Сурен Цормудян
Метро 2033
Край земли. Затерянный рай

Автор идеи – Дмитрий Глуховский

Главный редактор проекта – Вячеслав Бакулин

Серия «Вселенная Метро 2033» основана в 2009 году

© Д. А. Глуховский, 2017

© С. Цормудян, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Кто мы и откуда?
Объяснительная записка Вадима Чекунова

Пальмовые листья с жестяным шелестом скребли деревянную крышу веранды ресторана. Солнце. Жара. По календарю – февраль. На родине, в Москве – темень и снежные заносы.

– Не, ну вот ты-то парень нормальный… – убежденно сказал мне Вова, с которым я познакомился минут пять назад. – Вы, питерские, ребята правильные. Не москвичи ведь.

Его приятель Серега согласно кивнул и плеснул по рюмкам.

– Ну, за встречу и знакомство!

Водка была теплой и явно поддельной. Откуда тут взяться иной… Заведение, в котором мы сидели, называлось «Киевская Русь» и тоже было не совсем настоящим в этом плане. Ведь за верандой лизали пляжный песок волны Южно-Китайского моря, а хозяином ресторана «русской кухни» был колоритный грузин – толстый, смуглый и носатый. Как его занесло сюда, на самую южную точку Китая, совершенно непонятно. Официантка маячила лишь одна – щуплая китаянка в псевдорусском сарафане. Я, «питерский», дополнял этот поддельный ряд. Только Вова и Серега были настоящими, из Петропавловска-Камчатского. Обгоревшие до красноты под хайнаньским солнцем, но жизнерадостные и простые ребята. Такие когда-то сидели на «камчатке» в моем классе – подальше от учителя, поближе к свободной жизни. Но Вова с Серегой прилетели с Камчатки настоящей.

Это, конечно, совсем неправильно – приехать в чужую страну на отдых и вместо местной кухни искать «Макдоналдс» или «что-нибудь из нашего, типа борща». Но китайская еда не всем по нраву. Мои новые приятели ее не любили. Подошли на улице, признав за своего, и спросили, где можно «нормально посидеть и поесть».

– Виды у нас – знаешь какие? – закусывая сомнительным «оливье» из местных продуктов, спросил меня Вова.

Я покачал головой.

– И не узнаешь, пока не приедешь и не глянешь! – назидательно изрек собеседник. – Белых ночей, как у вас там, конечно, нет. Но зато – океан! Серый, скажи!

Молчаливый Серега лишь кивнул и опять налил «за встречу».

Мне было неловко за то, что сказал ребятам неправду. Но после года жизни на острове, каждый день встречая приехавших на отдых соотечественников, уже убедился, что москвичей бо́льшая часть нашего народа, мягко говоря, не жалует. Одна милая женщина из Владивостока, которой помог в китайской аптеке купить нужные лекарства, так сердечно благодарила меня… А как узнала, что я из Москвы, грустно вздохнула, словно подумала: «Надо же, какая неприятность с человеком случилась…» Мне к такому не привыкать – еще в армии картина была точно такая же. Так что лучше представиться «питерским», чтобы не огорчать людей понапрасну. Тем более, все же некоторое время я в Питере действительно жил и до сих пор шаурму называю «шавермой», а бордюр «поребриком». Но мне еще терпимо, я хотя бы русским оставался всегда. А вот приятель-казах, живший по соседству, то за китайца себя выдавал, то за бурята – по обстоятельствам. Сплошное «свой среди чужих, чужой среди своих».

Не знаю, читают ли Вова с Серегой книги «Вселенной Метро 2033». Если читают, надеюсь, они мне простят тот небольшой обман. В конце концов, совсем ведь неважно, откуда мы. Важнее – кто мы.

Поэтому книгу Сурена Цормудяна я читал с особым пристрастием. Тут тебе и Камчатка – живая, настоящая. Я так и не побывал на ней до сих пор, хотя меня и звали в гости. Но зато узнал много любопытного теперь. Тут тебе и проблемы – на фоне условных и фантастических событий – самые что ни на есть тоже настоящие. Попробуй-ка, будучи лицом «неправильной национальности», окажись среди чужого тебе окружения, да еще вооруженного… Ничего приятного, кто служил или жил на неприветливых чужбинах – подтвердит. И ведь не застрахован от этого никто из нас – неизвестно, как завтра судьба распорядится. Решение таких проблем далеко не всегда происходит мирно и справедливо. Порой случаются такие потрясения, сравнить которые возможно разве что с извержением вулкана. Или с ядерной войной. А иногда и сравнивать не нужно. Или вообще может так оказаться, что некому уже будет сравнивать.

Но тут уж все зависит лишь от нас самих.

Светлой памяти моего брата

посвящается эта книга…

Первоначало всего существующего – огонь.

Гераклит Эфесский

Около V–VI веков до нашей эры

Вместо пролога
Осколки прошлого

Это так странно – оказаться здесь. Как будто после долгих поисков сказочной страны, что снилась тебе с детства, наконец найти ее. Прийти в нее.

Сердце замирает при видах, воспаленных памятью, словно уже и не своей, а какой-то привнесенной в разум силами непостижимыми. Необъяснимыми.

Но все прозаичнее на самом деле. В этом романтическом и сказочном ореоле грез клубились воспоминания из детства. Настоящие воспоминания о настоящей жизни, которая теперь кажется замечательным приключением. Неповторимым и недосягаемым ни в пространстве, ни во времени.

Однако пространство он преодолел. Но вот временную пропасть в одну четвертую часть столетия преодолеть невозможно. Если для пространства есть самолеты, то для времени – только память. И вот он здесь. Через двадцать пять лет после того как покинул эти края, будучи еще отроком. Он не мог даже описать ту гамму чувств, которые охватили его при виде знакомых по этим детским грезам мест. Водная гладь Авачинской[1] бухты все та же. А вокруг нее безмолвные зеленые сопки, густо поросшие причудливо искривляющимися деревьями. На противоположном берегу бухты все тот же Петропавловск-Камчатский, чьи улицы растянулись террасами по склонам сопок. Здесь практически нет ровных поверхностей, он это хорошо помнил. Один из немногих ровных ландшафтов на всем гигантском полуострове Камчатка в его памяти сохранился лишь в виде аэропорта Елизово, куда его доставил самолет из Москвы. Трудно даже вообразить, насколько недоступными стали бы эти края для людей извне, если бы аэропорт вдруг прекратил свое существование. И какой бы ловушкой стала Камчатка для тех, кто здесь живет. Конечно, оставался и другой вариант. Морской. Но для этого надо было отчалить от Петропавловского причала, пройти по Авачинской бухте до пролива у мыса Станицкого, миновать торчащие из воды скалы, именуемые Три Брата и являющиеся такой же визитной карточкой Камчатки, как и ее вулканы и гейзеры, а затем выйти в безбрежный Тихий океан. Ну а дальше, огибая южную оконечность полуострова, через энное количество дней добраться до Сахалина. Или Владивостока. Или Японии. Но был и другой вариант. Выйдя из Авачинской бухты в Тихий океан, взять курс не на юг, а на север. Добраться до ожерелья Алеутских островов, которые, словно морские буйки, очерчивали бассейн Берингова моря, и, пройдя вдоль этих островов, добраться до Аляски – самого большого штата США. Но аэропорт Елизово сжимал пространство и время. Завтра вечером он сядет там в самолет и всего через каких-то восемь-девять часов будет в Москве. На Камчатке к тому моменту уже будет утро нового дня. А в столице, когда он прилетит, поздний вечер дня предыдущего. Благодаря причудам часовых поясов в прошлое можно вернуться. Именно это с ним и произойдет, ведь где-то над Охотским морем он уже попадет в завтрашний день, но в Москве он окажется примерно в то же время, в какое он вылетит из этого спасительного для жителей Камчатки аэропорта Елизово.

Все эти ожившие воспоминания из детства порождали какую-то потаенную, одному ему понятную трепетную радость, перемежавшуюся с доброй грустью. Но на видах Авачинской бухты, далекого Петропавловска-Камчатского и возвышающегося за столицей полуострова, покрытого ледниками белого гиганта – вулкана Авача, радость кончалась. При ближайшем рассмотрении ареала его детских приключений начиналась боль.

