# Плач льва

Лариса Райт

Артем, Женя, Юля… Герои этой книги – «люди с прошлым», каждый из них пережил крушение: предательство любимых, смерть близких.

Порой горе захлестывало их, казалось, что хуже не может быть, жизнь кончена, они на самом дне пропасти.

Но нет пропасти без дна.

Они оказались сильными – смогли найти ту самую соломинку, уцепившись за которую выкарабкались из черной воронки отчаяния.

Все трое остро понимают: жизнь, которую тебе дали второй раз, невозможно растратить по пустякам, расточительно пропустить сквозь пальцы.

> Какая нищета ума сказать,

> что животные – машины, лишенные

> понимания и чувств.

> Вольтер

> Быть счастливым —

> значит не наслаждаться,

> а не страдать.

> Дж. Аддисон

## 1

Волны бывают разными: маленькими, большими, огромными. Одни похожи на миролюбивых, безобидных овечек, монотонно наплывающих кудрявой пеной на кромку берега. Другие напоминают идущее в атаку войско, раздразненное скучнейшей безмятежностью пейзажа. Третьи будто призваны неизвестной дьявольской силой исключительно для того, чтобы изменить этот пейзаж до неузнаваемости. Обыватели называют волну обычным валом, что образуется на поверхности колеблющейся жидкости. Почитатели естественных наук воспринимают ее как одну из разновидностей форм переноса энергии. Романтики считают ее морским настроением. Женя была согласна со всеми и могла поспорить с каждым. Волна не способна стать обычным словарным определением, хотя и является таковым. Она не должна выполнять функции, понятные физикам, хотя и несет свою службу добросовестно и непрерывно. Волна – вовсе не отражение изменчивого нрава водной стихии. Волна – это целый мир, способный творить и разрушать, покорять и покоряться, дарить жизнь и посылать смерть.

Женя считала каждую волну особенной. Эту она ждала три года и встретила тогда, когда наконец перестала искать. Ей нужна была именно такая: страшная, но дружелюбная; захватывающая дух, но позволяющая набрать полную грудь дурманящей океанской свежести; неприступная, величавая, но способная склонить голову. Сколько волн сильных и смелых уже перепробовала Женя на прочность! Вернее, это волны испытывали ее: сталкивали с доски, кружили в водовороте, прижимали удушливой массой ко дну, царапали и били о камни, выкидывали на берег, как жалкую, ничем не примечательную щепку, и заставляли ждать, ждать, ждать. И она ждала, и пыталась найти, и высматривала и во вьетнамском Вунг Тау, что близ Сайгона, и во французском Оссегоре – столице европейского серфинга, и в доминиканской «La Preciosa»[1], а обнаружила здесь: на Золотом берегу в Австралии.

Ничто не предвещало этой бесценной находки. Не было ни привычного волнения, ни беспокойства, ни даже надежды. Женя просто механически, отработанными движениями сделала то, что делает каждый, кто хоть раз пробовал победить волну. Она всмотрелась в темно-синюю даль, ощутив все же мимолетный приступ паники где-то под ложечкой. Конечно, здесь серфингистов стараются оградить от неприятностей. Последний случай нападения касатки на спортсмена произошел, кажется, лет сорок назад. И все же лучше удостовериться в отсутствии непрошеных гостей. Женя внимательно вгляделась в океанскую бесконечность и, не заметив ничего, кроме неба, солнца, лазури и Майка, уже скользящего на своем серфе к берегу, опустила доску в прохладную воду, легла на нее и, отталкиваясь широкими, уверенными гребками, поплыла на глубину. Раньше в такие моменты девушка всегда чувствовала себя охотником, вышедшим навстречу добыче. Дичь ускользала и насмехалась над ней, но это лишь подстегивало Женин азарт, заставляло непрерывно следить за метеосводками, тщательнее выбирать территорию «гона» и думать только о равновесии, не позволяя другим мыслям испортить настрой. Но сегодня она как никогда далека от своей несбыточной мечты о волне. Женя вспоминала о гораздо более важном приобретении, которое обнаружила утром в ванной. Она хотела сразу же рассказать Майку, но он опередил ее:

– Пойдем покатаемся!

– Пойдем, – она откликнулась, не раздумывая, интуитивно чувствуя, что, скажи ему сейчас, и серфинг придется отложить на долгий срок.

Откладывать пока не хотелось. И вот теперь она прижималась животом к скользкой доске, опускала гибкие кисти в воду, щурилась от солнца и улыбалась новым, незнакомым, полностью захватившим ее ощущениям. Женя видела зарождающуюся вдали волну. Взгляд у девушки был мимолетный, не сфокусированный, не заостренный. Она пока не понимала, что это та самая, долгожданная, единственная. Та волна, встречи с которой она так долго искала. Женя не понимала, потому что ничто не намекало на приближение этой минуты, ничто не говорило об опьяняющем чувстве восторга, возбуждения, эйфории и победы над собой, что захватит ее через какие-то мгновения. Интуиция молчала об этих надвигающихся тяжеленной массой секундах так же, как скрывала она и грядущую неотвратимо беду.


– Евгения Николаевна! – В дверь просовывается голова Шурочки. Обеспокоенный голос девушки возвращает Женю в настоящее:

– Да?

– Там рыбу привезли, а половина, кажется, уже испорчена.

– Так не принимайте!

– Я хотела завернуть, а водитель говорит: «Акты подписаны, ничего не знаю».

– А ты что же, сначала подписала, а потом проверила?

– Да я как-то… – Лицо и шея девушки покрываются красными пятнами.

– Ладно, пойдем, разберемся. – Женя выходит из кабинета и решительно направляется на улицу. Шура семенит за ней, спрашивает огорченно:

– А если не заберет, Евгения Николаевна, то тогда беда?

Женя останавливается, оборачивается, пристально смотрит на девушку, качает головой и медленно, как-то уж слишком горько произносит:

– Нет, Шура, нет. Какая же это беда?

## 2

Постоянно счастливыми могут быть только дураки. Эта отнюдь не глупая мысль была совсем не чужда Юленьке Севастьяновой, и сейчас казалась ей даже мудрее, чем прежде, ибо ощущала она себя той самой перманентно счастливой дурочкой, о которой, видимо, и идет речь в этом утверждении. Юленька молода, весьма миловидна и доброжелательна. Ее можно назвать умной, если бы не одно изрядно мешающее этому обстоятельство: Юленька влюблена. Можно ли именовать всех влюбленных глупыми? Почему бы и нет? Любовь, как известно, слепа и, не прилагая никаких усилий, плотно прикрывает веки своим пленникам, зачастую не позволяя разглядеть в бурлящем котле пламенных чувств и эмоций те очевидные вещи, что могли бы если не потушить пожар, то, по крайней мере, слегка остудить кипение страстей. Так, охваченные чувством люди почтенно называют явную скупость своего спутника полезной бережливостью, а расточительность гордо именуют щедростью натуры и широтой души. Радикальные взгляды, агрессивность и частое цитирование в компаниях произведений Гитлера они легко объясняют завидным патриотизмом, а постоянное ношение кипы – исключительно следованием древним традициям древнего народа, а не стремлением скрыть от чужих глаз наметившуюся лысину. Блуд они выдают за любвеобильность, упрямство – за твердость характера; трепачей ласково называют выдумщиками, а трусов – осторожными. Любовь не подвластна логике, она существует по своим, только ей ведомым законам, неизвестно для чего превращая лучшие умы человечества в безнадежных глупцов.

