и я вскрикиваю. Оборачиваюсь. Картина с мостиком возле реки, холодильник правее неё, стол, на столе бутылка с выдохшимся пивом.

Наливаю крепкий кофе в кружку и добавляю туда три ложки сахара. Я хочу вдохнуть химические испарения заводов, услышать собачий лай, что угодно, только чтобы быть одному в квартире, где я один. Взяв чашку с кофе иду на балкон и распахиваю окна, закурив сигарету. Ядовитый воздух врезается в ноздри, перебивая аромат кофе – я не чувствую спиной пристального взгляда, лай собак заполняет всю улицу, и ничья ладонь не ложится мне на плечо.

2

Я иду по улице, влажный воздух превращается в изморось, а в спину упирается чей-то взгляд. Словно кто-то невидимый следит за мной из-за угла, пытается вычислить, куда я иду и на какой остановке выйду.

Я уже в третьей проходящей мимо девушке узнаю черты Ники. Достаю сигарету, и уже через несколько секунд ядовитый дым заполняет мои лёгкие. С первыми затяжками я получаю свою дозу облегчения, но это временно, всего лишь на те несколько минут, которые нужны сигарете, чтобы обуглить фильтр.

Я подхожу, над дверью бегущей строкой светятся слова «Социальная аптека». Дверь открывается, и из-за кассы на меня смотрит женщина-фармацевт средних лет. Короткие чёрные крашеные волосы, очки, увеличивающие морщины на веках.

Я протягиваю ей рецепт, не говоря ни слова. Она также молча берёт его, внимательно рассматривает, щурится немного, видимо, очки ей не очень-то помогают, и через минуту уже кладёт передо мной пачку трифтазина на пятьдесят таблеток. Трифтазин – это хороший нейролептик, который оказывает действие ещё и как антидепрессант. Его мне прописал мой лечащий психиатр, чтобы я мог избавиться от галлюцинаций. Дело за малым: спокойно дойти до дома, выпить таблетку и наслаждаться только реальными звуками мира.

Как только я выхожу из аптеки, в затылке появляется уже знакомое навязчивое жжение. Я пытаюсь идти не оборачиваясь. Под ногами текут ручьи от недавно прошедшего дождя, немногочисленные люди спокойно бредут по улице, делая мир не таким пустым. Солнце пробивается сквозь плотные серые облака, которые обещают вот-вот пролиться на землю дождём. Жжение возрастает, а я стараюсь считать красные машины, которые проскакивают время от времени по дороге, что правее меня. Красная тойота проезжает на большой скорости на жёлтый свет светофора. Жжение усиливается, сердце ускоряет темп, удар за ударом оно разгоняется – вот-вот выскочит из груди, раздробив грудную клетку. Каждый удар сердца раскатистым эхом раздаётся в ушах, словно бьют в гонг, на спине проступает липкий пот. Я оборачиваюсь.

Ника смотрит прямо мне в глаза. Длинные чёрные волосы полностью отдаются капризам ветра, который, поигравшись, укладывает пряди почти на то же самое место, откуда подхватил. Голубые, как летнее небо, глаза смотрят на меня по-зимнему холодно из-под сложившихся осуждающим узором бровей. Тонкие бледно розовые губы не произносят ни слова, не шевелятся, они застыли под аккуратным вороньим носом. Она словно ледяное изваяние источает холод, по сравнению с которым осенний ветер – ничто. Я чувствую осуждение, упрёк… Ника. Я помню, как был рад её видеть рядом, чувствовать её запах, видеть её глаза… У неё редкое имя, мне всегда было интересно, что оно значит. Она отвечала, что её имя греческое, оно происходит от Ники, древнегреческой богини победы.

Она всё это рассказывала с по-настоящему тёплой улыбкой, погружаясь в свой рассказ, уподобляясь той самой богине, в честь которой она названа. Но не сейчас. Сейчас я не хочу её видеть. После её смерти всё изменилось. Она стала приходить ко мне и вдавливать взглядом в пустоту, иногда она со мной говорит, и тогда мне хочется лишиться слуха. Ника медленно идёт в мою сторону, шаг за шагом рассекает воздух, сокращая дистанцию. Дрожащими руками я распаковываю пачку таблеток и, не запивая, глотаю одну. Следом за таблеткой идёт сигарета, я пытаюсь смотреть себе под ноги, но её глаза словно приковали к себе мой взгляд. Если я буду стараться её игнорировать, то она исчезнет.