Городок, в котором он жил когда-то, в те времена был настолько секретным, что, по сути, не имел названия. Он обозначался лишь цифровой литерой – «51». Но для удобства отправления и получения почтовой корреспонденции в те времена на конвертах и посылках писали – «Петропавловск-Камчатский 51». Видимо, чтобы враг не догадался. Секретничать было из-за чего. В городке 51 находился судоремонтный завод по ремонту и обслуживанию атомных подводных лодок Второй Тихоокеанской атомной флотилии. Сама флотилия тут же. В пределах видимости. Она находится в поселке Рыбачий, на полуострове Крашенинникова, который кривым пальцем врезается с запада в Авачинскую бухту, создавая еще одну, маленькую бухту имени того же Крашенинникова. Хотя еще ее называли Сельдевой. Вот и лодки. До них всего четыре километра по воде. Он хорошо помнил, что из окна кухни его дома всегда были видны эти грозные черные гиганты, заряженные под завязку апокалипсисом. Лодки на месте и хорошо видны отсюда. Но вот с самим городком 51 случилось нечто ужасное.

Сразу на въезде в него располагались три одинаковые казармы, которые когда-то, по аналогии с теми знаменитыми скалами на выходе в Тихий океан, именовались «Три Брата». В одной казарме располагалась береговая база. Там размещались экипажи военных кораблей, которые вставали на ремонт в завод 51-го городка. Вторая казарма – судоремонтный батальон. Третья – стройбат.

Он помнил их другими. Большие патриотические плакаты. Строевые подготовки. Флаги и огромные стенды с гербами пятнадцати советских республик. Сейчас бетонные плацы разбиты пробивающимся из трещин кустарником. Трехэтажные здания казарм пусты и мертвы. Стекол и даже оконных рам давно нет. Вокруг какие-то кучи ржавого железа, которые когда-то являлись автомобилями. Это был его первый шок, когда он въезжал в свой детский мирок. Потом он увидел свой дом.

Единственная в поселке пятиэтажка, построенная на склоне сопки по улице Владивостокской. Улица столь мала, что этот крайний ее дом имел номер 4. Когда-то пятиэтажка имела красивый красно-белый окрас. Сейчас она не имела цвета вообще. Точнее, это было сочетание серости и сырости. Триста метров от дома, вниз по склону, и там находилось длинное одноэтажное здание Клуба юных моряков. Дети в те времена даже в такой удаленной и труднодоступной местности имели массу вариантов проведения досуга. В городке 51 имелась горнолыжная, туристическая, баскетбольная и еще ряд других секций. А также авиамодельный и судомодельный кружки. Оба они располагались в том самом здании КЮМ, но… Сейчас он увидел только редкие осколки битого кирпича и фундамент, давно заросший бурьяном. Здания нет, как и нет полудюжины соседних строений. Идя дальше через поселок и наблюдая пейзаж уныния и запустения, он добрался до кинотеатра «Вилюй». Точнее, до того жуткого короба, который от него остался. Место, в котором он проводил чуть ли не каждые выходные, с друзьями, а иногда и с моряками из тех казарм, которых сюда водили на киносеансы, выглядело так, словно кинотеатр подвергся массированному артиллерийскому обстрелу. Части стены нет. Нет окон и дверей. Внутри какой-то хлам. А вот это…

Он вдруг почувствовал, что сейчас расплачется, что, конечно же, в его возрасте было бы совсем непозволительной глупостью. Эта опрокинутая на бок конструкция – игровой автомат «Морской бой». Ох, сколько они с друзьями спорили и канались, кто первый в него играет. Иногда выигрывал и он. А затем с нетерпением кидал в автомат пятнадцатикопеечную монету, хватался за поручни перископа и, прильнув лицом к резиновому наглазнику, смотрел, как движется по нарисованному морю нарисованный вражеский корабль, и пускал торпеды.

Он осторожно дотронулся до старых, облезлых уже поручней, к которым не прикасался двадцать пять лет. Затем устало уселся на поваленный игровой автомат и закурил, задумчиво глядя на осколки плитки и стекла, как на осколки собственного прошлого. Осколки своего детства. Да, детство его давно прошло. Сейчас он взрослый мужчина. Уже даже в разводе. Его дочь, Рита, сама уже взрослая девушка. Настолько взрослая, что знать не желает отца, оставившего по мимолетной глупости семью. Но он провел здесь девять лучших лет своей жизни. Когда ты ребенок, для тебя эти девять лет – вечность. Фантастический срок. Это сейчас время летит, как тот самолет из Москвы в Елизово, сокращая пространство и время. Но тогда… И он все двадцать пять лет мечтал вернуться. Да, в детство вернуться нельзя, но хотя бы в эти живописные, прекрасные места. В городок, где все друг друга знали и жили дружной общиной. Где детям было чем заняться на досуге в многочисленных клубах и секциях. Но вернувшись, Казимир Гжель[2] ужаснулся…

– Эй, дядя, вам плохо?! – послышался детский голос.

Этот голос вырвал Казимира из его мрачной задумчивости и заставил поднять взгляд. Странное дело, он совершенно не услышал, как в бывшем холле бывшего кинотеатра появились четыре подростка. На вид им было лет по одиннадцать или двенадцать. Все мальчишки. Один, самый высокий, с вытянутым лицом. Второй круглолицый блондин с веснушками. Третий чернявый, большеглазый, с каким-то недобрым взглядом. Четвертый похож на корейца, слегка полноват. На шеях висят старые респираторы, которые они, наверное, раздобыли на заброшенных военных складах, которых здесь в изобилии. В руках игрушечные автоматы и школьные рюкзаки за спинами.

– М-м-м… Нет, ребята, мне не плохо. Просто задумался, – грустно улыбнулся Казимир, – здравствуйте, кстати.

– Ага, самое то место, где удобно призадуматься, – ухмыльнулся долговязый, который глаз не сводил с висящего на шее Казимира фотоаппарата.

– А вы что тут делаете? – спросил Гжель. – Тут все очень ветхое, может и обрушиться. Не лучшее место для детей.

– Мы здесь в сталкеров играем, – ответил предположительно кореец. – А вы?

– Я? Я жил здесь когда-то. Несколько лет копил на билеты на самолет и вот прилетел, чтоб вспомнить детство. Лучше бы я этого не делал…

– А что так? – спросил тот, что с веснушками.

– Да тут… – Казимир замялся, не зная, как описать свое впечатление от увиденного. – Слушайте, здесь был дом культуры. Кинотеатр. У нас тут новогодние утренники проходили. Мы тут кино смотрели. Девчонки сюда танцами заниматься ходили. Вон в той стороне был Клуб юных моряков. Я там делал модели кораблей. И друзья мои со мной туда ходили. А рядом был авиамодельный кружок. Туда ребята постарше ходили. А на площади, возле завода, они потом запускали свои модели самолетов, и те летали. Здесь было больше людей, больше жизни, больше каких-то возможностей. А сейчас… сейчас все выглядит так, будто над Сельдевой атомную бомбу взорвали.

– Над чем? – спросил долговязый.

– Над Сельдевой. Мы так свой городок называли – Сельдевая. Иногда, в шутку, называли его Простоквашино.

– Почему?

– Ну, потому что одна-единственная пятиэтажка… На горе… короче, сейчас это поселок Приморский, я знаю. Но раньше было вот так.

– А мы свой городок Саус-Парк называем, – улыбнулся блондин.

– Как вы вообще здесь живете? – вздохнул Казимир.

– В сталкеров играем, – подал голос до сих пор молчавший большеглазый.

– Понятно, – покачал головой Казимир. – А мы тут в «Морской бой» играли. И в кино ходили.

– А на фига кинотеатр, если сейчас любой фильм можно с Интернета скачать и на мобиле посмотреть?

– Ну, – Гжель растерянно усмехнулся и развел руками, – я даже не знаю, что вам на это ответить.

– Вы сами-то откуда? – спросил кореец.

– Из Москвы, – кивнул Гжель. – Двадцать пять лет там уже живу.

– Ага, был я там, в прошлом году. У вас там метро есть, ага? Жуткое место.

– Это еще почему? – удивленная усмешка появилась на лице Казимира.

– Там у вас куча народу. Миллионы машин. Пробки. И все как зомби. В метро запах странный, а еще в Москве нерусских полно… Говорю же, жуткое место. У нас лучше.

– Ну, ты сам-то… Хотя ладно, – махнул рукой Гжель. – А хотите, я вас проведу по поселку и покажу, где и что было во времена моего детства?

Большеглазый резко наклонился, поднял кирпич и, подбрасывая его в ладони, строго спросил:

– Ты маньяк-педофил?

– Что? – опешил Казимир. – Да вы… Черт возьми, в вашем возрасте я таких слов даже не знал!

– Тупой был?

