# Архив. Ключи от всех дверей

Виктория Шваб

Представьте себе библиотеку, где вместо книг на полках лежат мертвецы. У каждого из них своя особая история, которую под силу прочесть только Библиотекарям. Поэтому они называют мертвых Историями, а место, где хранятся Истории, – Архивом.
Маккензи Бишоп – Хранитель Архива, она спасает мир от вторжения бесприютных призраков – пробудившихся Историй. Но однажды ей пришлось спасать сам Архив, когда кто-то начал переписывать Истории, подчас стирая целые жизни…
Теперь для того, чтобы вернуться к нормальной жизни, ей придется до конца разобраться в том, что произошло. Найти тех, кто стоял за совершенным преступлением. И спасти не только свой разум, но и саму жизнь.

Victoria Schwab

The Unbound

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc. и Nova Littera SIA

Text copyright © 2014 by Victoria Schwab

© Е. Шолохова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2018

***

«Эта книга о доверии, о дружбе, о взаимопомощи и, самое главное, как жить дальше, когда твоя душа кровоточит, как сохранить воспоминания об ушедших, как доверять, когда тебя предали, как справляться с эмоциями».

LiveLib.ru

***

> Я могу в двух словах рассказать все,

> что узнал о жизни: она продолжается.

> Роберт Фрост


## Глава первая

Спать хотелось невыносимо. Я сидела на крыше Коронадо, примостившись на обломанном плече горгульи, и изнемогала от желания спрыгнуть со своего насеста, вернуться в здание, спуститься по лестнице на третий этаж, прокрасться по темной квартире и, наконец, лечь в постель.

Но я не могла. Потому что всякий раз, стоит мне уснуть, я вижу сны. И в каждом сне является Оуэн. Его серебристые волосы, холодные глаза, длинные пальцы, небрежно вертящие нож. Мне снится, как он проводит зазубренным лезвием по моей коже, приговаривая, что где-то там внутри, под плотью, прячется «истинная» Маккензи Бишоп.

«Я найду тебя, М., – шепчет он, делая надрез. – Я тебя освобожу.»

Иногда он убивает меня быстро, а порой пытка затягивается. Так или иначе, каждую ночь я вскакиваю в темноте, крепко обхватив себя руками. Сердце едва не выпрыгивает из груди, пока я судорожно проверяю, нет ли на коже свежих порезов. Их, конечно же, нет. Потому что Оуэна не существует. Больше не существует.

Прошло уже три недели. И хотя сейчас, под покровом ночи, слишком темно, чтобы различить на крыше хоть что-нибудь, кроме силуэтов каменных изваяний, я до сих пор невольно поглядываю туда, где все и произошло. Точнее, где все закончилось.

«Не беги, остановись, мисс Бишоп. Бежать больше некуда.»

Воспоминания до сих пор такие живые и яркие: Уэсли истекает кровью на другом краю крыши. Оуэн предлагает выбор, но это вовсе не выбор, потому что его нож впился мне между лопаток.

«Необязательно заканчивать все вот так.»

Он произнес всего несколько слов, но этого времени мне хватило, чтобы за его спиной повернуть в воздухе ключ, сделать дверь в никуда, дыру из Внешнего мира в бездну, и втолкнуть его туда.

Но вот я поймала взглядом то, что увидеть невозможно – отметину. Сейчас это просто царапина, едва заметная зыбь в воздухе – все, что осталось от двери в бездну. И хотя ее почти не видно, я точно знаю, где она: темное пятно, которого здесь быть не должно. Своей противоестественностью оно притягивает взгляд и одновременно отталкивает.

Дверь в никуда, в бездну – нечто губительное и не поддающееся осмыслению.

Я пыталась вернуться в тот день, прочесть, что случилось по статуям, венчающим крышу Коронадо, но все воспоминания были уничтожены. Бездна, приоткрывшись на миг, поглотила самые важные в моей жизни минуты, оставив лишь белый шум, точно на засвеченной пленке.

Впрочем, мне не нужно читать образы, запечатленные на каменных изваяниях: я и так все помню. У статуи в дальнем конце крыши откололся камешек, и я спрыгнула с плеча горгульи, едва не потеряв равновесие. На меня накатила дрема, голова отяжелела, сознание затуманилось, и я спрыгнула – не хватало еще свалиться и свернуть себе шею. Первые проблески рассвета тронули небо, и я напряглась. Я совершенно не готова к этому дню. И вовсе не потому, что не спала. Я не готова к новой школьной форме, которая висела сейчас на стуле в моей комнате. Не готова к новой маске, которую придется нацепить вместе с этой формой. Не готова к кампусу, где наверняка шум, гам и столпотворение. Не готова к Гайд Скул. Но солнце упрямо ползло вверх.

Чуть поодаль возвышалась статуя горгульи, к каменному телу которой я примотала скотчем старые подушки. Их я стащила из шкафа, стоявшего в вестибюле Коронадо. Ну а скотчем разжилась в кофейне, свистнув моток из выдвижного ящика. Конечно, не бог весть какая замена боксерской груше, но все же лучше, чем ничего. И если уж спать я не могу, то можно неплохо потренироваться.

Утренний свет озарил небо, разливаясь по крыше Коронадо. Осторожно снимая туго намотанные боксерские бинты, я сморщилась, почувствовав, как кровь прилила к онемевшему правому запястью. Еще одно напоминание о том дне.

Оуэн стискивает мое запястье, и нож со звоном падает на пол.

Поврежденная кость наверняка зажила бы скорее, если б я часами напролет не колотила импровизированную грушу, но боль странным образом помогала мне не сорваться.

Я почти расправилась с бинтами, когда уловила знакомое царапание по бумаге. Я вытащила листок из кармана и в бледном свете занимающегося дня различила имя:Элли Рейнольдс, 11 лет.

Я провела пальцем по буквам, будто хотела нащупать бороздки, оставленные пером, но с сообщениями из Архива ничего подобного не бывает. Когда кто-то делает запись в архивном фолианте, она тотчас появляется на моем листке. А как только я нахожу Историю, буквы исчезают, не оставляя и следа. Меня даже посещала мысль вести список людей, которых я нашла и вернула, но мой дед сказал бы, что в этом нет никакого смысла. «Если долго смотреть на что-нибудь, – говорил он, – то волей-неволей начинаешь задумываться. И к чему эти раздумья приводят? Ни к чему хорошему».

Я направилась к заржавленной двери. Поиски Элли Рейнольдс помогут скоротать время, пока не настанет утро и не начнет пробуждаться город. Знай мои родители, что полночи я мечусь в кошмарах, а оставшиеся ночные часы провожу на крыше, они немедля отправили бы меня к психиатру. А уж если бы я им рассказала, что последние четыре с половиной года выслеживаю и возвращаю Истории мертвых людей, как пить дать меня бы уже закрыли в психушке.

