# Пять минут между жизнью и смертью

Галина Владимировна Романова

Он нашел ее – свою фею… Только букет роз теперь оказался ни к чему. Девушка была мертва. Надо бежать, а он вместо этого сполз по стене, уселся на пол у кухонной двери. Здесь его и взяли. Фею убили выстрелом в голову, уничтожив всю красоту. Тот, кто это сделал, благополучно исчез. А вот он… попался. Так глупо, так бездарно попался! И все почему? Да потому, что нарушил главное правило вора: никогда не возвращайся туда, где тебе один раз повезло…

Сложно было представить, что авантюрная идея изложить на бумаге придуманную криминальную историю внезапно перерастет во что-то серьезное и станет смыслом жизни. Именно с этого начался творческий путь российской писательницы Галины Романовой. И сейчас она по праву считается подлинным знатоком чувств и отношений.

В детективных мелодрамах Галины Романовой переплетаются пламенная любовь и жестокое преступление. Всё, как в жизни! Нежные чувства проверяются настоящими испытаниями, где награда – сама жизнь.

Каждая история по-своему уникальна и не кажется вымыслом! И все они объединены общей темой: настоящая любовь всегда побеждает, а за преступлением непременно следует наказание.

Суммарный тираж книг Галины Романовой превысил 3 миллиона экземпляров!

## Глава 1

Славно было сидеть в парке на скамеечке. Сдвинуть кепку на затылок, расстегнуть три верхние пуговицы на рубашке, обнажая безволосую грудь, распластать руки по деревянной спинке, чтобы больше никто не подсел. Смотреть по сторонам, щуриться на солнце и ни о чем, ни о чем плохом не думать.

Погода была просто упоительной. Он всегда обожал август с его теплом, с его утренней прохладой, которой, сколько ни тужься, до вечера так июльской прыти и не набраться. С легким ленивым ветром, собирающим редкими горстями рано облетевшие тополиные листья. И небо ночное в это время любил, таких звезд, как в августе, в году больше не было, не смотрело их так много и глазасто сверху никогда, только в августе…

Он мечтал сейчас! Да как мечтал!

И о том, что может…

Да нет, уже начал жить совсем иначе. И все в его жизни сложится. И никто никогда ничем его упрекнуть не сможет. Ни жена, ни дети.

Детей и жены, правда, пока не было. Но он мечтал сейчас как раз о том, что они у него будут. Милая добрая фея – его жена. И славные нежные ангелочки – его дети. Она воркует, они щебечут. Никто никогда не ссорится, не злится друг на друга. Все счастливы, веселы и беспечны.

Такой семье, которая у него будет, позавидует каждый. Им и будут завидовать. Их любви, взаимопониманию, их достатку.

Что семья его станет жить в достатке, он не сомневался. Добыть целковый он всегда сумеет. Даже в самые черные дни свои он без хлеба не сидел. А черными они считались у него не от безденежья, а от того, что один он совсем оставался.

Мать умерла, болела потому что долго. Сестра уехала с каким-то командированным. Побросала в сумку свои вещи и сгинула. Не позвонила ни разу, не написала. Даже о смерти матери она не знает, потому что сгинула много раньше.

Вот когда ему было по-настоящему худо – когда он был один. А деньги…

Он всегда при деньгах. Миллионами не ворочает, но не без помощи сонных и рассеянных граждан наших и ремонт в квартире сделал приличный, и торговый ларек с сигаретами и водой минеральной поставил возле вокзала. Поначалу туговато дело шло, а потом все нормализовалось, и даже прибыль появилась, и какая. И мог бы спокойно жить теперь с доходов, и даже расшириться бы мог, и что-то начать планировать, но…

Но тянуло, как магнитом, к тому, без чего уже и жизни себе не представлял.

Болезнь? Да нет, вряд ли. Болезнь – это когда из магазина не могут с пустыми руками уйти, непременно спереть им что-то надо. Он лично в магазине никакого кайфа не ощущал. Никогда там не брал. А вот толкнуть незапертую дверь носком ботинка, крохотное мгновение послушать, как гудит пылесос, работает дрель или упоительно скандалят супруги, осторожно взять с крючка, оттоманки, пуфика, тумбочки борсетку, сумку, портфель – всегда бывало по-разному, раствориться тут же с уловом за дверью в никуда и навсегда – это было его призванием. В этом он был виртуозом. И ни разу за долгие годы своей бессменной службы воровскому делу он не был пойман, и даже ни разу не был заподозрен. Никем!!!

Он работал всегда один. Ни с кем не делился, никому о себе не рассказывал, не хвастался. Всегда помнил: что знает один – не знает никто, а знают двое – знают все.

Не был дураком и никогда не заходил в подъезды даже с намеком на то, что там могут быть установлены видеокамеры. Не маячил перед старушками, у тех глаз хоть и слабый, но сильно запоминающий. К слову, их никогда не грабил, считая это подлостью.

А вот одуревших от жира, от сонной рассеянности обывателей среднего достатка – да, обворовывал. Честно, между прочим, обворовывал. Лишнего не брал. Он не был мошенником. Он был просто вором. В этом видел свое призвание, и ни разу этого ему не пришлось устыдиться. Почему?

Да потому что он был честным вором! Скажете, что таких не бывает, что вор изначально подл, вероломен, бесчестен и все такое? Что он забирает у честных граждан то…

А вот тут-то и была самая главная закавыка, которая отделяла его от грабителей и подонков и причисляла к честным ремесленникам.

Он ведь не последнее забирал у граждан. Он забирал то, что плохо лежало. Ну, пришел ты домой, так запри дверь-то. А они и думать об этом забывают. Они толкнут ее ногой либо попой, швырнут на пол покупки и давай орать на мужа или жену – тут все зависит от того, кто притащил покупки, – что и помощи никакой, что все обнаглели, на шее сидят, свесив ноги. Вторая половина тоже потихоньку начинает заводиться. А когда кто-то из двоих коснется родителей, то тут хоть весь дом выноси, не заметят ничего.