– Нет! Счастливый был! А вы… Вы какие-то злобные тролли!

Он поднялся и торопливым шагом направился к выходу. Под ногами хрустели осколки его прошлого…

– Эй, дядя, классный у тебя фотоаппарат! – крикнул вдогонку высокий. – Дай поглядеть!

– Идите к черту, дети! – бросил на прощание Казимир и скрылся на улице.

– Долбаные взрослые, – презрительно фыркнул большеглазый Андрей Жаров и швырнул обломок кирпича в корпус от игрового автомата, на котором только что сидел Казимир.

* * *

Из инструкции командору Витусу Берингу

от императора Петра 1.

6 января 1725.

«1. Надлежит на Камчатке или в другом там месте сделать один или два бота с палубами.

2. На оных ботах возле земли, которая идет на Норд по чаянию (понеже оной конца не знают) кажется, что та земля часть Америки.

3. И для того искать, где оная сошлась с Америкой: и чтоб доехать до какого города Европейских владений, или ежели увидят какой корабль Европейский, проведать от него, как оный кюст называют, и взять на писме и самим побывать на берегу и взять подлинную ведомость и, поставя на карту, приезжать сюды».

* * *

С вертолета вид был просто великолепен. Камчатская красота раскрывалась особым образом. Улыбка восторга не сходила с лица молодой Оливии Собески, ученого-вулканолога из Йеллоустонского национального парка США. Она лишь на миг прижимала к лицу фотоаппарат, делала серию снимков и снова освобождала взгляд и любовалась покатыми зелеными сопками, Авачинской бухтой и одноименным вулканом. Ее коллега из Неаполя, обладатель роскошной черной бороды, итальянец Антонио Квалья торопливо и размашисто делал карандашом зарисовки в своем блокноте.

Третий в группе вулканологов, что находились на борту вертолета, это Михаил Крашенинников. Ученый из Института вулканологии и сейсмологии Петропавловска-Камчатского. Он похлопал по плечу итальянца:

– Тони, есть же фотоаппарат! – приходилось перекрикивать двигатель вертолета.

– У фотоаппарата нет души художника, дорогой Михель, – улыбнулся Антонио, продолжая рисовать.

Оливия прервала любование местным великолепием и обратилась к русскому вулканологу:

– Майкл, а мы можем отлететь еще дальше? Я хочу сделать общую панораму с видом Петропавловска, вулканов Авача и Коряка и Авачинской бухты! Может, National Geographic заплатит нам за этот снимок и мы покроем расходы на топливо для вертолета?

– Минутку! – кивнул Крашенинников и, сделав несколько шагов по салону вертолета, обратился к пилоту: – Витя! Вить! Мы можем долететь до Приморского? Топлива хватит?

– Хватит! – кивнул пилот и засмеялся. – Однако в Приморском вулканов нет! Только судоремонтный завод!

– Я знаю, Вить! Просто наши гости хотят сделать крупную общую панораму! И сфотографировать гору Вилюй. С воздуха ее будет видно!

– Не вопрос! За ваши деньги – любой каприз!

Вертолет чуть наклонился вперед и, ускорившись, направился к городку, который когда-то именовался литерой «51».

Михаил вернулся к коллегам и посмотрел вниз.

– Оливия! Я понял, что на самом деле ты хочешь сфотографировать! Я подозревал, что ты американская шпионка! – Он засмеялся и указал рукой вниз.

Собески посмотрела в указанном направлении. Под ними проплывал полуостров Крашенинникова, на южном берегу которого расположился поселок Рыбачий и причалы с атомными подводными лодками.

Улыбка стерлась с лица миловидной ученой из Штатов. Широко раскрыв глаза, она уставилась на Михаила:

– О боже, Майкл, я не знала! Я… Если нельзя фотографировать, я не буду! Я… Я правда не знала!

Михаил расхохотался еще больше:

– Вы, американцы, совершенно не понимаете шуток! Эту базу и эти лодки может увидеть любой человек на планете, у которого есть компьютер! Достаточно открыть Google Maps! Это уже давно не тайна![3] Вы совершенно не понимаете шуток!

Оливия недовольно насупилась и отшатнулась от Михаила:

– Мы просто с трудом верим, что вы, русские, умеете шутить!

– Антонио верит. Погляди, Оля, он смеется.

Квалья действительно смеялся, заканчивая свой рисунок. Затем развернул блокнот к своим коллегам. Рисовал он изумительно. А главное, очень быстро. Недаром его в шутку называли принтером. На странице блокнота красовалась Оливия Собески, увешанная фотоаппаратами, с испуганным лицом и в высокой шляпе «дяди Сэма», а на нее наступал Михаил в мундире и фуражке. На погонах буквы KGB, а в руках серп и молот. Рассмотрев карикатуру, Крашенинников засмеялся еще громче.

– Брависсимо, мой друг!

– Вы как дети, – усмехнулась Оливия.

– Разве это плохо? Кстати, Оля, этот полуостров, над которым мы пролетаем, называется полуостров Крашенинникова.

Американка удивилась:

– Его так назвали в твою честь?

– Нет. Но все равно приятно.

Вертолет продолжал путь к южному побережью Авачинской бухты. Никто на борту винтокрылой машины еще не знал, насколько судьбоносным для каждого из них будет решение Оливии отлететь подальше от Петропавловска-Камчатского…

* * *

Уже стемнело. Покинув терминал аэропорта Внуково, Казимир Гжель окунулся в настойчивые призывы таксистов и вяло отмахивался рукой. Он устал. Поездка в места его детских приключений не воодушевила. Многочасовой перелет, пронзающий часовые пояса огромной страны, утомил. Ему не терпелось попасть домой и окунуться в ванну, а потом упасть в кровать и заснуть. Конечно, услуги таксистов могут ускорить воплощение этого желания, но уж больно бессовестные у них цены. А после траты на билеты до Камчатки и обратно придется экономить год, дабы восполнить потери в личном бюджете. К тому же его ждал человек на машине…

«Девятка» цвета мокрый асфальт находилась на стоянке, как он и предполагал. В салоне включен свет, поскольку небо уже почернело. Водитель, молодой светловолосый парень, читал какую-то книгу, разложенную на рулевом колесе.

Казимир распахнул заднюю дверь и небрежно швырнул дорожную сумку на сиденье. Сам уселся впереди, рядом с водителем, который продолжал читать.

– Здравствуй, Сережа.

– Привет, Станиславович, – отозвался водитель, не отрываясь от книги.

Казимир смерил его взглядом и вздохнул, качая головой:

– Мы сегодня до Москвы-то доедем вообще?

– Погоди, Станиславович. Сейчас, кажись, «Людоед» ледяную дамбу взорвет…

– Какой, на хрен, Людоед? Это платная стоянка. Ты за время моего отсутствия олигархом стал, что ли? По машине как-то незаметно.

– Ах, если бы… – вздохнул Сергей и, положив вместо закладки свой смартфон, захлопнул книгу. Затем провернул ключ в замке зажигания.

Машина медленно, лавируя между другими автомобилями, покинула стоянку и вырулила на шоссе до города.

– Как Рита?[4] – тихо спросил Казимир.

Сергей пожал плечами:

– Не знаю. Мы крепко поругались.

– Вот ты идиот, – разочарованно вздохнул Гжель.

– Согласен. Я идиот. Но и она тоже, знаешь ли, та еще штучка. Вся, блин, в папашу.

– Слышь, Маломальский![5] – повысил голос Казимир. – Ты, между прочим, о моей дочери говоришь! Тебе по шее врезать, что ли?

– Нельзя, – невозмутимо отозвался Сергей. – Я за рулем. Это чревато.

– Ладно. Врежу, когда приедем.

– Осторожней. У меня есть большой разводной ключ. Ты как съездил-то? Рассказывай.

– Отвратительно, – ответил Казимир, открывая окно и закуривая.

– Чего так? Ты же давно мечтал. Деньги копил. Фотоаппарат мой взял. Старинного друга встретить хотел.

