Мирное небо
Катя Саргаева

© Катя Саргаева, 2024

ISBN 978-5-4490-1198-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1
Цинизм

Вера

Сквозь сон я почувствовала, как меня кто-то трясет за плечо, потом услышала голос дочери.

– Мам, перевернись, у тебя уже вся спина красная.

Я открыла глаза и перевернулась на спину. И правда, печет.

– Я долго спала? – спросила я Еву.

– Час точно, и храпела, – с улыбкой сказала она.

– Не ври, я не храплю.

– Иногда храпишь, и очень сильно.

Окончательно проснувшись, я подняла голову вверх, солнце стояло в зените.

– Давай переляжем под зонтик или пойдем пообедаем? А то так точно сгорим, – предложила я Еве.

– Я уже поела пока ты спала, так что давай под зонтик, если ты сама еще не проголодалась.

Я встала с лежака и огляделась. Обеденное время было самым интересным. Мы с Евой были на отдыхе в Бенидорме. Она обожала Испанию, а я обожала Еву, поэтому мы каждый год почти десять лет неизменно ездили в Испанию. Мы ездили отдыхать два раза в год, первый раз на ее выбор, второй на мой. Благодаря тому, что одна из поездок была на мой выбор, они были разнообразнее.

За что она так сильно любила Испанию непонятно. Ни мне, ни ей самой. Ее сюда манило магнитом, она чувствовала себя здесь как дома. Она даже выучила испанский язык, хотя она у меня получилась с математическим складом ума и языки давались ей очень тяжело. В отличие от меня. Я полный гуманитарий, и языки, это как раз то, что дается мне легче всего. Как-то я сказала Еве, что мне проще было выучить китайский в мандаринском наречии, чем таблицу умножения.

– Смотри, уже собрались голубки, – сказала я, устроившись под зонтиком.

Ева никогда не уставала от этого шоу, я поливала мужиков дерьмом, а она слушала и смеялась до слез. Сейчас, во время сиесты, на пляже собиралась определенная категория людей – голодающие модели и шикарные мужчины, так мы прозвали их с Евой. Шикарными мужчины считали себя сами, а некоторые даже были ими. Они были похожи на распушившихся петухов, и вели бои из разряда «кто круче».

В это время все нормальные люди уходили с пляжа, детей вели в отели на дневной сон, и сами мамаши спали в это время, или опрокидывали заслуженный бокал с горячительным. В ходу была сангрия, они начинали пить ее еще на пляже до завтрака, называя компотом. Люди пожилые и в возрасте тоже уходили во время дневного зноя.

В это время на пляже было меньше всего народа и этим пользовались женщины, которые искали себе пару на ночь, а может и на весь отпуск. Женщины были разных возрастов, национальностей и цвета кожи. Все были при макияже и бижутерии, больше всего мы с Евой смеялись над теми, кто лежал на полуободранном стареньком шезлонге видавшем виды в туфлях на высоком каблуке. Часто они были в широкополых летних шляпах. Эти были голодающими моделями.

Они ели в обед свои полпомидора и пили черный кофе, некоторые из них выташнивали и это в приступе булимии. Они лежали на своих потертых шезлонгах и улыбались. Шезлонги были потертыми потому что мы с Евой всегда останавливались в недорогих отелях, они ей тоже нравились по неопределенным причинам. В некоторых мебель была настолько старой, что мне казалось, что она помнит еще Изабеллу Кастильскую. Но Ева обожала эти захолустные отели.

Так вот, эти голодающие модели были «слишком шикарными» для таких мест, но видимо денег на большее у них не было. Это был парад позора, им только табличек не хватало с надписью «выбери меня». Но стоило к даме подойти кавалеру, как те тут же начинали набивать себе цену и делали неприступный вид. Они лежали, втягивая и без того прилипшие к позвоночнику животы, что-то шептали и хлопали ресницами. Многие из них не блестали красотой, не спасала даже тонна макияжа, и за тех, кто посимпатичнее начинались бои без правил.

Шикарные мужчины втягивали свои волосатые сальные брюшки и играли несуществующими мышцами. Они поливали себя водой из баклажек, вероятно считая себя бесконечно сексуальными в эти моменты, а потом закуривали кубинские сигары, стоя рядом с такими же облезлыми лежаками. Не знаю кто выглядел смешнее и нелепее, голодающие модели или шикарные мужчины.

– Смотри, пошел. Левой, правой, левой, правой. Втяни живот чудила, может тогда она не обратит внимания на твою редеющую шевелюру, – начала я тихо, чтобы меня слышала только Ева. – Не, мужик, она тебе точно не даст, ей уже побежал за коктейлем накачанный негритос. Тут без вариантов, что у нас дальше? А вон, посмотри на дедка. Ну куда ты, старый хрен? Эта бабка раздавит тебя своими сиськами! Интересно, у него еще стоит?

– А вон тот, гляди, вроде бы ничего? – спросила Ева, указывая на сексуального испанца, разыгрывающего из себя Бенисио Дель Торо.

– Уверена, у него воняет изо рта. Сейчас проверим. Давай уже, выбирай себе жертву. О! Хочешь негритяночку? От нее от самой воняет, может она и не заметит.

– С чего ты взяла, что от нее воняет? – удивилась Ева.

– С того что она черная, все расы пахнут по-разному, может мы для кого-то воняем. Я читала одну статью, в ней предполагалось, что у них высокий уровень тестостерона в крови, что у женщин, что у мужчин, поэтому от них попахивает, а на такой жаре от нее не может пахнуть майскими розами. Я не расистка, ты же знаешь, это всего лишь биология. Смотри, идет. Девочка, съешь лимончика, а то даже наблюдать не интересно. Он прошел мимо! Вот дура, перестаралась с улыбкой. Идет к розовой шляпе.

Я замолчала, так как не слышала, о чем они говорят, и застыла в ожидании. Парень присел на лежак к модели в огромной розовой шляпе, наклонился ближе, что-то шептал ей. Она отвернула от него лицо и слегка скривилась.

– Я же говорила, что у него изо рта воняет!

Ева залилась смехом.

– А вон тот? – указала она на очередного шикарного мужчину.

– Урод.

– А тот?

– Ногти грязные.

Ева тыкала пальцем в разных представителей сильного пола, а я комментировала.

– Лошара. Жиробас. Зубы желтые. Член маленький. Не умеет плавать. Странно смеется. Старый пердун, слышала, он даже только что перднул! Нищеброд. Не говорит по-английски, с его польским акцентом ему только дрочить до конца отпуска. Ногти на ногах длиннее, чем у меня на руках. Женат, хоть бы обручальное кольцо снял, придурок. Слабак. Не из нашего века. Заучка. Слишком волосатый. Ноги кривые.

Я могла кидать такие оценки хоть целый день, это веселило Еву. И всегда, под конец моим тирадам она задавала один и тот же вопрос:

– Ну неужели ни один тебе не понравился? Неужели нет мужчин без недостатков?

– Нет. Они все конченые уроды, – ответила я в этот раз, почему-то сегодня на меня накатила лютая ненависть ко всем мужикам на планете. – Нет, не слушай меня. Твоя престарелая мамаша несет феминистский бред. Не все мужики козлы, далеко не все. Просто я самый циничный человек на Земле.

– Ты не престарелая, не говори так. Несмотря на голодающих моделей на каблуках, многие из мужиков хотели подойти к тебе, но ты их окидывала таким взглядом, что грех не сбежать.

– Хорошо, я еще не престарелая, но слушать меня все равно не надо. Я всю жизнь боюсь своим цинизмом убить в тебе веру в любовь и мужчин. Достоинства искать так же легко, как и недостатки. Только не мне, и только не в мужиках. Мое время прошло, поэтому я могу позволить себе брызгать ядом. Но ты нет, у тебя еще вся жизнь впереди.

– Когда ты уже прекратишь так говорить? Тебе всего сорок три, помнишь, в том фильме говорили, что в сорок лет жизнь только начинается? А ты говоришь, что твое время прошло.

– Не начинается она в сорок. Она начинается тогда, когда ты начинаешь ощущать жизнь, эмоции, свободу. Вот тогда начинается жизнь. Но жизнь так многогранна, что глупо ограничивать ее наличием мужика. Мир так великолепен, что дух захватывает, мужик в нем лишь капля в море. Но эта капля у тебя обязательно должна быть. Поэтому не слушай меня. Никогда не учитывай моего мнения о мужиках познавая жизнь. Это всего лишь мнение одного человека. Притом не самое правильное.

– Может ты когда-нибудь расскажешь мне, что с тобой стало? Ведь ты не всегда была такой циничной.

– С чего ты взяла? Я всегда была циничной тварью.

– Мне тетя Даша рассказывала.

– Дать бы ей по шее за это! Подруга еще называется. Нечего мне тебе рассказывать.

Рассказывать было не нечего, а слишком много, и рассказ был бы слишком долгим и грустным, а я не любила когда моя доченька грустит. Я любила ее больше всего на свете. Когда она была маленькой я всегда представляла какой она будет когда вырастет. А выросла она в очень симпатичную девушку. Неделю назад ей исполнилось пятнадцать лет. Она была умна и красива, любопытна и эмоциональна. Я видела в ней себя в молодости.

Только бы не прожить ей такую жизнь, что прожила я. Отчасти я с этим хорошо справилась, ей уже досталась неравнодушная мать. Я пыталась компенсировать ей отсутствие отца как только могла. Я всю жизнь из кожи вон лезла только бы она была счастлива. Когда ей исполнилось тринадцать она сказала, что я лучшая мама на свете. Такое признание от подростка наивысшая похвала. Тогда я поняла, что справляюсь.

После окончания сиесты мы пошли на прогулку. В Бенидорме мы были уже не первый раз, и весь этот маленький городок уже был исхожен вдоль и поперек. Мы зашли в магазинчик за хамоном и колбасами, мы всегда привозили их домой в огромном количестве.

Войдя в холл отеля, я почувствовала, что пакет, в котором были покупки, вот-вот лопнет. Так и случилось, у пакета лопнуло дно, и по полу рассыпались мои бесконечно вкусные колбасы, ногу с хамоном я успела ухватить за копыто.

Ева заливалась смехом. Мы собирали с ней колбасы, валяющиеся по немытому полу и смеялись. Собрав все я поднялась с колен и прямо перед собой увидела красивейшего молодого мужчину. В руке он держал палку колбасы, которая закатилась за кресло, на котором он сидел. Глаза его скользнули в мое декольте, но тут же вернулись к моему лицу. Он молча отдал мне колбасу, слегка улыбнулся и вернулся на место.

– Gracias¹, – сказала я ему в спину.

– Да не за что, – ответил он по-русски.

На следующий день мы улетали домой. Ева грустя прощалась с Испанией.

– Котенок, ты надумала насчет дальнейшей учебы? – спросила я, – ты обещала, когда отпуск закончится, ты примешь решение. У тебя остался последний год в школе, и если ты хочешь поступить в МГУ нужно будет усиленно учить. Я знаю, что ты у меня умница, и все знаешь лучше этих старых хрычей ректоров, но это МГУ, а о твоем дедушке после его смерти уже все благополучно забыли.

– Я хочу быть астрофизиком, там есть такой факультет. Правда, проходной балл высокий. Мам, я так боюсь, что не поступлю.

– Поступишь, ты умная, а этим тварям уже и взятки не нужны, если бы вопрос был только в деньгах мы бы даже не разговаривали об этом. Но им нужны знания, а они у тебя есть.

– У них таких умных как я полный университет. Ты и сама это знаешь.

– Я пойду к одному дедушкиному другу, я уже узнавала, он как раз выходит из отпуска в конце августа. Он какая-то важная шишка в МГУ, его послушают, от него всего-то и надо замолвить за тебя словечко.

– А если он откажет?

– Не откажет! Я буду перед ним на коленях ползать, и не вставая с колен отсосу его старческий член если понадобится, но ты будешь учиться в МГУ! Я тебе это обещаю!

Учиться в МГУ было мечтой Евы, и я готова была душу дьяволу продать, лишь бы исполнялись ее самые заветные мечты. Я смотрела на дочь и у меня горели глаза. Она подошла ко мне и крепко обняла.

– Нет мам, я не хочу, чтобы ты унижалась, я сама сдам вступительные экзамены, все будет хорошо.

– Насчет отсоса я пошутила, – с улыбкой сказала я.

Ева ничего не ответила, она знала, что я сделаю совершенно все, только бы ее мечта исполнилась. Интересно, я бы и правда это сделала?

Наше с Евой столь откровенное общение стало нормой уже давно. Как-то я пришла домой в стельку пьяная, что было крайне редко, я знала, что Ева у подруги и останется у нее ночевать. Но она оказалась дома, так как подруга приболела. Ей было одиннадцать. Я спьяну начала разговаривать с ней в своей обычной манере, до этого я никогда не выражалась при ней. Наутро она сказала, что очень любит меня, и то, что я общалась с ней так, как я общалась только со своей лучшей подругой Дашей, для Евы стало моментом близости.

Как ни странно она не брала с меня пример, в отличие от меня она была, я бы даже сказала очень интеллигентной девочкой. Видимо это досталось ей от моей матери. Сраной аристократки. На людях я всегда вела себя хорошо, и ей никогда не приходилось краснеть за меня, но дома из меня лился поток брани.

2 Инвалидное кресло

Встретиться с другом моего отца из МГУ мне так и не удалось из-за его болезни. Начался учебный год, и перед осенними каникулами Ева сказала, что нашла одну стажировку в Германии. Втайне от меня она подала на нее документы, и ее принимали. Стажировка длилась десять месяцев, и проходила в Лейпцигском университете. Там она занималась бы всякими научными расчетами по запуску космических спутников. После этой стажировки для нее были бы открыты двери любого ВУЗа Москвы. Жадных немцев интересовали только деньги. Тест на стажировку нужно было пройти на месте, но

проходили далеко не все. Ева нарыла где-то в интернете тесты с подобными вопросами и хорошо прошла его. Вопрос был только в деньгах.

– Ты же знаешь, что я заплачу любую сумму, – говорила я дочери, когда та рассказала мне эту новость. – Давай поедем туда на каникулы и все разведаем?