Юленька была не глупее многих, и история ее со стороны казалась скорее обыденной, чем странной, и удивления не вызывала. Что может быть естественней студентки третьего курса – двадцатилетней, едва распустившейся свежести, – влюбленной в своего еще совсем не старого, а для профессора даже и молодого, преподавателя? Заурядным в этом романе было все: и робкие взгляды на лекциях из-под дрожащих ресниц, и тайная переписка, и поцелуи, утопающие в запахе попкорна и звуках «Dolby surround», и признания с обещаниями, и пустующие квартиры подруг, и обнаружившаяся (конечно же, внезапно и неожиданно) несвобода профессора. Незаурядным, необычным и удивительным оказалось другое: Юлькино легкое отношение к данному факту. Она не чувствовала себя ни уязвленной, ни ущемленной, ни оскорбленной – только счастливой. Ощущение бесконечного полета не покидало ее ни на секунду, и даже наличие жены у любовника сумела она превратить для себя в еще один повод для радости.

– Я, честно говоря, даже подумывала, что должно быть в нем что-то странное, – говорила она подругам. – Ведь это же противоестественно для сорокалетнего мужчины – быть одиноким. А теперь я наконец успокоилась. Слава богу, с ним все в порядке!

– Дура ты, Юль!

– А вот и нет.

Юленька не считала себя ни обделенной интеллектом, ни наивной, ни витающей в облаках, и мнение это было совершенно не предвзятым. Школьная золотая медаль, свидетельство об окончании с отличием школы музыкальной, многочисленные кубки и грамоты, полученные за победы в соревнованиях по художественной гимнастике, милые акварели, которыми друзья и их родители не стеснялись украшать стены своих домов, – все это позволяло Юленьке мнить себя если и не выдающейся личностью, то человеком весьма одаренным. И среди прочих ее талантов способность любить занимала особое место. Юленька любила искренне, бескорыстно и как-то одномоментно. Не было в ней склонности к построению воздушных замков, розовым мечтам и разговорам с подушкой. Не было прежде, нет теперь, не будет и в дальнейшем. Это пустое времяпрепровождение, возможно, кому-то может облегчить душу, кого-то заставляет поверить в грядущие перемены к лучшему, Юленьке же оно проку бы не принесло. На душе у нее и без того не скребли никакие кошки, а вера в светлое будущее у хронической отличницы всегда оставалась непоколебимой. Именно поэтому известие об узах, связывающих профессора, не восприняла она ни как досадное недоразумение, ни тем более как трагедию. Юленька упивалась своим счастьем, и ничто не могло его омрачить. Особенно теперь, когда это счастье вдруг начало переливаться через край и оказалось таким многогранным, живым, полноценным.


– Есть одно местечко на завтра, а послезавтра вся вторая половина дня свободна, – тускло объявляет ей врач, равнодушно бросая инструмент в контейнер.

– Зачем? – не понимает Юленька. Тоненькие ниточки бровей изгибаются и взлетают, пока их обладательница спрыгивает с кресла.

– Ты аборт делать собираешься или нет?

– Нет! – Девушка не скрывает возмущения.

Врач ничего не отвечает, смотрит на пациентку не то одобрительно, не то сочувствующе, но Юленьке почему-то кажется, что взгляд этот выражает пресловутое: «Дура ты, Юль!»

– А вот и нет, – бурчит она себе под нос, одеваясь за ширмой.

В начале двадцать первого века Юленька еще слишком юна для того, чтобы до конца понимать, что в советское время означало слово «пятилетка» и насколько масштабным было утверждение пятилетнего плана огромной страны и его последующее воплощение в жизнь. При этом ее личные планы, как ни странно, тоже составлялись именно на этот срок, но образовывались быстро и утверждались в едином порыве без обсуждений и голосований. Лозунг «выполним и перевыполним» Юленьке был незнаком. Она требовала от себя простого осуществления намеченного, но задумывала всегда по максимуму. Роль Снегурочки на утреннике в детском саду, затем должность редактора школьной газеты и председателя отряда в летнем лагере никогда не являлись глобальными целями, а всего лишь средствами в достижении основного, загаданного на очередные пять лет. Каждый раз, записывая на листе бумаги достижения, которых предстояло добиться, Юленька думала о том, насколько теперь ее желания отличаются от тех, что переполняли ее всего лишь несколько лет назад. Она бы удивилась, если бы любой мало-мальски соображающий человек, взглянув на список ее притязаний, сказал, что за всеми этими бесконечными «получить, победить, выиграть, добиться, узнать и окончить» стоит постоянная, настойчивая необходимость быть самой-самой. Оттого ли, что Юленька наделена множеством талантов или, может, оттого, что цели ставила большие, но не великие, добилась она к двадцати годам именно того, чего хотела. Она мечтала играть на фортепиано, развить свой художественный вкус, научившись прилично рисовать, стать первой на областных соревнованиях по гимнастике и получить медаль, которая даст преимущества, необходимые для девочки из приличной, но не слишком обеспеченной и к тому же не московской семьи, при поступлении в вуз. Ей не нужна слава Рихтера, Глазунова или Алины Кабаевой, поэтому по окончании школы на дежурном листке планирования появились всего три короткие записи: красный диплом, семья, работа. Очередность значения не имела. Сообщение врача означало для Юленьки только одно: семьей она обзаведется чуть раньше, чем работой, и только. В свои цветущие двадцать лет она нисколько не сомневалась в том, что миром правит исключительно любовь, и верила в то, что маленькая жизнь, зародившаяся внутри, есть не что иное, как одно из весьма эффективных средств управления планетой. «Ребенок – это награда, ребенок – это радость, ребенок – это удовольствие, благодать, праздник» – так думала Юленька, летая по улицам Москвы с блаженной улыбкой.

– Ребенок – это, знаешь ли, ответственность, – услышала она, притормозив возле профессора.

– А ты боишься ответственности? – Девушка скорее подначивает, чем беспокоится всерьез.

– Конечно, нет! – Мужчина слишком горяч и поспешен. – Просто, видишь ли, дело такое не простое. Тут надо подумать.

– О чем? – Юленька недоумевает. Она не верит своему секундному предположению, но все же спрашивает: – Ты что, не хочешь ребенка?

– Естественно, хочу! – Восклицание получается особенно быстрым. Профессор старательно отводит глаза в сторону, но говорит обиженно, с укором, старается пристыдить: – Дура ты, Юль!

– Дура, – с облегчением соглашается Юленька, уткнувшись в гладко выбритую, пахнущую дорогим, конечно же, купленным женой парфюмом щеку. – Дура, – повторяет она с придыханием, прижимаясь к мужчине сильнее, словно старается раздавить настойчивый внутренний голос, тревожно повторяющий разумное, как никогда: «А вот и нет!»

## 3

– Нет, нет, нет, даже не думай! Не гляди на меня так – не разжалобишь! Спускайся! – Артем смотрит вверх, где упрямая Марта, надменно отвернувшись, не собирается не только слушаться его, но категорически отказывается удостоить хотя бы взглядом. Марте тринадцать. Она уже не маленькая и не желает подчиняться. Артем, однако, сдаваться не собирается:

– Марта! Ну давай же, девочка! Семь этажей – это не так уж и много.