– Все так, Сережа, но… – Он выпустил в вечерний подмосковный воздух клуб дыма. – Я был безумно рад встретить друга детства, и это был для нас праздник. Но я не ожидал, что увижу настолько… Как это сказать… Постапокалиптичную картину…

Старая «девятка» цвета мокрый асфальт приближалась к Москве. А миру оставались считаные часы…

* * *

Школа номер четыре находилась выше всех зданий над уровнем моря, а точнее, над уровнем Авачинской бухты в поселке Приморский. Ее построили на склоне сопки, так же как и пятиэтажку на улице Владивостокской, 4. Но только вход в школу располагался примерно на уровне пятого этажа жилого дома, расположенного метрах в ста ниже по склону. Четырем ученикам этой школы порядком надоело играть в сталкеров. Сегодня они решили поиграть в «Квадрат». На площадке у дома этого не разрешали делать взрослые. Мяч то и дело норовил удариться в машину, коих у пятиэтажки было много. Именно поэтому большеглазый Андрей Жаров, высокий Никита Вишневский, светловолосый и с веснушками Женька Горин, а также их друг – Сашка Цой поднялись к школе и зашли во двор позади нее. Нарисовали красным кирпичом на асфальте квадрат, поделенный на четыре секции. Каждый отвечал за свою. Мяч не должен удариться о секцию больше пяти раз. Тот, кто не сможет отбить мяч, выбывает. Поканавшись в «камень-ножницы-бумага», четыре друга определили, что первым мяч подает Никита Вишневский. Тот некоторое время разминался, хлопая ладонью по резиновому мячу и ударяя его в потрескавшийся асфальт заднего двора школы номер четыре.

Услышав рокот приближающегося вертолета, Вишневский обернулся. Летающей машины еще не видно. Судя по звуку, она уже где-то над маленькой бухтой Крашенинникова. Или уже даже над заводом. Но двухэтажное здание школы стояло между ними и поселком, не давая увидеть летательный аппарат.

– Никитос! – возмущенно крикнул Андрей. – Ну давай, подавай уже! Вертолетов, что ли, не видал?

Никита подбросил мяч и, не дав ему коснуться земли, пнул ногой. Тот подлетел и стал падать на секцию Саньки Цоя. Тот отбил руками, сцепив пальцы ладоней. Женька отбил локтем. Вертолет приближался…

Андрей Жаров подпрыгнул и с силой пнул падающий в его секцию мяч. Спортивный снаряд устремился ввысь. Он вылетел из тени школы и оказался выше ее крыши. И вдруг ясное синее небо стало ослепительно белым. Друзья зажмурились от боли, падая на асфальт. Звук вертолета стал каким-то захлебывающимся. А еще, несмотря на тень от родной школы, в которой они находились, стало нестерпимо жарко. Настолько жарко, что раздался крик Никиты:

– Пацаны, на мне одежда горит!!!

Вверху раздался хлопок. Это лопнул от светового и теплового излучения мяч. Дети попадали на асфальт, не зная, куда деться от этого жуткого жара, хотя, похоже, в эти мгновения задний двор школы номер четыре, построенной с расчетом выдерживать девятибалльные землетрясения, был самым безопасным местом. Где-то между ними с хлюпающим звуком упал лопнувший и плавящийся мяч. Следом за светом и теплом раздался грохот, будто лопнула вся вселенная. А потом последовала и ударная волна термоядерного взрыва…

* * *

Выписка из докладной записки

отдела разведки Краснознаменного Тихоокеанского флота

главному командованию ВМФ СССР

Для служебного пользования

Совершенно секретно

1984

«Согласно полученным данным, коррелирующим с данными от собственных источников 1-го Главупра КГБ СССР, вероятный противник нацелил на Камчатский полуостров баллистическую ракету класса «Минитмен-3» с разделяющейся БЧ (341-е стратегическое ракетное крыло. Координаты пусковой шахты см. в приложении 2 к данной докладной записке. ТТХ приводимого класса ракет вероятного противника см. в приложении 1 к данной докладной записке). По данным разведки, разделяющихся боевых частей у данной ракеты 3 (три). Предположительно мощность каждого заряда составляет от 300 кТ до 700 кТ. В случае отсутствия ответных мер со стороны ВМФ и ВВС СССР предполагаются дублирующие удары силами подводных стратегических лодок вероятного противника, а также крылатыми ракетами воздушного базирования, силами тяжелых стратегических бомбардировщиков. Мощность дублирующих ударов приблизительно 120–250 кТ. Оценка приоритетных целей позволяет с высокой степенью достоверности утверждать, что одной из целей для удара РБЧ данной ракеты является аэропорт Елизово. Вопреки предыдущему анализу с выводами о том, что данный аэропорт необходим силам вторжения вероятного противника для промежуточных посадок боевой и транспортной авиации, наличие в Елизово группировки высокоскоростных перехватчиков МиГ-31, способных нивелировать боевой наступательный потенциал воздушных стратегических сил вероятного противника, делает данный объект одной из приоритетных целей. Цель для второй БЧ – база ТОФ в Усть-Камчатске. Цель для третьей БЧ – Вторая флотилия атомных подводных лодок на полуострове Крашенинникова в Авачинской бухте и судоремонтный завод в «ПК-51». По имеющимся данным, боеголовка должна взорваться на высоте 200–400 метров над бухтой Крашенинникова (Сельдевая) между «ПК-51» и пунктом постоянной дислокации боевых единиц Второй атомной флотилии ТОФ. Первичные поражающие факторы, даже при минимальном заряде в 300 килотонн, в течение сорока секунд уничтожат как базу подводных лодок, так и судоремонтную инфраструктуру на противоположном берегу, в «ПК-51» (расчетные таблицы потерь в живой силе среди военнослужащих и гражданских лиц см. в приложении 3 к данной докладной записке). При этом поражающие факторы, воздействующие на сам Петропавловск-Камчатский как при ударе по аэропорту Елизово, так и по бухте Крашенинникова, будут минимальными. Это позволит силам вторжения вероятного противника использовать в дальнейшем морской порт Петропавловска-Камчатского во время следующего этапа войны – военной интервенции на дальневосточную территорию СССР…»

Что-то заставило одну из боеголовок отклониться… Она взорвалась не между полуостровом Крашенинникова и поселком Приморским, а между полуостровом Крашенинникова и Петропавловском-Камчатским. Где-то над Авачинской бухтой. При этом вся мощь термоядерного взрыва обрушилась именно на столицу Камчатского полуострова…

В остальном данные разведки ВМФ тридцатилетней давности оказались верны. Только вот дублирующих ударов не последовало. По всей видимости, их уже некому было наносить…

Глава 1
Рассвет

Больше других сохранилась именно средняя казарма из тех трех, что стояли у дороги, ведущей из Вилючинска в поселок Приморский. Все те же три этажа, два входа и высокие потолки, делавшие здание значительно выше обычной жилой трехэтажки.

Внутри уже давно прибрано, и чувствовалось, что это место обитаемо. С первыми лучами солнца, заскользившими между сопок со стороны тысячелетиями охранявших вход в Авачинскую бухту Трех Братьев, на лестнице послышались шаги.

Антонио Квалья носил все ту же аккуратную «бородку интеллектуала». Но теперь она не была знойно-черной, а все больше седой. И все больше морщин испещряло лицо, ведь прошло столько лет. А голова его давно лишилась роскошной черной кудрявой шевелюры. Антонио стал совершенно лысым. Но он оставался верен себе и в каждую годовщину той страшной катастрофы Квалья поднимался на третий этаж их жилища, устанавливал большой самодельный мольберт, крепил на нем лист ватмана и со свойственной ему фотографической точностью, сдобренной поэтической душой художника, начинал писать масляными красками тот же самый пейзаж, что и годом раньше. Авачинская бухта и ее противоположный берег, где когда-то был Петропавловск-Камчатский, уничтоженный много лет назад водородным взрывом, сопки, ярко-зеленая растительность которых довольно быстро оправилась после катастрофы, давая немногим выжившим призрачную надежду на будущее, и, конечно же, величественный вулкан Авача.

Итальянский вулканолог сильно хромал на левую ногу. Сказывалась серьезная травма, которую он получил тогда, во время аварийной посадки вертолета. Все приборы мгновенно отказали от электромагнитного импульса, и пилот Виктор изо всех сил старался посадить отказавшуюся слушаться летающую машину на авторотации, спасая жизни людей. Людей он спас. Себя – нет.

А потом был страшный шок и непонимание, что же произошло. Поначалу почти все выжившие думали, что на одной из лодок в Рыбачьем взорвалась ракета или реактор. А значит, скоро прибудут спасатели. Никаких спасателей и никакой помощи люди не дождались ни через год, ни через три года. Потом думали, что все-таки случилась война, учитывая, как стремительно ухудшались отношения между странами накануне того чудовищного взрыва. Но разве война может уничтожить всех и длиться так долго? Кто-то должен появиться, так или иначе. Своя армия. Вражеская армия. Ну, хоть кто-то.