Я спустилась на четыре пролета. Кругом стояла полнейшая тишина, отчего звук шагов по каменным ступеням казался особенно резким. На третьем этаже я свернула с лестницы в холл, оклеенный видавшими виды желтыми обоями и украшенный пыльными хрустальными светильниками. Квартира 3F находилась в дальнем конце. Меня так и тянуло пойти домой и лечь спать, но рисковать не хотелось. Я остановилась посреди холла сразу за шахтой лифта. Там, в промежутке между старым зеркалом и картиной с морским пейзажем, виднелась крохотная трещинка, будто легкая рябь на обоях. Ее и не увидишь, если тебе не положено этого видеть – кстати, вот верный способ определить, относится что-то к Внешнему миру или нет. Как и там, на крыше, она притягивала и одновременно отталкивала взгляд. Но разница в том, что здесь, стоит мне стянуть с пальца серебряное кольцо, смутная настороженность исчезает, а в середине трещинки отчетливо проступает замочная скважина. Это дверь, ведущая в Коридоры.

На миг засомневавшись, я коснулась пальцами темного пятнышка. Прежде грань, разделяющая миры, казалась мне надежной и непроницаемой, точно возведенная из камня стена. Но теперь она как будто истончилась. Секреты, ложь, кошмары, проникая, неумолимо подтачивают ее.

«Никогда не позволяй своим мирам соприкоснуться, – предупреждал дед. – Следи, чтобы грань между ними оставалась крепкой и четкой».

Но сейчас творилось черт те что. Мои страхи прокрались вслед за мной в Коридоры, а ночные кошмары, напротив, просочились во Внешний мир. Я сняла с шеи кожаный шнурок, на котором носила ключ. Свет хрустальных бра заиграл на нем бликами. Это не тот ключ, что был у меня, а еще раньше – у деда, и я впервые открывала им дверь в Коридоры. Помню, получив его, я испытала горечь от того, что потерю так легко заменили. Словно они одинаковые.

Я взвесила ключ на ладони. Он совсем новый и гораздо светлее предыдущего. Однако это не просто кусок металла. Он словно предостережение о том, что можно лишиться всего: и ключей, и свободы, и памяти, и жизни. Вообще-то я не особенно нуждалась в предостережениях. Допрос Агаты накрепко врезался мне в память. Да и прошло всего несколько дней. Когда меня вызвали на допрос, синяки уже пожелтели, но запястье еще болело. Агата, сидя в кресле, доброжелательно улыбалась, я же пыталась скрыть, как сильно у меня тряслись руки. Мой ключ она забрала, а из Архива без него не выбраться. Проблема, как объяснила Агата, заключалась в том, что я заглянула за кулисы и увидела, как устроена система. Поэтому встал вопрос, позволят ли мне это помнить? Или Архиву следует стереть все, что я узнала об изнанке его работы, а заодно и последние события? Оставить в моей памяти уйму пробелов и снять с меня бремя пережитого?

«Будь у меня выбор, – сказала я, – я бы предпочла научиться жить с тем, что мне известно». «Будем надеяться, ты приняла верное решение, – ответила она, вложив в мою ладонь новый ключ и заставив сомкнуть пальцы. Затем добавила: – Будем надеяться, что и мое решение было верным».

Я вставила ключ Агаты в замочную скважину. Тотчас от нее по желтым обоям побежали тени, впитываясь в стену, словно чернила, и затем проступили контуры двери, очерченные светом. Я пыталась повернуть ключ, но задрожала рука. Мне пришлось стиснуть пальцы так, что металл впился в кожу. Вспышка боли помогла сбросить наваждение. Я распахнула дверь и шагнула в Коридоры.

Затворив за собой дверь, я затаила дыхание – так делают дети, когда идут мимо кладбища. Обычное суеверие, наивная вера, что несчастья минуют тебя, если ты их не вдохнешь. Замерев, я стояла в темноте, пока не успокоилась, осознав, что Оуэна в Коридорах нет, что здесь лишь я и Элли Рейнольдс.

Вернуть ее оказалось легче, чем найти. Проще отследить те Истории, которые убегают, потому что на каждом шагу они оставляют за собой воспоминания, будто тени. Но Элли никуда не бежала, она сидела, забившись в угол, у самой границы моей территории. Когда я ее нашла, она не стала сопротивляться и сразу пошла со мной, к моему великому облегчению. Потому что от усталости у меня буквально слипались глаза и подкашивались ноги так, что даже пришлось опираться о сырые стены.

Зевая, я добрела до двери с начертанной мелом пометкой «1» и вернулась во Внешний мир. К счастью, в холле третьего этажа стояла все та же сонная тишина. В Коридорах, где часы не работают, очень легко потерять ход времени, а сегодня как раз такой день, когда мне никак нельзя опаздывать.

Солнечный свет щедро струился в окна квартиры. Я притворила за собой дверь и пересекла гостиную. Гудение кофеварки и тихое бормотание телевизора заглушили звук шагов. Я взглянула на экран: среда, 6:15 утра. Диктор рассказывал о пробках, перешел к спортивным новостям, а затем, перевернув страницу, сообщил: «Далее: последние сведения о шокирующем исчезновении человека. На месте происшествия полный разгром. Что это – взлом, похищение или что-то гораздо худшее?».

Диктор говорил слишком эмоционально, но мое внимание привлекли не его слова, а кадр, застывший фоном за его спиной. Я подалась к телевизору, но из родительской спальни послышались шаги. Я спохватилась, что стою посреди квартиры в черном обтягивающем костюме Хранителя, а на часах всего шесть утра.

Прошмыгнув в ванную, я включила душ. Горячие тугие струи принесли блаженство, расслабив напряженные мышцы и уняв боль. Шум воды, монотонный и успокаивающий, наполнил комнату. Я сомкнула веки и… покачнувшись, едва не упала на облицованную плиткой стену, но в последний миг успела выставить вперед руки. Незажившее запястье пронзила боль. Я негромко чертыхнулась и пустила холодную воду. Ледяной душ, обжигавший кожу, казался сущей пыткой, но зато сон как рукой сняло. Завернувшись в полотенце, я выскочила из душа и поспешила в свою комнату, зажав под мышкой костюм Хранителя. Но тут дверь родительской спальни распахнулась, и на пороге появился папа с кружкой кофе в руке. Выглядел он так, будто совершенно не выспался и переборщил с кофеином. Впрочем, теперь он всегда так выглядел.

– Доброе утро, – пробормотала я.

– Сегодня важный день, дорогая. Ты готова? – спросил он и поцеловал меня в лоб, окатив своим шумом, сотканным, как и у любого живого человека, из мыслей и воспоминаний. Кольцо Хранителя на моем пальце заслоняет образы, поэтому я слышу лишь звуки.

– Не уверена, – сказала я. Меня так и подмывало заметить, что мне не оставили выбора. Но я сдержалась и выслушала его напутствия и заверения, что я справлюсь. Мне даже удалось улыбнуться и, пожав плечами, непринужденно бросить: – Да, конечно.

И я сбежала к себе в комнату, где на стуле, ожидая своего часа, висела новая школьная форма. Холодный душ, может, и помог взбодриться, но к школе я все равно не готова. Смахивая капли, стекающие с мокрых волос прямо в глаза, я оглядела форму: черная хлопковая рубашка-поло с длинными рукавами и серебристым кантом на плечах; на нагрудном кармане – герб школы; юбка в черную, зеленую, серебристую и золотую клетку. Цвета Гайд Скул. На картинке в рекламном проспекте юноши и девушки сидят с книжками под сенью вековых дубов; с одной стороны видна кованая ограда, с другой – поросшие мхом стены старого здания. Эдакая обитель невинности и благолепия.