Марта и не думает шевелиться.

– Ну как тебе не стыдно! – Артем пытается ее разжалобить. – Я на работу опоздаю. Каждый день одно и то же: пятнадцать минут на уговоры трачу. Знаешь же, что все равно будет по-моему.

Марта и ухом не ведет. Притворяется, что не слышит, а на самом деле красноречиво демонстрирует, что ничего она не знает и знать не желает, а хочет лишь одного: прокатиться на лифте.

– Мартушка, – Артем даже делает несколько шагов вверх, – я бы и сам с удовольствием воспользовался этим замечательным средством перемещения в пространстве, но врач сказал: как можно больше двигаться, а врачей надо слушаться.

Уговоры не действуют. Марта по-прежнему настаивает на том, что в столь почтенном возрасте собакам не пристало прыгать по лестнице целых двенадцать пролетов.

– Мы не будем торопиться, – мужчина уже стоит рядом с упрямицей, – на четвертом постоим, отдохнем, если захочешь. – Это обычная уловка. Артем прекрасно знает, что, как только собака начнет спускаться, медленными и неспешными будут лишь первые шаги, а потом она помчится вперед так, что хозяин едва поспеет за ней.

Овчарка наконец оборачивается и смотрит вызывающе, словно спрашивает: значит, не поедем?

– Нет, – мотает головой Артем, пристегивая поводок к ошейнику и дергая за него. Неповоротливые и очень недовольные тридцать пять килограммов сдвигаются с места и как ни в чем не бывало трусят вниз, набирая скорость с каждой новой ступенькой.

– Стой, Марта! Не так быстро, – Артему снова и снова приходится дергать за поводок, – я же тоже не мальчик!

Собака на окрики не обращает никакого внимания, останавливается лишь у закрытой двери подъезда. Ждет хозяина, в нетерпении виляет хвостом, смотрит на запыхавшегося мужчину лукаво, будто хочет сказать ехидное «так тебе и надо».

– Вредина! – Артем показывает овчарке язык и, ласково потрепав ее за ухом, выпускает из подъезда.

Марта тут же трусит к машине, садится у задней двери и, склонив набок голову, вопросительно смотрит на хозяина.

– Нет, Марта, нет. Ты же знаешь, уже давно «нет», а продолжаешь просить. Пойдем! – Мужчина отстегивает поводок и кивком головы приглашает собаку следовать за ним. Она неохотно подчиняется, трусит рядом с Артемом, то и дело останавливаясь и с тоской оборачиваясь к машине.

Артем перестал брать Марту с собой на работу два года назад. Наступающая старость тогда, конечно, еще не подкосила овчарку так, как это случается с другими собаками в одиннадцатилетнем возрасте, но все же давала о себе знать. Мирный и дружелюбный характер начал портиться, и если людям по-прежнему опасаться было нечего, то задиристые и своенравные собаки могли пострадать. Артем, несомненно, никогда не позволил бы ситуации выйти из-под контроля. Он всегда умел безошибочно определить то роковое мгновение, после которого будет невозможно предотвратить схватку. Он бы никогда не пропустил ту секунду, в которую потребовалось бы остановить Марту и не допустить кровопролития, но Артем ходил на работу не для того, чтобы тратить время на наблюдение за своей собакой и ее усмирение. Он должен дрессировать других. Ревнивая агрессия Марты сбивала и его самого, и его подопечных, поэтому пришлось Артему перевести свою собаку на домашний режим, и хотя она по-прежнему пыталась протестовать, он, памятуя об обязательствах, вынужден был оставаться непреклонным к ее молчаливым мольбам. Конечно, не слишком сведущие в дрессуре друзья неоднократно удивлялись его решению, недоумевали, почему умной и прекрасно обученной собаке отказано в многолетнем удовольствии присутствовать на тренировках. Все они знали Марту исключительно с лучшей стороны и были уверены в том, что овчарка, получившая команду «сидеть», не двинется с места ни при каких обстоятельствах. Друзья Артема – люди образованные, эрудированные, интересующиеся, и в животных разбирались неплохо благодаря многолетнему общению с ним. Но дрессировщиками они не были, а Артем Порошин был, и поэтому считал аксиомой фразу: «Никогда не говори никогда».

Практика давно доказала ему, что поведение животных мало чем отличается от повадок двуногих особей. Если человек каждый день выполняет какое-то действие с удовольствием, это вовсе не означает, что через какое-то время он не захочет изменить своим привычкам. Так как же можно не опасаться того, что собака в один прекрасный день также решит поступить по-другому? Опытные психологи, легко проникающие в сознание пациентов, а на самом деле с блеском исследующие самый призрачный из человеческих органов, именуемый душой, все равно не могут со стопроцентной точностью предсказать поведение каждого индивидуума в конкретной ситуации. Можно предугадывать один, а получить другой, совершенно противоположный результат, и потом долго выстраивать и искать причинно-следственные связи, в конечном итоге спровоцировавшие данный поступок. Если от человека нельзя ожидать схематичного, подчиняющегося определенным законам и рамкам поведения, то и от животных невозможно требовать того же. Многолетнее отсутствие реакции на раздражители вовсе не означает того, что эта реакция будет отсутствовать вечно. И если зрителям на площадке лежащая в стороне овчарка, спокойно наблюдающая, как ее хозяин терпеливо обучает юного кане корсо команде «Рядом!», казалась совершенно безобидной, то от внимания Артема не могли ускользнуть ни обманчивое равнодушие, будто специально нарисованное на морде, ни настороженно шевелящиеся уши, ни замерший на земле хвост. Все эти детали вместе и каждая в отдельности кричали дрессировщику об одном: никогда не вступавшая в бой Марта готова в любую секунду изменить своим привычкам, чтобы показать всем этим четверолапым невеждам, кому на самом деле принадлежат этот прыгающий вокруг них человек и то лакомство, которое он постоянно достает из карманов.

Конечно, Артем мог бы посадить Марту на привязь, и тогда никакая агрессия не позволила бы ей достать «обидчика», но гарантировать, что не до конца обученный молодой и наглый щенок сможет отказать себе в удовольствии ответить на выпад овчарки, дрессировщик не мог. Приходилось опасаться и за безопасность Марты, и за собственное здоровье. Вошедшие в раж бойцовые собаки ничего не видят и не слышат, не чувствуют боли и кусают все, что попадется на зуб, будь это горло противника или рука хозяина, который пытается разнять дерущихся.

Кроме того, посаженная на привязь овчарка лишилась бы свободы передвижения, и если лежание на зеленой травке весной и летом могло оказаться даже полезным, то холодные лужи и промерзшая земля вряд ли оказали бы хорошее воздействие на организм стареющей собаки. Таким образом, непростое решение было единственно правильным. Марту посадили под домашний арест, а практически постоянное пребывание на свежем воздухе заменили двумя часовыми прогулками утром и вечером. И, несмотря на то, что произошло все это два года назад, собака до сих пор не привыкла. Продолжала не понимать, обижаться и не желала принимать изменений. Да и вести себя стала по-другому, словно решила доказать, что, раз ее сочли старой, она будет соответствовать этому образу: Марта перестала играть, не желала подниматься с места, когда Артем приходил с работы, неохотно реагировала на любимую раньше команду «апорт» и за палочкой все больше ходила, а не бегала. Малоподвижный образ жизни не мог не дать о себе знать: собака начала набирать лишний вес, конечности быстро затекали, мышцы слабели, сердечко пошаливало.