Я знаю, что она не настоящая, её не существует, как и голосов у меня в голове. Это всё плод моего воображения, мои галлюцинации. Но они могут меня убить, они имеют власть надо мной. Между нами остаётся два метра, сердце бьётся в отчаянных попытках сбежать из груди. Рука тушит о тыльную сторону кисти то, что осталось от сигареты. Мне приходится напрячься, чтобы не вскрикнуть. Поймав себя на том, что мне удалось отвести взгляд, я поднимаю глаза. Её здесь больше нет.

3

Здание, выложенное серым кирпичом, возвышается под грузным серым небом. Это психоневрологический диспансер, в который мне нужно войти. Берёшь ручку двери и тянешь на себя. Всё просто.

Диспансер – это не то место, где лежат больные люди, сюда приходят только на приём к врачу. У них в здании даже стационара нет. Это обычная невысокая пятиэтажка, которая больше походит на старое студенческое общежитие без ремонта. Снаружи серый потрескавшийся кирпич, внутри зелёные стены с отколотой краской.

Когда я пришёл сюда впервые после того, как меня выписали из психиатрической больницы, я сразу ощутил знакомый воздух. Здесь точно так же пахнет медикаментами, у врачей те же холодные гримасы, а на лицах пациентов то же самое отсутствие веры. Я не верил, что я вылечусь, не верю и сейчас, но если я не буду сюда приходить, у меня возникнут проблемы, ведь я состою на учёте.

Я по-прежнему не могу открыть дверь, хотя другим пациентам это удаётся. Закурив, я смотрю на окна. Окна – важный внешний показатель того, кто из врачей сколько зарабатывает. У тех, чья зарплата не очень, старые деревянные окна, а кто-то себе поставил пластиковые. Пластиковых окон здесь довольно мало, я насчитал всего пять. Но это не единственный показатель. Ещё есть те, кто не ставит пластиковые окна, потому что и деревянные не пропускают сквозняк. Главный показатель – это дверь в кабинет. У моего психиатра это старая дверь, обитая выцветшей кожей. Нет, он не плохой врач, просто за платные приёмы он берёт довольно мало, а у таких как я не всегда найдутся деньги на платное лечение. Мало кто возьмёт на хорошую работу человека, который состоит на учёте в психоневрологическом диспансере. Я бы не взял.

Несмотря на то, что он тратит свои силы на меня практически бесплатно, он искренне пытается мне помочь. Он всегда выслушивает то, что я ему рассказываю, с большим вниманием относится к моим способам борьбы с галлюцинациями. Именно он запретил мне бросать курить, пока я не вылечусь. Сигареты действительно помогают, они заглушают голоса в голове, придавливают эмоциональный фон, возникающий при галлюцинациях. Мой психиатр называет это особенностями психики. Когда я последний его пациент, и торопиться ему некуда, он открывает окно и закуривает трубку ручной работы, которую ему подарил сын на день рождения. Он и мне разрешает закурить, когда сам курит во время приёма. Он много раз говорил, что это неправильно – разговаривать с пациентом только формально, как положено… Откровенная, душевная беседа с открытым окном и трубкой сильнее располагает к открытости и искренности, он всегда говорил, что он очень старается почувствовать на себе то, что чувствуют его пациенты. Я всегда очень любил эти задушевные беседы, жаль, что они бывают очень редко. Сегодня я у него не последний пациент, и мой приём будет через полчаса, а я как всегда пришёл пораньше, потому что знаю, как долго могу простоять перед дверью диспансера. Вторая сигарета отправляется в урну, и мне удаётся переступить порог. Дальше всё просто. По лестнице на второй этаж и направо.

Не без дрожи в руках я открываю дверь в кабинет психиатра. Он важно смотрит на меня сквозь толстые линзы очков в старой пластиковой оправе и говорит: ну, здравствуй, Андрей, раз ты пришёл, дела у тебя не очень?

Я молча киваю и сажусь в кресло напротив него. Всё так же молчу, не знаю, с чего начать, как сказать ему, что я три недели не принимал лекарство, которое он мне прописал, а снова начал пить только тогда, когда вернулись галлюцинации. Я чувствую себя виноватым ребёнком, который долго не учил уроки, и теперь ему приходится признаваться в этом перед родителями.

Он сидит за дешёвым поцарапанным столом в кабинете со старыми обоями и смотрит пристально мне в глаза, словно предварительно сканирует. Он ждёт, когда я начну, даёт мне время на то, чтобы я собрался с мыслями, сказал, что меня беспокоит. Я пытаюсь поймать мысль, но она ускользает и смешивается с сотнями других, маскируясь, скрываясь от меня. Пока я пытаюсь выловить мысль, чтобы сказать хотя бы что-нибудь, психиатр нарушает молчание первым:

– Раз ты пришёл, значит, к тебе вернулись галлюцинации… Скажи мне, ты пил трифтазин? – Он складывает руки на столе и немного подаётся вперёд, впиваясь своим взглядом прямо в душу.