– Да, я это тоже хотела попросить, спасибо, что предложила.

– Тогда решено, едем в Лейпциг!

В Берлине было тепло, и мы устраивали долгие прогулки по городу. Мы решили, что пробудем неделю в Берлине, а в Лейпциг съездим на поезде, они ходили часто и ехать было чуть больше часа.

Я набилась на аудиенцию к директору университета. На мое удивление им оказался старый друг моего отца. Они вместе работали в МГУ, а потом, когда распался СССР, он уехал в Германию. Я хорошо помнила его, он мне нравился. Мы долго с ним беседовали, в то время как Еве разрешили посмотреть кафедру физики и даже «потрогать» оборудование. Он также с теплом относился ко мне и помнил как одну из лучших и самых дерзких студенток.

– Если бы не твой отец тебя бы вышибли из университета еще на первом курсе, – смеялся он.

Да. Я была действительно очень дерзкой, совсем не по-советски дерзкой. Мое поведение было просто из ряда вон. Много лет спустя я поняла, что все это было криком о помощи. Я была невидимкой для своих родителей, точнее для своей матери.

Я родилась в 1972 году, я родилась в одной стране, а живу в другой, не меняя квартиры. Мой отец работал в МГУ сколько я себя помню, он был профессором и преподавал иностранные языки. От него ко мне перешел талант лингвиста. Позже и я поступила на иняз в МГУ.

Отец был очень спокойным и несколько безвольным человеком. В нашей семье за старшую была мама. То ли он сам по себе был бесхребетным, то ли мама настолько забила в нем мужика и хозяина, что он просто смирился с отведенной ему ролью второго плана. Он был добрый и любил меня, но мама пресекала любые его попытки показать мне свою любовь.

Он был совой, но мама была жаворонком, и поэтому папа вставал вместе с мамой в шесть утра и клевал носом над газетой, сидя в кресле-качалке до обеда, а потом пытался заставить себя заснуть, ложась спать в десять часов вечера. Мама все это прекрасно видела и знала, но таким уж она была дебильным человеком. Она была законченной эгоисткой, и все вокруг должны были жить в ее ритме, ее морали, соглашаться с ее мнением, безусловно, единственно верным. Другого мнения, отличного от ее просто не существовало. Она всю жизнь прожила, считая себя во всем правой.

Мама была кардиохирургом, и времени на семью у нее было мало. Она все писала какие-то научные работы, делала операции на сердце каким-то шишкам, к ней даже приезжали из Европы за лечением.

Помимо того, что мама была эгоистичной, она была очень жесткой. Никаких соплей, мало эмоций, иногда она напоминала мне деревянную куклу. Она всегда была при прическе, легком макияже, с коротко остриженными чистыми ногтями, при выглаженной блузке и безукоризненной длины юбке.

Мама была заложницей идеологии СССР². А в СССР секса не было, все были равны, родина превыше всего и так далее. Она очень хорошо знала, что такое хорошо и что такое плохо. Моя мама это человек, живущий в спичечной коробке морали, где ничего было нельзя.

«Нормальные люди так не делают!» часто говорила она мне. Я слышала эту фразу по сто раз на день. «Ну значит я не нормальная!» также по сто раз на день отвечала ей я. Все во мне противилось ее нормальности, ее зажатости, ее дебильным рамкам. Я искала поддержки у отца, но он, боясь быть наказанным мамой, лишь разводил руками, мол, ты же понимаешь, что я просто не могу быть на твоей стороне?! Я понимала. Но мне так хотелось, чтобы меня поддержали, хоть раз. Нет, поддержка это не про мою семью.

Все что я делала, говорила и думала было априори неправильным и безнравственным. «Ванечка никогда бы так не сделал!». Это я тоже слышала по сто раз на день от матери. Ванечкой был мой старший брат, он умер в Афганистане в 1983 году. Тягаться с покойником конечно бесполезно, тем более он умер героем. Он был идеальным сыном, с той же въевшейся в самый корень мозга советской идеологией, что и у мамы. Ваня никогда не огорчал ее, не ставил в неудобное положение, хорошо учился, был активистом в комсомоле, лучшим в армии, а в итоге даже посмертным героем. Куда мне до него? Он умер, и уже никогда не совершит какую-нибудь глупость, чтобы я сказала «вот видишь мама, даже Ваня неидеален».

Мама очень не хотела девочку, вообще второго ребенка не хотела, я не входила в ее планы и мешала карьере. Думаю, когда она впервые увидела меня, после моего рождения, первой ее мыслью было «куда бы выбросить этот кусок мяса?», а папа навсегда был отлучен от постели. Прямиком из ее утробы я попала в инвалидное кресло морали СССР. Мало того что я родилась девочкой, так я еще и не хотела быть «нормальной». Всю жизнь мама изо всех сил пыталась втолкнуть меня в свою спичечную коробку, подогнать под себя, и ее бесило, что этого у нее так и не вышло.

Каждый день, глядя на забитого в угол отца, я говорила себе, что никогда эта ведьма меня не сломит. Может я и не была настолько уж неправильной, просто я все делала назло ей, и выходило, что я стала жуткой хулиганкой. Мне очень хотелось, чтобы она меня любила, или хотя бы не запрещала делать это отцу. Мне очень хотелось, чтобы она увидела, как я нуждаюсь в этой любви. Она знала все о сердце человека. Все, кроме того, что в нем и есть душа. О душе она не знала ровным счетом ничего. Хоть раз пропусти она замечание о длине моей юбки, и она, эта длина, стала бы больше, ну или хотя бы не становилась меньше.

Она обнимала меня иногда, на день рождения и новый год, 8 марта, но это были объятия памятника, холодные и безэмоциональные. Ее совершенно не интересовало, что было у меня на сердце, о чем я думала, о чем мечтала. Ее интересовало лишь то, насколько это хорошо и правильно.

Я талантливый человек, но все мои таланты зарубались на корню. У меня замечательный голос, но меня не пускали даже в школьный хор, аргументируя это тем, что приличным девочкам негоже выставлять себя, нечего лишний раз обращать на себя внимание.

Я очень хорошо рисую, на это обратил внимание мой школьный учитель ИЗО, и хотел пригласить меня учиться в художественную школу на полдня, не отрываясь от обычных школьных занятий. Он водил меня по музеям и выставкам с группой таких же одаренных детей, как и я. Когда однажды он пришел к нам домой, чтобы поговорить с родителями о художественной школе, мама выгнала его взашей. Художники зарабатывают копейки. Это был ее железный аргумент.

«И вообще, почему ты всегда стараешься выставить себя напоказ?». Вероятно, мама, потому что я хочу, чтобы на меня хоть кто-то обратил внимание, чтобы хоть кто-то гордился мной, хоть кто-то не говорил мне каждый день о том, что я никчемное существо, и конечно же не напоминал мне каждый день о том, что я не Ванечка.

Я ходила в театральный кружок втайне от родителей, и одна наша постановка выиграла первое место по Москве! Об этом печатали в одной газете, там была фотография нашей труппы, и имена и фамилии всех ее участников. Я надеялась, что хоть теперь мама скажет что-нибудь положительное. Когда она взяла в руки эту газету, она какое-то время молча смотрела на нее, потом резюмировала «актриса погорелого театра», и выбросила газету в мусорное ведро.

Образ никчемного отца так крепко засел у меня в голове, что мне казалось, что все мужики такие вот вялые, бесхребетные и ни на что не способные. Наверное, цинизм зародился во мне еще тогда. Мне было смешно слышать, когда парни говорили «я же мужчина!». Они говорили это с такой гордостью. А чем гордитесь, думала я, тем, что у вас между ног болтается то, чего нет у нас? Что, кстати говоря, выдает ваше стойкое отношение к женщине. Я бы не радовалась тому, что все вокруг видели бы признаки моего сексуального желания.

3
Кусок печени

Николай Семенович, директор Лейпцигского университета, сказал, что примет Еву на стажировку без экзаменов и даже на стипендии, то есть платили бы за стажировку не мы, а нам. Но при одном условии. Я один учебный год, тот, что Ева будет на стажировке, буду преподавать у них немецкий язык для иностранного населения.

В университете были подготовительные курсы для тех, кто намеревался поступить туда, но многим требовалось подучить язык, так как все тесты на немецком, все преподавание и книги на немецком, вообще все на немецком. А преподаватель их в декрете, и им сложно найти квалифицированного специалиста на эту должность, тем более на временную работу. Сейчас у них работает один профессор, но как раз через год он уходит на пенсию, и им придется искать человека.

Я действительно была идеальным кандидатом на эту должность. Во-первых, я свободно владела девятью языками, и еще на шести могла более или менее изъясняться и понимать собеседника. Во-вторых, у меня был преподавательский опыт, так как после окончания университета я три года работала в Санкт-Петербурге преподавателем английского и французского языков. В-третьих, мне не нужна была постоянная работа, и я не стремилась бы занять эту должность на постоянной основе.

Если бы я была нормальным человеком, как мечтала моя мама, я бы до потолка прыгала от такого предложения. Но я не была нормальным человеком, и эта перспектива не представлялась мне радужной.

Я привыкла к свободе, и последние семнадцать лет работала сама на себя. Я переводчик, и работаю дома, перевожу на разные языки разную литературу, в основном научные труды, учебники, иногда художественную литературу и сценарии, пьесы.

Я, как и папа, сова, вообще я сильно на него похожа, начиная от внешности, талантов и заканчивая режимом дня. Мой режим это ночь. Я могу сидеть неделями за работой, обложенная всякими выписками, книгами, переводами, пустыми тарелками, сидя на диване в крошках от позавчерашней булки и фантиках от конфет. Когда Ева начинает раздевать меня, потому что я три дня подряд не переодевалась, я понимаю, что пора сделать перерыв и ложусь спать. Я могу спать сутки, а потом помыться, переодеться и опять засесть на свой уже вычищенный диван за работу.

Я работаю тогда, когда у меня есть для этого настроение и вдохновение, так как я все же творческий человек (как ни старалась мама из меня выбить это). Я не привыкла работать из-под палки и каждый день по определенному графику, с двумя выходными в неделю. Я содрогнулась при мысли об этом. А потом содрогнулась при мысли о том, что Николай Семенович хоть и хорошо ко мне относился, но все же мог принять мой отказ за личное оскорбление, и не принять Еву на стажировку. Мне пришлось согласиться.

– Мам, ты будешь нормальной?! – с удивлением спросила меня Ева, когда я рассказала ей итог моей беседы с директором.

– Да, котенок, для тебя я даже готова быть нормальной.

Ева прижалась к моему плечу как-то грустно и уставилась в окно. Мы возвращались на поезде из Лейпцига в Берлин. На одной из остановок зашла девушка с маленьким ребенком. Ребенок начал капризничать, а потом заревел во всю глотку. Я наблюдала за мамашей и поражалась этим немцам. Мамаша была готова сквозь землю провалиться, так ей было стыдно. Что она только ни делала, чтобы успокоить ребенка, и все время извинялась. В Германии не принято доставлять окружающим беспокойство, там даже мыться после девяти вечера нежелательно, дабы не нарушать тишину, и не мешать тем самым соседям.

– Господи, как же я буду здесь жить? – тихо сказала я сама себе, и не заметила, что сказала это вслух.

– А может все-таки поговорить с ним? – спросила Ева, печально глядя на меня. – Может он и не подумает не брать меня если ты откажешься у них работать?

– Нет. Мы не будем рисковать. Не переживай, это всего десять месяцев, я как-нибудь выдержу. Только убираться будешь ты, я не понимаю, как можно пылесосить днем, – с улыбкой сказала я.

Вся моя жизнь была по большей части ночью, и мои соседи привыкли к тому, что иногда по ночам я шумлю. Хотя звукоизоляция в нашем доме хорошая. Мы с Евой живем в шикарной (по моему мнению) четырехкомнатной квартире, в сталинском доме с лепниной, на Соколе. Эта квартира была главным и самым ценным приобретением моего отца.

После смерти своих родителей, которые жили в Австрии, он продал все имущество и купил эту квартиру и много всего еще. Его родители были зажиточными людьми, а зажиточных людей в революцию раскулачивали, и те, кто успел, убрались из России в другие страны.

Мой дед, которого я никогда не видела, очень любил Россию-матушку, но и деньги свои тоже очень любил, он привил любовь к России, к родной земле моему отцу. Папа был их с бабушкой единственным ребенком, и того бабушка родила в сорок два года, когда они уже и не мечтали иметь детей. Дед постоянно говорил о России, и отец влюбился в страну, в которой никогда не бывал.

Дед умер от рака, и бабка пошла вслед за ним через два месяца. Раньше говорилось, что человек умер от тоски по другому. Интересно, от чего же они умирали в действительности? После похорон матери, мой отец решил съездить в Россию, там и познакомился с моей мамой, влюбился и через месяц женился на ней. Вот так мы с Евой получили нашу шикарную квартиру.

Я обожаю архитектуру, и наш старый дом обожаю. От него пахнет историей. Одну комнату, которая служила раньше папиным кабинетом, гостиной и библиотекой одновременно, я оставила в неизменном виде. Теперь это мой кабинет, Ева, шутя, называет его моей помойкой.

В какой бы замечательной стране я ни была, в каком бы райском уголке нашей великолепной планеты мы с Евой не отдыхали, я всегда скучала по дому. По приезде домой я первым делом всегда вхожу в свой кабинет и вдыхаю запах старых книг.

– Я познакомилась со своим будущим куратором, – сказала Ева, когда девушка с орущим ребенком вышла на очередной станции. – Представляешь, он русский, и очень симпатичный.

– Я его не видела, но могу слету придумать ему какой-нибудь недостаток, – с улыбкой сказала я.

– А давай теперь играть в другую игру, я буду показывать на мужчин, а ты будешь называть их достоинства, а не недостатки?

– В такие игры я играть не умею.

– Ну ведь ты же любила раньше? Расскажи про кого-нибудь.

– Хочешь, давай расскажу про твоего мудака отца? Ты же ничего кроме его имени не знаешь о нем.

– Ты говорила, что не любила его.

