Всеволод Ляпунов, Леонид Блейнис
СКАЗКИ СКОТНОГО ДВОРА
(Повесть-сказка для взрослых)

… Когда б вы знали, из какого сора…

ЗАЧИН: ПРОЛОГ НИ О ЧЁМ, ИЛИ ЧТО ОТКУДОВА ВЗЯЛОСЬ

Не, что ни говори, а в городе, конечно, жить хорошо – удобства всякие, магазины и кинотеатры. Да что там кинотеатры, даже цирк имеется. Или вон парк Культуры и Отдыха, с колесом обозрения и комнатой смеха! Вот уж истинно – светоч культуры! Лампочки по вечерам улицы ярко освещают, асфальт везде. Фонтаны скульптурные. Из крана вода течёт, что холодная, что горячая. Печку топить не надо – батареи жаром так и пышут, не притронешься. Казалось бы – в городе куда лучше, чем в деревне, живи – не хочу. Только скучно. Может, не столько скучно, сколько привычно и однообразно до тошноты. Пришёл с работы – хлобысь на диван, да в ящик телевизора весь вечер пялишься. Утром – снова на работу. Вот всю неделю до воскресения крутишься, как белка в колесе, без продыху и роздыху. А в воскресенье что? Всё равно ничего сделать не успеваешь, только дрыхнешь до обеда. Проснёшься помятый, одурелый – а день то и прошёл.

Остановиться некогда. Но что поделаешь – такова наша судьба! Против неё не попрёшь. Летишь, катишься по жизни, давишь на газ, а за окном – всё тот же сюжет, всё та же картинка… А так иногда хочется просто притормозить на вираже, а то и съехать на минутку к обочине. Послушать, как лес шумит, поглазеть, как облака по небу плывут. Да просто – воздухом чистым подышать. Не запыхиваясь, а вдумчиво и с удовольствием. Воды из лесного родника попить, на травке зелёной вволю поваляться.

У всякого человека хоть раз в год, да выпадает времени свободного малая толика. Ну, а если уж летом выпадет, то стократ повезло. Тут-то можно и на природу податься. На природе хорошо. Природа – она такая…

– Устал я за год, сил нет. Так всё осто… осто… осточертело. Хоть волком вой.

– Понимаю… Но не мы такие, жизнь наша такая. У тебя когда отпуск? В июле? И у меня. Может, поедем куда за город? Палатку возьмём, как в старые добрые времена? Чтоб никаких проблем по работе и по дому…

– Да ну! Если дожди зарядят – в палатке грустно. Весьма некомфортно. Вот на дачу бы, или просто в деревню… К корням, так сказать, прикоснуться. К истокам припасть. Тогда я со всем моим удовольствием. Помнится, ты про родственника своего рассказывал. Который в дальнем селе живёт. Может, туда рвануть?

– А что? Это вариант.

– Я последний раз в колхозе был, когда в институте учился. Тогда это дело было поставлено на поток. Третий трудовой семестр обзывалось. Хорошее было времечко. Беззаботное, веселое… Одно слово – студенчество.

– Поехали. Заодно и юность бесшабашную вспомним.

Вот мы с другом, подумав недолго, и решили: а почему, собственно, нам на самом деле не съездить к его дальнему родственнику? Тем более, давно к себе в гости зовёт. Живёт, правда, далековато. От города нашего даже на машине часа три с гаком добираться. Но приятель места те по детским воспоминаниям очень живописно представил, так что плюсов туда поехать оказалось куда больше, чем минусов. Усадьба у его родственника в тех краях очень даже приличная, всем места хватит. При ней хозяйство справное: скотины, что крупной, что мелкой, птицы разной – уйма. Даже кроликов держит. Настоящий скотный двор. Вот тебе и корни, вот тебе и истоки! На выбор.

И от деревни до леса рукой подать. Вообще благодать: выйдешь из ворот, налево – пруд под плакучими берёзами. Не хочешь налево – иди направо, к речке. Загорай и купайся, хоть до посинения. Или шашлыки жарь. Да мало ли ещё чего придумать можно?

За хатой поле, сколь глаз хватает, простирается. Чем тебе не отдых? Тратиться на ихние Канары или Анталию тамошнюю не надо. И не по нашим доходам по Флоридам разъезжать.