– Да… Нет… Последние пару недель я не пил лекарство… Вчера я снова видел Нику, слышал голоса и снова начал пить… – Маленький ребёнок пытается оправдать свою ложь перед родителями. Он знает, что виноват, он понимает, что ухудшил своё положение, но тем не менее надеется на прощение.

– То есть, ты игнорировал прописанное мной лечение, и это дало свои плоды, и ты снова пришёл ко мне, чтобы я выписал лечение, которое ты, скорее всего, тоже просто будешь игнорировать? – Монотонный голос старика, в меру охрипший. Почти гипнотический эффект, но я уже привык к этому.

– Не знаю… Я не знаю, что делать. Я боюсь, что он снова вернётся. В прошлый раз лекарство его не остановило. – Маленький мальчик сбивчиво оправдывается перед доктором, надеясь, что тот сможет уберечь его от последствий.

– Он с того раза больше не приходил к тебе? Думаю… Прошло столько лет… Твоё подсознание должно было его изжить за это время, как думаешь? Ты чувствуешь его присутствие?

– Я не знаю.

4

Мне было около восьми лет, второй класс, я возвращался из школы домой. Сегодня было всего три урока, а не четыре как обычно. Весеннее жаркое солнце припекало лицо и вдохновляло на то, чтобы после того, как занесу домой портфель, пойти куда-нибудь на пруд и побросать камни.

Я не очень любил гулять один, но сегодня никто не хотел идти на улицу, задали много уроков, конец четвёртой четверти, родители будут ругаться за плохие оценки. Так что мне пришлось просто занести портфель домой и пойти на речку, пока родителей не было дома, и мне никто не мешал тратить время на себя. Дорога туда была не очень длинная, занимала двадцать минут или около того. Нужно было пройти чуть за жилые дома, там по лесопарку, и вот она – река. Солнце уже припекало, и первые в этом сезоне отдыхающие уже открыли купальный сезон.

Я искал плоские камни, иногда приносил с собой, но всё чаще высматривал на берегу. При большой удаче мне удавалось захватить несколько штук с собой на следующий раз. В этот день мне посчастливилось найти пять. Я взял в руку камешек, гладкий, но местами с небольшими неровностями. Камешек светло-серого цвета отдавал моей ладони всё то тепло, которое только успел вобрать от солнца. Взяв его в правую руку, я встал возле воды, левую ногу вперёд, правую руку отвёл назад, сосредоточился и бросил его. Камешек ушёл под воду, даже ни разу не прыгнув. Слишком острый угол, частая ошибка. Следующий камешек смог прыгнуть один раз, создав небольшие волны на воде, третий смог сделать три прыжка. Недалеко от меня пристроился парнишка с целой горстью таких камушков. Я присмотрелся к его запасам, которые были намного более гладкие и удобные, чем у меня. Он кидал их один за другим, и все они совершали не менее десяти прыжков. Я считал. Как только они у него кончились, он достал ещё несколько из своих бежевых шорт и снова победоносно с уверенным взглядом отправил их прыгать по воде. У меня такого никогда не получалось. Я старался его обыграть, бросал камешки, но после пяти прыжков они уходили под воду. Он смотрел на это, двусмысленно улыбался, снова бросал камешек и с взглядом победителя оборачивался на меня, когда его бросок удавался в целых десять прыжков. Мне становилось обидно, что кто-то появился на этом пляже кроме меня с этими камушками и ещё так умело меня обыгрывает. Это немое соревнование мне не приносило хорошего настроения.

5

Пока я был у психиатра, погода успела сильно разбушеваться. Ветер старательно пытается затушить огонь на зажигалке, которая должна по задумке создателя поджечь никотиновую палочку. Я стою уже минут десять и пытаюсь прикурить, и всё безуспешно. Несмотря на то, что от трифтазина я вообще туго испытываю эмоции, я начинаю злиться. На короткий промежуток времени, именуемый удачей, ветер сбавляет свой напор и зажигалка поджигает сигарету, прежде чем ветер сделает своё подлое дело. Канцерогенный дым заполняет мою грудную клетку, слабое головокружение в сочетании с лёгкой эйфорией делает меня немного счастливее, чем я был пять минут назад. Я всё ещё не ухожу от этого здания, полного историй психических расстройств. Люди заходят и выходят, почти всегда это нездоровые люди. Те, у кого всё хорошо с головой, сюда не приходят, им это просто не нужно, они и так счастливы. Раскрывается старая деревянная дверь с присущим ей скрипом, и через порог наружу делает шаг бабушка. Очевидно, что больная, была бы здоровая, ей бы не приходилось сюда заходить, чтобы выйти отсюда на моих глазах.