Я взяла телефон, который как раз полностью зарядился, и отправила Уэсли сообщение:


Маккензи: Я не готова к школе.


Уэсли сохранил в моем телефоне свой номер под именем: «Уэсли Айерс, соучастник преступления». Прошло уже больше недели с тех пор, как он уехал. Сразу после свадьбы отца Уэсли вместе с молодоженами отправился на медовый месяц «скреплять семейные узы». Но судя по тому, как часто он писал мне, он вовсю отлынивал от «скрепления семейных уз». Вскоре от него пришел ответ.


Уэс: Ты – Хранитель. В свободное время ты выслеживаешь Истории. Я более чем уверен, что и частная школа тебе по плечу.


Я мысленно представила, как Уэсли, закинув руки за голову, говорит мне эти слова. Словно воочию увидела теплые карие глаза, подведенные черным, изогнутую бровь, и невольно улыбнулась, но тут же закусила губу. Пока я размышляла, что бы такого умного написать ему, от него снова пришло сообщение:


Уэс: Что на тебе надето?


Я зарделась, хоть и знала, что он просто поддразнивает меня – Уэсли еще до отъезда видел мою школьную форму. Однако невольно вспомнилось то, что случилось в саду на прошлой неделе, в день свадьбы мистера Айерса: улыбка Уэсли, прикосновение его губ, волна уже знакомого шума – оглушительный грохот ударных и бас-гитар. Но в тот момент я нашла в себе силы отказать ему. Я поняла, что причинила Уэсли боль, хоть он не подал виду. Другие, пожалуй, ничего бы не заметили, но я видела это по его лицу и осанке, когда он отстранился. Он сказал, что все чудесно, просто замечательно. Мне бы хотелось ему верить, но я не верила.

Потому я и застыла над телефоном, пытаясь придумать ответ, вместо того чтобы скинуть полотенце и наконец одеться. В глубине квартиры хлопнула входная дверь, а секундой позже мама позвала меня запыхавшимся голосом и постучала в мою комнату. Отшвырнув телефон, я крикнула:

– Я одеваюсь.

Видимо, мама почему-то решила, что это приглашение войти и приоткрыла дверь, но я тут же ее захлопнула.

– Маккензи, – бросила мама с раздражением, – я просто хочу посмотреть, как на тебе сидит форма.

– Посмотришь, – отрезала я, – когда я ее надену.

Она притихла, но я знала, что она все еще стоит в коридоре. Я натянула через голову поло и застегнула юбку.

– Разве ты не должна быть в кафе? – спросила я. – Тебе не нужно готовиться к открытию?

– Не хочу пропустить, как ты пойдешь в школу, – ответила она из-за двери. – Это ведь твой первый день…

У нее дрогнул голос, она замолчала, а я громко вздохнула. Поняв намек, она удалилась. Ее шаги стихли в конце коридора. Когда я наконец вышла, мама сидела за кухонным столом. На ней был фартук с логотипом кофейни Бишопов. Ожидая меня, она листала брошюрку Гайд Скул, в которой, помимо прочего, перечислялось, что делать можно, а чего нельзя. К примеру, поощрялись вежливость, хорошие манеры, деятельность на благо школы, а возбранялись яркий макияж, пирсинг, неестественное окрашивание волос, галдеж. Да-да, в брошюрке так и было написано – галдеж. Я отметила те места, которые, на мой взгляд, позабавили бы Линдси. Неважно, что она в часе езды от нас, это не помешает ей повеселиться над моими перспективами.

– Ну? – спросила я маму и медленно повернулась, показывая себя со всех сторон. – Что думаешь?

Она посмотрела и улыбнулась, но ее глаза заблестели. Я почувствовала, что мы невольно затронули ту тему, о которой изо всех сил я старалась не думать. Внутри у меня все сжалось. Но по маминому лицу я видела, как отчаянно в ней борются упрямый оптимизм и глухая тоска, и не могла удержаться от мыслей о Бене.

Мой младший брат погиб в прошлом году по пути в школу, всего за две недели до начала летних каникул. Тот день, когда я пошла прошлой осенью в школу, а Бен – нет, навсегда останется одним из самых страшных для нашей семьи. Это как смертельная кровоточащая рана, только во сто крат больнее.

Поэтому уловив в маминых глазах напряжение, я с некоторым облегчением подумала, что прошел уже год, хотя этого, конечно, мало. Я позволила ей пробежаться пальцами по серебристой нашивке на плече, заставив себя не дрогнуть под накатившей волной скрежещущих звуков ее шума.

– Тебе лучше вернуться в кафе, – стиснув зубы, сказала я. Мама убрала руку – она подумала, я раздражена, хотя это было не так. Тем не менее ей удалось улыбнуться.

– Уже готова?

– Почти, – ответила я.

Но мама не торопилась уходить, и я догадалась почему – она хотела проводить меня. Возражать я не стала. Не такой сегодня день. Я быстро проверила, все ли взяла: сумка, кошелек, солнцезащитные очки – все, что необходимо в привычной жизни. Затем проверила то, что требовалось мне как Хранителю: кольцо на пальце, ключ на шее, список в… списка не оказалось. Я вернулась в комнату и нашла Архивный листок в кармане штанов. Заодно прихватила и телефон, который бросила на кровать. Листок, сейчас абсолютно чистый, я сунула в нагрудный карман рубашки. Затем быстро ответила Уэсу.


Уэс: Что на тебе надето?

Мак: Боевые доспехи.


Бросила телефон в сумку и вместе с мамой вышла из дома. По пути она дала мне целую кучу наставлений: как себя вести, как общаться с другими и, главное, как остаться целой и невредимой. Мы спустились по мраморной лестнице в вестибюль, она попросила меня улыбнуться и поцеловала на прощание в щеку. Легкий поцелуй отозвался звоном и дребезгом, будто в моей голове разбили тарелку. Затем какой-то старик окликнул маму с другого конца вестибюля, спрашивая, открыто ли кафе. Я посмотрела ей вслед, наблюдая, как она уводит его в кофейню Бишопов, жизнерадостно щебеча, как утренняя пташка.

Через крутящуюся дверь я вышла на улицу и направилась к велосипедной стойке, к которой был прицеплен всего один велосипед. Блестящую металлическую раму слегка портила – хотя Уэсли сказал бы, что наоборот украшала – полоска скотча, на которой маркером было написано слово «Данте». Понимая, что о собственной машине даже заикаться не стоит, поскольку все наши сбережения ушли на обустройство кофейни, я попросила у родителей велосипед. Моя просьба их удивила – они-то наверняка решили, что я вполне смогу добираться и на автобусе. Общественном, естественно, а не школьном, ведь Гайд Скул вряд ли потерпит, чтобы его имя красовалось на боку одного из этих чудовищных желтых громадин, да и студенты там разъезжали на всяких «Лексусах», а то и на чем-нибудь покруче. Но лично для меня автобусы – это тесные ящики, битком набитые людьми, источающими шум при малейшем прикосновении. От одной мысли я содрогнулась.