Никто не появился ни через десять лет, ни через пятнадцать. И теперь у выживших была другая вера. Вера в то, что ничего больше нет. Ничего, кроме Камчатки, умеющей волшебным образом и довольно быстро восстанавливать свою красоту после любой катастрофы. Это ее, видимо, вулканы приучили. Натренировали выживать после своих бесчисленных катастрофических извержений с лавовыми потоками, вулканическими бомбами, сернистыми осадками и пирокластическими тучами, сметающими все на своем пути.

Первые дожди были, конечно же, радиоактивными, несмотря на то что взрыв водородного боеприпаса оставляет меньше радиации, нежели обычного атомного. Но последующие дожди, а потом и долгая снежная зима смыли отравленный слой с сопок, уносясь бурными весенними ручьями в Авачинскую бухту. А морская вода довершила начатое очищение. Да, первая зима, продлившаяся больше полутора лет, была страшной, голодной и смертоносной. Возможно, она убила не меньше людей на западном берегу бухты, чем предшествующий ей взрыв. Но насколько было тяжким это лихолетье, настолько же прекрасной была долгожданная очистительная весна и вернувшееся в этот затерянный мир лето. И с того самого первого лета Антонио Квалья посвящал свой талант художника великолепию Камчатки, ее жизнелюбию и природной силе. Своего рода поклонение жизни.

Он держал карандаш как дирижерскую палочку, и каждое движение его руки, отмечающей контуры и штрихи для будущих мазков кистью, было выверенным и твердым. И он задумчиво улыбался, глядя на то, как вид из большого окна третьего этажа с каждым взмахом руки все больше переносится на безликий белый ватман.

И снова шаги. На сей раз легкие. Почти беззвучные. Оливия поставила на столик рядом с художником одну из двух кружек, что несла в руках. В кружке плескалась горячая еще настойка из кедровой хвои – горькая замена давно позабытому чаю и утреннему кофе. Однако эта настойка позволяла поддерживать здоровье в этом новом, избавившемся от большинства людей мире. Хорошая профилактика дизентерии, кариеса и цинги. Хорошая бодрящая порция витаминов с утра. А то, что она горькая, это ничего. Жизнь в разы горше, но ведь ей все же удавалось радоваться.

– Спасибо, – кивнул Антонио и, прервавшись на несколько секунд, отпил немного настойки.

Кутаясь от утренней прохлады в старый плед, Оливия присела в свободное кресло от какого-то автомобиля и, обхватив ладонями свою кружку, подставила все еще красивое, несмотря на годы и беды, лицо исходящему от напитка ароматному пару.

– Где Миша? – тихо спросила она.

– Он еще ночью ушел в поселок, добывать детали для своей машины.

– О боже, – женщина зажмурилась от досады и легкой злости. – Я сколько раз его просила этого не делать. Сколько раз… И вот он снова пошел туда. Неужели он не понимает, что эти бандиты его когда-нибудь пристрелят? Как можно быть настолько беспечным? И как можно быть столь глухим к моим просьбам?

– Успокойся, Оливия. Миша всегда находил способ договариваться с ними. Потому он и ушел ночью, чтобы не тревожить тебя. И отчего ты называешь приморский квартет бандитами? Мне кажется, что с учетом всего произошедшего и того положения, в котором все оказались, они ведут себя пусть и жестко, но достаточно адекватно ситуации.

– Они установили в своей общине диктаторский режим, Тони.

– О, моя прекрасная, славная Америка! – засмеялся Квалья. – И вновь тебе чудятся всюду диктаторские режимы!

– Перестань, – поморщилась Собески. – Знаешь, я до сих пор не понимаю твоего странного юмора, хотя в своей жизни я никого не знаю столь долго и хорошо.

– А как же Михаил? – тихо спросил итальянец.

Оливия улыбнулась, слегка прикрыв глаза:

– А он – мое сердце. Хоть и сердит меня порой.

– Что ж, моя дорогая. Я неаполитанец. И юмор у меня неаполитанский. Мы рождались и жили в тени Везувия. И радовались каждому мгновению своей жизни, позволяя себе шутить обо всем. Даже о смерти. Ибо помнили мы печальную участь жителей Геркуланума, Помпеи и Стабии[6] и знали, что обязаны ценить каждый миг своей жизни, потому что каждый следующий миг мог стать часом пробуждения вулкана. – Он отложил карандаш и устремил задумчивый взгляд на белую вершину Авачи. – Святая Дева Мария! Ох, Оливия, если бы ты знала, как я боялся в детстве Везувия. Особенно когда оставался дома один. Я глядел в окно и молил Вулкан не просыпаться. Ведь все плохое может произойти, только если родителей нет рядом. Мне почему-то думалось, что я непременно выживу, но не смогу найти в хаосе родных. Но я никому не признавался, как я его боюсь. Потому что страх этот был особый. Как какая-то странная форма доверительного общения между мной и этим вулканом. Как стокгольмский синдром, когда ты начинаешь питать странную форму симпатии к тому, кто тебе угрожает. И потому, когда мы с друзьями, все еще будучи детьми, уходили на склоны Везувия, играть в восставших гладиаторов, что укрылись на горе за столетие до его страшного извержения от римских легионов, я молчал. Молчал, что меня пугает мысль о восхождении на источник моих страхов. Молчал и шел, превозмогая страх.

– Потому ты и стал вулканологом, я помню, – улыбнулась и покачала головой Собески.

– Да. Я хотел посвятить себя разгадке всех его тайн. И научиться предугадывать его дальнейшие поступки. Я думал, что это позволит мне спасти жителей родного Неаполя, вовремя предсказав извержение, если Везувий таковое задумает.

Женщина подобрала ноги, устроившись поудобнее, обхватив их руками, и, уткнувшись в колени подбородком, тоже предалась воспоминаниям:

– А я родилась в Вест-Йеллоустоуне. Маленький городок в Монтане. В паре миль от границы с Вайомингом. И я жила на Гризли-авеню.

– Что, правда? – засмеялся Антонио. – Гризли?

Оливия улыбнулась:

– Да, Тони. Гризли-авеню. И я ловила рыбу с отцом на Мэдисон Арм. Он всюду брал меня с собой, как только я научилась ходить. Крохотные ножки маленькой Оливии протопали по всему огромному заповеднику. Покоряли горы Коффин, Болд Пик, Кирквуд Ридж. А потом, став чуточку постарше, я узнала, что эти прекрасные, сказочные места – одна гигантская бомба. Супервулкан, способный разрушить наш мир. И тоже познала страх. Везувий, Пинатуба, Кракатау, Авача, Ключевская сопка, Шивелуч, гора Святой Елены… Даже сложенные вместе, они не превзойдут по силе Йеллоустоун. Он просто Дарт Вейдер среди вулканов.

Антонио улыбнулся:

– Взгляни на это ясное чистое небо, Оливия. Если бы твой Дарт Вейдер проснулся, мы бы знали об этом. Пепел застилал бы солнце. И мы получили бы более долгую и холодную зиму, чем та страшная зима, последовавшая после войны. Так что все в порядке. А вот произошло ли что-то с Везувием за все эти годы, мне так и не узнать. Забавно, правда?

Собески подняла взгляд на собеседника:

– Что же ты находишь здесь забавного, Тони?

– Мы с тобой так боялись вулканов, приютивших наши колыбели и отбрасывавших зловещие тени на наше детство… Мы с таким энтузиазмом бросились их изучать, чтоб знать, когда они задумают недоброе… А в итоге уничтожили все маленькие, крохотные людишки…

* * *

Бродить по заводу, который был крупнее населенного пункта, в котором находился, можно было еще столько же лет, сколько он уже жил в его окрестностях. И при этом всегда имелся шанс обнаружить что-то полезное, в зависимости от потребностей. Северным сторонам корпусов цехов крепко досталось от ударной волны. Трубы заводской котельной давно рассыпались. Портовые краны на причалах опрокинуты. Половина корпусов частично разрушена. И практически все пострадало от огня. Однако поднятый взрывом из Авачинской бухты гигантский столб воды разнес по округе водяную взвесь, не давшую пожарам бушевать долго и распространиться далеко.