У старушки дёргается правый глаз, он смотрит туда, куда ему захочется, у него самостоятельное мышление, он сам решает, куда смотреть. Меланин давно покинул радужную оболочку этого глаза. Самое жуткое, что левый глаз просто смотрит на меня. Она выходит и останавливается, смотрит куда-то рядом со мной, а правый глаз продолжает изучать окружающий мир. Старушка медленно идёт в мою сторону, прихрамывая на правую ногу. Кажется, у неё вообще проблемы с правой стороной тела. Останавливается напротив меня, правый глаз фокусируется на мне. Холодный и мёртвый самостоятельный глаз смотрит на меня так пристально, что по телу пробегают мурашки. Он больше не крутится по своей орбите, он смотрит именно на меня, повторяя фокусировку за левым глазом. Мне хочется убежать, развернуться и бежать подальше – куда-нибудь, где этот глаз не сможет сверлить меня насквозь. Её дряхлые старые синеватые губы произносят полумёртвым голосом:

– Дорогой, у тебя не найдётся на билетик на автобус? Мне старой тяжело идти, далеко… Помоги, пожалуйста… – Я молча тянусь в карман за мелочью, не могу отвести взгляд от этого глаза. Он смотрит на меня по-своему, не так, как эта бабушка, у него отдельная жизнь, своё сознание, свои цели, он хочет раздавить меня морально, заставить бояться. Рука протягивает ей почти всю мелочь, которая нашлась в моём кармане, она берёт и благодарит меня. Как только маленькие монетки касаются её синеватой кожи, глаз снова начинает вращаться вокруг своей оси, иногда на чём-то останавливаясь, но не более чем на долю секунды.

Старушка уходит, а я только замечаю, что пока она у меня спрашивала «на проезд», сигарета превратилась в пепел. Я подкурил новую и, обнаружив, что денег на маршрутку у меня не осталось, избрал пеший вариант возвращения домой.

Лужи, деревья прогибаются под набором сильного ветра, небольшой мелкий дождик, который даже не может разглядеть глаз, промочил меня почти насквозь. Я иду, промочив все ноги, но я не боюсь заболеть. В последнее время я вообще мало чего боюсь из того, что может меня убить. Смерть – не самое ужасное, что может со мной приключится. Галлюцинации, то, что они могут сотворить с моим разумом, гораздо страшнее биологической смерти.

Я иду через мемориальный парк хотя мог пройти немного короче, но мне захотелось прогуляться именно здесь, я всегда очень любил это место. Здесь похоронены многие ветераны Второй Мировой Войны, многие из них стали героями посмертно. Рядом с парком настоящее кладбище, большое. Оно красивое – в отличие от простых кладбищ за этим действительно следят. Только по странному совпадению рядом с этим мемориальным кладбищем находится онкологический диспансер, прямо окнами смотрит на могильные грядки. Ирония грядущих перспектив.

Я подхожу к колоннам, они выстроены буквой «п», наверху колокола, которые никогда не звонят, но красиво заканчивают памятник. Недалеко от колонн, левее меня, стоит девушка, фотограф. Перед ней штатив и закреплённый на нём фотоаппарат, она осторожно крутит ручку штатива и перемещает фотоаппарат то выше, то ниже, другой рукой осторожно, вымеряя каждый миллиметр, крутит объектив. Я прохожу мимо колонн, где-то левее раздаётся женский голос:

– Молодой человек, если вам не сложно, вы могли бы не уходить, а встать хотя бы ненадолго между колонн? Ну, пожалуйста… – Я поворачиваюсь в её сторону, пытаюсь натянуть на лицо подобие улыбки, как это обычно получается у шизофреников, и встаю между колонн, не говоря ни слова.

Затвор фотоаппарат издаёт щелчок, а штатив вместе с камерой приближается ко мне. Её бледные руки быстрее крутят объектив.