Я вытащила из сумки тренировочные штаны, натянула их под юбку, открыла замок и отцепила «Данте» от стойки. Ветер трепал навес над кофейней Бишопов. С крыши Коронадо смотрели вниз каменные горгульи, наблюдая, как я, перекинув ногу через раму, оттолкнулась от тротуара. Я почти доехала до угла здания, когда кое-что привлекло мое внимание. Вернее, кое-кто. Я остановилась и оглянулась. Мужчина лет тридцати с небольшим, загорелый, с золотистыми волосами, стоял на тротуаре напротив Коронадо и делал вид, что заинтересованно разглядывает старый отель. Он щурился от солнца и прикрывал ладонью глаза. Но могу поклясться, что он наблюдал за мной, когда я проезжала мимо. И это чувство продолжало меня преследовать, хотя он уже и не смотрел на меня.

Я остановилась на углу, притворившись, что регулирую велосипед, а сама украдкой разглядывала его, пока он не видел. Мужчина показался мне знакомым, только я никак не могла вспомнить – откуда. Может, он заходил в кофейню в мою смену? Или может, он знаком с кем-нибудь из жильцов Коронадо? А может, мы и не встречались никогда, просто у него одно из тех лиц, которые всем кажутся знакомыми. А может, мне просто нужно выспаться.

Стоило мне подумать обо всем этом, как уверенность в том, что он смотрел именно на меня исчезла. Между тем, он пересек улицу и скрылся в дверях Коронадо, даже не взглянув в мою сторону. Я тряхнула головой и поехала дальше.

Вдыхая утренний прохладный воздух, я мчалась по улицам, ветер свистел в ушах. Маршрут я наметила по карте еще вчера, а сегодня утром для верности нарисовала его на руке, но ни разу не сверилась с ним. Вокруг раскинулся огромный, залитый солнцем город, так отличавшийся от темных коридоров, к которым я привыкла. Те несколько минут, пока мимо меня проносился этот яркий мир во всем своем многообразии, я и не вспоминала об усталости и страхе перед сегодняшним днем. Но потом я свернула за угол, и от моего воодушевления не осталось и следа.

Прямо передо мной возвышались кованные ворота Гайд Скул, а за ними виднелись увитые плющом стены школы.

## Глава вторая

Родители готовились к переезду, хотя это больше походило на бегство. Почти год прошел с тех пор, как погиб Бен, и наш дом стал чужим. Говорят, чтобы преодолеть трудности, надо идти напролом, но, очевидно, это правило работает далеко не всегда. Теперь я знаю, есть и другой вариант: развернуться и бежать.

Родители паковали вещи в коробки, и дом постепенно пустел. Я старалась не обращать на это внимания. Весь год я буквально разрывалась, прилагая все усилия, чтобы сносно закончить второй курс и своевременно подчищать Архивный список от имен пробудившихся Историй. Так что мне вполне удавалось не замечать зияющую рану, оставшуюся после гибели Бена, но в конце концов настал момент, когда продолжать игнорировать очевидное я уже не могла. Мама бросила еще одну работу. Папа стал постоянно разъезжать по делам, надевая все более яркие костюмы. И дом наш все чаще пустовал.

Однажды папа вернулся из очередной поездки – как выяснилось, это было собеседование – и положил передо мной буклет. Я как раз сидела на кухне и готовилась к экзаменам. Сначала я доделала задание и лишь затем посмотрела на глянцевую брошюру. В первый момент я решила, что это проспект какого-нибудь колледжа, однако студенты на картинке выглядели слишком уж молодо для университета. Тогда я прочитала название, напечатанное сверху большими готическими буквами: «Гайд Скул».

Я должна была отказаться. Мне и в школе, где учащихся целых полторы тысячи, с трудом удавалось слиться с остальными. А учитывая, что теперь приходилось как-то держаться без Бена, а в моем Архивном списке то и дело появлялись имена Историй, у меня едва оставалось время на учебу. Но отец смотрел на меня с такой щемящей надеждой… К тому же он не стал расписывать, как благотворно отразится на моем будущем обучение в такой престижной школе. Не заводил речь о том, что в маленькой школе легче найти друзей. Не тратя напрасно слов, он тихо сказал, так, что это было больше похоже на вопрос: «Это будет приключение…».

Возможно, он был прав. А может, мне просто стал невыносим наш дом, казавшийся теперь чужим. Или я тоже хотела попытаться найти успокоение в бегстве. Так или иначе, но я согласилась.

* * *

Я должна была отказаться. Эта мысль не покидала меня, пока я разглядывала здания Гайд Скул. На площадке перед кампусом, окруженным кованым забором, стояли дорогие автомобили, да и сами студенты выглядели так, будто сошли со страниц рекламного буклета, который папа принес мне прошлой весной. Правда, я заметила и стойку для велосипедов, но рядом с ней крутились только первокурсники и второкурсники – это я определила по цвету нашивок на форменных рубашках. В буклете говорилось, что студенты первого курса носят форму с блестящими черными нашивками, второго курса – с зелеными, третьего – серебристыми и четвертого – золотыми. Остановившись на краю парковки, я прислонила велосипед к дереву, достала из сумки телефон и перечитала сообщение Уэса.


Уэс: Больше чем уверен, ты справишься.


Я снова огляделась. Мне бы его уверенность. И дело, конечно, не в школьной форме, и не в том, что сам воздух здесь насквозь пропитан запахом денег – из меня бы и Хранителя не вышло, не умей я сливаться с окружающими. Обескураживало меня то, что студентов здесь – по пальцам пересчитать можно. А это значит, что я смогу запомнить их имена и лица. И что еще хуже – они смогут запомнить меня.

Не сказать, чтобы моя предыдущая школа была такой уж большой, но все-таки там я могла оставаться почти незаметной. Конечно, любопытных глаз и там хватало, но мне без особых усилий удавалось держаться от них в стороне. Но здесь? Будет очень трудно скрывать свою вторую жизнь и постоянно врать, когда народу вокруг – раз, два и обчелся. В «душевной атмосфере» (это не я придумала, это фраза из буклета) любой мой промах тотчас будет замечен. «Ну и что? – подумала я. – Значит, обману не двух-трех человек, а больше». Из этого ведь не следует, что я буду напропалую врать всем и каждому. Нужно будет убедить их лишь в том, что я нормальная. С этой задачей я справилась бы без труда, если бы последние три недели спала не по два часа в сутки, а немного больше. И если бы меня не преследовали воспоминания об Истории, пытавшейся меня убить. Но что поделать. Так не бывает, чтобы все складывалось безупречно.

Когда почти все студенты зашли на территорию кампуса, я пересекла стоянку и прицепила «Данте» к велосипедной стойке. Проходя через ворота, я невольно улыбнулась. Массивная кованая «Г» переплеталась с прутьями ограды. Я сфотографировала ворота на телефон и отправила фото Уэсу с подписью«Оставь надежду всяк сюда входящий» (Эти слова написаны над вратами в ад в «Божественной комедии» Данте, а еще это любимая цитата Уэса). Он тут же ответил, но прислал только смайлик. Но мне и этого хватило, чтобы почувствовать себя не так одиноко. Я сделала глубокий вдох и шагнула вперед.

Просторный прямоугольный двор окружали каменные здания с замшелыми стенами, соединенные между собой дорожками, мостиками и переходами – уменьшенная копия университета, где теперь преподавал папа. Видимо, это как-то должно подготовить тебя к учебе в колледже.