Михаил Крашенинников осторожно выглянул за угол административного здания. Уже давно рассвело, и попадаться местным на глаза он не хотел. Отношения с жителями поселка Приморского у них не сложились сразу. Еще бы! Не успел рассеяться султан термоядерного взрыва, как с неба рухнул вертолет. А в нем три человека из четырех живы, причем двое из них в то время практически не говорили по-русски. Это могло вызвать и вызвало массу вопросов. Правда, поначалу люди были заняты паникой, тушением пожаров, разбором завалов и поисками близких. Но вот потом…

Михаилу стоило огромных усилий убедить местных, что иностранка с ним – это ученая из Финляндии, а с Финляндией никакой конфронтации и вражды не было. Чернобородый человек с ним вовсе не арабский террорист, а кубинский коллега, и с Кубой Россия дружила. Ему пришлось долго убеждать людей, что если бы эти двое были американскими диверсантами, прилетевшими, чтобы взорвать Камчатку, то перед этим их точно обучили бы в совершенстве владеть русским языком. И тогда толпа решила, что надо разорвать на части его, Михаила Крашенинникова. Потому что он в совершенстве владел русским языком, а значит, американский диверсант, который прилетел, чтобы взорвать Камчатку.

Первые дни были страшные. Настолько страшные, что он до сих пор вздрагивал, вспоминая их. Ни последующая долгая зима и голод, эпидемия в поселке и массовая смерть от лучевой болезни, ни раскол выживших на враждующие банды и воспоминания об этом так не холодили его нутро. Все это было тоже страшно. Но не так, как эти первые дни. Он не понимал, что произошло. Авария на лодке, метеорит, война? Знал только, что это точно не его профиль. Не какой-нибудь вулкан. Он не знал, что с ними будет через час и даже минуту. Что решит толпа? Он боялся за жизнь сильно травмированного Антонио. И он неописуемо боялся за Оливию. Тоненькую, напуганную, онемевшую от шока и, казалось, смирившуюся со скорой расправой молодую девчонку. Он понял, что чувствует по отношению к ней, в те страшные мгновения, последовавшие за взрывом. Хотя нет. Чувства у него появились, пожалуй, в первый раз, когда он ее увидел. Но оформились они, обрели понимание разумом лишь тогда, когда над ней нависла смертельная опасность.

Однако нашлись сердобольные люди. И помогли итальянцу, не зная, что он итальянец. Правда, в тех условиях трудно было даже надеяться, что его перелом срастется правильно. И теперь он обречен хромать до конца жизни. Но тогда было слишком много пострадавших и слишком мало людей, способных оказывать медицинскую помощь, чтобы имело смысл кого-то упрекать за это.

Ту зиму они пережили вместе, но он продолжал бояться. Одно неосторожное слово, и кто-то непременно поймет, что девчонка вовсе не из Финляндии, а самая что ни на есть американка. Что бородатый с переломом – итальянец. А значит, представитель союзной Америке страны. У людей ведь с самого начала чесались руки кого-нибудь убить за случившееся. И вдруг – такой подарок.

Как только позволили условия, Михаил нашел жилище для них троих. Среднюю из трех давно заброшенных казарм в нескольких сотнях метров от основных жилищ выживших жителей Приморского. Потом начались междоусобицы, но все это проходило как-то мимо их нового пристанища. А потом стало подрастать новое поколение из числа выживших. И самые сплоченные и достаточно умные из них – четыре подростка, которых сейчас именуют приморским квартетом. Именно они в один знаковый момент захватили власть и положили конец вражде группировок, перебив их непримиримых лидеров. А потом они сделали то же самое с выжившими в Вилючинске, городке гораздо крупней, чем Приморский, находившемся километрах в трех к северо-западу от их общины. Выживших там оказалось больше, а значит, и больше банд. Это при том, что Вилючинск пострадал сильнее из-за того, что между ним и взрывом не имелось естественного защитного барьера, как у Приморского. Городок 51 был частично спасен полуостровом Крашенинникова, на котором находилась база подводных лодок. Именно по этому небольшому полуострову пришелся наибольший удар. А вот между Вилючинском и эпицентром не было почти ничего, кроме водной глади Авачинской бухты.

Наведя порядок в Приморском, квартет взялся за ближайший городок. Сначала разведка. Потом диверсии. Они умудрялись весьма успешно устранять лидеров наиболее серьезных группировок. А затем предложили сход оставшимся. Сход, на котором должно было произойти окончательное разделение сфер влияния банд, собрали в северной казарме. Совсем рядом с жилищем Михаила, Оливии и Антонио. В бункер под казармой спустилось тридцать девять человек. Вышли оттуда только четверо. Приморский квартет. Никто не знал, как именно они расправились с соперниками. Но с тех пор эту четверку боялись все. И авторитет их возрос неимоверно. Потом им пришлось некоторое время повозиться со сторонниками ликвидированных главарей банд, но теперь, и уже очень давно, Вилючинск находится под неоспоримым протекторатом приморского квартета. А другим выжившим появиться здесь просто неоткуда. Ближайший населенный пункт – Рыбачий – находился на четыре километра ближе к эпицентру. И кто не испарился там во время взрыва, догорел после него. Таким же мертвым и безжизненным выглядел находящийся на противоположном берегу Петропавловск-Камчатский. И взгляд на него в бинокль лишь подтверждал опасения, что жизни там нет уже долгие годы.

Осторожно оглядевшись, Михаил убедился, что на заводе пока никого нет. Он выкатил из пролома в стене тележку, загруженную сегодняшними пожитками, и прицепил ее к своему велосипеду, спрятанному в высокой траве у стены. Затем направился к берегу бухты, чтобы по серому прибрежному песку обойти общину и добраться до своего жилища.

Не успел он дойти до поваленной ограды территории завода, как услышал голос, донесшийся с крыши старого кунга, мимо которого Михаил в этот момент шел.

– Ай-ай-ай, Миша. Какой же ты скверный человек.

Крашенинников замер, медленно повернул голову и поднял взгляд. На крыше кунга на корточках сидел Андрей Жаров. Один из того самого квартета. В левой руке он перебирал четки из автоматных гильз, в правой держал пистолет ТТ.

– У нас ведь с тобой уговор, Миша, – продолжал Андрей. – Если ты хочешь поискать в нашей тихой гавани что-то для себя полезное, ты уведомляешь меня, или Горина, или Вишневского, или Цоя. Ты просишь у нас разрешения явиться сюда и копошиться в наших вещах. И только если его получишь, ты приходишь и роешься. А потом показываешь все, что добыл, и мы решаем, что ты можешь забрать просто так, что можешь забрать, предъявив адекватную плату, а что не можешь забрать ни при каких обстоятельствах. Забыл, крыса?

– Нет. Я не забыл, – вздохнул Крашенинников.

– Тогда как ты объяснишь, что ранним утром ты уже с полной тележкой пытаешься слинять с нашей территории?

– Я пришел ночью и не хотел никого из вас беспокоить. – Сказав это, Михаил поморщился от того, насколько глупо звучала эта отговорка.

– Ну и какого хрена ты пришел ночью, мать твою?

– У меня бессонница.

– Вот как, – ухмыльнулся Жаров. – Тогда позволь дать тебе бесплатный совет. Если у тебя бессонница, сдерни трусики со своей финской подруги и засади поглубже. Через пять минут уснешь как младенец.

После этих слов за кунгом раздался чей-то хохот, и оттуда вышел молодой парень с автоматом. Один из подручных квартета. А следом вышел Евгений Горин с СВД в руках. Он ткнул прикладом винтовки автоматчика в бок, чтоб тот прекратил смеяться.

– Или этой ночью не твоя очередь, а твоего хромоногого приятеля? – продолжил глумиться Жаров.

Кулаки сжались, и Михаил зло посмотрел на Андрея:

– Не смей так говорить!

Тот спрыгнул с кунга и подошел ближе.

– Или что?

– Я просто прошу проявить уважение…

– Уважение? – Голос Жарова был таким спокойным и в то же время угрожающим, что Михаилу хотелось уже, чтоб тот, наконец, сорвался на крик. – А с какой стати я должен проявлять к тебе уважение, а? Ты проявляешь к нам уважение? Ты нарушаешь установленные нами правила. Нарушаешь наш уговор. А теперь говоришь об уважении? Вытряхивай все из тележки.

– Послушай, Андрей…

– Вытряхивай все из тележки! – Он, наконец, повысил голос, но легче от этого не стало.

Крашенинников вздохнул и выполнил требование, опрокинув двухколесный прицеп своего велосипеда и высыпав на землю все, что тайком насобирал ночью.

– Та-а-к. – Жаров присел на корточки и принялся перебирать трофеи. – Это что? Паронит?

– Да. Но там еще много листов его. Я взял только два небольших куска.

– И зачем?

– Хочу вырезать из них прокладки на блок цилиндров и масляный поддон.

– Ах да, ты же там какой-то драндулет собираешь, – покачал головой, отбрасывая в сторону неровные куски паронита, Жаров. – Ну и как успехи?