Все он не выносил. Брал то, что обычно люди оставляют возле входной двери. Потрошил потом вещички этажом выше или ниже, все зависело от густонаселенности подъезда, от времени суток и времени года, иногда домой нес. Брал деньги, банковские карточки, что-нибудь еще ценное. Сумки выбрасывал, пустые кошельки тоже. Документы затем подбрасывал.

Правда, не всем.

Тут он тоже с личной необъяснимой неприязнью ничего поделать не мог. Вот не понравится кто, хоть убей: либо в урну паспорт, либо в баре в туалете на подоконник бросит, либо под ноги на остановке. А если человечек неплохой и просто жизнью замотанный, то документы возвращал…

Сегодняшний клиент его удивил, как никто другой. Первый раз в жизни удивил его клиент, а! Это потом уже сообразил, на кого нарвался, а поначалу решил, что чокнутый какой-то проживает в квартире семьдесят четыре на улице Ломоносова.

Как все было-то?

А было так…

Утро, не раннее уже, но и до полудня далековато. Народу во дворах мало, это и не плохо и не хорошо. В идеале – это когда либо никого, либо прохожих много. Но выбирать не приходилось. Он второй день едва не чесался от противного зуда, шлющего ему посыл пройтись по дворам. Он и пошел.

И, не обнаружив глазастых старух во дворе по улице Ломоносова, дом пять дробь один, нырнул в крайний подъезд. Послушал шум работающего лифта, подождал, не откроется ли дверь какая, вроде нет, и начал осторожно подниматься по лестнице.

На руки он еще в сквере натянул прозрачные перчатки. Сам сгондобил между прочим из женских колготок. И незаметно их на руках почти, и отпечатков никаких.

На нижних этажах никого, двери заперты. Он продолжил подъем. Здоровьем обделен не был, физкультурой занимался либо в комнате, либо на лоджии, поэтому, когда поднялся на шестой этаж, даже не задохнулся. Ткнулся в две квартиры справа от лестницы – заперто, за дверью тихо. Подошел к квартире с блестящим номерком семьдесят четыре, осторожно потянул книзу дверную ручку, дверка-то и подалась.

Он сразу, как положено – взгляд себе за спину, вниз по лестнице и вверх – никого. Дверь толкнул, та бесшумно открылась. В аккуратной прихожей, похожей на десятки других стандартной мебелью, зеркалом, телефонной тумбочкой и крохотным пуфиком слева от входа, никого не было.

И не раздавайся странный грохот из комнаты – квартира являлась однокомнатной, это он установил молниеносно, – можно было подумать, что квартира необитаема.

Обитаема-то была, да. Но почему-то ему сразу показалось, что тот, кто громыхал сейчас в комнате, не живет тут.

Почему так подумал? Да проще простого было догадаться.

Искал что-то – раз. Искал, выворачивая ящики шкафов на пол, торопился, значит. Если бы не торопился, действовал бы аккуратно. Через слово матерился. И матерился, строго контролируя звук и интонацию. Наверняка боялся, что его услышат. Остерегался!

А станет ли человек, ищущий что-то в своем жилище, контролировать так себя? Будет ли выбрасывать вещи на пол, если можно сделать это по-другому, аккуратно складывая их на стул, к примеру? Станет ли возмущаться громким шепотом, если можно орать в полное горло?

Нет! А этот и шептал, и ящики выворачивал, значит, был не у себя дома. Вероятно, это был вор!

Сделав такое открытие, на которое ушло чуть больше десяти секунд, он едва не рассмеялся в полный голос. Сунул руку за пуфик, придвинутый к платяному шкафу. Вытащил оттуда дорогой кожаный портфель, который приметил, едва войдя в прихожую, сделал осторожный шаг назад, прикрыл дверь и быстрым шагом двинулся вверх по лестнице.

Чердак заперт не был, он этого не знал, пошел просто наугад. Глупо было не воспользоваться представившейся возможностью. Он влез туда, быстро осмотрел содержимое портфеля, оно его порадовало и заинтересовало. Прошел метров десять по чердаку, добрался до двери, которая должна была вывести его на улицу через другой подъезд.

Беспрепятственно спустился сначала с чердака, затем на первый этаж, так же вышел, так же ушел. Портфель почему-то не выбросил. Жалко было, больно кожа была мягкой и шелковистой, больших денег стоила. Да и не разобрался пока в истинной ценности содержимого, если честно. Купил по дороге большой непрозрачный пакет, сунул туда портфель, отнес домой и потом уже решил прошвырнуться немного.

Любил он, ну любил разложить перед собой на столе трофеи и полюбоваться ими, прежде чем расставаться с ними. Если сразу не выбрасывал, то всегда в дом нес разглядывать. А затем уж…

Портфель, заполученный им сегодня, показался ему необыкновенным. Толком вот рассмотреть не успел, что именно, но что-то его заинтриговало. И тут же мысль шальная принялась в голове толкаться: а не этот ли портфельчик тот незадачливый матерщинник искал, а? Не его ли пытался обнаружить на дне ящика в шкафу под одеждой? Думал, что портфель там, а он…

Правду говорят, если что-то хочешь понадежнее спрятать, прячь на видном месте. Портфель не мог упасть за пуфик, не резиновый мяч, не закатился бы. И щель между шкафом и пуфом была незначительной – сантиметров пять, а портфель со всем его содержимым никак не меньше десяти сантиметров в толщину в самом низу.

Значит…

Значит, портфель был нарочно спрятан хозяином. И спрятан на самом видном месте у входа. И очень удачное место, на его взгляд, было выбрано. Пуф был сооружен мебельщиками в виде грибка. Крышка съемная. Расстояние между крышкой и шкафом в пять сантиметров, а между основанием пуфа и шкафом – все пятнадцать будут. Вот хозяин туда портфель, стало быть, втиснул, крышку закрыл. И не видно почти. А если и увидишь, то подумаешь, что просто так втиснули туда, чтобы под ногами не мешался.