– Да, не любила, мы с ним просто трахались. А почему ты, кстати, никогда о нем не спрашивала?

– Мне дедушка рассказывал, и тетя Даша. Боюсь, если ты начнешь о нем рассказывать, то захлебнешься собственным ядом.

Мы с Евой одновременно громко рассмеялись. На нас обернулась тетка лет пятидесяти. Она одарила нас таким взглядом, что мы с Евой тут же заткнулись.

– Привыкай, – сказала я Еве, – мы в гребаной Германии.

– Ты ненавидишь его, моего отца?

– Нет. Мы просто разные люди. Но он бросил меня, когда был мне так нужен, когда был тебе нужен, за это я ему спасибо не скажу. Но в общем, он человек неплохой.

После многих любовных разочарований, укрепившись в той мысли, что все мужики козлы и слабаки, я перешла с ними на отношения чисто интимного характера. Секс, сходить в кино, возможно выпить вместе, это то, что я могла предложить мужчинам, не более. Отношения в нормальном их понимании были для меня обузой. Все мужики как дети, только взрослые, а я не готова была слушать вечное нытье, готовить завтраки и гладить рубашки. Мне с лихвой хватало секса и кино.

В один прекрасный зимний день я забеременела от очередного своего любовника, звали его Леша. Он был веселый и целеустремленный карьерист. Серьезных отношений ему так же не хотелось, так как заниматься ими ему было некогда, а слушать вечные упреки о том, что его никогда не бывает дома, ему не хотелось. Но никто не отменял здоровую потребность в сексе. С такими мужчинами я легко шла на контакт, так как знала, что они не будут посягать на мою свободу. У нас был частый бурный секс и редкие веселые вечера за стаканчиком горячительного. Он не лез в мою жизнь, а я в его, и все было отлично. Если бы я не забеременела, мы наверно не один год так провели бы. Но я забеременела спустя полгода наших отношений.

В раздумье, что же делать с такой неожиданностью, я приняла решение оставить ребенка. Мне было почти двадцать восемь лет, замуж я категорически не собиралась, а у Леши была хорошая наследственность. Он был очень умен, красив, имел хорошие здоровье и вкус, не имел наследственных болезней и не претендовал бы на отцовство. На всякий случай я решила ему ничего не говорить о ребенке. Сказала, что помирилась с бывшим и схожусь с ним. На этом наши отношения закончились.

Когда Еве было два с половиной года, у нее обнаружилась острая печеночная недостаточность, и ей необходима была пересадка печени. Несмотря на то, что маму и ее медицинские заслуги помнили, и многие ее бывшие коллеги старались мне помочь, очередь на пересадку подвинуть не удавалось. Мне было предложено пересадить ей не целую печень, а ее часть. Такие операции в России начали делать совсем недавно, и это меня ужасно пугало. Идеальными донорами были родители, и по каким-то медицинским показателям Леша подходил Еве больше чем я.

Возвращаясь в тот прекрасный зимний день, когда я узнала о том, что во мне бьется новая жизнь, я вспоминаю, как изменилась моя собственная жизнь. Она поменялась совершенно. Я как будто остановилась и оглянулась вокруг. Все было как в замедленной съемке, и звук почему-то выключили. Никогда в своей жизни я не задумывалась о том, что буду чувствовать, когда забеременею. Это было удивительно.

Шел снег, я сидела на лавке возле женской консультации и просто смотрела вперед. На улице почти не было людей. В какой-то момент мне вдруг показалось, что я сижу верхом на земном шаре. Я вдруг почувствовала себя богиней. Во мне новая жизнь, и я даже десять минут назад слышала звук часто бьющегося крошечного сердечка. Это чудо. Что может быть удивительнее возникновения жизни? Что может быть удивительнее возникновения этой жизни в моем собственном животе? Да, каждый день зачинаются и рождаются дети по всему миру, и мы привыкли к этому словно к простуде. Каждый день кто-то рождается, и каждый день кто-то умирает, это круговорот жизни, ничего особенного. Так думала и я, до того момента, как эта жизнь возникла во мне.

Мне казалось, я чувствую, как моя кровь протекает сквозь непонятный комочек, который скоро станет походить на головастика, а потом и на человечка. С каждым вздохом мне хотелось вдохнуть больше кислорода, чтобы хватило нам на двоих. Меня вдруг охватила такая радость, я сидела и улыбалась.

А потом включился голос разума. Я недолго взвешивала все «за» и «против». Спустя пятнадцать минут сидения на лавке я вскочила с нее, боясь простудить мою крошечку. Еще месяц назад я не могла и подумать о том, чтобы стать матерью, а сейчас не могла уже помыслить мою жизнь без этого божественного создания в моем животе.

– Пап, лучше сядь, – сказала я отцу, вернувшись домой, он был в кабинете.

– Твоей матери уже шесть лет как нет в живых, а ты все вытворяешь чудеса? – с улыбкой спросил он. – Ты давно уже не удивляла старика, должно быть у тебя что-то важное.

– Очень важное, ты станешь дедушкой.

Отец так и открыл рот.

– Раз ты мне об этом говоришь, значит решила оставить ребенка. И замуж ты конечно не собираешься?

– Да, ты хорошо меня знаешь.

Папа сел в кресло и задумчиво тер подбородок. Я села на стул стоящий рядом со столом и ждала, пока он переварит новость. Минут через пять он расплылся в улыбке.

– Ну что ж, значит будет внук, или внучка. Я думал, что не доживу до этого момента. Надо же как получается, дожил. – Он помолчал с минуту, а потом добавил, – не хочешь замуж, значит не пойдешь, вырастим малыша сами, да?

С того момента, как я вернулась в Москву из Питера наша жизнь стала другой, мы с отцом сблизились, он наконец-то проявил свое родительство и очень помог мне пережить ужасную историю в которую я попала в Питере. Вот уже на протяжении двух с лишним лет мы жили с ним душа в душу, и проживем так еще четырнадцать замечательных лет.

Когда мне сказали, что отец Евы вероятно больше подходит для пересадки, я незамедлительно отправилась к нему. Был разгар рабочего дня, недавно он получил новую должность, и уже стремился к следующей ступеньке карьерной лестницы. Он был очень удивлен, увидев меня в своем новом кабинете. Никогда раньше я не была у него на работе. Ему я тоже предложила сначала присесть. У него не было времени, вот-вот должно было начаться какое-то важное совещание. Но я не могла ждать, моя дочь умирала, и я вывалила на него все разом. Он сидел как громом пораженный, переваривал новость о том, что у него есть двухлетняя дочь.

– Послушай, давай ты потом переваришь это. Сейчас мне нужен всего лишь кусок твоей печени. Просто скажи да.

– Ты с ума сошла, Вера?! Просто кусок печени? Ты вообще понимаешь, что говоришь? О чем меня просишь?!

– Понимаю. И понимаю, что нельзя делать вот так, как я. Ты бы никогда не узнал о том, что у тебя есть ребенок, если бы не крайняя необходимость.

У него зазвонил телефон, его присутствия требовали на совещании.

– И как теперь прикажешь мне работать?

– Как-нибудь отработаешь, ты же умный, – с улыбкой ответила я. – Мне нужен ответ, подумай до конца дня. Если откажешься, я отдам ей часть своей печени, но лучше твоя, меньше вероятности что ее организм отторгнет ее. Операция будет в любом случае в ближайшие дни, потому что у нее просто нет времени. Я не прошу тебя быть отцом, мне просто нужна человеческая помощь, моему ребенку нужна помощь.

Он удалился на совещание, а вечером позвонил домой. Папа подошел к телефону, полминуты он кивал головой, а потом положил трубку.

– Он не может, – сказал отец.

– Он что, даже не позвал меня к телефону?

– Нет. Он сказал, что у него нет времени на объяснения и разговоры, просто просил передать тебе, что он не может, что почитал об этой операции, а ее мало кому делали, и он боится, и все в этом духе. Извинялся.

– Пусть в жопу засунет себе свои извинения!

– Ну а чего ты ждала, дочь? Если бы у вас хотя бы были нормальные отношения, а так… он ведь даже не знал, что у него есть ребенок.

– Не защищай его! Он трус и слабак!

В заботе о своем здоровье все мужики делятся на две категории. Первые, это те, которые с температурой сорок идут на работу и говорят «херня, само пройдет». Этих даже рак не пугает. Я не знаю глупость это или просто наплевательское отношение к своему здоровью, но Леша к этой категории не относился. Он относился ко второй категории, к тем, кто кидается писать завещание с температурой тридцать семь и два, кто кричит, что он смертельно болен, если его вдруг прохватил понос. Эти бегут к врачу по поводу и без, на них платные клиники делают немалые деньги.

Леша был не прочь помочь мне и нашей дочери, но как представил, что его самого разрежут, откромсают у него долю его родной и горячо любимой печенки, его кинуло в дрожь. Нет уж, видимо подумал он, раз я сама могу сделать это, то он никогда не пойдет на такие рискованные авантюры.

Я не знаю, на что рассчитывала, когда шла к нему, я просто должна была сделать это и все. Но его отказ сильнее укрепил мой растущий цинизм и отвращение к мужскому полу. Он даже не смог мне лично сказать нет. А если бы трубку взяла я, он что, бросил бы ее? Фу. Мужская слабость вызывала у меня рвотный рефлекс, да и до сих пор вызывает.

Все в своей жизни я делала сама. Никогда и никто мне ни в чем не помогал, за исключением одного случая, но мне пришлось очень дорого заплатить за это, своей жизнью. Но это было всего раз и давно, и кажется уже не со мной. Я выросла с осознанием того, что помощи ждать неоткуда, и если я сама не сделаю, то за меня никто не сделает.

Переведя на разные языки не один научный труд по психологии, я начинала понимать суть всех своих проблем – это моя семья. Мать, которая не дала мне ничего кроме чувства неполноценности и синдрома отличницы, и отец, пример мужчины, который не участвует в твоей жизни, и никогда тебе не поможет. Мужчина в моих глазах был просто пресмыкающимся.

Однажды я шла из магазина, в обеих руках тяжелейшие пакеты с продуктами, я как всегда не рассчитала свои силы. Вдруг, проходящие мимо меня два молодых парня предложили мне помочь донести пакеты. Первое, что пришло мне в голову, это то, что они сейчас возьмут мои продукты и убегут с ними, украдут их. Помню, я одарила их таким взглядом, что они от меня аж отпрянули. А потом, придя домой, я думала о том, до чего же я дошла. Эти мальчики просто хотели мне помочь! У какого нормального человека возникнет мысль о том, что у него хотят украсть продукты??? Да, мама, я же ненормальный человек. Я не могу положиться на другого человека, особенно, если это мужчина. Это дикое недоверие к людям удивляет меня саму, я как Маугли в джунглях, как дикий забитый звереныш, привезенный в зоопарк.

Я делала сама исключительно все. И не принимала никакой помощи. Я не допускала даже мысли о том, чтобы ее принять. Просить помощи??! Да я лучше съем свои ботинки. Как-то у меня телефон упал за диван, и я непременно должна была его достать. Диван я отодвинула, телефон достала, но вот назад диван я задвинуть не могла, у меня просто не хватало физической силы. Это надо было видеть, как я пыталась его задвинуть назад. Оказалось, что ножка дивана зацепилась за трещину в старом паркете. Я билась над диваном почти час. Я прервалась на слезы от бессилия, сидела и кляла на чем свет стоит всех ублюдско-уродливых мужиков за то, что их нет рядом, чтобы помочь мне. Наревевшись, я встала и все же сдвинула диван с места, вырвав с нутром паркетину.

Я была мужиком в юбке. Все мужчины казались мне слабыми, даже действительно сильные не были сильнее меня. Я со всеми мерялась яйцами, и у меня они всегда оказывались больше. Мне казалось, что я смогу ужиться только с тем мужиком, который будет сильнее меня. Но я ошибалась. Я смогла бы ужиться только с тем мужиком, с которым я просто не захотела бы бороться и соперничать, доказывать, что я круче.

Мне было противно слушать женский бред о принце на белом коне, который прибежит, убьет дракона, и спасет тебя из башни. Я сидела в своей башне и пила с драконом на брудершафт, говоря ему «фас», и он дышал огнем на любого осмелившегося посмотреть в мою сторону мужчину. Я могла сигануть в окно этой самой башни, и приземлиться на четыре лапы, как кошка, отряхнуться и пойти в вольное путешествие. Но в башне мне как-то уютнее, тут все родное и привычное, и дракон всегда на подхвате.

Через два дня Еве сделали операцию. Я помню, как эти два дня ей становилось все хуже и хуже. Она постоянно плакала. Наперекор рекомендациям врача не двигать ее, и вообще по минимуму менять положение в котором она лежит, я брала ее на руки. Я ложилась на кровать, клала ее к себе на живот и гладила по спинке. Она поджимала под себя ножки и ручки, принимая позу эмбриона, и тогда она замолкала, так ей было легче. Я боялась шевелиться и могла пролежать в такой позе долгие часы.

Помню, как лежала в холодной операционной и думала о том, как Еве должно быть страшно в соседней, такой же холодной операционной, среди чужих людей и жуткого больничного запаха.

Когда я очнулась в палате, я увидела рядом с кроватью отца, он сидел на стуле, и тихо молился вслух с закрытыми глазами. В тот момент я испытала безграничную, всеобъемлющую благодарность к нему, потому что папа не верил в бога.

Я посмотрела в окно, было темно.

– Пап, сколько времени?

– Пятый час, операция еще нескоро закончится. Поспи.

Отходя от наркоза, я то проваливалась в сон, то просыпалась, хватая отца за руку и спрашивая, не закончилась ли еще операция Евы. Я так боялась пропустить этот момент. Я должна была быть рядом с ней, когда она очнется. В виде исключения, благодаря знакомствам мамы и крупной суммы денег нас с Евой поместили в одну отдельную палату, с нами первые сутки постоянно была медсестра.

Очнувшись в очередной раз, я не увидела отца возле своей кровати. Я оглянулась и увидела его возле соседней кровати, он сидел рядом с Евой.

– Почему ты меня не разбудил?!

– Ее только что привезли, буквально пять минут назад, сказали, что она еще несколько часов проспит.