– Пока не очень…

– Так, а здесь что? – Андрей размотал бечевку на тяжелом вещмешке.

– Шурупы, гайки, шайбы, гровера, гаечные ключи.

– Так-так. Вижу. Однако наглости у тебя хватило…

– Слушай, Андрей, здесь тонны этого добра.

– Разумеется, – кивнул Жаров. – Здесь тонны. Но и океан состоит из капель. А все эти болты и гайки на деревьях не растут. Нет сейчас производств. А значит, и ресурс этот не восстанавливающийся, в отличие от кедровых шишек и черемши.

– Я просто хочу собрать машину.

– Ну, а мне какой интерес в этом, а Миша?

– Что, если, собрав ее, я поеду в Петропавловск и привезу оттуда много полезных для вашей общины вещей?

– Мы восстанавливаем корабль. Не окажемся ли мы там раньше? – усмехнулся Жаров.

– Да, но машину собрать легче, чем…

– Конечно. Только ее собираешь ты один. А корабль восстанавливаем все мы. Итак. Какой мне интерес в твоей машине?

– Ладно. Пусть не Петропавловск, – вздохнул Крашенинников. – Что, если я поеду в Паратунку[7] и привезу оттуда целебные грязи и минеральную воду? До Паратунки на корабле не добраться.

– Ну-ну. И кто тебе даст брать там грязь и воду? Или ты думаешь, что если в Паратунке давно никто не живет, то все, что там есть, никому не принадлежит? Все на этой земле принадлежит нашим общинам. А машины, кататься туда за целебными грязями и минеральными водами, имеются и у нас. Но знаешь, что на самом деле больше всего меня интересует? Где ты возьмешь масло и топливо для своей машины?

– У вас же этого добра море. Подземные хранилища флота и здесь, и в Рыбачьем были защищены от ударов, и большая их часть сохранилась…

– Вот, значит, как? И что меня убедит поделиться с тобой?

– У нас большие запасы кедровых шишек и хвои, – пожал плечами Михаил.

– У нас тоже. Мы трудолюбивая община и дары природы собираем с большим усердием. Молодой папоротник тоже не предлагай. И черемшу, и щавель, и шиповник, и крапиву тоже. Каждый житель нашей общины обязан сделать себе запас на будущую зиму. А еще у нас есть пасека, и ферма с кроликами, и курятник. И крыжовник вдоль главной улицы растет с незапамятных времен. Так что ты можешь нам предложить?

– А чего ты хочешь? – вздохнул Крашенинников.

– Да бабу твою он хочет! – засмеялся автоматчик.

Андрей Жаров поморщился, поджав губы. Затем приподнял руку, давая Михаилу знак подождать, и, развернувшись, подошел к стрелку.

– Послушай, чучело, если ты еще хоть раз разинешь пасть, чтобы сморозить какую-нибудь хрень, я возьму твой автомат, запихаю его тебе в глотку, потом вытащу его у тебя из задницы и снова запихаю в глотку. Кивни, если понял.

– Прости… Жар… Я понял… – замямлил перепуганный стрелок.

– Ты, кажется, ни хрена не понял. Я ведь сказал тебе кивнуть, а не разевать пасть. Закрой ее вообще и не открывай, пока не придет время обеденного часа. Теперь понял, недоумок?

Тот кивнул, мгновенно покрывшись испариной.

– Замечательно. Теперь вернемся к нашим баранам.

Жаров продолжил перебирать трофеи Михаила, а Крашенинников смотрел на них с тоской, понимая, что труды ночной вылазки пропали даром.

– А это что, акварельные краски? – Андрей вертел в руках упаковку.

– Да.

– И где ты их взял? Ведь точно не на заводе.

– Это моему другу… Я их нашел…

– Где? Ну?

– Там, недалеко от проходной, домик давно заброшенный…

– Вот как? И на домике висела табличка «Миша Крашенинников может взять что хочет»?

– Нет…

– И знаешь, что это значит? Это значит, что ты не просто вор, но и мародер к тому же.

– Послушай, – пробормотал совсем осунувшийся Михаил, – я заплачу…

Он запустил руку в карман старых военных штанов и вытащил ее уже с пистолетом ПМ.

– Черт! – воскликнул Евгений Горин, тут же снимая с предохранителя винтовку и направляя ствол СВД на голову Крашенинникова. Автоматчик тоже среагировал. Еще мгновение, и они произведут выстрелы…

– Стойте, стойте, СТО-ОЙТЕ!!! – закричал Михаил, разводя руки в сторону и демонстрируя рукоятку пистолета. – Он пустой! Он без патронов! Это моя плата!

Жаров тут же выхватил у него оружие и, зло глядя на нарушителя местных порядков, прорычал:

– Откуда он у тебя? Отвечай, живо!

– Нашел.

– Где?

– Там, – Крашенинников кивнул на бывшее административное здание. – Внутри, завалы и я разбирал и наткнулся…

– То есть ты мне предлагаешь за украденные тобой вещи украденный у нас пистолет?

– Но я нашел его, черт возьми! – разозлился Михаил.

– Ты так ничего не понял, да? Все, что находится здесь… Не важно, где именно, а на подконтрольной нам территории и в Приморском, и в Вилючинске, – ПРИНАДЛЕЖИТ НАМ! Я бы мог принять, что ты его нашел, в том случае, если бы ты пришел сюда копаться по закону, а не как крыса, под покровом ночи. Но ты воруешь наше имущество и им же с нами расплачиваться пытаешься!

– Я нашел этот пистолет и отдал его. Ты бы предпочел, чтоб оружие нашел кто-то из ваших людей, недовольных вашим правлением?

– Подними руки! – крикнул Евгений. – Андрюха, лучше обыщи его. Может, он патроны припрятал отдельно.

– Твоя правда. – Жаров принялся шарить по одежде Крашенинникова.

– У меня больше ничего нет, – зло проговорил Михаил. – Я пришел без вашего ведома, потому что вы забираете треть того, что у меня получается добыть. И мне это порядком надоело.

– Вот, значит, как? – усмехнулся Андрей, убедившись, что больше ничего нарушитель не утаил. – А знаешь, почему треть? Потому что вы там живете сами по себе. Воркуете, устраиваете групповичок, не знаю, мне вообще насрать, чем вы там занимаетесь. Самое важное, что вы не работаете на общее благо. Так кто, кроме тебя, скажи мне на милость, может быть недоволен нашей властью, а?

Сказав это, он вдруг повернулся к автоматчику:

– Рябой, а ну ответь, может быть, ты недоволен нашей властью?!

Брови стрелка поднялись, он молчал и только замотал головой.

– Ты язык, что ли, проглотил?

– Андрюх, ты же сам ему велел рта не раскрывать, – засмеялся Горин.

– Отменяю на четыре минуты. Говори.

– Я всем доволен! – выдохнул стрелок.

– Конкретней. Почему. Говори!

– У нас нет воровства! У нас нет голода! У нас справедливое перераспределение ресурсов! Никто не остается со своей бедой один на один. И вы нас заставляете читать! – одним выдохом крикнул Рябой.

– Заставляем? – поморщился Андрей. – Ты охренел?

– Нет. Не заставляете! Симулируете!

– Стимулируем, дурень, – тихо подсказал ему Горин.

– Ой, да! Стимулируете чтение! Много читать!

– А почему? – прищурился Жаров.

– Потому что каждое последующее поколение не должно быть глупее предыдущего!

– Вот молодец. Ты слышал, Миша? Они всем довольны.

– Ну-ну, – скептически и с презрением покачал головой Крашенинников.

– А теперь о главном. – Жаров взял у Евгения СВД и, направив ствол оружия на Михаила, прильнул к оптическому прицелу. – Ты был недоволен, что мы оставляем тебе треть добытого. Сейчас ты не получишь ничего. Вообще ничего. Скажу больше. Если ты еще раз сунешься к нам без предупреждения и без нашего разрешения, я больше не буду ничего говорить. Я посмотрю на тебя вот в этот самый прицел в последний раз и спущу курок. Потом мы придем в вашу нору и перережем горло твоему хромоногому другу. А твою женщину, Миша, мы заберем с собой, как плату за потраченный на твою голову патрон. Но мы великодушны. И наш уговор в силе. Если тебе что-то нужно найти, приходишь, просишь разрешение, ищешь, демонстрируешь добытое. Но в качестве наказания ближайшие десять дней лучше не приближайся к нашей общине. Ты все понял?

– Да…

– Прекрасно. А теперь убирайся. И помни. Десять дней.