Идя по главной дорожке к административному корпусу – увитому плющом зданию с надстроенной часовней, – я думала о том, как понравилось бы тут Линдси. Я ей даже написала об этом, и спустя несколько секунд она ответила:


Линдс: Кто это?

Мак: Ха-ха

Линдс: Маккензи Бишоп, которую я знаю, сроду сама не позвонит, и уж тем более не напишет.

Мак: Люди меняются.

Линдс: Если ты и изменилась, то наверняка ради того парня с подведенными глазами, верно?

Мак: Нет.

Линдс: Ладно, я тебя прощаю.


Я закатила глаза и сунула телефон в карман. Глубоко вдохнув, я открыла дверь в здание администрации и оказалась в просторном стеклянном вестибюле, откуда во все стороны расходились коридоры. Я быстро нашла главный офис, где женщина с удивительно тугим пучком волос выдала мне расписание занятий. Обратно я хотела пойти тем же путем, каким пришла, но меня провели через вереницу дверей в большой холл, где толпились студенты. Что делать дальше, я понятия не имела. Стараясь держаться от всех подальше, я снова и снова повторяла себе: «Я ни за что не достану карту, я ни за что не достану карту, я ни за что не достану карту». Я заранее изучила план кампуса, честно. Но сейчас я с ног валилась от усталости. Кроме того, даже если ты прекрасно ориентируешься в пространстве, здесь, как и в Коридорах, надо обойти все самой, чтобы запомнить, где что находится.

– Это через одно здание отсюда, второй коридор, третья аудитория по левой стороне, – прозвучал голос справа. Я обернулась и встретилась взглядом с каким-то парнем. Судя по золотым нашивкам на черной рубашке, он учился на четвертом курсе.

– Прошу прощения?

– Алгебра и тригонометрия у Брэдшоу – это в математическом корпусе, в 310-й, – пояснил он, кивая на листок, который я держала в руках. – Извини, я случайно увидел. И мне показалось, что ты не знаешь, куда идти.

Я сложила листок и убрала в сумку.

– Это так заметно? – спросила я, стараясь чтобы мой голос звучал беспечно.

– Ну, ты стоишь с испуганным видом посреди административного корпуса, держа в руках расписание… – усмехнулся он. – Я не виноват в том, что мне захотелось тебе помочь!

В нем как-то по-особенному подкупало буквально все: и темные волосы, и глубокий загар, и золотистые глаза, и широкая улыбка. Но затем он в один миг разрушил это впечатление, когда сказал:

– Разве я мог не поспешить на помощь милой даме, попавшей…

Воздух как будто стал ледяным.

– Я не милая дама, – произнесла я без намека на шутку. – И уж точно не попала в беду, если ты это собирался сказать.

Он осекся, но и не подумал отступить, наоборот, его улыбка стала мягче и искреннее.

– Значит, то, что я сказал, прозвучало по-идиотски, да? Давай тогда начнем сначала. – Он протянул руку. – Меня зовут Кэш.

– Маккензи, – сказала я и тоже подала ему руку, приготовившись услышать шум. Меня накрыло громким (живые всегда ужасно шумят), но на удивление мелодичным звуком. Смесь джазовой музыки и смеха. Рукопожатие закончилось, и звук стих. А в следующий миг зазвенел первый звонок, эхом прокатившись по коридорам.

Ну вот и все. Началось.

– Идем, я провожу тебя в аудиторию, – предложил он.

– Это совсем необязательно.

– Знаю. Но я буду рад помочь.

Я замешкалась. Что-то неуловимое в нем напоминало мне Уэса. Может, то, как он стоял или улыбался? Если я сейчас ему откажу, это наверняка привлечет еще больше внимания – на нас и так поглядывали студенты, спешившие мимо. Поэтому я кивнула:

– Ну хорошо, веди.

И тут же пожалела об этом. Пока мы шли, Кэш останавливался буквально на каждом шагу, чтобы поздороваться и обняться со всеми, кто попадался навстречу. Но что было хуже всего – он знакомил меня с каждым встречным, привлекая к моей персоне всеобщее внимание.

Первый звонок уже стих и коридоры опустели, но приятели Кэша охотно останавливались, а то и делали с нами несколько шагов, чтобы перекинуться парой слов. Когда, миновав один из надземных переходов, соединявших здания, мы добрались наконец до математического корпуса и подошли к 310-й аудитории, у меня уже голова кружилась от всех этих заинтересованных взглядов. А затем Кэш исчез, с улыбкой бросив: «Удачи!». Я даже не успела поблагодарить его, не говоря уж о том, чтобы спросить, где будет следующее занятие.

Когда я вошла в аудиторию, шестнадцать пар глаз уставились на меня с умеренным любопытством. Преподаватель увлеченно строчил формулы на доске, на самому верху которой было написано: «Алгебра и тригонометрия». Почти все столы оказались заняты. Мне досталось место в последнем ряду, и это было очень странно, потому что в старших школах студенты обычно стараются сесть подальше, а первые ряды, наоборот, пустуют. Я села, преподаватель повернулся к классу и начал урок. Сковавшее меня напряжение постепенно исчезало. Верно говорят – ожидание казни страшнее самой казни. Так же и здесь.

Во время урока я с облегчением обнаружила, что невзирая на величественные каменные фасады и форменную одежду, это все-таки просто школа. Да, все здесь выглядит совершенно иначе, но по сути мало чем отличается от того, к чему я привыкла. Мне вдруг стало любопытно, какой урок оказался у Линдси первым. Она, разумеется, займет место в первом ряду. Интересно, кто будет сидеть слева от нее, кто будет чертить на полях ее учебников каракули, пока она не видит? Потом я подумала о том, какие предметы изучал бы сейчас Бен, но спохватилась и заставила себя сосредоточиться на уравнении, написанном на доске.

С математикой у меня всегда все было в порядке. В ней все точно и однозначно, верно или неверно, черное или белое. Уравнения… Люди – это тоже своего рода уравнения, только очень сложные и запутанные. Дед воспринимал людей, как книги, которые ждут, чтобы их прочитали. Я же представляю их скорее в виде формул со множеством переменных. Лишь сумма слагаемых всегда известна. Таким мне и слышится их шум – все, что есть в человеке, беспорядочно наслаивается друг на друга. И пока человек жив, его мысли, чувства, воспоминания хаотично перемешаны, переплетены. Но потом все это собирается и выстраивается по порядку, и тогда ты четко видишь все слагаемые этой формулы. И видишь, что они равны.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Я обратила внимание на этот звук, когда Брэдшоу делал паузы в своих объяснениях. Это тикали часы на задней стене аудитории, и услышав их тиканье, я уже не могла перестать его слышать. Надо отдать преподавателю должное – урок он вел виртуозно, я даже подумала, не обучался ли он ораторскому искусству или же он так красноречив от природы? Но почему же тогда он стал учителем математики? И все равно, даже сквозь его речь, я слышала постоянное тихоетик-так… Дед говорил, что звуки, наполняющие Коридоры, можно разделить. Зацепись за один какой-нибудь звук и вытяни его, оставляя остальные на заднем плане. Я вытянула тик-так, тик-так, так-так, и вскоре голос преподавателя стих. Единственное, что я слышала – это размеренное как пульс тиканье часов.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Тик-так. Тик-так.