– Старайтесь больше ходить, – посоветовал ветеринар.

И Артем старался: теребил собаку, подгонял ее, заставлял бегать за мячиком, играл с ней в салочки, принуждал спускаться и подниматься по лестнице. Марта сопротивлялась каждый раз, но Артем ни разу не позволил себе уступить, ни разу не дал слабины. И знал, что не даст никогда. Здесь сакраментальное «никогда не говори никогда» не работало. Он должен спасти Марту, и он спасал. Спасал, потому что обязан расплачиваться до последнего, обязан спасти ее так же, как десять лет назад эта овчарка спасла его.

## 4

Рыба, конечно, оказалась несвежей. Но водитель торжествующе размахивает подписанными актами и не желает дискутировать о совести и благородстве. Только обещание совершенно измотанной Жени позвонить в СЭС и пригласить инспектора принять участие в разбирательстве заставило его утихомириться и отправиться-таки восвояси с некачественным товаром.

– Людям, понимаешь, продаем, и ничего, а рыба, видите ли, жрать не будет! – раздраженно выкрикивает он, захлопывая дверь кабины.

– Да где ты у нас рыбу-то нашел? – со слезами в голосе вопит Шурочка вслед отъезжающему грузовику.

Женя брезгливо морщится. Она не выносит пустой ругани и фамильярности. Конечно, нечистоплотный водила до Лотмана не дотягивает, но он годится возмущенной Шурочке в отцы, поэтому тыкать ему девушка права не имеет. Кроме того, брошенные в пустоту экспрессия и негодование просто рассыпались на мелкие кусочки, ни один из которых не достиг цели. Если человек к пятидесяти годам пребывает в уверенности, что дельфины, моржи и тюлени являются разновидностью рыб, нет никакой необходимости его в этом разубеждать.

– Не кричи, Шура! Только воздух сотрясаешь!

Шурочка испуганно замолкает, наверняка думает о том, что директор злится из-за подписанных актов, поэтому и придирается. У Жени нет никакого желания продолжать разговор. Она возвращается в дельфинарий, медленно бредет вдоль загонов, и лишь остановившись у клетки своей любимицы Сары, огорченно спрашивает у моржихи:

– Разве я придираюсь?

– Ты придираешься! – весело кричала двенадцатилетняя Женька отцу. – Я же еду. Еду, смотри!

– Смотрю. И как ты думаешь, что я вижу?

– Меня.

– Если бы… Я вижу какую-то скрючившуюся каракатицу, которая шатается, качается и дрожит, и упадет, кстати, на первой же кочке.

Словно в подтверждение его слов, скейт слегка подпрыгнул на случайном камушке, и не успевшая ойкнуть девочка уже сидела на асфальте, озадаченно разглядывая расцарапанный локоть и разодранную до крови коленку.

– Как ты? Не ушиблась? Дай посмотрю! Эх, Женя, Женя, Женюля… Каждый раз одно и то же. Не слушаешь меня – и вот, пожалуйста.

– Я слушаю, – Женька, поморщившись, поднялась.

– Что-то не похоже, – отец озадаченно смотрел на дочь.

– Нет, пап, слушаю. Просто у меня не получается.

– Ладно, – папа снова поставил перед ней доску, взял Женю за руку, – давай еще раз. Ставь ногу. Да не эту, Женечка, левую. Да. Вот так. А правой отталкивайся, сильнее, еще сильнее, – он уже бежит рядом со скейтом, – разверни корпус, спина прямая, балансируй, держи равновесие, вытяни руки. Нет, Женя, не вперед, по сторонам. Так. Теперь правее. Правее, говорю. Дави пятками назад, отклоняйся. Слишком сильно, Женя! Что ты делаешь?!

Женька не знала, что она делает не так: то ли давит слишком сильно, то ли наклоняется чрезмерно, то ли отвлекается на пробегающую мимо симпатичную дворнягу, которую она вчера тайком подкормила сосиской, то ли неожиданно вспоминает о том, что договаривалась с девчонками сыграть в вышибалы. В общем, происходило это все одновременно или попеременно, сказать трудно. Очевидно только одно: доска каким-то неведомым образом снова ускользнула из-под ног, а сама скейтбордистка, все еще крепко держащая руку отца, кубарем полетела в траву, увлекая его за собой. Через мгновение расстроенный мужчина пытался расправить безнадежно испорченные зеленью светлые брюки, не переставая гладить по голове отчаянно ревущую дочь:

– Ничего, Женечка, ничего. Ну, не получится – и не получится. Не всем же дано.

Слезы высохли мгновенно. Девочка вскочила, решительно вытерла мокрый нос, оставляя на щеках грязные разводы, и тихо, но твердо, о чем свидетельствовали и горящие глаза, и вздернутый нос, и горделивая осанка, и торжественное упрямство в голосе, произнесла:

– У меня получится!

Через неделю Женька каталась на скейтборде не хуже юного Стефана Экессона[2]. Она так никогда и не узнала, были ли те слова отца случайными, или он специально решил поддразнить дочь, прекрасно зная ее амбициозный характер и желание в любом деле непременно оказаться впереди планеты всей. Подобным образом Женя уже преуспела во многом. Сомнения бабушки заставили ее научиться печь шоколадный торт, недоверие мамы – вызубрить дюжину стихотворений Пушкина, насмешки одноклассников – похудеть на два размера. Нет, Женька никому не завидовала и никому не старалась утереть нос, у нее никогда не возникало изначального маниакального желания приобрести какие-то умения или освоить что-либо лучше другого, чтобы задрать свой и без того немного вздернутый нос. Она достаточно легко могла отказаться от упорного стремления достичь того, что не получалось сразу, если окружающие не обращали внимания на эти попытки, но стоило кому-то произнести: «Брось! Все равно не получится», как девочка тут же с удвоенной энергией бросалась доказывать обратное. И не останавливалась до тех пор, пока результат ее усилий не начинал превосходить все ожидания сомневающихся. Не удалось Женьке преуспеть лишь на музыкальном поприще. Творческое начало вообще не являлось определяющим в ее личности. Девочка больше дружила с логикой, точным расчетом и математическими формулами. Но если живое воображение развивалось под воздействием книг, которые Женя глотала запоем; если некоторые способности к рисованию все же обнаружились после того, как преподаватель кружка, в который девочку записали за компанию с подружкой, поведал ученикам о значении пропорций, то песни и танцы оставались для Женьки миром практически неизведанным. Сколько ни пыталась она повторить понравившуюся мелодию – получалось в основном какое-то монотонное мычание. Сколько ни старалась воспроизвести плавные, уже женственные движения танцующих сверстниц – все поползновения оборачивались неуклюжими перемещениями в пространстве, сочувствующими взглядами, а бывало, и обидным, откровенным хохотом окружающих. Сколько ни билась девочка над струнами чудом выпрошенной у родителей гитары – единственным достижением оказался с трудом угадываемый в неуверенном бренчании «Чижик-пыжик». Музыкальный слух и чувство ритма оставались неподвластными Жениной настойчивости до тех пор, пока…


– Пока с рыбой разбиралась, Данилу, естественно, как ветром сдуло, – жалуется незаметно подошедшая Шурочка.