Только он так не думал теперь, когда мозгами пораскинул, млея под нежным августовским солнцем.

Такую дорогую вещь обычно принято на полке держать либо на хромированный крючок пристраивать. Что же так небрежно задвигать в самый угол? Чтобы не приметил никто?

Так оно все и было. И значит, тайна какая-то в том портфеле хранится, раз его кто-то спрятать пытался, а кто-то найти.

Какая тайна, а? Какая тайна?!

## Глава 2

Она была его четвертой женой. Нелюбимой четвертой женой. Трех предыдущих – Сашу, Машу и Наташу – он тоже не любил. Вроде и хорошими все четыре были женщинами, и красавицами, и умницами, и с образованием, и с корнями достойными, а вот поди ж ты – не любил, и все.

Хотя у последней, у четвертой, – у Лерки Кнутовой – родословной никакой не имелось. Дворового происхождения она была, как частенько ей напоминали. Мама с папой из простых, из рабочих. Бабушки и дедушки тоже не на графской постели были зачаты, так что, кроме образованности, красоты и ума, Лера ничем похвастаться не могла.

– Ты не должна забывать об этом, дорогая, – начинал обычно свой лекционный час за завтраком ее благоверный. – Другие жены мужу если не состояние приумножают, то хотя бы родословной похвастать могут, а ты…

Конечно, это не было системой. Он не каждый день ставил ей на вид. А лишь тогда, когда она пыталась тихо взбунтоваться, то есть не послушаться, пропустить мимо ушей его нравоучения или не явиться к назначенному времени туда, где он должен был ждать ее. Случалось, и не раз, что он и сам забывал о назначенном свидании, но то был он. Он имел право на забывчивость. Она – нет.

Вот тогда-то Виталий Станиславович Сетин и принимался играть в педагога, равнодушным голосом выговаривая ей в течение получаса – сорока минут.

– Если бы ты была мне безразлична, я не стал бы тратить на тебя время, это ты тоже должна понимать, – завершал он обычно беседу. – Всем спасибо, все было очень вкусно.

Всех было двое: Лера – его четвертая жена. И домработница, воспитывавшая Виталика с детства и так и не сумевшая расстаться с ним, хотя и годы уже не те, и сноровка не та, и зрение село до такой степени, что могла на рукаве его сорочки нечаянно складочку загладить.

Он тогда и ее не щадил, замечания делал. И Оксана Петровна, испуганно дернувшись, будто он ударил ее, принималась лихорадочно оправдываться и совать рассерженному Виталику новую сорочку. А он начинал тут же капризничать, дуть губы, ворчать, что опаздывает.

Лера в такие моменты со вздохом удалялась на другую половину дома.

А ну как не сдержится да сорвется на крик. А ну как наговорит ему всего-всего, чего он заслуживает. А ну как шлепнет Виталика по его капризно вывороченному рту. Что тогда?

Что могло быть тогда, Лера Кнутова не знала. По обоюдному соглашению и условиям брачного контракта они должны были жить тихо, мирно, благопристойно. И никаких таких сцен в этом доме происходить не должно было.

Кто-то из предыдущих жен Виталика попытался выразить свой протест – а не протестовать было просто невозможно – очень громко, истерично, со слезами. Виталик с недоуменно вздернутыми бровями все это дело выслушал, ничего не сказал, уехал куда-то. Вернулся потом с адвокатом и грузовичком, который вывез из его дома жену и ее вещи.

Он никогда не оскорблял в женщине женщину, никогда не поднимал на нее руку, даже, кажется, не изменял своим женам никогда, потому что некогда было. Но он их и не любил.

И когда он завершал свой лекционный час словами, что Лера ему не безразлична, ей всегда хотелось расхохотаться ему в лицо.

Что это такое, а? Что в его понимании – не безразлична? Это ведь не могло значить, что он любил ее. Нет, конечно! Он не умел любить – этот красивый преуспевающий мужик сорока лет от роду. Он никогда никого не любил и любить уже не сможет. Да он и боялся всяких нежных чувств, способных пробить в его сверкающих доспехах какую-то брешь.

Ему это было не нужно!

Он с легкостью женился, так же легко расставался со своими женами. Кстати, самый краткосрочный брак его насчитывал сорок пять дней. Самый продолжительный – два года, это с Лерой.

Но даже то, что они прожили бок о бок столько времени, не позволяло ей думать, что Сетин любит ее. Да он и не говорил никогда ей об этом, и не обещал ей ничего такого. В чем упрекнуть его было невозможно, так это в том, что он никогда не раздавал нелепых обещаний.

Он никого не обещал любить до гроба. И ей он подобных вещей не обещал тоже.

Они просто существовали под одной крышей – тихо, мирно, благопристойно, в соответствии с их договоренностью и условиями брачного контракта. Они часто спали в разных спальнях, а точнее – пять раз в неделю. Вместе выходили в свет, иногда он делал это один. Ездили куда-то отдыхать вместе. Хотя на отдыхе она тоже часто оставалась одна, у Виталия непременно случались какие-то деловые встречи. Вместе возвращались. Вместе завтракали, ужинали, иногда обедали, но…

Но от этого не становились ближе друг другу. Лере по-прежнему было очень одиноко в его доме.

– Это оттого, дорогая, – поразмыслив над ее словами, выдал он однажды, – что ты не можешь по достоинству оценить то, что тебя окружает.

– А что меня окружает? – Лера принялась оглядываться, надеясь обнаружить за своей спиной что-то новое или то, что сумело ускользнуть от ее взгляда.

– Тебя окружает роскошь! – Сетин поднял кверху указательный палец, глянув на нее, как на дурочку. – Это ли не понятно?!

– А… А разве этого достаточно для того, чтобы не быть одиноким? – Лера растерянно заморгала.