Отец лег на маленький диванчик в углу палаты и в ту же минуту заснул. Операция Евы длилась шестнадцать часов, ровно столько же, сколько я рожала ее. Отец не спал последние сутки, и провел их в больнице возле нас с Евой.

Через три недели нас выписали. Все обошлось, мою печень ее организм не отторг. Это было так давно, что теперь нам с Евой об этом напоминали только похожие шрамы.

4
Сердце в кармане

– Не хочу про отца, расскажи про кого-нибудь кого ты любила, – не отставала Ева.

– Хорошо. Я работала в Питере, помнишь? Так вот, я уехала туда за мужиком, можешь себе представить?

– Честно говоря, нет, – с улыбкой ответила Ева.

– Я расскажу эту историю, но только без окончания, потому что она настолько ужасно кончилась, что я не хочу тебя пугать.

– Согласна, – сказала Ева. А про себя подумала, что спросит, чем же дело кончилось у Даши.

На ее лице появился дикий интерес, я рассказывала ей о том, что когда-то любила мужчину, и переехала из-за него жить в другой город. Это была совсем не ее мама. Это действительно так, от той, старой Веры ничего не осталось, она давно умерла.

Даша, моя старинная подруга. Мы познакомились с ней в университете, когда она опрокинула на меня тарелку с жидким картофельным пюре в столовой, а из-за жирного пятна от котлеты мне пришлось выбросить почти новую юбку.

Она училась на историческом факультете, и была моей полной противоположностью. Вероятно, они действительно притягиваются. Даша тонкая, романтичная профессорская дочка, которая вечно опаздывала на занятия из-за того, что зачитывалась очередной любовной историей в метро и проезжала свою станцию. Она была как раз из тех, кто ждал принца на белом коне. Она очень живо представляла свою свадьбу в мельчайших деталях.

Мы уравновешивали друг друга, будучи двумя крайностями, и вместе отлично проводили время. Мы были на последнем курсе, и уже почти сдали все выпускные экзамены. После получения диплома, который мы обе получили в красной обложке, Даша устраивала вечеринку на родительской даче. Там я познакомилась с Пашей.

Это была любовь с первого взгляда. Я могу утверждать, что сей феномен существует так как испытала его на себе. Все происходит в точности как в американских фильмах, люди встречаются взглядами и внешний мир перестает существовать. Ты перестаешь слышать посторонние звуки, не видишь людей вокруг. Становится совершенно неважно где ты находишься и что делаешь. Важно только одно – человек напротив, единственный, которого ты видишь. С ним не обязательно говорить, что-то делать, ты просто смотришь на него, и ощущаешь рождение. Свое собственное. Края сознания касается понимание того, что до этого момента ты не жил. Ты просто спал в ожидании. Также в тебе есть полная уверенность в том, что человек напротив испытывает совершенно те же чувства. Что это за чувства, ты еще не успел понять. Лишь спустя час-другой ты понимаешь, что это любовь.

Но как так может быть?! Как можно полюбить совершенно незнакомого человека? Как можно лишь сказав ему свое имя быть готовой идти за ним на край света? Как можно быть готовой отдать ему свою жизнь совершенно ничего о нем не зная? Да может он придурок? Нет, ты почему-то уверена в том, что он вполне нормальный. Нет. Он не нормальный. Он самый лучший. Ты любишь в нем каждый миллиметр, каждую родинку, каждый пульсирующий сосудик на теле, видный сквозь кожу, каждый волосок. Каждый жест, ты очаровываешься малейшим поворотом головы, слегка измененным тембром голоса, а случайное, едва ощутимое соприкосновение любых частей ваших тел вводит тебя в экстаз.

– Вера! Да что с тобой?! – буквально кричала мне в ухо Даша, тряся за руку.

– А? – непонимающе ответила я, вернувшись на планету Земля.

– Ты стоишь как вкопанная, уставившись на того парня. Над тобой уже ребята смеются. Да и над ним тоже. Стоите как два придурка и лупитесь друг на друга. Ты что его знаешь?

– Кажется что да. Но нет, нет, не знаю. А кто он? – спросила я.

У меня действительно было ощущение, что мы с ним знакомы всю жизнь, что я знаю о нем все и даже больше. Мне казалось, что я знаю о нем больше, чем он сам знает о себе.

К нему подошел однокурсник Даши, он тоже у него что-то спрашивал, потом они подошли к нам.

– Дамы, познакомьтесь, это Паша, – сказал Олег, однокурсник Даши. – Он приехал ко мне на пару дней из Питера, по делам, и я решил взять его с собой, ведь не только дела в Москве можно решать, а и отдохнуть по полной! Правда ведь?

Уже через пятнадцать минут мы сидели в беседке вдвоем и наперебой друг другу что-то рассказывали. Нас невозможно было друг от друга оттянуть. Я помню, как он накинул на меня свой пиджак. На нас смотрели как на зверей в зоопарке, все привыкли к моей нелюдимости. Нет, это не то слово, я не была нелюдимой, я не общалась с парнями. Да и о чем с ними вообще можно говорить?

Все знали, что покорение меня это дохлый номер, и если я захочу общения с каким-то парнем, то я сама к нему подойду. Если кто-то пытался покорить меня знаниями, то у меня их было больше, выносливостью – то же самое, дерзостью – здесь вообще можно заткнуться. Я была всем не по зубам. А тут вдруг я спокойно общаюсь с парнем, которому и подвигов-то совершать не надо было. Я просто с ним общалась.

– Наверно это любовь, – вздыхала Даша, заломив руки, и мечтательно глядя на нас.

Паша был несколько старше меня, ему было тридцать три года, а это на одиннадцать лет больше чем мне. Да, это число одиннадцать «мое». Когда меня спрашивают какое мое любимое число, я отвечаю одиннадцать. Но нет у меня любимого числа, да и что это вообще за бред, любимое число? Чушь собачья. Это число «мое» потому что оно меня выбрало. Одиннадцать лет, месяцев, часов, минут, параграф в книге, номер автобуса, номер в отеле, высота каблука моих любимых туфель, номер моего дома… Меня окружает это число. Не знаю, что оно в себе несет, но оно точно меня выбрало, это я давно заметила.

Так вот, Паша был старше меня на одиннадцать лет, жил в Питере и работал в Институте лингвистических исследований РАН. Я думаю, что не стоит даже упоминать о том, что мы говорили на одном языке, или даже на нескольких. Как минимум на четырех. Иногда в разговоре мы сами того не замечая перескакивали на разные языки и подолгу на них разговаривали.

Понимание того, что я говорю не по-русски приходило ко мне тогда, когда я не находила подходящего слова. Зная так много языков я могу уверить любого, что русский язык самый лучший язык в мире. Я оценила его богатство, когда поняла, как сильно ограничены другие языки. На каждое русское слово я могу найти как минимум шесть-восемь синонимов. Это нормально. Но мы этого не ценим. Я перевожу в основном учебники и научные труды, потому что для того чтобы переводить художественную литературу мне мало слов в других языках. Если такое и происходит, то перевод идет на русский язык, а не с него.

В Москву Паша приехал в командировку, проверять какие-то данные. Решив сэкономить на гостинице, которую естественно оплачивал институт, он остановился у знакомого своего знакомого. Не так давно распался Советский Союз, и мы вступали в мир, в котором можно все. Спекуляция, валюта, заграница, крупные финансовые махинации и так далее. Ну и мелкие махинации в виде прикарманивания казенных денег в оплату за гостиницу.

По-хорошему, и Олег не знал Пашу. Просто знакомый отца Олега попросил приютить Пашу на пару дней. Никто ничего о нем не знал. Как и я. По большому счету мне было все равно кто он и чем живет. Любовь затуманила мне разум розовой пыльцой.

– Поехали со мной в Питер? – сказал Паша, целуя меня в обнаженное плечо.

Дашины родители укатили в Сочи, и она оставила нам ключи от дачи. Я даже не возвращалась домой с вечеринки, просто позвонила отцу и сказала, что жива, и когда вернусь не знаю.

– Что я там делать буду? – ответила я.

– Будем жить вместе, найду тебе работу в каком-нибудь вузе, у меня много знакомых.

Спустя четыре дня после вечеринки я зашла домой, отец, как всегда сидел в своем кресле в кабинете и читал очередную газету.

– Ну надо же кто объявился, – буркнул он увидев меня.

– Я ненадолго, я уезжаю жить в Питер, – крикнула я, вытаскивая чемодан из-под кровати.

Через минуту в дверном проеме показался ошарашенный папа.

– Остановись на минутку и расскажи все толком, – выдавил он.

Я посмотрела на папу, и мне вдруг стало его жалко. Он выглядел совсем растерянным.

– Что значит уезжаешь жить? – промямлил папа.

Отец не мог мне сказать и слова против, на любой его комментарий я кидалась на него озлобленной фурией. Мама умерла в прошлом году, она погибла во время митинга Черного октября 1993 года. ³Когда это случилось, я заметила, что отец как будто вздохнул с облегчением. Наконец-то мы заживем нормальной жизнью, подумала я. Но не тут-то было. Жизнь отца не сильно изменилась. Он вставал не раньше одиннадцати дня и ложился после двенадцати ночи, это было самым большим изменением.

Еще он теперь мог курить в своем кабинете, правда, сильно высунувшись в окошко. Он достал свои любимые домашние тапочки на кожаной подошве, купленные в какой-то командировке в Грузии. Мама не разрешала ему в них ходить, потому что они «жутко шаркают». Теперь можно было шаркать сколько влезет. Но это были все изменения. Его отношение ко мне не изменилось. Было чувство, что призрак мамы летает по дому и подглядывает за нами, следит, чтобы все было правильно, и так, как она любит.

Когда к нам в университет приехал фотограф чтобы сделать календарь МГУ, он отбирал симпатичных девушек в качестве моделей, мне было предложено стать Мартом. Отец сказал, что мама бы этого не одобрила, и поспособствовал тому, чтобы меня не взяли. Тогда я поняла, что ничего не изменилось, он остался таким же бесхребетным, не имеющим своего мнения жалким стареющим мужиком.

Он не знал, как ему жить без мамы, больше никто не указывал ему что делать, как думать, теперь он был предоставлен самому себе. Но он не знал, как распоряжаться своей жизнью, и столь внезапно свалившейся на него безграничной свободой. Много позже я поняла, как сильно изменилась жизнь папы, он не только вдруг остался без мамы, человека главенствующего, а соответственно и несущего ответственность за все решения, он вдруг очутился в чужой стране. После распада СССР, жизнь уже россиян круто изменилась. Мы впервые ощутили что такое бедность. Никогда раньше я не задумывалась об экономии, мои родители всегда хорошо зарабатывали. Теперь же вся наша жизнь вдруг оказалась привязанной к доллару, а русские деньги вмиг обесценились. Хорошо у папы была зажиточная жилка, видимо передавшаяся ему от его родителей, и он еще в последние годы существования Советского Союза начал покупать доллары. Тогда это было запрещено, и было преступлением, так что мама об этих сбережениях не знала.

В один день профессорской зарплаты отца стало хватать лишь на то, чтобы оплатить счет за квартиру и коммунальные услуги. Все, чего раньше было нельзя, вдруг стало можно, пал железный занавес, и все сошли с ума, одурманенные этим ароматом свободы. Вернулся капитализм, начали открыто работать валютные проститутки, кстати сказать, в то время это была хорошая профессия, дающая возможность выйти замуж за иностранца и покинуть пресловутую Россию, к тому же представительницы этой профессии имели весьма солидный доход.

Папа был в шоке от происходящего вокруг, ему хотелось сойти с этой безумной карусели, но она лишь набирала скорость, и сойти было уже невозможно. Он смотрел на меня с отчаянием, неужели и я сейчас его брошу?

– Жить, папа, означает – жить, навсегда. Вот что это значит, – язвительно ответила я.

– Ты не можешь со мной так поступить! Ты бросишь старика одного!?

– Ты даже не спросил, зачем я туда еду, с чего вдруг мне взбрело это в голову! Только о себе и думаешь!

Отец растерянно смотрел на меня, и тут меня прорвало, я вывалила на него все, что копилось во мне долгие годы.

– Зачем мне здесь оставаться? Что ты можешь мне предложить? Может быть свою любовь? Ах нет, об этом я могу даже не мечтать, ведь мама же запрещает тебе любить меня, как будто я воспалившийся аппендикс в животе вашей идеальной семьи. Я – девочка! Да как ты вообще посмел впрыснуть в нее дефектные сперматозоиды, недостаточно крепкие, из которых получаются девочки? Как ты посмел опозорить ее, обрюхатив девочкой, этим отродьем? Только за это меня уже нельзя любить! Что ты можешь мне предложить? Может быть поддержку? О, нет! Ты понятия не имеешь о том, что такое поддержка, что такое и в горе и в радости, ты умеешь только в радости, а в горе, ты Вера как-нибудь сама. Что еще, папа? Родительское тепло и уют? Опять мимо! Ты ждешь, что я создам его для тебя. Но ты немного перепутал, когда человек заводит детей, он берет на себя за них ответственность, и она длится не до совершеннолетия твоего ребенка, тебя с ней положат в гроб. Вот что значит быть родителем!

Я вернулась к сбору чемодана, я бросала в него все, что попадалось под руку. Мне хотелось поскорее убраться из этого дома, он был для меня интернатом, в котором нужно выживать. Я остановилась на секунду и повернулась к отцу, он неподвижно стоял в дверном проеме.

– У меня нет родителей. И никогда не было, – добавила я.

Я вложила в эту фразу всю свою горечь и разочарование. Мне казалось, что отец сейчас заплачет. Но я считала, что он заслужил это.

Раздался звонок в дверь. Только тогда папа сдвинулся с места, все остальное время он просто стоял в дверях и смотрел, как вещи летят в чемодан. Он пошел открывать, это был Паша, я услышала его голос.

– Познакомься, – сказала я отцу, – это Паша, мой парень, с ним я уезжаю в Питер, мы будем жить вместе.