Женя мельком смотрит на часы: ничего удивительного, в девятом часу вечера в дельфинарии уже может не быть не только звукорежиссера представлений, но и ее самой. Постоянно контролировать работу тренеров и неусыпно следить за строгим соответствием количества желающих поплавать с дельфинами количеству проданных билетов Женя не собирается. Кушать хотят не только звери, но и их дрессировщики. Она это понимает и позволяет себе закрывать глаза на некоторые вольности персонала. Конечно, ей не мешало бы чаще демонстрировать характер. Проявляй она хотя бы иногда излишнюю строгость, Данила не позволил бы себе уйти, даже не предупредив и не продемонстрировав, какую запись смонтировал для нового номера с афалинами. Привык к тому, что директор не слишком доверяет своему музыкальному вкусу, часто полагается на его мнение, редко спорит, – вот и зазнался. Решил, наверное, что она в любом случае одобрит каждую его работу, поэтому тратить время на предварительную демонстрацию не имеет смысла. Нахал, конечно. Молодой и дерзкий. Придется поставить его на место.

– Пойдем в монтажную, – приглашает директор помощницу.

В беспорядочном царстве мелодий и звуков они с трудом находят диск с подписью «Новые афалины», еще какое-то время тратят на то, чтобы музыка наконец зазвучала из динамиков, с удовольствием слушают незатейливую аранжировку Штрауса, живо представляя вальсирующих в воде дельфинов.

– Хорошо получилось, – воодушевленно сообщает Шурочка.

– Хорошо, – соглашается Женя, – но я сделаю лучше.

Шурочка смотрит на начальницу так, будто та сошла с ума. Девушка изумлена и не скрывает этого:

– Вы??? Вы же не…

– Не умею? Умею.

Через два часа директор дельфинария кладет в коробочку с диском болванку с новой записью. Пришлось изрядно повозиться, прежде чем она сумела разобраться во всех многочисленных кнопках, выключателях, усилителях и переходниках аппаратной, но время не было потрачено впустую. Женя почти смеется, запирая дверь в вотчину звукорежиссера и представляя себе его лицо, когда завтра во время представления вместо увертюры к «Летучей мыши» неожиданно зазвучит «Жизнь артиста». За реакцию животных на смену аккомпанемента можно не волноваться: дельфины настроены на игру с человеком, на взаимодействие с тренером: они ждут не конкретного музыкального сопровождения, а следят за командами дрессировщика.

Женю больше беспокоила публика. Она привыкла уважать своего зрителя и заранее считала его искушенным и сведущим. Толкать ширпотреб в массы с безразличной уверенностью в том, что «все равно все проглотят», считала непростительным и никогда не позволяла себе закрыть глаза на то, в чем хотя бы один человек, по ее мнению, мог усмотреть недоработку и халатность. Конечно, она готова согласиться с тем, что практически любая мелодия младшего Штрауса идеальна для вальсирующих афалин с точки зрения соответствия мелодии и движений. Но Женя мыслила широко и всеобъемлюще. Если она с первых аккордов определила, какое именно произведение зазвучало, никак нельзя исключать того, что и люди в зале его узнают. Женя не была категорична, она умела закрывать глаза на какие-то вещи и оставлять без внимания непринципиальные огрехи в работе своих подчиненных, но позволить им даже невольно сравнить кружащегося в воде дельфина с летучей мышью решительно не могла. Композиция, в названии которой речь идет об артистах, соответствовала случаю гораздо больше, нежели та, что прославляет ночную рукокрылую особь. Понимая это, Женя поступила так, как привыкла. Она поступила по-своему. Дело было сделано, миссия – выполнена. Директор не собиралась в дальнейшем вести разъяснительные беседы со звукорежиссером, доказывать свою позицию, ругать его или извиняться за то, что не предупредила об изменении аккомпанемента. Зачем? Ведь она уже добилась того, чего хотела: представление станет действительно безукоризненным, а Данила больше никогда не позволит себе уйти прежде, чем получит полное и окончательное одобрение своей работы руководством.

– Все. Я домой, – обращается Женя к склонившейся над бассейном Шурочке. – А ты дежуришь?

– Да.

– Ну ладно, счастливо, – Женя направляется к выходу.

– Евгения Николаевна!

– Да?

– Я хотела спросить…

«Понятно. Значит, смотрит не просто, а со значением. Вернее, с ожиданием», – про себя усмехается Женя.

– …где вы научились?

– Чему?

– Ну, аранжировка, и все такое.

– Далеко, Шура, далеко.

– А как?

– Как? Да просто учителя хорошие были.

– Какие?

– Разные. Спокойной ночи.

Учитель был один. Майк. Майк, который доказал всем на свете и самой Жене, что с музыкальными способностями она простилась раньше времени. Майк, который терпеливо объяснял ей, чем постановка «Спящей красавицы» в Мариинке отличается от спектакля Датского королевского балета. Майк, который заставлял ее бесконечное количество раз прослушивать произведения до тех пор, пока она не называла безошибочно все инструменты, звучащие в оркестре. Майк, который ласково разминал ей кисти рук и нежно направлял непослушные пальцы к клавишам синтезатора. Майк, который открыл миру новую Женю и который с легкостью этот мир от нее закрыл. Майк, которого она совершенно не хотела вспоминать и о котором помнила каждое мгновение своей жизни.