– Ну вот! А я что говорил! – воскликнул он с наигранным возмущением и сопроводил свое возмущение фальшивым смешком. – Ты же не способна оценить всего этого, потому что ты…

– Простолюдинка, это я уже слышала, – перебила его Лера Кнутова, она иногда могла себе позволить с ним немного поспорить. – Но ты-то, ты!

– А что я?

У Сетина тут же задергалось левое веко. Оно всегда у него начинало дергаться, когда он раздражался.

– Тебя ведь роскошь окружает с рождения, а ты одинок!

И она уставилась на него с надеждой.

Ну, давай, Сетин, давай! Говори!

Ну, хоть бы сказал что-то такое, что мгновенно растопило бы лед между ними! Ведь есть, есть такие слова, которые могут мгновенно уничтожить отчужденность. Ими – этими словами – можно забросать пропасть. Можно сгладить все, отполировать, отчистить, сделать совершенными даже самые безнадежные отношения.

Нужно только немного постараться. И вложить хоть капельку чувств в те самые правильные слова.

Сетин не сказал ничего. У него не нашлось нужных слов, у него не имелось чувств, он являлся бездушным автоматом для приумножения состояния, основы которого заложены были еще его дедом.

Банкомат! Банкомат, а не человек! И нечего болтать глупости о том, что она ему не безразлична!

Он нарочито свернул салфетку, осторожно уложил ее на край стола, встал и ушел. Даже о том, что все вкусно и всем спасибо, не сказал в тот раз ничего. Одно Леру утешало – левое веко у него по-прежнему дергалось, когда он уходил.

Она слышала, как он собирается в холле, как с кем-то говорит по телефону все тем же совершенно равнодушным голосом. И решила, что не пойдет его провожать к порогу. Не пойдет, даже если завтра утром он снова станет учить ее, как ей необходимо себя вести, чтобы не вызывать в нем неудовольствия.

Странно, но Сетин вернулся сам.

Вошел в столовую с портфелем в одной руке и телефоном в другой. Подошел к столу, за которым она маялась в окружении роскоши от одиночества. Чуть наклонился вперед, будто хотел сказать ей что-то на ухо. Но ведь тогда стоило подойти поближе, а не торчать от нее в трех метрах. И проговорил с нажимом:

– Я не чувствую себя одиноким, дорогая. А знаешь почему?

– Почему? – спросила Лера.

Она не поверила ему. Она считала его самым одиноким человеком на свете. У нее были тети, дяди, подруги, двоюродные сестры и братья, друзья, бывшие коллеги по работе, которые все еще не забыли ее.

А у него никого не было! Никого, кроме деловых партнеров.

– Почему? – поторопила она его с ответом, поскольку он замешкался, странно ее разглядывая.

– Потому что у меня есть Оксана и ты, – проговорил он с неохотой, двинулся к выходу, но успел предупредить, перед тем как скрыться в холле: – И я не желаю больше обсуждать это, дорогая. Не желаю!!!

И ушел, громче обычного хлопнув входной дверью. А она осталась сидеть над застывшей рисовой кашей с сухофруктами. И сидела до тех пор, пока Оксана Петровна не потянула из-под ее локтя салфетку.

– Валерочка, детка, пойди подыши воздухом, – посоветовала она, глядя на нее с сочувствием.

Наверняка все слышала и жалела теперь ее, горемычную. Она однажды так ее и назвала – горемычная.

– Погода стоит замечательная. Под яблонями возле пруда такая благодать! – взахлеб нахваливала их сад, в котором Лере было скучно и пусто, Оксана Петровна. – Чего в доме сидеть. Виталик сказал, что к обеду не будет. Чего в доме сидеть? Или поплавай, тоже для здоровья полезно.

– Я в город хочу. Домой, – вдруг вырвалось у Леры, и она тут же прикусила язык, зная, что за этим последует.

Конечно, Оксана Петровна испуганно охнула, оглянулась, а вдруг Виталик вернулся. И покачала головой с сочувственным осуждением.

– Здесь твой дом, Валерочка, здесь. А про квартиру городскую забудь. Виталик сердится, когда ты туда без него ездишь.

– Без него езжу – сердится. С собой зову – сердится. Он все время на меня сердится. – Лера поставила локти на стол, ткнулась подбородком в кулаки и запричитала: – Он все время на меня за что-то сердится, Оксана Петровна. Вы не знаете – за что? Может, потому, что я не похожа на его Сашу, Машу и Наташу? Или потому, что понравилась его деловому партнеру из Финляндии? Или за то, что мне звонят друзья и подруги, а ему нет? А может, он просто завидует мне и признаться боится?

Оксана Петровна моментально замкнулась, поджала губы и захлопотала у посудомоечной машины.

Обсуждать своего драгоценного Виталика пожилая женщина не собиралась ни с кем, даже с его четвертой женой, которой он заявил, что она не безразлична ему. Кажется, она даже не обратила на его слова внимания. Попросту пропустила их мимо ушей.

Э-эх, неблагодарная! Знала бы она, чего подобное заявление Виталика стоит, не куксилась бы теперь за столом.

Скучно ей, глядите-ка! Скучно – пойди поработай! Нет, на производство ее Виталик не пустит. И в фирму к себе запретил являться. Тут всем женам запрет был. А во дворе, что ли, работы мало? Яблок нападало – тьма-тьмущая. Подбери, вымой да повидла навари. Либо нарежь дольками и сушить пристрой. А то соку можно нажать. Разве свой сок сравнишь с тем, что в пакетах продают? Нет, конечно. Да и огурчиков можно закрыть, помидоров. Клумбы опять же прополки требуют, а садовник Васька снова запил на неделю.

Разве же дел в доме нет, а! Только оглянись, сразу найдутся, было бы желание дела-то эти делать.