Два кадра в секунду, чтобы наверняка. Почти минуту я позирую на волонтёрских основах. Она снимает фотоаппарат со штатива и быстрым шагом подходит ко мне, показывает снимки. Там я стою между двух колонн – чёрный силуэт, лица не видно, – сзади меня – начинающие желтеть деревья, серое небо, пролетающая на его фоне чёрная птица… Она так показывает мне порядка десяти снимков, которые отличаются друг от друга только тем, что где-то я между колоннами ближе, а где-то дальше, ну и, конечно, не везде запечатлелась птица, а только на одном снимке, который она показала мне первым. Она поднимает взгляд на меня. Из-под чёрного, промокшего насквозь капюшона показывается бледноватое лицо, писаное строгими чертами, тень от капюшона, падающая на её бледную кожу, делает её чуть загадочнее, чем это было, когда она смотрела на меня через линзы объектива. Мягко-карий взгляд наполненных меланином глаз, восторженный от получившихся кадров, смотрит куда-то сквозь меня, словно я призрак, она смотрит ровно на то, что находится за моей спиной, но он, взгляд, не холодный, живой, настоящий. Тонкие губы, выделенные бледно-розовой помадой, произносят:

– Молодой человек, а вы не могли бы мне ещё немного попозировать вон там? – Она указывает пальцем в сторону кладбища, где лежат ветераны, горит вечный огонь. Всегда мечтал позировать рядом с кладбищем, жаль, что у меня только рак не нашли. Я отвечаю:

– Хорошо, мне всё равно особо делать нечего, – и я иду за ней туда, куда только что указывала её рука.

6

Я давно не убирался у себя в коридоре, что видно по почти сантиметровому слою пыли. Он везде: на обуви, которую я ношу довольно редко, на полках, под ними. Если провести здесь пальцем, то на нём будет чёрный густой комок пыли. Я ставлю кроссовки чуть левее обувной полки – пыль там не успевает осесть, потому что эти кроссовки у меня самая популярная обувь.

Я прохожу на кухню и вдыхаю запах плесени. Хлеб, который уже отправляется в мусорное ведро. Закопченная турка, которую я также давно не оттирал от копоти стоит на столе. Я беру её и засыпаю туда две чайных ложки помолотого пару дней назад кофе, наливаю воду, а потом ставлю её на плиту. Главное, не забыть выпить вечером трифтазин, остальное мелочи. На воде появляются маленькие пузыри, она приобретает тёмно-коричневый, почти чёрный цвет, образуется кофейная тёмно-бежевая пенка и характерный аромат наполняет кухню. Кофе закипает, я снимаю его с плиты и даю пенке осесть, потом кипячу ещё раз, и ещё. Этот способ заварки называется «Кофе по-турецки».

Пройдя с горячим кофе в комнату и усевшись на диван, я замечаю на стене старую фотографию. Всё, что я могу, это снять и убрать её куда-нибудь подальше. Я не хочу её видеть, на ней всё то, чего у меня больше нет. Может быть, я бы и хотел её выбросить, но не смогу.

На фото четыре человека, ровно половины из них уже нет в живых. На выцветшей глянцевой фотобумаге за пыльным стеклом стоит мой отец в военной форме, на груди три ордена, не знаю каких, я не разбираюсь в военных делах. Отец левой рукой обнимает мою маму, она так устало и уютно улыбается, карие глаза, тёмно-каштановые волосы с небольшими кудрями. Мама левой рукой обнимает за плечо стоящего перед ней Стаса, моего брата близнеца. Он серьёзен, гордость семьи, спортивного телосложения, не накачанный, но заметно, что он занимается спортом, взгляд уверенного в своём будущем человека, глаза будущего военного. Героя. В другом конце фотографии отец небрежно держит меня за плечо правой рукой, на фото я в чёрной футболке, синих джинсах, волосы сантиметров, наверное, двадцать, чёрные, густые, отец это очень не любил. Стыдился меня, говорил, что мужчина должен выглядеть иначе, приводя в пример бритого почти под «ноль» Стаса.

Мне не хватает мамы, но не могу сказать, что скучаю по брату. Отец возлагал на него большие надежды, он мечтал, чтобы мой брат тоже когда-нибудь стал генералом, усыпал себе орденами и медалями грудь, в военном кителе приходил к старику отцу и пил с ним суровый армейский чай, обсуждал военные будни.

Мечтам не суждено было сбыться. Стас окончил колледж по специальности «мастер-краснодеревщик» и по наставлению отца сразу же отправился в военкомат. Отец похлопотал, чтобы его сын попал в хорошую военную часть, с отличными условиями, но не писарем, ведь ему нужно было вырастить настоящего мужчину, который смог бы достойно продолжить военную династию. В отличие от меня.