Паша пожал руку отцу, тот что-то невнятное ответил. Папа был разбит, куда бы он ни ступил, взрывалась мина, а он был посреди минного поля своей жизни. Тогда мне не было его жалко. Мы уехали, папу я увидела лишь через год, он приехал в гости на мой день рождения.

Я строила свою семью. Я из кожи вон лезла, чтобы у меня было все по-другому, не как у моих родителей. Я во всем прислушивалась к Паше и давала ему быть мужиком. Правда у него не очень-то получалась, но я этого не видела. Я была ослеплена любовью. Паша сказал, что та квартира, в которую он меня привез его. Я не сразу обратила внимание на то, что соседи называли нас «новыми жильцами».

Буквально через полтора месяца Паша пристроил меня в один университет преподавателем английского и французского языков, им понравилось, что на два языка может быть один преподаватель. Потом начался учебный год, все было хорошо, я даже не обращала внимания на то, что у нас были очень скромные зарплаты. Мы бесконечно любили друг друга, и этого было достаточно.

Однажды я обмолвилась о свадьбе, но Паша сказал, что уже был женат, и вообще не считает штамп в паспорте чем-то весомым и нужным. Я же люблю все необычное, а гражданский брак в то время как раз был чем-то необычным. Несмотря на то, что свадьбы в ЗАГСе у нас не было, он настоял, чтобы мы именовали друг друга мужем и женой, даже кольца купил.

Со своей мамой он знакомить меня тоже категорически отказался. Объяснил это тем, что мать его очень любила его бывшую жену и другую ни под каким соусом не примет. Это, мол, для моего же спокойствия. Отец его давно умер, других родственников не было. Ну что ж, нет, так нет, не особо-то и хотелось.

Мы жили душа в душу, мы обожали друг друга, надышаться друг другом не могли. Он действительно любил меня. Мне не нужны были слова, я это просто чувствовала. То, что между нами случилось в момент «первого взгляда» действительно было общим. Вспоминая то, что мы чувствовали в тот момент, выяснилось, что чувствовали мы одно и то же. Удивительная вещь.

Преподавать в университете мне нравилось, спустя буквально пару месяцев после начала учебного года у меня появились любимчики, ими были те, у кого был талант к языкам, и те, кто очень старались, кто действительно хотел овладеть чужестранным языком. Меня любили студенты, не так велика была между нами разница в возрасте.

Преподаватели же меня любили далеко не все, я же была «выскочкой», предлагала новые методики обучения, которые казались мне более логичными, и лучше усваивались теми, кому языки давались трудно. Однажды мне ректор прямо сказал, чтобы я не сильно-то увлекалась, инициатива во все времена имела инициатора. Мне было обидно, но я сделала вид, что все поняла и подчинилась. На деле я преподавала так, как считала нужным, просто не распространялась об этом. Ректор был в курсе, уж не знаю, кто ему сболтнул об этом, но тему эту он больше не поднимал.

Пока я не работала, я накупила всяких ваз, комнатных цветов, поменяла шторы и люстры, в общем, сделала все под себя. Я люблю все яркое и броское, но особо не увлекаюсь, так как знаю, что здесь легко перебрать. Мама всегда говорила, что у меня напрочь отсутствует чувство вкуса. У нее было все пастельных тонов и в рюшечку. Как же меня бесили эти рюшечки! Когда папа приехал к нам в гости, то сразу отметил в этой квартире меня.

– Я вижу, что интерьер ты тут сама меняла, – сказал он осмотревшись.

– Тебе что-то не нравится? – недвусмысленно спросила я.

– Нет-нет, просто вижу, что ты приложила свою руку.

Мне хотелось, чтобы папа увидел как у нас с Пашей все хорошо и как мы счастливы, ведь мама всегда говорила, что с моим характером мне не видать счастья, и уж тем более не видать замужества.

– Паша, так вы жениться собираетесь? – аккуратно спросил папа.

Паша опять завел свою шарманку о том, что это сейчас не модно, да и не нужно, и мама его меня не примет, как и любую другую кандидатку на роль его жены. Папа удивленно на нас смотрел.

– Так ты действительно счастлива? – спросил он меня, когда мы вышли покурить на балкон.

– А ты ожидал другого? – язвительно спросила я.

– Вера, прекрати. Я не твоя мать. Я никогда не разделял ее мнения относительно тебя. И, хоть ты и не веришь, я люблю тебя, и действительно желаю тебе счастья.

Я молча смотрела на папу, а он продолжил.

– Я считал, что это твоя очередная выходка, чтобы меня позлить, но что-то очень она затянулась. Вот я и решил проверить, может ты уже наигралась и хочешь домой, а вернуться самой гордость не позволяет. Но теперь я вижу, что это не прихоть, что ты и правда счастлива с этим парнем. Я рад за тебя, дочь.

Впервые в жизни я увидела проявления чувств со стороны папы. Наверно он и сам был удивлен этому. Надо же, он сказал, что любит меня, и его никто за это не убил. Стало быть, не такое уж это и преступление проявлять чувства к своему ребенку.

– Знаешь, к Ване твоя мать меня вообще не подпускала, говорила, что нечего сопли распускать, из сына надо мужчину делать, а не тряпку. Думаю, к девочке это не относится?

Папа посмотрел на меня выжидательно.

– Ты припозднился с этим на двадцать три года, – спокойно сказала я, – но лучше поздно, чем никогда.

На том балконе, в день моего двадцать третьего дня рождения мы наконец-то помирились с отцом, в тот день началась наша счастливая жизнь отца и дочери.

Спустя почти два года совместной жизни с Пашей наши чувства слегка ослабли. Мои уж точно. Я начала оглядываться вокруг, и что я увидела? Мы худо-бедно жили, зарабатывала в основном я, он говорил, что дела у института в котором он работает все хуже и хуже, государство его почти не финансирует. На мое предложение сменить работу он выкатил на меня глаза, как так? Как я вообще могла ему такое предложить? Ведь он же любит свою работу! Я подумала, что он, наверное, прав, и что я не должна давить на него, не приведи господи превратиться в маму!

Я брала все больше часов в университете, потом еще одна преподаватель английского ушла в декрет и я взяла ее группы, полностью перекрыв ее. Дома я бывала редко. От Паши не было ни малейшего недовольства о том, что готовил теперь преимущественно он, да и убирал тоже.

Спустя два с половиной года совместной жизни мне стало скучно. В моей жизни была только работа, она мне нравилась, но я была молода, а в новом городе у меня не было друзей, мне хотелось ходить на выставки и в музеи, мы же в Питере!

Я с удивлением понимала, что мои чувства к Паше проходят. Как не пыталась я их подогреть, они улетучивались как эфир в воздухе. Я помню момент, когда я поняла, что больше не люблю его. Горю моему не было предела. Я не понимала, как это может пройти?! Ведь была такая любовь! Даша говорила, что это и есть настоящая любовь, а в моем понимании настоящая, это вечная любовь.

Спустя несколько дней дум я пришла к выводу, что всякая любовь проходит. Как бы сильна она ни была, как бы страстна ни была, самозабвенна, жертвенна, всепоглощающа, или же напротив легкая влюбленность или увлеченность, крайний интерес… все проходит. (Не зря Вишневский сказал в одной своей книге «из всего, что вечно, самый краткий срок у любви»). Этот вывод выбил меня из колеи. Так зачем же тогда искать любовь, если она проходит??? Какой в ней смысл? Просто любить пока чувствуешь? Стоп! А с этого момента поподробнее! Я не просто любила, я бросила свою жизнь ради этого человека, я переехала в другой город, в котором ни единой живой души не знаю, а это тяжело! Стоит ли оно того?

Я решила, что нужно, чтобы нас с Пашей связывало что-то еще, ведь если всякая любовь проходит, и люди после этого все еще живут вместе, их, вероятно, что-то связывает. Ребенок. Нам нужно завести ребенка. Я сказала об этом Паше. Он сделал очень серьезное лицо, нежно взял меня за руки и усадил на диван. Потом, стоя передо мной на коленях он сказал, что бесплоден, поэтому жена и ушла от него.

Спустя половину учебного года работы за двоих, за себя и ту девушку (преподавателя, что ушла в декрет) я поняла, что бесконечно устала. Взяли временного преподавателя. Его звали Игорь. Был февраль, Игорю нужна была временная работа. В Питере он доживал до июля, а потом уезжал в Москву, там у него была квартира, а в Питер он приехал в помощь к сестре. Он был красив, умен, весел, учтив, внимателен, воспитан, очень коммуникабелен, в расцвете сил, ему было тридцать лет, любил искусство. Короче мечта, а не парень.

Все произошло очень стремительно, я даже опомниться не успела, как оказалась в его постели. Точнее это произошло в университетской аудитории. С того момента как я поняла, что больше не люблю Пашу прошел примерно месяц. Весь этот месяц я задыхалась. Внутри меня образовалась пустота. Мне не хватало своей любви, мне как будто подрезали крылья. Все вдруг стало не так интересно, краски поблекли, мне больше не хотелось ничего делать для Паши. Внутри меня было какое-то стремление, но мне некуда было его направить. Мне хотелось любить, но любить было некого, а Пашу любить больше не получалось. И тут из ниоткуда возник Игорь.

Мне поручили ввести его в курс дела, чем мы и занимались три дня. Он везде ходил со мной, сидел на лекциях. Мы вместе ходили пить кофе в забегаловку через дорогу от университета и много общались. Общались не только на рабочие темы. С ним было очень интересно. Он был удивлен тому, что за два с половиной года я почти нигде не была, и сказал, что непременно поводит меня по музеям.

Паша ушел в свой гараж, иногда он подолгу бывал там, говорил, что пытается воскресить отцовскую машину. За время нашего совместного проживания он так и не отремонтировал ее. В этом гараже я бывала пару раз, так как там хранились банки с закрутками на зиму, я делала их в большом количестве. Обычно Паша сам отвозил и привозил банки, так как гараж находился далеко от нашего дома. А еще там были мыши, которых я ужасно боюсь. Когда Паша сказал мне о том, что их там много я там больше не показывалась.

Была суббота и четвертый день нашего знакомства с Игорем. Паша сказал, что весь день пробудет в гараже, делать дома мне было нечего, и мы с Игорем пустились в экскурсии по музеям. Это был лучший день за все время моего проживания в Питере. За один день я увидела столько всего, сколько не видела за два с половиной года.

Игорь пришел с цветами, хотя знал, что я замужем, о том, что с Пашей мы официально не женаты я ему не говорила. Он открывал передо мной дверь, платил за меня в автобусе, музеях и кафе, грел мои замерзшие руки и слегка приобнимал за плечи. И я все это позволяла. О Пашином существовании я забыла напрочь. Теперь мне было куда направить свою любовь. В пустоте внутри меня распустился новый бутон.

Я смотрела на Игоря и не могла им налюбоваться. Не могла им надышаться, теперь я задыхалась не от пустоты, а от переполнявших меня чувств. Чувства мои были взаимны. Так я не любила уже много лет, так я любила своего первого мужчину, который лишил меня девственности. Тогда мне было пятнадцать лет (непозволительно для СССР!). Я думала, что вот так уже никогда не смогу полюбить, потому что, то была юношеская любовь, не взрослая, когда еще не знаешь жизни, не строишь планов, просто кидаешься в омут с головой и улетаешь куда-то в космос. С Игорем было так же.

Мы шатались с ним по музеям весь день до позднего вечера. Мы не могли расстаться друг с другом. Потом я вспомнила, что забыла вчера в одной университетской аудитории книгу, которую обещала принести Паше, а сегодня обещала ему сходить за ней, так как жили мы рядом с моим университетом. Игорь вызвался проводить меня домой, я и здесь ему не отказала. Вместе мы зашли в университет за книгой. Нас впустил пьяный сторож, о том, что мы приходили в университет в субботу поздним вечером он даже не вспомнил.

Пока я шарила рукой по стене в поисках выключателя, чтобы зажечь свет в аудитории, Игорь прижался ко мне и начал расстегивать на мне пальто. Когда он начал целовать меня в губы я перестала искать выключатель. Позже, надевая колготки сидя на парте, у меня на мгновение включился мозг, и я осознала, что наделала. Я вдруг застыла, я начала думать о том, насколько сильно это неправильно. Ведь Паша любит меня, я это точно знаю, он пылинки с меня сдувает, мы с ним за все время ни разу не поссорились. Что же я тогда делаю?

– Что с тобой? – вырвал меня из дум голос Игоря.

– Это все неправильно.

– Смотря, что брать за правило.

– Я замужем. Измена, это неправильно, с какой стороны не посмотри. К тому же мы работаем вместе.

Он сидел рядом и гладил меня по ноге, а меня внутри рвало на две части. Я вдруг поняла, что до безумия люблю Игоря, меня аж трясло от этого чувства, но он был запретным плодом. Мне до одури хотелось вкушать этот запретный плод. Я не могла даже представить, что могу вдруг прервать эту внезапно начавшуюся связь. Мне хотелось вцепиться в него всеми десятью пальцами и никогда не отпускать. Это была не любовь. Это была болезнь. Но это я поняла гораздо позже. Игорь спустился с парты и присел на корточки, он начал надевать на меня сапоги. Еще никто и никогда не обувал меня (детство не в счет). Меня это почему-то поразило. Я смотрела на него с каким-то отчаянием.

– Я не смогу отпустить тебя, – спокойно сказал он. – Мне все равно, что ты замужем, у меня внутри взорвался вулкан, и я не знаю, что с ним делать.

Он застегнул молнии на моих сапогах и встал. Он взял мое лицо в свои ладони и прикоснулся своим лбом к моему.

– Давай просто отдадимся этим чувствам, – все так же спокойно продолжил он, – ведь не знаешь, будут ли они когда-нибудь еще.

И мы отдались. Мы занимались сексом в университете, на даче его сестры, в квартире его сестры, когда та была на даче, у меня дома, когда Паша был в гараже, в дешевых гостиницах, туалетах ресторанов, короче везде, где только предоставлялась возможность. В университете мы почти не общались, вели себя крайне осторожно, никто ничего не заподозрил.