Вот о какой снохе мечтала Оксана Петровна. Всех жен Виталика она считала своими снохами, а Виталика самого своим ребенком, после смерти его родителей. Но такой снохи бог ей не послал. Ни одна из четырех не подходила ее сыночку. Эта последняя – Лерка, будто и ничего. Незаносчивая, негрубая, никогда ее не отсылала прочь, как те лярвы. Но все равно какая-то смурная. Казалось бы, живи и радуйся, что тебе господь послал. А она скучает! Да, все они с жиру и скучали!

– Ты куда, Валерочка? – встрепенулась Оксана Петровна, когда через час последняя жена Виталика вдруг вышла наряженная в короткие шорты, майку, бейсболку и сандалии. – Загорать, да?

Поняла уже, конечно, что свинтить та из дома надумала. Зачем ей тогда сумка-то спортивная, но все равно ваньку валяла. На рожон с хозяйкой не резон лезть. Виталик с ней уже второй год живет, кто знает, может, и задержится еще эта девчонка с мужицким именем.

– Нет, Оксана Петровна, в зал поеду, – соврала Лера и потрясла сумкой у домработницы перед носом. – Вот вещи спортивные со мной.

– А-а, понятно, – проводила та ее недоверчивым взглядом до дверей в гараж, тут же вспомнила: – Так ты же вчера в зале была. Ты же через день туда ходишь.

– Вчера свет отключили, – продолжила свое вранье, которое ей самой было отвратительно, Лера. – Четыре подхода по двадцать на пресс не сделала. Надо наверстать.

И ушла.

А Оксана Петровна переполошилась. Поначалу-то ничего, а вот как Леркина машина за ворота выскользнула, так и переполошилась.

Врет ведь! Врет черноглазая бестия! Стоило ли из-за каких-то упражнений через весь город в такую жару ехать? Там тех упражнений минут на десять, а она будто на полдня собралась. И предупредила, что к обеду не будет.

Врет!

И зачем только Виталик от услуг водителя отказался для баб своих непутевых! Возил бы их Паша и возил. Ах да, как это она забыла! Пашу-то Виталик уволил из-за того, что тот слишком уж на Машку поглядывать начал. И все причину искал, чтобы с ней подольше задержаться где-нибудь. То в пробку они попали, то колесо прокололи, то бензобак пустой у них оказался вдруг на проселочной дороге.

Виталик ему ничего не сказал тогда и в глаз не стукнул. Хотя заслужил Паша, и еще как. Виталик просто за ними понаблюдать поручил ребятам из службы безопасности фирмы. Тем недели хватило для полного отчета супружеской неверности Машки и черной неблагодарности Паши.

Маша и Паша оказались за воротами. И Наташка, помнится, следующая, которая после Машки жена, уже без водителя обходилась. И эта теперь тоже. А ведь страж каждой из них нужен был. Суровый принципиальный страж.

Оксана Петровна долго стояла над телефоном в холле. Пару раз снимала трубку, чтобы Виталику позвонить и доложить о том, что Лера уехала из дома, не сказав ему ничего. И даже пальцами по цифрам тыкала. Но потом снова трубку клала.

Нет, неправильно это. Нельзя на молодую хозяйку доносить, как бы она, Оксана, Виталика ни любила.

К тому же Лерка ведь могла ему и позвонить. И он мог быть в курсе ее отлучки из дома. А она что наделает, если позвонит? И неудовольствие Лерки вызовет, и себя в первую очередь в неловкое положение поставит.

Нет, уж пускай они меж собой сами разбираются. Она доносить не станет. Да и Лерка неплохая, если разобраться. В саду работать не желает, или не доходит до нее, что это можно и нужно делать, но это разве беда? Зато вежливая и обходительная. Никогда ей ее место не указывала.

Может, потому, что Виталик очень часто Лерке самой это место указывал, а?..

## Глава 3

Кафе, в котором Машка назначила им всем встречу, сразу не понравилось. Было многолюдно, шумно, подавали какие-то нелепые блины со сметаной и овощной(!) икрой, чай в огромных цветастых кружках. Столы были пластиковыми, стулья такими же. Никаких тебе скатертей, легкой музыки, полумрака, цветов в низких красивых вазах. Ничего того, к чему они успели привыкнуть, побывав в статусе Виталькиных жен.

– Ты бы еще на вокзале нас всех собрала! – зло фыркнула Наташка, вышагивая между пластиковым безобразием. – Что за рыгаловка, Маш?!

Машка угрюмо молчала, настырно провожая их к дальнему столику в углу, где было не столь шумно из-за перегородки, увешанной пластиковыми же цветами.

– Сели, – скомандовала она, когда они наконец дошли. – И хорош на меня пялиться!

Пялиться особо было не на что. От былой красоты и утонченности в бывшей сопернице ничего не осталось. Кожа потускнела, глаза поблекли, ни тебе маникюра, ни прически. Глупый какой-то волосяной кокон с торчащими из него длинными булавками. Про одежду и вовсе говорить нечего. Странный текстиль, которому даже не было определения, давно не стирался и уже попахивал.

– Ты пьешь, что ли, Машка? – ахнула Наташа, вытаскивая из дорогой сумочки длинную сигарету и изящно прикуривая. – Выглядишь не очень, честно!

– Посмотрела бы я на тебя, дорогая! – точно копируя интонацию их бывшего мужа, огрызнулась Маша. – Когда тебе нечего жрать, негде спать и нечем укрываться. Ты-то, смотрю, без Сетина не бедствуешь?

– Да уж не пропала, – дернула оголенным плечом Наташа.

Она и в самом деле очень плавно, без лишних потрясений, перекочевала из постели одного преуспевающего бизнесмена в постель другого. И пускай женой ее еще не сделали, зато щедро содержали, ни в чем не отказывали и много еще чего обещали в будущем.

– Слышала, слышала, папика себе нашла, – ухмыльнулась недобро Маша и попросила у бывшей соперницы сигарету.

– А чем плох папик? – хмыкнула Наташа, угощая Машу сигаретой. – Конечно, не так красив, как Виталик, но все лучше, чем с затрапезным шофером трахаться.