## 5

Смерть никогда не казалась Юленьке частью земного существования. Эта страшная старуха с косой не могла быть благом и началом пути в какое-то иное измерение. Она олицетворяла собой тупик, конец, безысходность и пустоту. Уверенность в совершенной неоспоримости своих убеждений позволила девушке с чистой совестью пропустить очередную лекцию по «Библии и культуре». Нет, она ничего не имела против самого предмета. Знание истории религий необходимо каждому образованному человеку, но Юленька предпочла бы изучать предмет под руководством того, кто не обладает какими бы то ни было предпочтениями в этой области. Но лектор оказался не только историком, но и по совместительству протоиереем, поэтому все слова и события, о которых шла речь в Священном Писании, он преподносил исключительно с точки зрения православной церкви. Юленька с таким подходом была решительно не согласна. Ей всегда импонировала светскость протестантов, редчайшая покорность своему божеству иудеев, безмятежность буддистов, отсутствие представлений о первородном грехе у мусульман, милосердие христиан и уверенность Высоцкого в том, что «удобную религию придумали индусы». Она не желала ограничиваться определенным догматом, не хотела загонять себя в определенные рамки и предпочитала верить в то, что соответствовало ее представлениям об идеальном мире, а не в то, к чему призывали сторонники той или иной конфессии. Каждую из религий находила Юленька по-своему привлекательной и в каждой видела целый ряд недостатков, с которыми никогда не смогла бы примириться, поэтому, несмотря на ставшее весьма популярным в последнее время всеобщее обращение к церкви, предпочитала оставаться в стороне от религии. Однако свой протест не демонстрировала, старалась с уважением относиться к чувствам других людей, никогда не высказывалась нелицеприятно об обычаях и традициях и о стремлениях верующих соблюдать определенные обряды. Таким образом, она считала возможным требовать и к себе соответствующего отношения. Она не хотела, чтобы ей навязывали свою точку зрения как единственно правильную, а именно этим и занимался на занятиях служитель православной церкви. Юленька прогуливала редко. Ей – прирожденной отличнице – всякий раз было стыдно за подобное поведение. Кроме того, в исписанном детским круглым почерком ежедневнике записей о намеченном пропуске не встречалось, а все, что так или иначе не соответствовало разработанному графику, вызывало у девушки беспокойство и недовольство собой. «Библия и культура» никогда не была любимым предметом в иерархии предпочтений Юленьки, но все же и эту дисциплину она старалась посещать аккуратно. Узнав же на прошлом занятии, что тема следующей лекции звучит как «Смерть – истинное благо», она заранее решила, что в ее положении слушать подобные трактовки не слишком полезно ни ей самой, ни будущему ребенку. Сейчас, когда девушка была самим воплощением жизни, ее сосудом, ее величайшим таинством, ей совершенно не хотелось ни внимать рассуждениям о смерти, ни тем более размышлять о ней. Юленька боялась, что изрядный запал оптимизма, которым был наполнен ее организм в последнее время, может пострадать от случайного, неосторожного слова, точного рассуждения или даже какой-нибудь невольной мысли, которую вызовет обсуждение бренности земного существования. Наверное, неистовое стремление оградить свой разум от каких-либо даже самых безобидных потрясений со стороны могло показаться чрезмерным и в какой-то степени нелепым, но Юленька окунулась в свою беременность с тем свойственным только ей пылом, с которым бросалась на штурм своих предыдущих устремлений. Правильное питание, режим, прогулки на свежем воздухе – все то немногое, что могла она обеспечить для здорового роста будущего малыша, Юленька выполняла легко и совершенно непринужденно. Скорее она сама принуждала всех окружающих следовать своему обновленному расписанию и согласовывать общие планы с собственным графиком.

– В Музее кино сегодня Эйзенштейн, – важно сообщает Наташа – соседка по комнате, – надо бы сходить.

– А что именно? – В другое время Юленька бы даже не поинтересовалась. Наташа – авторитет. Наташа – это энциклопедические знания и высоко развитый интеллект. Наташа – это эрудированное мышление и потрясающий пример для подражания. Ее мнение неоспоримо и обсуждению не подлежит. Всегда, но не теперь.

– Кажется, «Старое и новое», а что? – Наташа недоуменно вскидывает брови. Название ленты, конечно же, не имеет никакого значения. Это же Эйзенштейн!

– А во сколько?

– В семь. Да что с тобой?

– Ничего. Знаешь, Наташ, в семь не могу.

– У тебя занятия, что ли?

– Что ли занятия.

В семь у Юленьки ужин: нежирный творожок с фруктами или легкие мюсли, или овсяная каша, – в общем, все то, что вряд ли можно найти в буфете Музея кино.

– Какие планы на выходные? – заглядывает в комнату третьекурсница, хохотушка с Украины Оксана. Она знает, что в Юлином лице всегда сможет найти себе компанию. По субботам и воскресеньям Юленька, конечно же, предоставлена самой себе. Порядочный профессор занят выполнением долга. Иногда девушка ездит домой в Тверь, но чаще остается в Москве. Москва – город больших возможностей, и возможности эти открываются тем, кто использует их на полную катушку. Время, свободное от занятий, тоже не должно пропадать впустую. С пользой необходимо проводить каждое мгновение. Выставки, галереи, вернисажи, спектакли, новинки кинопроката и бестселлеры книжных полок – все это не оставалось без внимания, а впитывалось с той неудержимой неразборчивостью, свойственной молодому, не замыленному тоннами ненужной информации мозгу, который настойчиво стремится обогатить свой фонд любыми новыми поступлениями, чтобы потом с восторгом делиться ощущениями, впечатлениями, соображениями.

– Васильева просто великолепна. Она – чудо! – сообщает Юленька профессору.

– Какая именно, солнышко? – Гений науки снисходительно улыбается, внимая безапелляционным суждениям юношеского максимализма.

– Как какая? Конечно, Вера! Я же тебе говорю: смотрели с Ксанкой «Воительницу» в «Сатире». Ты что, не слушаешь?

– Слушаю, милая. Так что там с «Воительницей»?

Но Юленька уже надула губки, отвернулась, цедит небрежно:

– Ничего.

– Ну, малыш, не обижайся, – уверенные руки собственнически сжимают хрупкие девичьи плечи. – Хочешь, еще раз вместе сходим?

Девушка выворачивается:

– Жену своди!

Юленьке не привыкать заполнять свой досуг в отсутствие профессора. Проблем с этим не возникало никогда. Не переводились ни интересные места, ни новые увлечения, ни желающие составить компанию. Желанием в последнее время не обладала сама Юленька.

– Так какие планы? – настойчиво требует ответа Оксана.

– Не знаю. А какие предложения? – Юленька выглядывает из-за кульмана. – Мне чертеж надо доделать – в понедельник сдавать, а потом я свободна.

– Да ладно, зачем прибедняешься? Тебе наверняка автомат поставят. У тебя же ни одного пропуска. Что-то тут нечисто.

– Оксана! – На чертеже мгновенно вырастает лишняя кривая. Свою личную жизнь Юля не афишировала, а потому любую, даже самую безобидную, шутку воспринимала в штыки. Конечно, Оксана не могла знать об ее отношениях с профессором, но все же на мгновение Юле стало не по себе.

– Ну, извини, я не хотела. Значит, так, что мы имеем? Меню для ума очень даже разнообразное: передвижники в Доме художника, в «Современнике» – «Мурлин Мурло», в «Ленкоме» – «Юнона». Ты видела? Говорят, это фантастика.

– Я видела. Сходи с кем-нибудь другим. Сейчас билеты легко достать.

– Да я хотела с тобой провести время. Знаешь, еще в Политехе новая экспозиция. Не помню точно названия, но что-то с архитектурой связанное, так что нам прямо показано ее посетить.

– Угу… – Юля задумчиво смотрит на лист ватмана, не вникая в болтовню подруги.

– Для души тоже богатый выбор, – продолжает тараторить Оксана. – В «Алмазе» новая романтическая комедия с Камерон Диаз. Наши ходили. Вроде понравилась. Или, может, по магазинчикам? Мне родители деньжат прислали. Шикуем?

– М-м-м…

– Для тела есть тоже варианты: в Graffit сегодня латиноамериканская вечеринка, а в «Б-2» – джаз. Пойдем?

– Там накурено, – неожиданно резко откликается Юленька.

– И? – Оксана не понимает. Раньше подругу это не смущало.

– И вообще, ты о планах спрашивала. Они у меня уже есть. Доделаю работу и пойду гулять.

– Куда? – подруга спрашивает кокетливо. Наверняка Юля придумала что-нибудь интересное.

– Здесь парк недалеко в нескольких трамвайных остановках, знаешь?

– Рядом с психушкой, что ли?

– Ага.

– Ну? – Оксана ждет продолжения.

– Что «ну»? Это все.

– Как все?

– А что еще может быть? Говорю же, пойду гулять. Пруд, скамеечки, тишина.