Через пару месяцев, когда первая волна схлынула, и я уже могла дышать, я задумалась о будущем. Неужели так и будет продолжаться? Я готова уйти от Паши, и я говорила об этом Игорю, но он отмалчивался. Несмотря на свою коммуникабельность и веселость Игорь был очень закрытым человеком. Я никогда не знала что у него внутри. Я спрашивала, но он не всегда отвечал, чаще отшучивался.

У него были свои глубокие раны. Первая – это война в Афганистане, он попал туда в последний свой год в армии. Вторая – он женился, но жена его, родив дочь, спилась, а сама дочь умерла в шестилетнем возрасте, утонула в озере, в тот момент, когда Игорь отошел по малой нужде, и ребенок остался на пять минут без присмотра. В этом он винил себя. У него было больное сердце, серьезно больное, и он считал, что это ему в наказание за дочь. На самом деле он сам себя наказывал за все, за дочь, за войну, за меня.

Много позже я поняла, что есть люди несчастливые, они сами себя такими делают, сами валят на себя вину и не верят в то, что может быть хорошо, что они в принципе могут быть счастливы, и что жизнь не гавно, полное разочарований. На него постепенно накатывала депрессия и кризис средних лет, все это он маскировал шутками и смешными историями, о чем-то серьезном он говорил все реже. Но я этого не видела. Я ничего вокруг не видела. Я не существовала когда его не было в поле моего зрения. До моих легких добирался только тот кислород, которым дышал он, остальной был как будто отравлен.

Неумолимо приближался июль, в конце которого Игорь должен был уезжать в Москву. Мое сердце разрывалось, я не могла представить свою жизнь без него. Он видел это, чувства его самого уже поугасли и он начал медленно, но верно от меня отдаляться. Он говорил, что ему надо на дачу, сажать огород. В эти дни я была одна дома и не находила себе места. Я занимала себя уборкой. Квартира просто сияла чистотой. Все стаканы были натерты до блеска, окна вымыты, ванна блестела, все настирано и наглажено. Без Игоря я чувствовала себя одной в городе, одной в мире. Всю свою жизнь я вложила в него. Я тогда еще не знала, что нельзя этого делать, потому что твоя жизнь исчезает с исчезновением этого человека. Он просто забирает ее с собой.

Однажды я придумала своим студентам задание перевести на английский язык свой любимый стих. Одна студентка перевела песню Новеллы Матвеевой «Девушка из харчевни». Я слушала эти строки, и внутри меня все переворачивалось, я видела себя в этой девушке.

Моей любви ты боялся зря —
не так я страшно люблю.
Мне было довольно видеть тебя,
встречать улыбку твою.
И если ты уходил к другой
или просто был неизвестно где,
мне было довольно того,
что твой плащ висел на гвозде.
Когда же, наш мимолетный гость,
ты умчался, новой судьбы ища,
мне было довольно того,
что гвоздь остался после плаща.
Теченье дней, шелестенье лет, —
Туман, ветер и дождь…
А в доме событье – страшнее нет:
Из стенки вырвали гвоздь!
Туман, и ветер, и шум дождя…
Теченье дней, шелестенье лет…
Мне было довольно, что от гвоздя
Остался маленький след.
Когда же и след от гвоздя исчез
Под кистью старого маляра, —
Мне было довольно того,
что след гвоздя был виден вчера.

Дальше я уже не слушала, мне стало дурно, радоваться гвоздю, на котором висел его плащ… я понимала, что так же радовалась бы, буду радоваться, когда он уедет. Каждая строчка как удар камнем по голове. А в доме событье – страшнее нет: Из стенки вырвали гвоздь! Мне показалось, что меня сейчас вырвет. До меня наконец дошло, что я сошла с ума. Это не любовь, это болезнь. Это болезнь! Мне надо лечиться. Мне надо порвать с ним. Срочно. Сегодня же! Нет, я не могу. Это все равно как совершить самоубийство. Он – мое все. Лишиться его – значить лишиться жизни.

Я пришла домой, на тумбочке в прихожей записка от Паши, он в гараже, вернется поздно, не ждать его. Меня всю трясло, я не знала чем себя занять. Уборка. Да. Что здесь еще не тронуто? Вот этот столетний шкаф с телевизором, надо бы за ним паутину собрать, да и ковер из-за него не выбить, потому что он на нем стоит. Сколько раз я просила Пашу отодвинуть этот чертов гроб! Все некогда, все завтра. А завтра наступает новое завтра. Ну что ж, не немощная, сама отодвину.

Я долго билась над шкафом, заливаясь слезами. Я била и пинала шкаф, выплескивая на него все свое отчаяние. Я так и не смогла сдвинуть его с места. Посидела. Поревела. Пришла в себя. Что делать? Паша просил постирать его ветровку, хорошо, этим и займусь.

Стоя в ванной, бездумно швыряя в стиральную машинку вещи, машинально выворачивая карманы и сваливая на пол в одну кучу их содержимое я запускаю руку в карман Пашиной ветровки. В кармане пусто, как и в моей голове, нет, что-то нащупала. Достаю. Не сразу понимаю, что это такое, верчу в руке. Перед глазами у меня какой-то кусочек пластика покрашенный сильно облупившейся краской. Переворачиваю, смотрю на тыльную сторону предмета, снизу что-то красно-коричневое, похожее на запекшуюся кровь. И тут до меня доходит. Это ноготь, накрашенный красным лаком, как будто его вырвали из пальца. Я почему-то вздрагиваю всем телом и роняю ноготь. Он закатывается под ванну.

Нет, наверно я ошиблась. Да и как он мог оказаться у Паши в кармане? Я точно что-то перепутала, совсем уже голова ничего не соображает. Я запускаю стиральную машинку. Предмет из Пашиного кармана все не идет у меня из головы. Что же это такое? Лезу под ванну и через секунду вылетаю с визгом из ванной и закрываю дверь на щеколду, под ванной я встретилась лицом к лицу с мышью. О своей находке я забываю напрочь.

Поздно вечером пришел Паша, и я послала его убивать мышь.

– Нету, смылась, – говорит Паша, обнимая меня. – Там щель в углу, наверно оттуда она и пришла, туда же и смылась. У меня шпаклевка в гараже была, я завтра привезу и замажу дырку, а пока я ее тряпкой заткнул. Не переживай, она больше тебя не напугает.

Я вытираю сопли, прижимаясь к Паше. Хоть я его больше и не люблю, а он убивает для меня драконов.

– А еще ты обещал отодвинуть шкаф, я уже месяц не могу выбить ковер.

– Завтра отодвину, хорошо? А то что-то спину прихватило.

– Хорошо, давай намажу мазью.

Утром я проснулась одна, Паша уже уехал в гараж. Днем позвонил Игорь, была суббота, и он ко мне приехал. Мы лежали в постели, я вжималась в него всем своим обнаженным телом.

– Ровно через неделю ты уедешь, – тихо сказала я.

У меня кровь в жилах останавливалась при мысли об этом. Игорь молчал.

– Я могу уехать с тобой в Москву.

Игорь продолжал молчать. Потом через какое-то время все же ответил.

– Мне надо разобраться в себе. Мне сейчас не до отношений, ты тут ни при чем.

Что за бред он несет?! Какие еще разборки в себе? Ну и пусть разбирается, я-то ему чем помешаю? Я ему помогу, я буду рядом. Я тогда не понимала, зачем человеку нужно, а иногда просто необходимо одиночество. Я ведь не могу без него, почему же он без меня может? Значит не так уж и любит? Мне нужна была полная отдача, до последней капли. Я ее не видела. Но была согласна и с тем, что есть. Только бы он был рядом. Пусть даже и вовсе не любит меня, но пусть будет.

Была пятница, послезавтра Игорь должен был уезжать. Он уже упаковал все вещи и частично погрузил их в свою Ниву. Сегодня был его последний день в университете, и он устроил прощальный вечер в аудитории химии с вином и сладостями. И вот все разошлись. Оставался только преподаватель биологии, он настаивал на том, чтобы проводить меня до дома, а то уже поздно. Мне ничего не оставалось, как согласиться дабы не вызывать подозрений. Несмотря на выпитый алкоголь, я была трезва как стекло.

Паши не было, он говорил, что поедет к матери и останется у нее ночевать, он очень часто у нее ночевал. Дома я опять бьюсь в истерике. Надо что-то с собой сделать, надо себя чем-то занять. Смотрю на пресловутый шкаф. Отодвину его, во что бы то ни стало отодвину! Со всей своей злостью, отчаянием и горем накидываюсь на шкаф. У меня получается его сдвинуть, между стеной и шкафом образовывается щель, в которую я могу протиснуть плечо. Я отодвигаю чертов шкаф. Победа! Но лучше мне от этого не становится.

Смотрю на стену за шкафом, в ужасе от меня убегает паук. Я снимаю тапок и со злостью размазываю паука по стене, да так, что от бедняги и мокрого следа не остается. С удивлением вижу, что за шкафом чисто, хотя там должна быть тонна пыли, ведь его много лет никто не отодвигал. Пытаюсь выдернуть из-под шкафа ковер. Долго мучаюсь, но все же ковер поддается. Под ковром я вижу большую толстую царапину от ножки шкафа, его не один раз отодвигали. Меня это удивляет, ведь Паша говорил, что не притрагивался к нему лет десять, а ковер почти новый.

Вижу несколько паркетин отошли от пола, и получился как бы небольшой квадрат. Я сажусь на пол и подковыриваю край отошедших паркетин. Они легко поддаются, сняв их я вижу под ними небольшое углубление, похожее на тайник. В нем лежит что-то завернутое в газету. Все это меня отвлекает от мыслей об Игоре, и я с интересом достаю газетный сверток. Разворачиваю его, непонимающе смотрю на содержимое. Передо мной лежат пряди волос, они на что-то как будто наклеены, не пойму на какой материал, очень похоже на высохшую кожу, как будто их с корнем вырвали. Фу, что за мысли?

Сижу с газетой и этими прядями волос на коленях без единой мысли в голове. Потом вдруг вспоминаю про ноготь. Мне становится мерзко, что-то внутри меня переворачивается. Что за жуткий набор маньяка? Нет, всему этому должно быть нормальное человеческое объяснение. Просто у меня уже крыша поехала, вот я и выдумываю всякие ужасы.

Откладываю газету и иду в ванную, надо отыскать тот предмет, что я нашла в Пашином кармане. Наклоняюсь, смотрю под ванну, к своему ужасу вижу, как в щели в углу мелькнул мышиный хвост, а тряпка, которой Паша затыкал щель, валяется рядом. С отвращением выскакиваю из ванной. Меня разбирает дикая злость, ненавижу мышей! И с этой мышью сама справлюсь! Прямо сейчас поеду в гараж, возьму шпаклевку и сама замажу эту чертову дырку! Сейчас вся моя злость направлена на несчастную мышку, я даже забыла о находке под шкафом.

Еду в метро, на меня оборачиваются люди, потому что я беззвучно плачу, косметика у меня уже размазалась, не знаю на кого я была похожа, но мне все равно. Игорь уезжает. Мой мир рушится. Какое мне дело до размазавшейся косметики?

Еще светло, но идти среди пустынных гаражей мне страшновато, сжимаю в кармане летнего плаща ключи от гаража. Не сразу у меня получается справиться с замком. Вхожу внутрь, не сразу включаю свет, чтобы мыши в страхе разбежались, саму колотит от страха, я уже не рада, что приехала сюда, в мышиное логово. А вдруг тут есть крысы? У меня внутри все холодеет, страшнее мышей могут быть только крысы. Надо бы поскорее найти шпаклевку и убраться отсюда.

Включаю свет, мышей не видно, слава богу! Смотрю на старенький «Москвич», с удивлением замечаю, что он покрыт слоем пыли. К нему давно никто не прикасался. Что же тогда Паша тут делает столько времени? Ладно, потом спрошу. Где же может быть шпаклевка? Начинаю рыться в ящиках, также покрытых пылью, старые, ржавые инструменты, куча всяких гвоздей, прочий хлам. Шпаклевки не вижу. Надо спуститься в подвал, может она там.

Стою перед ступеньками, ведущими в подвал, прислушиваюсь, наверно все мыши там. Ничего не слышу, с холодным сердцем ступаю на первую ступеньку, потом на вторую, все тихо, мышей нет. Может Паша потравил их? Внизу темно, выключатель находится в конце лестницы, спускаюсь в темноту. Ступеньки внизу скользкие и сырые. Чувствую запах мочи. Господи, что ж тут так воняет? Может там внизу есть туалет? Я ни разу там не была.

На последней ступеньке поскальзываюсь и падаю. Со злости громко матерюсь. Больно ударилась коленкой, сижу в темноте и плачу. Вдруг, сквозь слезы я улавливаю еле слышный голос. Голос женский, он доносится из подвала. Очень тихо, не разобрать, как будто голос из соседнего гаража.

Встаю, вытираю сопли, включаю свет. Перед собой вижу коридор, мышей нет. За поворотом вижу стеллажи с банками, шпаклевки нет. Меня колотит от страха увидеть мышь, от того, что тут так воняет туалетом, от того, что Игорь послезавтра уезжает, от всего. У меня дрожат руки, опять текут слезы.

– Да где эта гребаная шпаклевка?! – с отчаянием кричу я.

Опять слышу женский голос, теперь он громче, также слышу стук. Прислушиваюсь.

– Помогите! Умоляю, помогите! Выпустите меня!

Я прислушиваюсь. Нет, мне не показалось, там действительно кричат «помогите». Я подхожу к стеллажу с банками, крики и стук слышны лучше, они исходят прямо из-за стеллажей. Но за ними стена. Или нет? Я уже ничему не удивлюсь. Пытаюсь сдвинуть один стеллаж. К моему удивлению он легко поддается. Обращаю внимание на глубокую царапину на бетонном полу, этот стеллаж часто отодвигали. За ним вижу дверь, ручки нет, только щель замочной скважины. Теперь я четко слышу крики, они громкие и разборчивые.

– Я сейчас, попытаюсь открыть дверь, подождите, – говорю я женскому голосу за дверью. – Как Вы там оказались?

– Он меня запер! – кричит голос.

– Кто он?

– Он зовет себя Павлом Великим.