Они трое друг про друга все знали. Их прежняя жизнь не была друг для друга секретом, так же как и нынешняя. Каждая ревностно отслеживала успехи или неудачи своих соперниц и исправно несла новости в клювике другой.

Саша после развода с Сетиным быстро встала на ноги. Купила на щедрые отступные салон красоты, занялась бизнесом. Не бог весь что, конечно. но не бедствовала. Даже раз в год на иноземных курортах бывала.

Наташка вообще молодец, здорово устроилась. А вот Машка после злополучного нелепого романа с собственным водителем очень быстро скатилась туда, откуда весьма редко получается подняться. Наташка как-то рассказала, что ту и в ментовке держали пару месяцев по подозрению в чем-то незаконном. И что будто бы в психушке она лежала. И что квартиру, подаренную ей Сетиным, за долги у нее крутые парни отобрали.

Ужас просто, в каком она оказалась говне! У них – у Сашки и Наташки – все не так. У них-то все много лучше. Не так, конечно, как бывало при Сетине, но и не так, как у Машки.

Саша с Наташей переглянулись многозначительно, вздохнули, думая об одном и том же. А Машка тут же обо всем догадалась и зашлась неприятным хриплым смехом.

– А я знаю, что вы не жалеете меня, сучки! Глянули сейчас друг на друга и подумали: слава богу, что у нас все не так хреново. Так ведь? Можете не отвечать, без вас знаю, что так. Мы ведь с вами… Мы ведь с вами очень, очень, очень похожи друг на друга. И не только внешне, дорогие мои.

И снова им пришлось вздрогнуть от такой знакомой интонации в любимом обращении Сетина. Он всех их так называл, всех, без исключения.

– А вы знаете, что и ее он так называет! – фыркнула Машка и снова засмеялась.

– Да ладно?! – ахнули Саша и Наташа.

Когда Сетин женился в четвертый раз, на Валерии Кнутовой – без роду без племени, без роста и веса, они приуныли.

Ведь он явно на их метр семьдесят семь купился, на четвертый и пятый размеры груди, на природный блондинистый окрас волос, на великолепные черты лица. Все трое со спины были похожи словно сестры-близнецы. Они так и думали, что это и есть сетинский идеал женской красоты. Что он никаких других женщин не приемлет. Только тех, которых активно рекламируют СМИ. Которым отдается предпочтение во всем мире, и которые всегда и везде пользуются повышенным спросом. Характеры разные – тут не поспоришь. Но внешность-то, внешность для Сетина имела значение! И ею они как раз и обладали!

Но потом он вдруг удивил всех, выбрав Кнутову. Она была прехорошенькой, да. Но она была маленькой, черноволосой, коротко стриженной, размер ее груди едва дотягивал до второго размера, у нее были угольно-черные огромные глазищи, все время смотревшие на собеседника с пытливым интересом.

Это ни в какие ворота не лезло! Это шло вразрез с мнением о сетинском вкусе и наталкивало на размышления.

– Он влюбился! – прошелестело в свете, на том все и сошлись и вскоре перестали чесать языки.

И тут вдруг…

– Именно так, девочки. Он называет ее «дорогая»! – и Машка снова рассмеялась. – Так что у нас с вами есть шанс!

– Какой шанс, господи, Маша, ты совсем допилась! – Наташа нервно расстегнула сумку, снова застегнула ее, потом подумала и достала еще одну сигарету. – Пускай он остыл к этой малявке, это ни о чем не говорит. Мы-то тут при чем?! Ты что, Сетина не знаешь?!

– Да! – поддакнула Саша, пытаясь проглотить кусок одного из липких блинов, которые им только что подали на цветных тарелках. – Мы-то тут при чем! Все в прошлом!

– Стала бы я вас здесь собирать и тратиться. – Блины и чай Машка вызвалась оплатить, они не стали спорить. – Есть информация, девочки! И эта информация…

Она попыталась скромно потупиться… ничего не вышло. Пришлось ей выразительно на них смотреть, чтобы догадались. Блины, мол, оплатила она. А уж за информацию будьте любезны раскошелиться.

– Сколько? – устало вздохнула Наташа и снова полезла в сумку.

– По пятьсот баксов достаточно, я думаю. – И, видя, что девочки возмущены до глубины души, поспешила успокоить: – Уверяю вас, оно того стоит! Потом благодарить меня будете! Саш, только не ври, что у тебя нет с собой.

Натальей и Саша общими усилиями отсчитали Маше тысячу долларов. Та прибрала их, доела клеклый блин, запила чаем, быстро утерлась салфеткой.

– Короче, так… Наш Сетин недавно отдыхал в компании наших с вами общих знакомых. Фамилию по понятным причинам не называю. Не возражаете? – Девочки пожали плечами, не возражали, стало быть. – Подпили, разговорились. Потянуло на откровения. К нему пристали насчет личной жизни. И вот тогда наш Сетин выдал такое, девочки!

– И что?! Что он выдал?!

Любопытство тут же затормошило застарелые обиды. Наташа моментально забыла про папика. Сашка – про свой салон. Все тут же вспомнили Сетина, с которым… Нет, за которым им всем так беспечно и безбедно жилось. Который умел ухаживать, был чертовски хорош и собой, и в постели. И жизнь с которым так внезапно оборвалась из-за какой-то нелепицы.

– Он сказал, девочки, что, если с Лерой у него не получится семьи, он никогда больше не женится.

– И это все?! – выдохнули бывшие соперницы разочарованно.

– Нет, не все.

Маша улыбнулась, хотя на ее месте Наташа этого бы делать не стала, да и Саша тоже. Некогда красивые, белоснежные, ухоженные дорогостоящим дантистом зубы пожелтели и являли собой жалкое зрелище.

– Не тяни, Машка, время идет! – поторопила ее Наташа. – А время – деньги. Наши с Сашкой, между прочим!