Тик-так…

А затем в кратчайший миг между этими звуками вдруг выключился свет. Все лампы на потолке замерцали и погасли, аудитория погрузилась во тьму. Когда снова стало светло, помещение оказалось пустым. Шестнадцать студентов и преподаватель исчезли. Остались лишь голые столы, тикающие часы и нож, лезвие которого нежно, словно целуя, прижималось к моему горлу.

## Глава третья

– Оуэн, – с моих губ сорвался шепот, голос перехватило от страха. Только не здесь. Не сейчас.

Он тихо вздохнул у меня за спиной, и я почувствовала, как его губы коснулись моего уха.

– Привет, М.

– Не… – начала я, но острие ножа вдавилось в шею и слова застряли в горле.

– Взгляни на себя, – он поднял лезвием мой подбородок. – Сплошное притворство. Улыбаешься, киваешь, пытаешься выглядеть нормальной.

Он убрал нож, обошел мой стул и уселся передо мной прямо на стол. Серебристые волосы он зачесал назад. Щелкнув языком, Оуэн подался вперед, упираясь локтями в колени. По-волчьи дикие синие глаза сверлили меня взглядом.

– Они уже знают, что ты не в себе? – спросил он, вертя в руках нож. – Ничего, скоро узнают. Может, покажем им?

Я ухватилась за край стола.

– Тебя не существует.

– И тем не менее я мог бы сорвать с тебя маску, – продолжал он, – на глазах у всех. Заставил бы открыться, выпустив на волю тех чудовищ, что сидят в тебе. Я мог бы освободить их. Освободить тебя. – Он сел прямо. – Тебе здесь не место.

– И где же мое место?

Оуэн спрыгнул со стола и встал рядом. Нож остался на столе, острием ко мне, всего в нескольких сантиметрах от края. И от меня. Положив руку на мое плечо и удерживая меня на стуле, Оуэн наклонился и прошептал:

– Со мной.

Затем он резко взмахнул ножом, я ахнула и рывком села прямо, задев грудью край стола. И тут прозвенел звонок. Оуэн исчез, в аудитории оказалось полно студентов. Они закидывали сумки на плечи, задвигали стулья. Я тяжело осела на стуле и потрогала ребра. Немного погодя я встала, сунула пустую тетрадь в сумку и, пытаясь стряхнуть кошмарное наваждение, направилась к выходу. Я была уже у дверей, когда мистер Брэдшоу окликнул меня.

– Мисс Бишоп? – сказал он, наводя порядок у себя на столе.

Я обернулась.

– Да, сэр?

– Я вас утомил?

– Нет, сэр, – поежилась я.

– Я очень рад! – Он поправил очки. – А то я уж начал волноваться, что слушать меня утомительно.

– О, что вы! Совершенно напрасно. Вы замечательно рассказываете, – заверила я. – Учились театральному искусству?

И тут же прокляла себя за болтливость. Одно дело – трепаться в Архиве, но мистер Брэдшоу не Библиотекарь, а преподаватель. К счастью, он улыбнулся.

– Тогда смею надеяться, что вы слушали мою лекцию с неослабевающим вниманием, хоть мне и казалось, что вы спите. Но на будущее – не могли бы вы все-таки слушать меня с открытыми глазами? Просто чтобы я был уверен, что вы с нами.

Я попыталась улыбнуться, кивнула и пробормотала:

– Да, сэр.

И выскользнула в коридор. Еще нужно было отыскать аудиторию, где проходят занятия по теории и анализу литературы. Кстати, не понимаю, почему бы не называть этот предмет просто английский язык? Не успела я сориентироваться, как рядом кто-то громко кашлянул. Я повернулась и увидела Кэша – он поджидал меня у двери, держа в каждой руке по стаканчику кофе, и протянул один мне.

– Все еще пытаешься строить из себя рыцаря? – спросила я, потянувшись за кофе.

– У тебя английский с Уэллсон. Это в другом корпусе, – сообщил он. – Если не знаешь дорогу, за пять минут точно не успеешь дойти.

Я взяла кофе, и он пошел впереди. Мне оставалось только следовать за ним и стараться не облиться – ведь приходилось лавировать в потоке студентов, пытаясь избежать столкновения, чтобы не слышать всплесков чужого шума.

– Пока ты не спросила, откуда я знаю про Уэллсон, – заметил Кэш, – скажу сразу, у меня нет привычки преследовать новичков. – Он легонько постучал пальцем по голове. – Просто у меня фотографическая память.

– Очень полезное свойство, особенно в такой школе, как эта.

– Точно. – Его улыбка стала еще шире.

Он вел меня, а я пыталась запомнить маршрут.

– Скоро ты сама будешь знать тут все вдоль и поперек.

Уж придется. Одной из инновационных обучающих методик, упомянутых в буклете, было планирование. Учебный семестр в Гайд Скул организован так, что у студентов по пять занятий в день: три – до обеда и два – после. И расписание каждый день меняется таким образом, что тот урок, который был первым, становится последним и наоборот. К примеру, расписание на понедельник, среду и пятницу может быть таким: алгебра, теория литературы, занятия спортом, часовой перерыв на обед, а затем – физиология и менеджмент. Тогда во вторник и четверг занятия будут идти в следующем порядке: менеджмент, физиология, занятия спортом, обед, а потом теория литературы и алгебра. В буклете подробно расписывались преимущества такой методики, но пока возникало только ощущение, что тут придется из кожи вон лезть.

Кэш провел меня через ряд дверей, и мы вышли во внутренний двор, окруженный зданиями. Дорожка уводила нас направо. Кэш на ходу пил кофе и непринужденно сообщал разные интересные факты о Гайд Скул, основанной в 1832 году. Сначала тут было две школы (одна – для девочек, другая – для мальчиков), но позже их объединили. Один из основателей школы был скульптором, поэтому на территории кампуса много статуй. Четырнадцать, хотя насчет их количества все время спорят. И все в таком духе.

Бодро шагая впереди, Кэш махал рукой каждому, кто его окликал (окликали его постоянно), но ни на миг не прерывал свой рассказ. Хорошо еще, что он не останавливался с кем-нибудь поболтать, так что мы подошли к аудитории как раз, когда прозвенел звонок.

Кэш с улыбкой повернулся ко мне, и на этот раз я успела его поблагодарить. Он помахал мне рукой, церемонно поклонился и ушел. Я допила кофе, выбросила стаканчик и открыла дверь в класс. Студенты еще занимали свои места, и я села в третьем ряду. В аудиторию вошла средних лет женщина с прямой спиной. Я догадалась, что это и есть миссис Уэллсон. Она стала что-то писать на доске каллиграфическим почерком, а когда отошла в сторону, я невольно улыбнулась.

На доске было написано: Данте, «Божественная комедия».

* * *

Лето было в разгаре. Я помогала маме навести в кафе порядок и сметала пыль, лежавшую повсюду густым слоем. Уэсли Айерс оседлал металлический стул, развернув его спинкой вперед. Я заметила у него под рубашкой очертания ключа. Мы знали о тайной жизни друг друга, и общий секрет ничуть нас не тяготил. Напротив, он поддерживал нас.

Я мыла прилавок мыльной водой, и тут Уэсли заметил рядом со своим стулом книгу на стопке скатертей.

– Что это у нас тут? – спросил он, беря ее в руки.

«Божественная комедия» Данте.