Девушка рыдает, я не все слова могу разобрать. Я ничего не соображаю. Зачем Паша запер ее здесь? Бред какой-то. Достаю из кармана связку ключей от гаража, может здесь есть ключ и от этой двери?

– Зачем он Вас тут запер? – спрашиваю я, пытаясь подобрать ключ.

– Он больной! Он маньяк! Прошу Вас, выпустите меня.

– Сейчас, я пытаюсь.

Голос у меня уже и самой дрожит. Я вспоминаю газетный сверток с прядями волос, которые как будто вырваны прямо из головы вместе с кожей, вспоминаю ноготь, который тоже, как будто вырван. Руки у меня трясутся, я не могу справиться с ключами. Очередной не подходит. Осталось два ключа.

– Кто Вы? – уже с опаской спрашивает голос из-за двери.

– Его жена, – говорю я дрожащим голосом, открывая дверь, предпоследний ключ подошел.

Из моих глаз ручьем льются слезы, губы дрожат, руки не слушаются. В нос бьет жуткий запах, это отсюда так воняет туалетом. Передо мной еще одна дверь, решетчатая. Я с ужасом понимаю, что это клетка. Передо мной совершенно голая девочка, лет пятнадцать, не больше. Она вся грязная, тело в кровоподтеках, синяках, ссадинах. Обеими руками она вцепилась в прутья решетки. Я с ужасом замечаю, что на среднем пальце левой руки нет ногтя, он вырван с мясом, остальные когда-то были накрашены темно-красным лаком, сейчас он сильно облупился. Это ее ноготь я нашла в кармане Пашиной куртки. У меня кружится голова. Девочка смотрит на меня с опаской и надеждой одновременно.

– Его жена? – неуверенно переспрашивает она.

– Я к этому не причастна, – говорю я дрожащими губами, пытаясь найти ключ от этой, последней двери. – Я ничего об этом не знала! – мой голос срывается на крик. Я в панике. – Это все какой-то кошмарный сон! Этого не может быть! Может это другой Паша?

Я с надеждой достаю из висящей у меня на плече сумки кошелек, в нем есть фото Паши. Я показываю его девочке.

– Это он, – как бы извиняясь, говорит она.

Руки у меня уже вообще не слушаются, я роняю связку с ключами на пол, поднимаю. Остался один ключ. Он подходит. Я открываю дверь, и девочка кидается ко мне в объятия. Мы рыдаем в три ручья.

Что дальше делать? Вести ее в милицию?

– Надо уйти отсюда, – говорю я девочке, – пошли скорее.

– Куда?

– Не знаю, придумаем, главное убраться отсюда поскорее, – говорю я, накидывая на нее свой плащ.

Мы выходим на улицу, я даже не закрываю дверь гаража на ключ. Вдруг в моей сумке зазвонил телефон. Я не сразу поняла, что это за звук. Я еще не привыкла к мобильному телефону, это новшество. Мне прислал его папа, он всегда был прогрессивным человеком. Дрожащими руками я достаю телефон. Звонит Игорь, говорит, что сестра уехала на дачу, и он хочет попрощаться. Спрашивает что с моим голосом. Я говорю только, что приеду через час-полтора.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я девочку.

– Диана.

Мы выходим из промзоны, подходим к трассе. Что дальше? В метро нам нельзя. Деньги есть, я ловлю машину. Останавливается лысый дед с седыми усами. Он окидывает Диану оценивающим взглядом, не задавая лишних вопросов называет двойную цену. Я соглашаюсь. Сидя на заднем сидении я прижимаю к себе трясущуюся Диану. Моя голова рядом с ее головой, я замечаю залысину у нее рядом с виском. Прядь ее волос тоже была в газетном свертке. Понимаю, что все те пряди были «собраны» давно.

– Сколько ты там пробыла? – тихо спрашиваю Диану.

– А какое сегодня число?

– Двадцать восьмое июля.

– Одиннадцать месяцев. Почти год.

Сильнее прижимаю к себе Диану и зажимаю себе рот рукой, чтобы не заорать в голос. Мне кажется, что моя голова сейчас лопнет. Как так?! Этого не может быть! Почему я ничего не заметила?!

Игорь открывает дверь и удивленно выкатывает на меня глаза. У меня тушь размазана по лицу, волосы всклокочены, от меня воняет потом, я вся дрожу. Я прижимаю к себе грязную, босоногую девочку, от которой воняет в сто раз хуже, чем от меня. Мы обе дрожим, как зайцы в кустах. Я молча вхожу в квартиру и закрываю за собой дверь. Поворачиваю один замок, потом второй, защелкиваю щеколду, накидываю цепочку. Только после этого я выдыхаю и сползаю по двери. Сижу на полу с пустой головой. Уже не плачу. Игорь молча идет на кухню, приносит два стакана воды, один мне, другой Диане. Мы их, также молча, залпом выпиваем.

– Рассказывай, – спокойно говорит Игорь.

– Не сейчас.

Я отвожу Диану в ванную, приношу ей халат и полотенце, сама иду на кухню, умываюсь, потом сажусь на стул и рассказываю все Игорю. Во время рассказа опять захожусь слезами, Игорь прижимает меня к себе.

– Все кончилось, – повторяет он, гладя меня по голове.

– Как же кончилось, когда только началось? Что мне дальше делать? Идти в милицию? Они заставят меня давать показания, идти на суд. А я больше не могу его видеть! Он не человек, он чудовище! Он продержал ее в том подвале почти год! А я весь этот год спала с ним в одной постели! Готовила ему завтраки! Гладила рубашки! Я не могу его больше видеть! Но просто умолчать ведь тоже нельзя. Ты просто не видел этот сверток с волосами, его трофеями! Их там штук десять! Понимаешь?! Эта девочка была не одна! Он серийный маньяк!

Я больше не могу говорить, все мое тело сотрясает в рыданиях. Игорь продолжает прижимать меня к себе и гладить по голове.

– Где родители Дианы? Откуда она вообще? – спустя какое-то время спрашивает Игорь.

– Из Москвы, она была здесь вместе со школьным классом, они приезжали на экскурсии. Он украл ее на улице, сунул в машину и быстро уехал, никто даже внимания не обратил.

– Я все улажу. Бывший муж сестры мент, большая шишка в милиции. Я сейчас поеду к нему, он недалеко живет, вы останетесь здесь. Сестра уехала на неделю, у нее отпуск начался, так что она не вернется. Мы что-нибудь придумаем. Он подскажет мне, как заявить о Паше и не впутывать тебя в это.

Игорь уехал, я закрыла за ним дверь на все замки. Диана вышла из ванной, теперь я смогла разглядеть черты ее лица, она очень симпатичная девочка. Я рассказываю ей, что Игорь поехал за помощью, все будет хорошо.

– Пойдем, я постелила тебе постель, – нежно говорю я Диане.

– Ты тоже ляжешь со мной? – с надеждой спрашивает она.

– Нет, я хочу помыться. Мне кажется, что от меня воняет на десять километров, я облилась потом с ног до головы тысячу раз.

– Пожалуйста, не уходи. Не бросай меня, – с каким-то отчаянием говорит Диана.

Я обнимаю ее, и мы вместе ложимся на кровать. Я укрываю ее одеялом, и она буквально через пять минут засыпает. Я тихо встаю и иду в ванну. Мне хочется содрать с себя кожу, к которой Паша прикасался. Я тру себя мочалкой с такой яростью, как будто это я виновата, как будто это я мучила этих девочек. Интересно, они все были такими молоденькими? Мне становится дурно, и я решаю пока не думать обо всем этом.

Я выключаю телефон, на всякий случай, вдруг Паша позвонит. Я вытираюсь и возвращаюсь в постель к Диане. Засыпаю. Просыпаюсь от звонка в дверь, Диана тоже вскакивает. Я иду в коридор, боюсь смотреть в глазок, слышу голос Игоря из-за двери.

– Это я, все хорошо.

Я открываю дверь. Игорь заходит в квартиру, с ним здоровый толстый мужик средних лет в милицейской форме. Это Саша, бывший муж сестры Игоря. Из-за двери комнаты выглядывает испуганная Диана. Я подхожу к ней и обнимаю.

– Все хорошо, не бойся. Он нам поможет, – говорю я Диане. – Поможешь ведь? – обращаюсь я уже к Саше.

Тот кивает головой. Мы все вместе идем на кухню. Садимся за стол. Игорь достает из пакета заживляющую мазь для Дианы, курицу-гриль (у меня даже и мысли не промелькнуло о том, что девочка хочет есть, интересно, как часто Паша кормил ее?) и маленькую бутылочку коньяка.

Пока Диана с жадностью ест, Саша рассказывает нам план дальнейших действий. Завтра утром Игорь привозит девочку в отделение милиции Саши и рассказывает выдуманную историю. Игорь ездил в музыкальный магазин, он часто там бывает, по пути назад перед его машиной вдруг выскочила Диана. Игорь остановился, Диана умоляла его помочь ей, и тот помог. Пока они едут к ближайшему отделению милиции Диана рассказывает, что Паша, вероятно, забыл или обронил ключи, Диана их нашла и выбралась. Так как было уже поздно, Игорь решает отвезти девочку к себе домой и вызвать Сашу, что собственно и было сделано. Утром Диану передают под опеку милиции. Это все. Я же, найдя газетный сверток просто ушла из дома и больше не вернулась, в гараже я не была. Куда делась не ясно.

На дворе был 1997 год, лихие девяностые, коррупция, бандиты, правды не найдешь, все покупается и все продается. Были бы деньги. Или власть. У Саши была власть, всей этой истории поверят, а он станет главным в поимке серийного маньяка. Все остаются в выигрыше.

– Забери меня с собой, – тихо говорю я Игорю, пока Саша записывает показания Дианы. – Отвези меня в Москву, пожалуйста. Я больше не вернусь в ту квартиру.

– Хорошо, не переживай. Завтра мы уедем вместе. У тебя паспорт с собой?

– Да. Он у меня всегда с собой.

– Тебе может нужно забрать какие-то вещи?

– Нет, – меня передернуло, – мне не нужны вещи, к которым он прикасался.

Следующим утром я позвонила ректору домой, он был очень удивлен, звонить домой, да еще и в субботу утром! Я сказала, что мой отец очень болен, и что я уезжаю в Москву. Сказала, что не вернусь. Документы они мне позже прислали по почте.

До Москвы мы ехали почти молча. Я, то беззвучно плакала, то засыпала, то приходила в себя и кричала о том, что такого с людьми не случается, это какой-то кошмарный сон, это все неправда. Игорь молча слушал. Он меня спас. Он все за меня сделал.

– Я бесконечно тебе благодарна, – сказала я Игорю, когда тот остановил машину у моего подъезда.

– Я тебе позвоню, – сказал Игорь, целуя меня в лоб, – правда позвоню.

Я стояла перед дверью в отцовскую квартиру с одной сумочкой на плече. У меня даже не было сменных трусов. Я нажала на кнопку звонка.

– Вот так гости! – радостно сказал папа, пропуская меня в квартиру. – А почему ты не позвонила? Где багаж? Паша принесет? Пойду вниз, помогу ему.

Я поняла, что без объяснений не обойдется. Но как я ему такое расскажу? Я в миллионный раз за последние двое суток заплакала, и повисла на шее у отца. Он обнимал меня и ничего уже не спрашивал.

– Я одна. Нет Паши, и багажа тоже.

Спустя полчаса мы с папой сидели на кухне, он открывал бутылку виски, которую принес ему один студент за зачет. Папа был в шоке от услышанного.

– Ничего дочь, не переживай, все будет хорошо, – повторял папа.

Через несколько дней отец позвал меня к телевизору, Пашу показывали в новостях. Саша рассказывал о поимке серийного маньяка, которого искали вот уже двенадцать лет. На его счету одиннадцать девочек от двенадцати до пятнадцати лет. Каждую он держал в гараже, бил, насиловал, издевался, красил им ногти и стриг волосы, иногда делал макияж, ровно год, потом убивал, вырезая у них сердца. С каждой жертвы он собирал трофеи, вырывая клок волос.

Оказалось, что Паша женат, и у него трое детей. Трое! Он занимал высокую должность в своем институте (а мне говорил, что он всего-то младший специалист). Конечно, денег у него не было, подумала я, надо же делить на две семьи, платить за съемную квартиру, содержать троих детей, и еще кормить (а он делал это через день) своих пленниц. Когда мы с ним начали жить вместе у него в гараже уже сидела тринадцатилетняя девочка.

Я вспомнила, как впервые увидела Пашу, тогда мне казалось, что я знаю о нем больше, чем он сам знает о себе. Какая чушь! Любовь это самый жестокий и беспощадный обманщик.

– Зачем он вырезал у них сердца так и не признался, – сказал папа, – о тебе, слава богу, тоже ни слова не сказал.

– Я знаю, куда он девал сердца, – сказала я дрожащими губами, – одно из них он принес домой.

Я помню, как он пришел однажды вечером, был июль, мы недавно приехали в Питер, я еще не работала. Паша любил всякие потроха, и время от времени приносил их, а я готовила. Тогда он принес сердце, оно было разрезано на четыре части, сказал, что баранье. Я засомневалась, так как специфического запаха баранины я не почувствовала, а выветриться он еще не успел бы, сердце было еще теплым. Да и вообще было оно каким-то странным. Я сказала, что его обманули и сунули непонятно что. Паша сказал, что будет есть в любом случае.

Он сидел со мной на кухне, пока я готовила его, даже картошку почистил, чтобы быстрее было. Он не мог дождаться, когда же уже попробует блюдо. Получилось вкусно, подумала тогда я. А Паша был какой-то взволнованный, даже слегка краснел, как на первом свидании, глаза странно блестели. С каким же удовольствием он его ел! И я его тоже ела. В тот день после ужина у нас был такой секс, какого потом больше не было, и эрекция у него была такая, какой я еще не видела, и больше не увижу.

Я взялась руками за голову, меня шатало, мне казалось, что я сейчас упаду.

– Папа, он принес его домой, а я его готовила, тушила с картошкой и луком! Папа, я его ела!!!