– Не блей, коза, – тут же озверела Машка, тоже вспомнив, как бесилась и ненавидела Наташку за то, что она пришла в дом Сетина после нее. – Он сказал, что никогда больше не женится. Либо… Либо женится, но на ком-то из нас троих. На удивленный вопрос наш Виталик пояснил, что старый друг лучше новых двух или что-то в этом роде. Сказал, что от нас он хотя бы знает, чего ждать, а новая пассия ему может еще и не то показать. Про возраст свой вспомнил. Тут ему начали возражать, мол, прежние твои жены могут и не польститься на тебя и все такое. И тогда наш Сетин, девочки… Он сказал такое!

– Что?! Говори, а то сейчас блин тебе на голову надену, – пообещала Саша. – Деньги ей плати, да еще слова вытягивай!

– Он сказал, что найдет способ уговорить нас. То есть одну из нас. А если, говорит, не согласится кто-то из нас троих вернуться к нему, если с Леркой не получится ничего, то тогда он хотя бы попробует уговорить нас, то есть одну из нас, родить ему ребенка.

– Как это?! – заволновались девочки, поняв, что золотоносная жила бьется уже где-то под их ногами.

– А вот так! Захотел наш Виталик ребеночка! И не от Лерки своей, то есть если она не захочет и с ней не получится, а от кого-то из нас троих!

– От кого, интересно? – ухмыльнулась со значением Наташа и выразительно оглядела Машку. – Он тебя давно видел, красавица?

– А ты заткнись, поняла! – ткнула в нее пальцем Маша и едва в глаз не попала. – Думаешь, я про твое бесплодие ничего не знаю?!

Наташа побледнела. И попыталась примирительно улыбнуться, но не вышло.

– То-то, не кичись. Мне свое былое вернуть – месяц пожить в хороших условиях. А вот тебе никогда не родить, дорогая! – и снова хлестнуло всех забытым сетинским. – Ладно, давайте не будем ругаться. Не для того я вас сюда пригласила. Подведем итоги, девочки… Наш Сетин не сегодня завтра разведется с этой коротышкой, не просто так разговор об этом завел. И тогда у нас с вами появится шанс вернуть его. Либо он на ком-то из нас женится, либо кто-то из нас родит ему ребенка.

– Я не рожу, – угрюмо заключила Наташа.

– Я тоже, – поддакнула ей Саша и на вопросы бывших соперниц ответила: – Просто я не хочу рожать. От Сетина тем более. У него минутная блажь, а я потом всю жизнь расхлебывай.

– Тоже верно, – закивали они.

– Тогда надо кому-то из нас его просто захомутать, и все. А две остальные… Ну тут уж лотерея, кого он выберет. – Маша вздохнула. – Но я вас призываю к тому, чтобы остальных двоих та счастливая, к которой он вернется, не забывала.

– Не вопрос! – в один голос сказали Саша и Наташа и закивали, закивали. – Мы же подруги по несчастью, как же по-другому!

– Вот! И я о том же, – обрадовалась Маша. – В нашей лотерее не должно быть проигравших, девочки. И наш счастливый билет – это Сетин!

– Да, но… – протянула Наталья после паузы, во время которой они чокались кружками, запивая чаем свою договоренность. – Но как долго нам всем придется ждать, девочки, а?

– Да? – вскинулась Саша, вдруг вспомнив про банковский заем, по которому подходил срок выплаты. – Как долго?!

– А вот мы и подошли к самому интересному. Как же мы с вами все-таки похожи! – Маша впервые оглядела бывших соперниц без зависти. – Вопрос времени может быть откорректирован.

– Кем?!

– Нами!

– Как это?! Мы же не можем заставить Сетина развестись с его Лерой, – недоуменно наморщила лобик Наташа.

– Да! – тут же подхватила Саша. – Мы же не заставим его.

– Резонно, – хмыкнула Машка, поддернув повыше рукава. – Мы не можем заставить его развестись с его теперешней женой, девочки, но… Но мы можем помочь ему овдоветь!..

## Глава 4

Сетин вышел на ступеньки офиса, распахнул пиджак и какое-то время смотрел в нахмуренное небо.

И чего все облаками затянуло? С утра солнышко в окнах играло, обещало погоду, а тут того и гляди дождь пойдет. Он планировал сегодня с Леркой на пруд сходить, погулять, поговорить. На поваленном дереве можно было бы посидеть, помечтать о чем-нибудь.

Про поваленное дерево никто не знал. Это была крохотная сетинская тайна. Он ее немного стыдился, потому никому и не рассказывал. Вроде ничего такого, а оголяться как-то ни перед кем не хотелось, вот и молчал. А когда удавалось, сбегал туда.

Дерево повалило грозой лет шесть назад. Оно было большим и крепким, казалось, стоять будет вечно, а оно вдруг упало, ухнув ветками в крапивные заросли. Ствол сломался у самого основания и зиял года два огромной рваной раной, а потом неожиданно снизу полезли молодые побеги. Они оплели место надлома плотным пологом, устремились ввысь, получился отличный шалаш. Сетин забирался туда, садился на усыхающий сломанный ствол, раздвигал ветки и смотрел на пруд, на лодки у берега, на людей, плескающихся чуть подальше, возле мостика.

Ему там так нравилось. Он даже начинал что-то насвистывать негромко. А пару раз поймал себя на том, что напевает. Неправильно, конечно, фальшиво, но напевал. Застань его кто за этим занятием, глаза бы вытаращил.

Разве не странно? Молодой, преуспевающий, вечно занятый то бизнесом, то женщинами прячется в кустах и песенки насвистывает или напевает?

Сашку, Машку и Наташку туда точно тащить не стоило. Стали бы ныть, стонать, то их комарье замучило, то ноготь сломался, то солнце печет, то кусты по ногам хлещут. И на него стали бы смотреть с мерзким сучьим интересом.