– Это из списка для летнего чтения, – пояснила я.

– Им должно быть стыдно, – заметил он, листая нечитанные страницы. Он прикасался к ним едва ли не с благоговением. Пробежал глазами по строчкам так, будто знал их наизусть. – Обязаловка может разрушить очарование даже самой лучшей книги.

Я спросила Уэсли, читал ли он «Божественную комедию». Он ответил утвердительно, а я призналась, что не читала. Тогда Уэсли с улыбкой сказал, что некоторые книги лучше слушать, чем читать.

– Сейчас я тебе это докажу, – пообещал он, усмехнувшись. – Продолжай уборку, а я тебе почитаю.

И он действительно доказал. Он читал мне с того самого дня и до конца лета. И я запомнила каждое слово.

* * *

Прозвенел звонок с урока, и я сдала контрольную работу. К слову, никто из студентов не выразил ни малейшего недовольства, когда миссис Уэллсон ее объявила. А я, благодаря Кэшу и стаканчику кофе, смогла высидеть весь урок, не погружаясь в жуткие сны.

Я была уверена, что Кэш снова ждет меня в коридоре, но сколько ни вглядывалась в поток студентов с черными, зелеными, серебристыми и золотыми нашивками, нигде его не увидела. Меня это удивило и, честно говоря, слегка задело. Однако я заметила, что все «серебристые» и «золотые» шли в одну сторону. И поскольку из буклета я уже знала, что у студентов третьего и четвертого курсов перед обедом общие занятия спортом, то решила следовать за потоком. Вместе со всеми я вышла на улицу и пересекла двор. За окружавшими его корпусами стояло еще одно величественное здание в готическом стиле. Его каменные стены, казалось, хранили печать ушедшего времени. Наконец, я увидела одну из скульптур, о которых рассказывал Кэш, – каменного ястреба над входом.

– Это наш ястреб, талисман Гайд Скул, – пояснил он слегка запыхавшись, когда внезапно появился рядом. – Символизирует проницательность, инициативу и изобретательность.

Впереди нас по дорожке шли третьекурсницы. Одна из них оглянулась, посмотрела на Кэша и закатила глаза.

– Касиус Артур Грэм, сколько можно повторять: рассказывая о школе, девушек не склеишь. История Гайд Скул никому не интересна.

Я тут же покраснела, но Кэш ничуть не смутился, только улыбнулся еще шире.

– Ты наверное удивишься, Сафия, но не все парни поддерживают беседу только ради того, чтобы залезть кому-то под юбку.

Подруги Сафии засмеялись, а сама она прищурилась с раздражением, которое обычно вызывает либо бывший парень, либо брат. У нее были те же золотые глаза и темные волосы, только стянутые в хвост, и я догадалась, что она – сестра Кэша. Его слова, по-видимому, задели ее. Она огрызнулась в ответ и, взяв под руку подругу, поспешила к спортивному комплексу. Кэш равнодушно пожал плечами.

– Это моя сестра, – подтвердил он мою догадку и открыл передо мной дверь. – Извини, мистер Керри съехал на одну из своих любимых тем и его понесло, вот он и задержал нас после урока. Радуйся, что у тебя есть еще год, пока он не начал у вас вести занятия. В любом случае, прости за опоздание. Неужели я изгнан из рыцарей? Может быть моя схватка с этими огнедышащими драконихами поможет мне заслужить прощение?

– Думаю, твой рыцарский щит мне еще пригодится, – ответила я.

– Слава богу, – вздохнул он, затем кивнул вдогонку сестре, скрывшейся в раздевалке. – Позже он и мне наверняка понадобится.

* * *

Пока я искала свой шкафчик со спортивными штанами и майкой, случайно заглянула в три чужих. Хорошо, что только в три, их вполне могло оказаться несколько десятков. Школа для меня вообще похожа на минное поле. Тут полно людей и минимум личного пространства, а в раздевалках все еще хуже. Однако мне удалось обойтись незначительными соприкосновениями, вызвавшими тупую головную боль.

Прежде чем переодеться, девочки снимали и убирали в шкафчики цепочки и кольца – те немногие украшения, которые можно носить, не нарушая правила Гайд Скул. Кольцо я снимать не собиралась, но с ключом могли возникнуть сложности. Я нащупала его сквозь ткань. Если кто-нибудь заметит, что у меня на шее ключ, то непременно потребует его убрать, а вместе с ним и кольцо. Вздохнув, я сняла через голову шнурок с ключом и положила на полку. Без его привычной тяжести мне стало как-то не по себе. Только я натянула футболку, как раздался чей-то возглас:

– Саф! Идем!

– Я вас догоню, – услышала я знакомый голос. Оглянувшись, я увидела Сафию. Поставив ногу на край скамьи, она шнуровала кроссовку. Не поднимая глаз, она произнесла:

– Ты ведь в курсе, что это просто его обязанность?

На меня она не смотрела, но рядом никого больше не было. Так что обращалась она очевидно ко мне.

– Что, прости?

Убрав ногу со скамьи, она выпрямилась, затянула потуже хвост и только потом взглянула на меня.

– Мой брат – куратор для новичков. Показывать, где тут что и помогать им освоиться входит в его обязанности. Такая у него работа. Я решила, что тебе стоит об этом знать.

Сафия явно хотела задеть меня. Что ж, ей удалось. Но черта с два она это увидит – я и виду не подала.

– Вот и хорошо, – бодро отозвалась я. – А то он такой прилипчивый. Я уж подумала, что он на меня запал.

С этими словами я решительно захлопнула шкафчик. Проходя мимо Сафии, я тронула ее за плечо и поблагодарила:

– Спасибо. Мне сразу стало гораздо легче.

Мимолетное прикосновение отдалось в моей голове скрежетом, с каким открывают консервную банку. Но среди шума я уловила и ее растерянность. Так что оно того стоило.

* * *

Снаружи вековые каменные стены спортивного комплекса Гайд Скул были покрыты мхом, как и остальные здания кампуса, зато внутри, сразу за раздевалками, помещения были отделаны светлым деревом, стеклом и сталью. С одной стороны находились офисы, с другой – бассейн. Главный спортивный зал был огромным. Черные полосы на полу разделяли его на сектора, вдоль стен тянулась беговая дорожка. Свет отражался в блестящем металле тренажеров. Увидев, какое здесь оборудование, я не выдержала и улыбнулась. Да уж, мой самодельный спортзал на крыше Коронадо не шел с этим ни в какое сравнение.

Я прошлась по залу, наблюдая, как занимаются другие. Одна группа играла в волейбол, другая – бегала по кругу. Три пары студентов фехтовали. Сафия стояла рядом с ними и, надев перчатки, гнула свою шпагу. Раньше я никогда не занималась фехтованием, но тут мне вдруг захотелось попробовать. Только для того, чтобы ударить ее. Улыбнувшись, я сделала несколько шагов в ее сторону, но в этот момент с другого конца зала раздался громкий возглас.