Всё пошло не по плану, когда Стас вызвался добровольцем в Чечню, где в тот момент шла локальная война. Он надеялся вернуться оттуда с медалью героя, зайти домой с сумкой на плече и, расставив ноги смотреть на глаза отца, которые переполняла бы гордость. Но не вернулся. Вернулся его жетон.

Костя, его сослуживец, рассказал мне как погиб мой брат. Несмотря на то, что я никогда не испытывал к Стасу братских чувств, мне стало жаль, что всё так вышло. Стас сопровождал БТР на дороге, что пролегала между гор. В один прекрасный момент, моего брата не стало. БТР наехал на противотанковую мину, и она рванула. От БТР остался водитель инвалид, у которого нет обеих ног и левой руки по локоть, и обгоревший корпус. От Стаса остался жетон, ошмётки военной формы и кровь на песке.

Костя потерял ногу. Он шёл довольно далеко от злосчастного БТР и взрывная волна его не так задела, за то задел осколок то ли мины, то ли самой подорвавшейся машины. Он перебил артерию на левой ноге. Её вполне можно было бы спасти, если медицинская помощь не была оказана так поздно. Всё, что сделали на месте – перетянули ногу, чтобы он не истёк кровью. Пока его доставили до заставы, где был врач, жара и грязь сделали своё дело – гангрена. Ногу пришлось ампутировать, чтобы хотя бы спасти ему жизнь.

Костя единственный военный, к которому я хорошо отношусь. Он не пытается заставить жить весь мир по уставу и доказывает, что он лучше кого-то потому что служил. Например, я не служил. Возможно, это потому, что армия забрала его ногу, лишила возможности начать отношения с девушкой и гулять с ней по парку. Он не может выйти прогуляться просто потому, что ему хочется. На костылях далеко не уйдёшь.

В кармане джинсов раздаётся вибрация и я встаю с дивана. Неизвестный номер – отвечаю, прижав щекой телефон к левому плечу и, снимаю фотографию. Я молчу до тех пор, пока женский голос не говорит:

– Привет, это я, Ирина. Ты как завтра согласен попозировать мне в студии? Я придумала интересную тему для фотосессии.

– Я не против. Как раз хотел немного развеяться, а во сколько встречаемся и где? – Она называет мне фотостудию, адрес и как туда добраться, а я выдвигаю полку в тумбочке и убираю фото в кучу вещей, которыми не пользуюсь уже несколько лет.

7

Я шёл из школы, это был самый ужасный день, который только фантазия тринадцатилетнего подростка могла себе представить. Я не знал, как теперь, после этого смогу появиться в школе, прийти туда, снять куртку в раздевалке, поздороваться с одноклассниками. Сказать «здравствуйте, Елена Владимировна» классному руководителю, сесть за свою парту и выложить тетрадь с пеналом. Этот день изменил моё отношение к этой школе, ко всему, что я называл «моя школа». Я не испытываю ненависти к этому человеку, я не хочу ему зла, меня так не воспитывали, я рос в христианской, военной семье, моя мама очень верующая и я тоже. Я верил в Бога, я ходил по воскресениям в церковь.

Всё началось в полдевятого утра, как обычно. Первый звонок, урок математики, на котором я за непониманием предмета сидел на последней парте и рисовал всякую всячину в своей клетчатой тетради. Из-за этого я покупал ручки каждую неделю. Семь или восемь дней и каждая ручка заканчивалась. Мои тетради были больше похожи не на тетради по математике или биологии, а скорее на сборник начинающего и неумелого художника.

Последним был урок труда. Мальчики направо, девочки налево. Половое разделение труда. Девочкам было строго настрого запрещено входить в этот кабинет. Учитель труда мотивировал это тем, что женщинам нечего делать среди мужских инструментов. На уроке он показывал нам, как сделать узор из объёмных треугольников на любой ровной деревянной поверхности. Для этого нужен был резец, карандаш и линейка. Вспомним уроки геометрии, черчения и начертим на ровной деревянной поверхности две параллельные линии, а их соединим короткими линиями под углом примерно в сорок пять градусов. Получатся такие начерченные треугольники. Далее по рисунку вдавливается резец с одной стороны, потом с другой и продавливается рисунок. Получается объёмный треугольник. Объёмный внутрь, впалый, если можно, так сказать.