– Сумасшедшие неспешно прогуливаются.

– Не дури! Буйных за ограду не выпускают. Я хочу подышать свежим воздухом. И потом, знаешь, сейчас не время посещать все эти массовые мероприятия, места скопления народа.

– Почему?

– Грипп. А у школьников осенние каникулы.

– Не думала, что ты такая осторожная.

– Я тоже не думала.

Но Юленька осторожничает, перестраховывается во всем, старается защитить себя и от болезней, и от ненужных волнений, и от негативных эмоций. Лекция о пользе смерти тоже внесена в список нежелательных впечатлений. Конечно, знания по истории религии полезны любому человеку, претендующему на звание образованного, будь то студент философского факультета или будущий архитектор. С этим Юленька спорить не собирается, не в ее правилах критиковать утвержденные учебные планы и размышлять о пользе того или иного предмета, но в ее компетенции их немного подкорректировать в частном порядке. Что она и делает. Бредет по Рождественке в сторону метро, аккуратно вдыхая небезопасную сутолоку центра столицы. Она бы с удовольствием побродила по улицам, разглядывая и мысленно перестраивая дома старой Москвы, но у первого вагона в сторону «Планерной» ее уже ждут.

– Привет, – нежно улыбается Юленька и заходит в поезд, который понесет ее к незнакомой станции, на которой находится временная, по словам профессора, квартира, в которой Юленьке предстоит задержаться на долгие годы.

– По-моему, из общежития тебе лучше уехать уже сейчас. Пойдут кривотолки, – сказал он озабоченно на очередном свидании.

– Ты думаешь? – Юленьке этого в голову не приходило. – А мне кажется, нет ничего более естественного в моем возрасте, чем беременность.

– Как бы то ни было, тебе нужен комфорт, и я об этом позабочусь: сниму для тебя квартиру. Договорились?

– Договорились. – Конечно, девушка предпочла бы услышать, что квартиру он снимет не для нее, а для них двоих, точнее, почти троих, но пока она готова ходить по предложенным ей клеточкам игрового поля. А потом все изменится. Юленька с ее бескорыстной, неиспорченной верой в могущество любви не могла и представить, что может быть как-то иначе. Семья в ее планах обозначалась минимум трехчленом, и папа приходящий или отсутствующий в них не значился.

Исполнением договора стала малюсенькая однокомнатная квартира на окраине Москвы, которую профессор предложил с видом короля, осыпающего своих подданных неисчислимыми благодеяниями.

– Здесь как-то… – не удержалась было Юленька.

– Как?

Юленька едва не сказала «тесно», но вовремя спохватилась, вспомнила: это же временно, ненадолго, а по сравнению с комнатушкой в общежитии эта однушка – просто хоромы. «Какая же ты, Юлька, неблагодарная!» – искренне осудила она себя и привычно повисла на шее у профессора.

– Так я не понял, берете? – прервал сцену нежности агент. – Все, как просили: метро близко, сквер имеется.

– Берем, берем! – тут же откликнулась Юленька.

– От центра, конечно, далековато, – профессор привычно набивал себе очки.

– Ничего. Зато по прямой, – перебила Юленька. – И, ты знаешь, здесь ведь и платформа железнодорожная рядом. Можно теперь к родителям не с вокзала ездить.

– Ну, ладно, – согласился профессор так снисходительно, что Юленька моментально забыла о том, что минуту назад именно он расхваливал эту клетушку, убеждая Юленьку во всех мыслимых и немыслимых достоинствах жилища.

– Отлично, – воскликнул агент, достав бумаги. – Вы не пожалеете. Тем более что и хозяева здесь отличные: доставать не будут, с проверками не заглянут. Платите только исправно.

– Где расписаться? – деловито осведомился профессор, и риелтор услужливо протянул ручку. Мужчины пожали друг другу руки. За агентом закрылась дверь, на покосившейся тумбочке в прихожей остался лежать контракт на Юленькино будущее.

## 6

– Подпишите здесь и здесь. Все. Теперь можем начинать, – Артем откладывает документы.

– Хорошо, – с энтузиазмом кивает молоденькая блондинка. – Что надо делать?

– Вам? Пока ничего.

– То есть как?

– Так, – Артем пожимает плечами, продолжая как ни в чем не бывало натягивать спецодежду.

– Извольте объяснить! – кипятится девушка. – Сначала вы, вместо того чтобы начать занятия, за которые вам, кстати, платят деньги, и весьма, надо сказать, неплохие, читаете мне лекции о каких-то нелепых правилах безопасности, потом заставляете подписывать какую-то ерунду…

– Это не ерунда! – буркает Артем. – Пойдем, Дзен, – дергает он за поводок восьмимесячного фила бразилейро, не обращая больше никакого внимания на раздраженные выкрики хозяйки собаки, что раздаются за его спиной.

Артем ужасно устал. Устал от человеческой глупости и недальновидности. Устал от повсеместного отношения к животным как к развлечению, устал от того, что люди считают возможным лезть туда, куда не надо, и давать советы в тех областях, в которых не смыслят ровным счетом ничего. Интересно, что бы сказала эта цаца, если бы он попросил ее…То есть он бы, конечно, ни за что и никогда не стал ни о чем просить эту гражданку. Да и в чем она вообще может помочь? А, да ладно, например, может помочь приклеить накладные ногти. Зачем ему ногти? Да не нужны абсолютно. Просто в голову ничего не лезет, кроме этой ерунды. Так как бы она отреагировала, если бы он вздумал возмущаться теми многочисленными манипуляциями, которые, как он слышал, женщины вынуждены производить со своими собственными ногтями, прежде чем прилепить к ним искусственные? Наверняка попросила бы помолчать и не вмешиваться не в свое дело. И он бы понял, что нельзя соваться к профессионалу со своими советами.

К Артему обращались разные люди: банкиры, которым он никогда не рассказывал о том, как вести дела на фондовой бирже; актеры, которым не советовал посмотреть на роль с другой стороны; домохозяйки, с которыми не делился рецептом борща; учителя, которых не проверял на знание преподаваемой дисциплины, и многие другие люди, в рабочий процесс которых он себе вмешиваться не позволял. Зато, в отличие от него, мало кто из клиентов совершенно воздерживался от попыток принять участие в дрессуре, и совершенно точно, что ни один из них так и не понял, зачем так настойчиво тренер просит перед первой тренировкой подписать бумагу об отсутствии последующих претензий. Пускай не понимают, только бы подписывали. Конечно, прецедентов пока не было, но, как говорится, и на старуху бывает проруха, а рисковать Артему не хотелось. Люди заводят собак, совершенно не задумываясь о последствиях. Сколько раз доводилось ему наблюдать на птичьем рынке избитую сцену, когда вызывающий умиление комок приобретается практически мгновенно и забирается без лишних вопросов об особенностях породы, характерных чертах поведения, истинном предназначении собаки. Артем делил любителей друзей человека на три категории. К первой относились те, кто знает, зачем и какую собаку хочет купить. Вторые приобретают животное под давлением бесконечно ноющих детей, но, как правило, предварительно все же изучают литературу и консультируются со специалистами, чтобы, уступая просьбам ребенка, не попасть впросак. Ну, а третьи при покупке руководствуются принципом «просто понравился щенок», и этих Артем остерегался больше всего. Особенно таких, которым «просто понравился щенок» бойцовой породы. Эти люди не отдают себе отчета в том, кого берут в дом, и, приводя собаку на обучение, просят «научить песика чему-нибудь». Артем уже привык ежедневно объяснять, что учить надо не чему-то абстрактному, а весьма конкретному. Но все же недоумение людей, их непонимание того, зачем он так настаивает, чтобы они подписали бумаги об отсутствии со своей стороны претензий к дрессировщику в случае, если когда-нибудь животное выйдет из-под контроля, каждый раз выводило Артема из себя. На процедуру снисходительной выдачи автографа под словом «заказчик» уходило обычно от пяти до пятнадцати минут. Все зависело от степени общительности клиента, или его желания досконально вникнуть в суть вопроса, или от количества безуспешных попыток отговорить занудного дрессировщика от затеи подписания какого-то договора.