На возвышении, похожем на боксерский ринг, только не огороженном канатами, боролись два студента. Из-под защитной экипировки на их тренировочной форме видны были золотые нашивки четверокурсников. Все остальное скрывала экипировка, даже лица были закрыты шлемами. Вокруг столпились студенты, среди них я заметила Кэша с фехтовальной маской под мышкой. Тут же стоял и тренер, крупный, средних лет мужчина, и наблюдал, как двое борцов подпрыгивали, делали выпады, ставили блоки. Тот, что пониже ростом, дрался жестче и агрессивнее. Другой двигался с удивительной грацией, легко уклоняясь от большинства ударов. А через мгновение он уже не просто отражал выпады, но и сам перешел в наступление. Выставил одну ногу вперед, уперся, повернулся и с разворота нанес противнику удар в голову.

Тот упал на спину, потрясенный, но целый и невредимый – нападавший в последний момент замедлил движение и смягчил удар. Но вряд ли это заметил кто-нибудь, кроме меня. Раздался свисток тренера, студенты поаплодировали, и победитель помог побежденному встать. Он слегка хлопнул его по спине, и тот спрыгнул с возвышения. Наблюдая за поединком, я прошла через весь зал и присоединилась к группе зрителей. Победитель театрально раскланялся, явно наслаждаясь вниманием, снял шлем… и я увидела, что это Уэсли Айерс.

## Глава четвертая

Уэсли Айерс – парень, которого я встретила в холле Коронадо.

Он знает о моей тайной жизни, потому что он и сам Хранитель.

Он читает мне книги вслух.

Он научил меня переносить прикосновения людей.

И сегодня он напялил смокинг.

Конец лета, мы коротали время в саду Коронадо. Я, одетая очень просто – в тренировочных штанах и футболке, сидела на скамейке. Он, в безупречном смокинге, растянулся на другой. Свадьба его отца всего через несколько часов, но Уэсли все еще здесь. Я видела, что он чем-то встревожен. С тех пор, как он открылся мне, что-то произошло. Я по глупости думала, что все дело в невесте его отца. Он ненавидит эту женщину и влияние, которая она оказывает на их семью. Но сейчас Уэсли вопреки обыкновению не отпустил ни единой колкости не ее счет, даже не пошутил насчет предстоящей свадьбы и своего смокинга. Он просто лег на скамью и начал читать вслух последнюю книгу из списка для летнего чтения, как будто сегодня – самый обычный день. Но вдруг он умолк. Я взглянула на него, подумав, уж не заснул ли он. Но он лежал с открытыми глазами и пристально смотрел на меня.

– Все нормально? – спросила я.

– Просто задумался, – улыбнулся он.

Отложив книгу, он поднялся со скамьи, одернул смокинг и подошел ко мне.

– О чем же? – спросила я и отодвинулась на край скамьи, пытаясь сохранить расстояние между нами, но он сел рядом, совсем близко. Наши колени и руки соприкоснулись, и я задержала дыхание, когда громкие, но знакомые звуки его внутренней рок-группы наполнили меня.

– О нас.

* * *

Я едва его узнала. Ореховые глаза были не подведены, черные волосы прилипли к взмокшему лбу, а не стояли торчком, в ушах – ни грамма серебра. Летом он выглядел совершенно иначе, а сейчас от его странноватого образа не осталось и следа. Однако у него была все та же гордая осанка и знакомая кривая усмешка. После поединка его лицо победно сияло. Никаких сомнений, это Уэсли Айерс, хоть и без своих обычных наворотов. Даже странно, что я не заметила его раньше.

Может, потому, что Уэсли Айерс, мой Уэсли, вообще-то должен отдыхать сейчас на пляже со своей семьей?

Мой Уэсли не оказался бы в этой напыщенной школе. А если и так, то не стал бы этого скрывать. И уж точно не выглядел бы так, словно чувствует себя здесь как дома.

– Кто следующий? – спросил он, сияя глазами.

– Я, – выкрикнула я.

Парни, наблюдавшие за поединком, обернулись все как один, но я смотрела только на Уэса. Уголки его губ дернулись вверх. Ну, разумеется, мое появление его ничуть не удивило. Я ведь сама несколько недель назад сообщила ему, что меня приняли в Гайд Скул. И он ничем себя не выдал. Ни восторгов – «О, здорово, мы будем учиться вместе!», ни поддержки – «Не волнуйся, ты будешь не одна», ни простого участия – «Ух ты, какое совпадение!». Вообще ничего. Почему? Почему он мне ничего не сказал?

– Я не думаю, юная леди… – начал было тренер, когда я подошла к рингу и взяла защитную экипировку.

– Я подписала отказ, – оборвала его я, натягивая нарукавники. Честно говоря, я понятия не имела, действуют ли отказы для таких занятий. Но на Гайд Скул это было бы очень похоже.

– Не в этом дело, – продолжил тренер. – Это рукопашный бой, и важно, чтобы соперники были друг с другом примерно на равных…

– Откуда вы знаете, на равных мы или нет? – огрызнулась я, надевая наколенники. – Или вы так решили потому, что я девушка? – Я пристально посмотрела в глаза тренеру. – Вы это имели в виду, сэр?

Не дожидаясь его ответа, я поднялась на ринг. Тренер не остановил меня, вот и прекрасно.

– Отделай его как следует, – крикнул Кэш, когда я надела шлем.

О, да, подумала я. Непременно отделаю.

– Привет, – поздоровался Уэсли, когда я вышла к нему на середину ринга.

– Привет, – скривилась я.

– Я могу объяснить… – начал он, но его прервал свисток.

Пронзительный свист еще звучал, а я уже ударила ногой – жестко и быстро, угодив Уэсли в грудь. Зрители так и охнули, когда он повалился на пол. Но в следующий миг он откатился и вскочил на ноги. Я снова атаковала, но он поставил блок. Боковым зрением я отметила, что вокруг собралась целая толпа. Уэсли нанес удар, и следом – еще один. От первого я успела увернуться, второй пришелся под дых. В один миг из легких выбило весь воздух, впрочем, это не помешало мне поймать кулак Уэсли и, ухватив за запястье, перебросить через плечо. Он должен был упасть на мат плашмя, но каким-то чудом извернулся и с кошачьей грацией приземлился на четвереньки. Сразу вскочил и ринулся на меня. Я отклонилась назад, избежав удара, и сразу выпрямилась, увидев, что он открылся слева. Но я не воспользовалась этим. Месяц назад Оуэн именно туда ударил Уэсли ножом. Уэс не подавал виду, но я знала, что рана все еще болит. Я видела, как, расхохотавшись, он внезапно вздрагивал и обрывал смех, как осторожно вставал и садился.

Замешкавшись, я пропустила удар в грудь, но падая, зацепила его ногой, обхватила руками и увлекла за собой. Рухнув на пол, я приготовилась к тому, что сейчас меня придавит его весом, но Уэсли уперся ладонями в мат и, тяжело дыша, навис надо мной. Его губы изогнулись в усмешке и он в шутку стукнулся своим шлемом о мой.

– Скучала по мне?

* * *

В саду было так тихо, что я слышала лишь стук собственного сердца. Уэсли, сидевший рядом, наклонился, и его губы легко, словно перышко, коснулись моего виска. Потом скулы. Затем спустились к подбородку. След поцелуев, казалось, прожигал кожу, и я невольно затаила дыхание. По-настоящему Уэсли поцеловал меня только раз и то лишь затем, чтобы прочесть мои воспоминания. Тот поцелуй был яростный, решительный и жесткий. Эти же поцелуи были совсем другие. Бережные, полные надежды.