Крашенинников поднял свой велосипед, поправил тележку и угрюмо направился к дороге. Скрытно уходить по берегу бухты уже не было смысла.

– Стоять! – крикнул вдруг Жаров, когда Михаил уже вышел за ограду.

– Что еще? – зло отозвался он, обернувшись.

Жаров и Горин подошли к нему, и Крашенинников заподозрил что-то недоброе.

– Мне, конечно, плевать, – с презрением заговорил Андрей. – Но Женя у нас гуманист и настаивает, что мы тебя должны предупредить еще кое о чем.

– Я слушаю.

Горин поправил соломенного цвета челку и кивнул.

– Правильно делаешь, что слушаешь. Ты помнишь, как в прошлом году здесь объявился гигантский медведь? Слышал об этом? Он у нас разорил дальнюю пасеку и один из крольчатников.

– Да, помню. Потом, вроде, что-то еще зимой было связано с ним.

– Верно, – кивнул Евгений. – Он задрал одного из наших людей. И еще троих в Вилючинске. Следы там были такие же. Так вот, похоже, этот монстр вернулся. Два дня назад одна из наших групп собирателей пропала. Два человека. Позже мы нашли их. Вернее, то, что не доел зверь. И следы огромных медвежьих лап. Я тебе очень советую не отпускать твоих друзей в сопки.

– Черт, но нам ведь тоже надо готовить запасы на зиму. Я что-то сомневаюсь, что вы с нами поделитесь или дадите мне оружие.

– Ты чертовски догадливый, – усмехнулся Андрей. – Ни хрена ты от нас не получишь, особенно после сегодняшнего. Но все же есть вариант, мы же не звери, в конце концов.

– И что это за вариант?

– Твоя женщина может приходить к нам в общину на рассвете. И уходить в сопки в составе наших групп собирателей. Они теперь будут при оружии. Но пятую часть добытого она будет оставлять нам.

– Почему именно она? – напрягся Михаил.

– А вот тут соображалка тебя подводит, – вздохнул Жаров. – Потому что твой хромоногий кубинский друг будет только обузой. Он же еле ходит. Но если ты думаешь, что кто-то из нас причинит твоей бабе вред, то ты нас оскорбляешь. Впрочем, решать все равно тебе. Если хочешь, можешь сам приходить к нам и присоединяться к группам, что уходят в сопки. Но десятидневное эмбарго на твое появление мы не отменяли. И ты будешь не пятую часть собранного оставлять, а половину. Выбор за тобой. И помни о нашем великодушии.

Глава 2
Приморский квартет

У каждого из них было имя. И каждый обладал прозвищем. Точнее, почти каждый. У Александра Цоя не было прозвища. С такой фамилией оно и не нужно. Андрея Жарова называли Жар. Тут все понятно. Сокращение фамилии, но, возможно, и взрывной характер сказывался. Жене Горину его прозвище – Гора – ну никак не подходило. Даже созвучность с фамилией не помогала в восприятии. Евгений был не столь высок и могуч. Да еще спокойный и добродушный на вид. Но местные сопки тоже выглядели спокойно и даже добродушно. А ведь это маленькие горы. Никита Вишневский имел свое прозвище уже по иным причинам. Его называли Халф-Лайф. Но гораздо чаще просто Халф. И уж совсем редко – Фримэн. Никита был высок, худ, с тонкой ухоженной бородкой, да еще и в очках. Вылитый персонаж компьютерной игры. Правда, уже все позабыли давно о компьютерах и играх. Наверное, так же, как, будучи детьми, эти четверо не могли понять, что это за железный ящик посреди хлама в заброшенном еще задолго до войны кинотеатре. Именно на этом ящике когда-то они увидели странного незнакомца, сетовавшего на то, как все скверно стало в городке его детства. А это был всего-навсего игровой автомат – «Морской бой», привычный совсем другому поколению.

Андрей Жаров задумчиво смотрел на ржавое железо. И даже нашел взглядом кирпич, который швырнул в этот ящик накануне того страшного взрыва. Сейчас он прекрасно понимал незнакомца, приехавшего из Москвы, чтобы с грустным видом сидеть здесь, на останках своего детства.

– Ну что скажешь, Жар? – спросил один из группы бойцов. – Тут на крыше самое то оборудовать пост. Если медведь появится, то мы его издалека заметим.

– Нет, Стас, – сказал Андрей и, подняв небольшой камень, кинул его в корпус от «Морского боя», как много лет назад. До катастрофы.

– Это еще почему? – разочарованно развел руками боец. – Отсюда вид хороший. Ты поднимись наверх, сам погляди.

– Я знаю. Мы в детстве эти руины излазили вдоль и поперек. Но уж больно оно ветхое. Обрушится вместе с вами, и все.

– Да с чего оно обрушится, Андрей? Столько лет стоит и…

– Все когда-нибудь рухнет, Стас. Абсолютно все. Вчера были толчки. Сегодня утром, кажется, тоже.

– Да тут эти микроземлетрясения всегда, Жар. Как вопли чаек.

– Ищите другое место для наблюдательного поста. Здесь опасно. Может обрушиться. – Жаров был непреклонен.

Он вышел из обросшего бурьяном и молодыми деревьями древнего здания кинотеатра «Вилюй» и неторопливым шагом двинулся к центральной улице Приморского. У ржавого корпуса старых «Жигулей», давно вросших в землю, был припаркован его велосипед.

По дороге с юга приближались три гужевые повозки с людьми. Живых лошадей удалось добыть уже давно в Вилючинске. К счастью, эти животные были способны давать потомство. А в нынешних условиях они просто незаменимы. Караван с юга на самом деле возвращался с полуострова Крашенинникова. Это была седьмая экспедиция в поселок Рыбачий. Путь по суше, огибая бухту Сельдевую, превращался в два десятка километров, хотя между уцелевшим Приморским и выжженным Рыбачьим было всего чуть больше четырех. Жаров наклонился, вытянул травинку и, сжав ее зубами, стал ждать, когда мимо пройдет караван.

В последней повозке был сам Халф. Увидев друга, он спрыгнул на землю и направился к нему, велев остальным двигаться дальше.

– Долго вы. Трое суток почти, – сказал Жаров, пожав руку Вишневского.

– Еще обшарили пару мест. Вот и задержались.

– Понятно, – вздохнул Андрей. – Судя по твоему выражению лица, то, что нам нужно, вы так и не нашли?

Никита мотнул головой:

– Нет. Да я тебе уже давно говорю, что пустая эта затея. Не могли они их хранить в том же месте, где и лодки были.

– И почему ты так считаешь?

– Да потому же, почему и раньше. Из соображений безопасности. Чтобы все одной ракетой не накрыли супостаты.

– Это-то понятно. Но у нас в заводе стоит единственная уцелевшая ударная атомная подводная лодка. Разумеется, когда лодка встает на ремонт, с нее выгружают оружие и топливо из реакторов. Топливные элементы мы нашли в глубоком бункере под заводом. Где торпеды и ракеты? На заводе их нет. Мы за эти годы перерыли все. Да и рабочие с завода о них не слышали. Значит, их выгрузили в Рыбачьем, перед тем как загнать сюда. Логично?

– Логично, если нет более детальной информации, – кивнул Вишневский. – Но мы не нашли ничего. Возможно, боеприпасы были перегружены на те лодки, что сейчас лежат на дне у причалов Рыбачьего. Или на те лодки, что ушли в океан перед войной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Входит в число крупнейших бухт мира. Название Авачинской бухты, как и Авачинского вулкана, предположительно происходит из языка коренного народа полуострова – ительменов. «Авачх» – огненный. Есть и другие версии происхождения названий, но все они так или иначе связаны с различными словами ительменского языка.

Вернуться

2

Казимир Гжель – персонаж романа «Странник».

Вернуться

3

Описывая данную базу, автор не открывает никаких секретов. Ее действительно можно разглядеть как на спутниковых фото и картах «Гугл», так и на спутниковых фото и картах «Яндекс», а также других открытых интернет-ресурсов.

Вернуться

4

Рита Гжель – персонаж романа «Метро 2033: Наследие предков».

Вернуться

5

Сергей Маломальский – персонаж романа «Метро 2033: Странник».

Вернуться

6

Города Римской империи, уничтоженные катастрофическим извержением Везувия 24 августа 79 года н. э.

Вернуться

7

Паратунка – камчатский курорт, известный своими термальными целебными водами. Находится среди сопок, в десяти километрах к западу от Авачинской бухты.

Вернуться