Я чувствовала, как тошнота поднимается к горлу, я едва успела добежать до туалета, меня несколько раз вырвало. Папа уже на кухне капал в стакан корвалол. Он сунул мне стакан в дрожащую руку и помог выпить содержимое. Потом отвел в комнату и уложил на кровать.

– С чего ты взяла, что это было именно оно? – аккуратно спросил папа.

– Я просто знаю.

Я закрыла глаза и заснула. Папу я попросила больше ничего мне не рассказывать, если вдруг увидит. А он видел, по телевизору еще месяц не стихали новости. В газетах тоже. Ведь такая сенсация!

– Тебе звонил какой-то Игорь, – сказал папа, – я не стал тебя будить. Это тот парень, который привез тебя в Москву?

– Да. Что он сказал?

– Просил передать, чтобы ты перезвонила.

Вечером я лежала в объятиях Игоря в его московской квартире. Он жил один, у него была мать, но она жила на даче за Дмитровом и приезжала очень редко, и никогда без предупреждения. Наши отношения превратились во что-то непонятное. Он звонил, и я к нему ехала, или он приезжал ко мне, пока отец был на работе. Встречи были редкими, мы занимались сексом и почти не общались. Так прошло два месяца.

Потом он исчез. Я звонила, он не брал трубку. Я приезжала к нему домой, но он не открывал дверь, хотя я видела, что в его окнах горит свет. Однажды папа дал мне конверт, который был в почтовом ящике. В нем был листок, на нем одна фраза «прости, что сделал тебе больно». Точка.

– Вера, хватит унижаться, – однажды сказал мне папа.

Я ничего ему не ответила. Я и не замечала, что я действительно унижаюсь. Дальше некуда. Я готова была сделать все, лишь бы услышать его голос, просто увидеть его. Лишь бы он был. Я опять задыхалась без него.

Желудок мне будто в узел завязали, когда я поняла, что больше не увижу его. Я сидела на лавке возле его подъезда, и надо мной будто взрывались бомбы. Мой мир рухнул в тот момент. Он меня бросил. Эта фраза звенела в моей голове назойливой мухой. Он меня бросил! Смысл этой фразы для меня был (да и остается) несколько иной. Он оставил меня одну. Одну со своей бедой. Я опять осталась одна, и разбираться со всем придется самой.

Он был первым и единственным мужчиной в моей жизни, на которого я положилась. Которому я, не доверяющий никому, дикий забитый звереныш, доверяла. Я предоставила ему возможность распоряжаться моей жизнью. Я приняла бы любое его решение, даже самое безумное, потому что я ему доверяла от и до. Наконец появился в моей жизни человек, на которого я могу положиться, который может помочь мне, решить мои проблемы. Которому я позволила это сделать, помогать мне. Я завернула свою жизнь в розовое одеяльце и отдала ему. Не на временное хранение, навсегда отдала. А он меня бросил.

Однажды, уже в Москве, мы лежали в обнимку, он сказал тогда «я здесь, с тобой, и никуда не денусь». И делся. Зачем он это сказал? Видимо просто в тот момент так чувствовал, а о том, что будет после, и что означают для меня эти слова, он не подумал. Как я могу после этого кому-то доверять?

Чуть больше года я пролежала на кровати. Отец молча ждал несколько месяцев, потом пытался растормошить меня, выгнать прогуляться, даже может быть найти работу. Это пугало меня больше всего. Снова выйти в люди. Иногда, когда я выходила на улицу, я чувствовала себя привидением, меня как будто не существовало. Весь этот город пугал меня, в нем не было Игоря. Я снова чувствовала себя одной в целом мире.

Все внутри меня умерло. То, что я пережила за тот год, было самым страшным временем в моей жизни. Я умерла. И он для меня как будто умер. Не ушел, не уехал, а умер. Я была уверена на сто процентов, что больше никогда не увижу его. Это ли не смерть? Я чувствовала себя вдовой.

Я ничего не хотела, ничего не видела, ничего не слышала. Я просто лежала на кровати. Я похудела на одиннадцать килограммов (опять это число). Я лежала и плакала. Я ревела в голос от боли, каждая клеточка внутри меня взрывалась маленькой атомной бомбой, отравляя все вокруг. Папа прибегал ко мне в такие моменты, он ходил вокруг меня кругами, не зная, что делать, потом бежал на кухню и капал в стакан корвалол.

Мне хотелось умереть. Внутри я уже умерла, теперь мне хотелось умереть по-настоящему, чтобы меня положили в гроб и засыпали землей. Мне даже снилось это. Во сне я думала, что наконец-то этот кошмар прекратится. Но я просыпалась, а кошмар продолжался. Помню, мне придумались строчки:

огромная дыра в груди
и я валяюсь на полу
я сердце спрятала в карман
я больше никому его не покажу

Сейчас, спустя много лет, я иногда нащупываю его там, свое сердце в кармане. Больше я его никому не показывала.

Прошло наверно месяцев десять, я сидела на лавке в парке и кидала голубям крошки от засохшего хлеба. Мне было все так же невыносимо больно. У меня болело сердце, которого у меня внутри больше не было. Фантомные боли. Тогда я впервые задумалась о том, что со мной что-то не так. Ну невозможно столько страдать из-за несчастной любви! Так не бывает! Все живут дальше, так почему же я не могу? Прошло достаточно времени, сколько можно, в конце-то концов? Это ненормально.

Вчера я накинулась на отца за то, что он хотел кинуть в стиральную машинку одно полотенце, этим полотенцем вытирался Игорь, когда приходил ко мне домой. Это было его полотенце. Это был мой гвоздь, который остался после плаща. Когда я осознала это, то повалилась на пол и кричала, поджав колени к подбородку. Бедный папа. Он стоял в растерянности, а потом побежал на кухню и капал в стакан корвалол. Теперь у нас дома всегда было три большие бутылки корвалола. С запасом.

Спустя какое-то время я поняла, что я осталась одна. Что такое Я? Кто Я? Я не могла ответить на этот вопрос. Я была чем-то собирательным, чем-то вроде лоскутного одеяла. Один лоскут – это Игорь, второй – это моя работа, третий – это моя семья с Пашей, моя семья с отцом, четвертый – мои хобби. И так далее. Это лоскутное одеяло было нашито у меня на груди орнаментом. Как и у большинства людей. Игорь, своим уходом сорвал с меня это одеяло, оголив пустое пространство внутри.

Так сложились обстоятельства, что в один момент я лишилась всего. В моей жизни было три главных лоскута, это Игорь, моя любимая работа, и искусство. Игорь ушел. Работать я физически в таком состоянии не могла. Искусство меня больше не трогало. Огромная дыра в груди. Эта дыра называется одиночество. Тогда я дала определение этому слову. Одиночество, это не когда ты один, это не когда ты никому не нужен. Одиночество – это когда ты не нужен сам себе. Когда ты не любишь себя. Вот что такое одиночество. Оно душило меня как домовой по ночам.

Тогда я научилась по-настоящему ненавидеть. Я ненавидела свою мать, ведь это она виновата в том, что я не любила себя. Всю жизнь всеми своими действиями и словами она выражала то, что я нежеланная, нелюбимая, я ничтожество. Во мне родились чувства, которых я никогда раньше не испытывала. Например, зависть. Я завидовала отцу, у него звонил телефон. У меня не звонил вообще. Так странно, я завидовала простому общению. Со мной же не общался никто, даже отец уже оставил попытки воскресить меня.

Почему-то мне так хотелось, чтобы меня любили. Но меня никто не любил. Да и как меня может любить кто-то другой, когда я сама себя не люблю? Тогда я окунулась в себя. Я поняла, что Я, это не что-то собирательное, Я – это цельное. Я, это то, что идет у меня изнутри. Я не может быть снаружи. Советское детство, да еще с такой матерью как у меня даже не предполагало мысли о том, что все, что человеку может быть нужно – есть у него внутри. Я должна была умереть, чтобы понять все это. Я должна была умереть, чтобы родиться заново. Ничто не рождается без боли.

Однажды утром папа разбудил меня с улыбкой на лице.

– Я нашел тебе работу! – радостно сказал он.

Я хотела было открыть рот, чтобы возразить ему, но он осек меня жестом.

– Сначала выслушай. Тебе не придется выходить на улицу и встречаться с людьми. Вооот, я вижу в твоих глазах интерес, – с улыбкой заметил он. – Так вот, нужно перевести учебник с английского на русский. К нам в университет обратился один американец, не буду вдаваться в подробности. В общем, он счастливым случаем попал на меня. А у меня-то есть замечательный переводчик, дома под одеялом лежит. Берись не раздумывая, он хорошо платит, к тому же я знаю, что ты очень скучаешь по работе.

Так началась моя работа самой на себя. Тот американец до сих пор является моим клиентом.

– Ты до сих пор его любишь? – спросила меня Ева.

Рассказывая ей все это, я опустила рассказ о Паше и Диане и других девочках. Я сказала, что просто влюбилась в Игоря, и уехала с ним назад в Москву.

– Нет. Ничто не вечно, и все проходит, любая любовь проходит. Мне было больно не столько из-за того, что я потеряла Игоря, мне было больно из-за того, что я потеряла Себя. Мне было очень больно и страшно умирать. Игорь просто попался под руку, на его месте мог оказаться кто угодно. Я не виню его сейчас, но все же поговорить со мной, и попытаться все объяснить мне он мог бы. На тот момент ему было куда важнее свое личное моральное состояния, нежели мое. Все мужики эгоисты и трусы. Мне казалось, что я, это лоскутное одеяло. Поэтому я всегда у тебя спрашиваю «что ты на самом деле думаешь?», « каково твое личное мнение, независимо от мнения окружающих» и так далее. Мне очень важно, что бы ты знала кто ты.

– А что бы ты сейчас почувствовала, если бы встретила его?

– Ничего. Он совершенно чужой мне человек. Он был в моей прошлой жизни.

– Неужели ты не предалась бы ностальгии?

– Нет. Спустя три года, когда родилась ты, я поняла, что больше совсем ничего к нему не чувствую. Я тогда задумалась над тем, что не такой уж он был и красавец, не так уж было и интересно с ним, и секс был так себе. Сейчас, трезвым взглядом смотря на него… да я бы и общаться с ним не стала. Любовь зла, глупа и бессмысленна. Нет. Не слушай меня. Есть же люди, у которых все складывается хорошо, и они утверждают, что прожили вместе много лет и до сих пор любят друг друга. Живут же люди! Верь лучше в это.

Сама же я думала о том, как сильно любовь возвысили, возвели в ранг культуры! Любовь это безусловный атрибут повседневной жизни. О любви написаны все стихи и книги, сняты фильмы, спеты песни. В любви и есть счастье. Такое чувство, что кроме любви ничего в жизни больше нет прекрасного. Какая же это глупость!

– Значит, получается, что дедушка подтолкнул тебя к тому, чтобы жить дальше?

– Не совсем. Я приняла решение жить дальше. Я решила, что хочу быть счастливой. Любой человек всегда стоит посередине линии, с одного конца этой линии «хорошо», с другой «плохо». Вся жизнь человека зависит от того в какую сторону он повернет голову. Все в этом решении. Я решила повернуть свою голову в сторону «хорошо», и меня прямо потянуло к концу этой линии. Я помню, как однажды утром папа готовил завтрак, а я стояла и смотрела в окно, была ранняя весна, и снег уже начинал таять на солнце. Папа варил кофе, а у меня родились строчки:

Слишком пусто внутри,
Может так и должно быть,
Когда жизнь начинаешь с нуля?
Чтоб заполнить себя
Совершенно всем новым,
Чем-то лучше чем было,
Кем-то лучше чем Я.
Когда-то затянутся огромные раны,
Время ведь лечит все,
Я буду жить,
Всем назло,
Я себе обещаю,
И постараюсь жить хорошо.
Утренний кофе,
Мое новое утро,
Яркий, густой аромат,
И в своей новой жизни
Я не позволю кому-то
Больше себя обижать.

– Мне тоже хотелось бы уметь писать стихи, – мечтательно сказала Ева.

– Я уже очень давно ничего не писала, на меня накатывало вдохновение когда мне было плохо, когда я была несчастна. Если и у тебя так же, то я хочу чтобы ты никогда не писала стихов.

5
Чайка, импотент, самоубийца и призрак из прошлого – такая вот компания

Конец ноября. Наконец-то выпал первый устойчивый снег. Я сидела на своем любимом диване, обложенная кучей выписок, книг и переводов. Я работала. Сейчас я переводила научный труд одного итальянского онколога. Он пробовал разные методики, кардинальные и аморальные. Его ругала вся Европа, а он вспоминал ученых, которыми были сделаны величайшие открытия, без которых невозможно представить современную медицину. Медицина не продвинулась бы без жертв, наука не продвинулась бы без жертв. Вопрос морали и этических норм вставал ребром.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Спасибо (исп.)

Вернуться

2

Основной идеологией в СССР являлось учение Марксизма-Ленинизма. Целью провозглашался коммунизм – устройство общества, характеризуемое высшим развитием производительных сил. Дорогой же к этой цели являлся социализм – принцип распределения, у которого: «от каждого по способностям, каждому по труду» в рамках плановой экономики, и задача: воспитание человека с коммунистическим сознанием. Массовая идеология внедрялась всеми мыслимыми способами: через СМИ, через агитационную и воспитательную работу партийных ячеек в школах, институтах, на предприятиях, через введение цензуры, через работу службы безопасности по выявлению и привлечению к ответственности политически несогласных. Советский строй – особый период в истории государственности России. Согласно Конституции СССР 1936 граждане СССР не зависимо от национальности, расы рассматривались как одна равноправная единая семья.

Вернуться

3

Черный октябрь – внутриполитический конфликт в Российской Федерации 21 сентября – 4 октября 1993 года. Произошёл вследствие конституционного кризиса, развивавшегося с декабря 1992 года. Результатом противостояния стало насильственное прекращение действия в России существовавшей с 1917 года советской модели власти, сопровождавшееся вооружёнными столкновениями на улицах Москвы и последующими действиями войск, в ходе которых погибло не менее 158 человек и 423 были ранены или получили иные телесные повреждения (из них 3 и 4 октября – 124 убитых, 348 раненых).

Вернуться