Сказано – сделано. С родственником друг созвонился, добро на гостевание получил. Продуктов прикупили, неотложные дела до лучших времён отложили, хоть они и неотложные. Удочки там, ружьишко… Всё это добро в багажник машины затолкали, утрамбовали. В уголок пакет объёмный с гостинцами для родственника-сельчанина угнездили. Хороший такой пакет, булькающий да звякающий… Собачонку домашнюю болонистую с собой взяли, нехай и она на деревенских хлебах побудет, да на воле всласть порезвится.

Так поутру, почитай, ещё затемно, пока жары нет, и отбыли. Дорога дальняя, до деревни пилить и пилить, глухомань та ещё.

Сначала по шоссе до райцентра, а это, считай, час с небольшим. Потом по гравийке, еще столько же. Затем по грунтовке, еще минут сорок. Это по карте не особенно далеко, а на самом-то деле… Пока ехали, анекдоты друг другу травили:

– Ведет мужик Козу…

– Купила баба Порося…

– Встретились как-то Бык и Медведь…

– Сидит Кролик на пеньке с папироской…

За трёпом дорога незаметно и пролетела. Пока по лесу петляли, зайца видели. Прямо из-под колёс сквозанул, стервец длинноухий. В одном месте и притормозить пришлось из-за грязюки непролазной. Прошлись, путь разведали, и ноги заодно поразмяли. Глухой лес, настоящая тайга. Слышно, как птицы перекликаются. Вон бурундук шустрый полосатый по валежине прошмыгнул. Около гриба ёж деловито суетится. Зоопарк, и только!

Ну а как дикий лес закончился, вот мы уже и на месте. Добрались, доехали…

Так вот ты какой, «Скотный Двор». Правду хозяин писал, громадное хозяйство. Забор, будто в остроге старинном, из листвяжин сложен, на века. Ворота новые, в «ёлочку». У крыльца будка с псом лохматым, вислоухим. Скамейка у ворот, а на скамейке и сам родственник сидит, нас, видать, дожидается. По сизому носу видно, что загодя к нашему приезду готовился, тренировался. Рад, понятно.

– О! Пацаны приехали! Ну-ка, ну-ка, дайте я на вас посмотрю… Орлы! Вон, гляди, жена, какие красавцы! А я вас только к обеду ждал! Думал – на автобусе до райцентра, а потом на попутке. А вы, глянь, на машине. Своя хоть?

– Не, вчера угнали… Конечно своя! В городе без машины нельзя. Везде опоздаешь. И туда надо успеть, и сюда.

– А я тебя еще мальчонкой малым помню! Опосля, считай, и не виделись! Да вы в дом, в дом заходите! Ишь, вымахал-то! Мужик! Настоящий мужик!

– Ну, ты вспомнил про мальца… Я уже и жениться успел, и развестись. Вот мой друг – он ещё ни разу не женатый. Молодой ещё, на целых четыре месяца меня младше.

– Это дело мы зараз поправим! У нас девки, знаешь какие?! Ух! В городе таких и не сыщешь. Да я сам, ежели бы не хозяйка… Только – тс-с-с…

Слово за слово, поручкались, пообнимались…

Пока хозяйка на стол собирала, а дочка хозяйская, Катька, колбасу и сыр городской пластала, повёл нас хозяин по подворью экскурсией, хвалиться да хвастаться. И поллитровку со стола, пока жена не видит, скрал незаметно. А нам подмигнул – дескать, на воздухе пока побудем, до завтрака.

А мы что, у нас впереди две недели, а то и три, если понравится. Гуляй не хочу. Можем и с хозяином пройтись покудова. Спешить особо некуда. И в коровник-то он нас сводил, двух дойных коров и бычину огромадного с гордостью продемонстрировал:

– Вот они какие у меня, Ночка с Зорькой, кормилицы мои. А Цезарь – так он вообще племенной, на выставку его хочу. Дурной только. Чуть что не по нему – набычится, копытом землю роет, того, гляди, и на рог подденет…

– Тута у меня овцы, ими баран Бяша верховодит. С этим совсем беда: баран – он баран и есть, – повёл нас хозяин далее.