– Какой контракт? – не раз слышал Артем удивленные возгласы. – Речь идет всего лишь о собаке.

– О вашей собаке, – всегда отвечал дрессировщик, как правило, располагая к себе людей этой фразой. Он знал, что, добавь он еще одно слово, которое, бесспорно, следовало добавить, – и от этого расположения не осталось бы и следа. Он и не говорил его, но всегда повторял про себя: «О вашей бойцовой собаке».

Сегодня процедура подписания соглашения сторон заняла совсем немного времени. Девушка выслушала Артема со скучающим лицом и поставила автограф, даже не взглянув на содержание документа. Она не только всем своим видом демонстрировала дрессировщику, что именно думает обо всех этих нелепых предосторожностях, но и осмелилась произнести это вслух. «Ерунда», – сказала она, и такого выпада Артем оставить без внимания не смог.

– Рядом, Дзен, рядом! – громко командует он, периодически дергая и без того короткий поводок. Он водит за собой по периметру площадки огромного пса, не забывая раздавать поощрения и не переставая возмущенно бурчать себе под нос.

Ерунда! Фила бразилейро для нее ерунда! Все для них ерунда. И бультерьер, и кане корсо, и доберман, и даже мастино. Так, игрушки забавные больших размеров. Можно подумать, скажи таким собакам: «Пойди сюда! Стой там!» – и все, дело в шляпе. Ты – хозяин, твоя воля – закон, ослушание – невозможно. Чушь! Чушь собачья! Вот именно, что собачья. Чушь какая-то про собак, и больше ничего. Люди думают, что дрессированная собака – это робот, автоматически и беспрекословно выполняющий указания владельца. Они не понимают, что дрессура – это всего лишь умение договориться с животным. Причем собака не визирует контракт своей подписью и не платит неустойку в случае его неисполнения. Захочет иметь с тобой дело – будет слушаться, передумает договариваться – ни за что не заставишь. И откуда может Артем заранее знать, не решит ли однажды по совершенно неведомым причинам какой-нибудь бойцовый четырехлапый оболтус забыть обо всех достигнутых ранее соглашениях и попробовать остроту своих клыков не только на несчастных кошках, задиристых шавках или специальном костюме тренера, но и на теле собственных хозяев. Им это кажется ерундой? Что ж, хозяин, как говорится, барин. Только так кого угодно можно ерундой обозвать. Даже льва.


– Львы? Алексей Николаевич, это несерьезно. Это просто «Укротительница тигров» какая-то получается.

– Ну, не придумывай, – директор цирка недовольно нахмурился. – Ты все же потомственный дрессировщик. Можно сказать, профессионал своего дела, а не ассистентка мотогонщика.

– И все же львы…

– А что львы? Те же кошки.

– Да я с кошками всю жизнь на «вы».

– Что же мне, тебе Куклачева из Москвы в учителя выписывать? Давай, Артем, не трави душу. Если не ты, то никто. Что мне прикажешь делать: Кузнецовых просить или Байарасовых? У одних голуби, у других мартышки. Нет, Тем, кроме тебя, других кандидатур нет. Или бери в нагрузку к пуделям львов, или будем хищников по зоопаркам распределять.

– Как по зоопаркам? Они же еще не старые, их рано с арены списывать. Да и номер такой жалко из программы убирать.

– Так и я о том же.

– Не знаю, Алексей Николаевич, не знаю.

– Послушай, Артем. – Директор встал из-за стола, неторопливо подошел к сидящему напротив молодому человеку, по-отечески положил ему руку на плечо. Имел полное право: Артему было всего двадцать пять, директор знал его с пеленок. – Я тебе не говорил никогда. Мне и сейчас нелегко, но придется сознаться: твой отец ведь просил у меня львов.

– Как просил?

– Как? Как обычно просят. Тогда, десять лет назад, помнишь, когда погиб Багиров?

– Папа хотел взять львов, которые порвали дрессировщика?

– Ну Амура ведь застрелили. Другие были смирные.

– Все равно это не похоже на папу. Зачем ему понадобились львы?

– Мечтал он о них, Тем. Мечтал, понимаешь? А я не позволил. И из-за него не позволил: побоялся за друга. И из-за себя: испугался, что не вытащит номер. Тем более что мне в Госцирке обещали хорошую кандидатуру подобрать.

– Подобрали, – осуждающе вздохнул Артем.

– Да уж, – не стал скрывать чувства вины директор. Дрессировщика действительно прислали. У него был диплом эстрадно-циркового училища, пятнадцатилетний опыт работы с хищниками и отсутствие какого-либо желания прозябать до конца своих дней в провинциальном цирке. Возможность уехать представилась через десять лет, и он не преминул ею воспользоваться, оставив без зазрения совести и труппу, и шикарный номер, и своих царственных артистов. – Ну, его тоже понять можно. Все-таки Питер – это не…

– У нас тут тоже, поди, не тмутаракань.

– Это ты правильно говоришь. Так что, берешь львов? Отец бы тобой гордился, жаль, не дожил до этого дня.

– А мама? Она волноваться будет.

– Ну, на то она и мама, чтобы волноваться. У нее, знаешь ли, Темочка, предназначение такое – о тебе беспокоиться.

– А Лена?

– Лена? А что Лена? Она ведь замужем. Значит, должна за мужем следовать. Если она, конечно, хорошая жена.

Лена была хорошей и понимающей, хоть и не из цирковых. На сообщение Артема о том, что с сегодняшнего дня к пяти пуделям, с которыми ее муж проводил большую часть времени, добавится дюжина львов, она отреагировала на удивление легко. Восторга и энтузиазма не выражала, но и не задавала лишних вопросов, не осуждала и не смотрела испуганными глазами, безмолвно вопрошая: «Что же ты наделал?» Единственной реакцией, которой удалось добиться Артему, стала легкая ухмылка и ласковая просьба:

– Только ты не рычи!

– В каком смысле?

– В том, что с кем поведешься – от того и наберешься. Наговоришься там с хищниками и будешь на нас ворчать.

– Не буду, – Артем с благодарностью посмотрел на жену, потом перевел взгляд на семимесячную Анютку, что-то увлеченно лепечущую в своем манеже. Внезапный порыв чувств резко подхватил не слишком щедрого на нежные признания мужчину: – Я люблю вас!

# Примечания

1

Школа серфинга в Доминиканской Республике.

2

Стефан Лиллис Экессон – чемпион мира по скейтборду.