Когда прозвенел звонок и все ребята быстро собрали вещи и побежали домой, меня учитель попросил задержаться. Он сказал, что мои треугольники недостаточно правильные, недостаточно ровные, слишком разные, чтобы это можно было считать выполненным заданием. Маленькая деревянная дощечка лежала на моей парте перед глазами с неровными треугольниками, рядом с ней был резец, карандаш и то, что осталось от ластика. Набор трудящегося, атрибут начинающего столяра, начало начал будущего деревообработки.

Преподаватель проверил работы только двух человек, но отпустил всех, он сказал, всем идти домой, а мне остаться. Учитель труда был мужик ростом около ста восьмидесяти, лысый, гладкая кожа, но настолько лысый, что, если провести по его голове рукой, могло показаться, что это страусиное яйцо. Под носом были густые рыжеватые усы, а под ними натянутая улыбка преподавателя бесполезной самозащиты. Например, он утверждает, что при взрыве атомной бомбы нужно держаться в подвалах и перебираться в сторону, противоположенную взрыву. Только это бесполезно. Не успев прочитав справку по выживанию в тетради по ОБЖ – ты уже превратишься в жаркое.

Он положил мне вспотевшую руку на плечо, от которой странно пахло, и проговорил, всё-ещё находясь у меня за спиной:

– Сейчас я научу тебя, как правильно вырезать эти треугольники, это просто и интересно. Тебе понравится.

Он отошёл куда-то из самого класса, сказал, что ему нужно взять свой инструмент, чтобы показать мне, как правильно вырезать треугольники. Через минуту или полторы выключился свет. В темноте сильнее ощущался запах древесины, пыли, нагревшихся станков, подгоревшего масла на шестерёнках. Окна всегда были закрыты чёрной натянутой тканью. В этом кабинете свет всегда был только от лампы накаливания. Учитель вернулся с пустыми руками, он взял дощечку левой рукой, протянув её через моё плечо, а правой стал медленно резцом попадать в треугольники. В полной темноте.

Он сказал, что отключили свет, но настоящий мастер и на ощупь сможет исправить некачественную работу. Он всё рассказывал мне, что можно не смотреть на то, что ты делаешь, но нужно чувствовать работу. Стать с ней единым целым. Его левая рука немного тряслась, я не видел этого, но чувствовал это плечом, которое он задевал предплечьем. Я сидел и старался не шевелиться, я боялся, что порежусь обо что-нибудь в такой темноте, слушая учителя я пытался понять, почему отключение электричества никак его не остановило?

Я учился у него только месяц. Новый учитель, новая школа. Недавно я был отчислен из лицея, а в кадетской училище меня тоже не взяли на досаду моему отцу.

Правой рукой он взял меня за запястье и куда-то потянул. Я почувствовал ладонью что-то влажное, тёплое и продолговатое. Это был его член. Я резко встал оттолкнув его. Я не видел, куда он упал, но шума было много. Кажется, он упал на какую-то парту и свалил её. Я бежал из этого кабинета по темноте, а когда выбежал из него, в школе горел свет. Это он его выключил, это был только его спектакль с одним зрителем, который по задумке должен был принять участие в этом представлении для узкого круга лиц.

В этот кошмарный день я уже подходил к дому. На лавочке возле соседнего дома, мимо которого я проходил, сидел молодой парень, примерно моих лет. Он был в бежевой олимпийке поверх белой футболки, синих джинсах и кедах, чёрные волосы, средней длинны, сантиметров пять. Он окликнул меня по имени:

– Андрей, ты тоже что ли пострадал от этого старого педофила? Как на счёт того, чтобы проучить этого озабоченного гада? – Он говорил как говорят старые друзья или одноклассники вытерпевшие друг друга одиннадцать лет.

Это был тот самый парень, который кидал тогда на озере камни. Когда я был ребёнком, я бросал камни лягушками в воду и он, именно он меня обыграл в том немом соревновании. Он говорил, что знает, как нужно отомстить.

8

Утро не обещало быть тёплым, так сказали в вечернем прогнозе погоды на «завтра», то есть на сегодня. Вчера это ещё можно было назвать завтра, но сейчас это пасмурное сегодня с похолоданием на три градуса. Они действительно ощущаются под влиянием ветра в тандеме с дождём. Я иду к Косте. Он позвонил мне час назад и попросил помочь добраться ему до больницы. До той больницы, где я почти могу сесть с чипсами и пивом перед телевизором. Настолько я там как дома.

До вечера, то есть до встречи с Ириной у меня достаточно времени, около одиннадцати часов. Костя тоже посещает психоневрологический диспансер. Нет, он не шизофреник как я, он не слышит голоса, у него нет галлюцинаций и даже навязчивых мыслей. Большую часть времени он вполне себе дееспособный инвалид, но, если где-нибудь на стройке упадёт балка или неподалёку кто-то из рабочих будет отбивать отбойным молотком асфальт – он просто упадёт на землю, он будет кричать, лёжа на земле обхватив руками затылок.