А что это за блажь их муженьку в голову полезла такая? Чего он в эти кусты, по какой такой нужде таскается, и их вот теперь потащил? Уж не извращением ли каким тайным страдает? В собственном саду деревьев видимо-невидимо, растительности заморской, не на рубли купленной, а он на берег пруда в заросли крапивные сбегает.

Это все было не для них. Это было только его местом, его тайной, хотя он ее и стыдился немного.

А вот Лерке захотелось вдруг показать, и именно сегодня. Солнце с утра так палило, казалось, вечер будет дивным – тихим, спокойным, умиротворяющим. Захотелось провести его с ней вдвоем. Чтобы никто не мешал. Никто и ничто, даже собственные стены, которые он призывал ее ценить за роскошь.

С утра они что-то не то говорили друг другу. Вернее, снова он говорил, а она слушала вполуха и настырно ему возражала, не открывая рта.

Сетин улыбнулся, вспомнив бунтарские глаза своей последней жены – Валерии. Он, наверное, из-за этих ее глаз на ней и женился. Как заглянул в них однажды, так и оторваться не смог. Потом уже узнал всю ее, и привязался, а поначалу глаза ее его пленили.

Так о чем это он? Ах да, о сегодняшнем утре. Она снова слушала его бредни, снова бунтовала и ненавидела его молча. Он бы на ее месте давно в него тарелкой запустил, а она терпит. Интересно, как надолго ее хватит? И главное, что не давало ему покоя и из-за чего он изводил ее регулярно, – почему она терпит?!

Они составили брачный контракт, существовала еще между ними и устная договоренность о том, что они все должны решать только цивилизованно. Никакого ора, никаких быдловских семейных сцен, разумеется, никаких измен, этого Сетин не терпел и сам не допускал никаких вольностей на стороне. Все должно быть чинно, мирно и спокойно.

– Даже если я захочу сказать вам… тебе… – она поначалу все время называла его на «вы», пыталась поправиться, путалась, краснела, смущалась. – Даже если я захочу сказать тебе, что ты последний гад?! Я должна буду сказать это нежным голосом?

На последней фразе она аж засипела от удивления. А ее глаза… Ее глаза так бесились, так негодовали.

– Ты не можешь мне сказать этого, дорогая, – спокойно парировал тогда Сетин.

– Почему? Почему?!

– Потому что ты не имеешь на это права, – и уставился на нее, внимательно рассматривая.

Она, бедная, так растерялась, что не нашлась что ответить. Длинные ресницы метались вверх-вниз, вверх-вниз, пальцы сплелись на коленках. И она не смотрела на него теперь. А ему надо было, чтобы смотрела. Он же провоцировал ее и наблюдал, провоцируя. И ему очень важно это было. Важно наблюдать, важно знать, что она думает, что чувствует сейчас. А узнать это он мог, лишь глядя в ее глаза. Они у нее не могли лгать. Пока не могли.

А она на него не смотрела!

– Я имею на это право, а ты нет, – проговорил он с нажимом, будто нож в колотой ране проворачивал. И добавил: – Мы же договорились, кажется, раз и навсегда! Тебе непонятно?

– Понятно, – кивнула Лера и посмотрела на него совершенно несчастными, полными слез глазами. – Понятно – я гадина, а ты гадом быть не можешь. Правильно?

Слезы все же пролились. Ее глаза не смогли справиться и вместить столько обиды.

Лерка в тот момент была по-настоящему несчастной, и не будь он Сетиным Виталием Станиславовичем, он бы схватил ее, прижал к себе и наговорил бы много славного и хорошего. И примирение бы состоялось, бурно завершившись в постели. Но…

Но он был Сетиным Виталием Станиславовичем, сорока лет от роду, в меру жестоким, в меру расчетливым, немного хамоватым, если это требовалось, и до безобразия осторожным. И еще у него до Лерки были Сашка, Машка и Наташка, которым тоже хотелось верить и на которых тоже хотелось рассчитывать и надеяться. Но они подвели его. Не оправдали. Не создали и не уберегли того счастья, на которое он надеялся с ними. Не от скуки же он женился каждый раз, в самом деле! Нет! Он тщательно присматривался, выбирал, встречался со светскими свахами, просматривал фотографии. Узнавал о родственниках и все такое. И все равно ничего не выходило. А с Леркой…

С ней он странно встретился, странно познакомился, странно женился на ней и так же странно они теперь живут бок о бок уже два года.

Он провоцировал и наблюдал.

Она молча бунтовала и терпела.

ПОЧЕМУ ОНА ЭТО ДЕЛАЛА?

У него было несколько вариантов ответов.

Первый, и конечно же самый распространенный, не он его придумал: она это делает из-за денег. Ей понравилось жить богато, потому она и терпит.

Второй вариант: Лерка старательно – а она вообще была очень старательной и исполнительной особой – выполняет условия брачного контракта. Там был пунктик, один среди многих прочих, что если они проживут в браке десять лет, то треть состояния Сетина Виталия Станиславовича перейдет его законной супруге. Вот, может, поэтому она так старалась? Так это тоже из-за денег, получается.

Третий вариант: ей не хотелось возвращаться в свою городскую квартиру в многоэтажке. Район был отвратительным, на его взгляд. Соседи все сплошь склочники и жлобы. Одна бабка, помнится, Лерка рассказывала, не раз участкового вызывала и жаловалась на то, что молодая соседка шумит и мешает ей днем(!) укладывать внука. Как могла Лерка днем шуметь, работая на другом конце города, было непонятно многим, включая участкового, но бабка продолжала жаловаться.

Итак, третий вариант – из-за соседей и промышленного загазованного района. Но этот вариант сам Сетин оценивал на слабую троечку.

Были еще четвертый и пятый варианты про возможных подруг, которые начнут злорадствовать и фальшиво сюсюкать, утешая, если Лерка сбежит от богатого мужа и снова поселится на своих сорока пяти квадратных метрах. Еще могла быть какая-нибудь тайная старая связь с человеком, от которого она и укрылась за высоким забором сетинского дома.