У него контузия. Он её получил в тот же момент, когда моего брата разорвало на части. Я знал его задолго до армии, в своё время мы с ним дрались, потом дружили и снова дрались. Он повзрослел и попал в армию. В одну роту с моим братом. Мой отец постарался, чтобы его сын со своим другом служили оба бок о бок. На самом деле увечье Кости, и смерть моего брата имеют общую основу. Оба хотели быть героями, оба хотели отличиться на бессмысленной войне ни за что. Им обоим хотелось приобрести статус героя, ветерана войны, что уже поднимало бы их в глазах окружающих. Они могли бы рассказывать девушкам, как они отстреливались от террористов, как там было тяжело, что они были в шаге от смерти, что они настоящие мужчины, которым ничего не страшно. Они бы много чего могли. Дело в том, что от моего брата остался только жетон, а Косте отрезали левую ногу выше колена из-за гангрены. Слава, героизм. Первому бессмысленная война обеспечила два квадратных метре земли на кладбище, а второй был вынужден перейти на костыли и инвалидную коляску.

Подойдя к дому Кости, я звоню в домофон. Сейчас кто-нибудь должен открыть. Открывает его мать. Мне подниматься недалеко – первый этаж. Его мать специально обменилась с соседями, даже вроде доплатила им, чтобы сыну была легче подниматься домой. Дверь открылась и в дверном проёме застыл Костя опёршийся на дверной косяк:

– Привет, рад тебя видеть. Как там у тебя дела? Ты вылечился? – Он действительно искренне интересуется, ему действительно не безразлично, как моё состояние. Он не спрашивает ради приличия и никогда не спросит «как дела» только потому, что так положено.

– Да всё в порядке, снова на трифтазин. Жизнь удалась, ты готов?

Он кивает и отходит от двери, освободив проход мне. Сейчас мне нужно выкатить инвалидную коляску к подъезду, помочь Косте спуститься вниз и усадить его туда. На улице небольшой дождь и по моей просьбе Костя надевает непромокаемый плащ. Как только Костя выбирается из подъезда не без моей помощи, я усаживаю его в коляску. Мы едем, точнее, я его везу. Костя делится со мной планами на будущее:.

Он хочет найти девушку, такую, которая полюбит его за внутренний мир, а не за деньги его отца. Красивую, умную, которая будет с ним гулять, которой будет не стыдно рассказать подругам о том, что её парень инвалид. Пусть инвалид, но ветеран, герой. Так ещё и утопист, романтик. Добравшись до психоневрологического диспансера, мы оставляем коляску внизу и отцепляем от неё костыли. Дальше он сам.

Мы, точнее он, поднимается на второй этаж, а я просто рядом шагаю по ступенькам и слежу за тем, чтобы он и вторую ногу по неосторожности не потерял. Четверть часа очереди, тридцать минут ожидания его из кабинета психотерапевта, потом те же полчаса минут у невропатолога. Единственное, что я боюсь, это встретить кого-нибудь из знакомых психиатров, особенно своего, который меня лечит. Он не сможет просто так пройти мимо и не спросить, как я себя чувствую с вытекающими уточняющими вопросами.

Смотрю на часы, с момента, как я забрал Костю из дома, чтобы доставить до врачей, прошло около двух часов. От одиннадцати часов у меня осталось девять. На самом деле девять часов и четыре минуты. Через этот промежуток времени, который неизвестно чем заполнится, мне нужно быть возле фотостудии. Костя всё-ещё сидит в кабинете у врача, я достаю телефон и набираю Ирину. Спрашиваю только, что мне нужно знать и, может быть, надеть. Она рекомендует сделать выбор на кожаной чёрной куртке, чёрных, или на плохой случай синих джинсах, чёрной рубашке. Всё есть, кроме чёрных джинсов. Остальное при мне, точнее, при моём гардеробе. Восемь часов пятьдесят семь минут – времени достаточно, но одновременно оно уходит и в определённый момент может оказаться, что его почти нет.

9

На часах без пяти восемь, значит, через час, а с поправкой на опоздание Ирины, которая будет меня ждать – через час двадцать мне нудно быть в фотостудии. Это совсем рядом с домом. Выйти из подъезда, налево, потом ещё раз налево и прямо. Пятнадцать минут неторопливой походкой и несколько минут ожидания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.