– Хряк Борька – он завсегда в луже понежиться любит. Мы её, лужу эту, так и зовём – Борькина. А вон у корыта его подружия Хавронья с поросятками. Вишь, какие справные!

Так вёл нас по двору, с обитателями хвостатыми да пернатыми знакомя. На кого мы там только не насмотрелись: задира-петух Петя, кур десятка два, кролей в клетке немерено, а средь них – какой-то элитный крол импортный, что больших денег стоит. Козёл с козой, индюк здоровенный, чуть не с козу ростом надутый, и надменный до невозможности, гусь, утки – кого только у него в хозяйстве не было! Аж глаза разбежались. А хозяин ещё и в разглагольствования пустился, пузырь мимоходом на троих приговорив:

– Умные люди говорят, что семья – она ячейка общества. А я так думаю: вот мой скотный двор – это ж цельная страна, только маленькая. Своё в ей народонаселение, свои порядки. И проблемы свои, и радости… Всё в ей своё! А я тута – «Хозяин»! – вот такой вот философ оказался.

Пока суть да дело, хозяйка к столу позвала. На шум и суету хозяинов друган конюх Фёдор заглянул, видать, нюх у него особый на дармовую выпивку, иль с хозяином договорённость какая была. Но ничё мужик оказался, правильный. Свой в доску, только матершинник, каких поискать. Пока за столом сидели да встречу обмывали, дочка ихняя, Катька, гостям всячески угодить старалась. Уж она и кота как смоль чёрного нам гладить приносила, и белого крыса ручного демонстрировала. Бойкая девчушка, весёлая, ясноглазая, только вот крысу к столу… Не надо было б. Это она зря. Долго за столом сидели, о житье-бытье беседовали. Хозяин нам всё байки про свой скотный двор заливал. А Федор, как подпил чуть, порывался нас на своего мерина Тишу повесть смотреть. Потом песни хором пели. Душевные.

Комнату нам выделили приличную, светлую, с печкой, которую, правда, по причине лета не топили. И так жарко. Утром хозяин на работу, а мы, отоспавшись, по деревне – гулять. Вечером танцы-шманцы в местном клубе. А заполночь сызнова посиделки с хозяином…

Постепенно мы с другом жизнью сельскою прониклись. В охотку с ружьишком да удочками пошастали, но потом это дело забросили, потому как – подустали. Полюбили по вечерам на лавке перед воротами праздно прохлаждаться, на быт деревенский глазея. Закуришь сигаретку, потянешься с хрустом, да и заглядишься на красавца-индюка. Или на того же козла Сидора. Оказывается, всё на скотном дворе не просто так – особая жизнь, свои нравы и обычаи. Интересные истории частенько здесь случаются… Сказочные, да и только!

И вот однажды днём, когда местные жители все в делах и заботах, и до нас никому дела нет, присели мы на скамеечку возле дома.

– Слушай, а я уже немного уставать от такого отдыха начал. Поначалу, конечно, отоспался вволю, а теперь и скукотища одолевать начала. Ладно, вечера заняты, а иногда и ночь – но днём-то куда податься? По лесу и на рыбалку уже вдоволь находились. Тут же, в деревне, весь день до вечера никого нет: кто в поле, кто на ферме… Одни мы с тобой ходим – лоботрясничаем. Хоть бы дело какое было.

– Если дела нет – его надо придумать. К примеру… К примеру…

– Да что мы здесь можем? Не деревенские у нас с тобой профессии. Пахать и сеять я сразу отказываюсь! И боронить тоже. Не обучен.

– Тогда выберем то, что умеем. Помнишь, как по студенчеству стишатами баловались? Эпиграммки сочиняли. Даже рассказиками фантастическими грешили. А не описать ли нам то, что мы видим здесь, в этой деревне, в поле, на том же скотном дворе?

– Хм, а ведь вполне может что-то и получиться… И гонорар – чур, пополам!

– Ты сначала напиши что-нибудь стоящее, а уж потом про гонорар думай.

* * *

Если бы один из нас, авторов, был, ну, например, дедушкой Крыловым, а другой, положим, Конфуцием – то и сказки стали бы кладезем мудрости и образцом изящной словесности. Увы и ах. Что есть, то есть. Не обессудьте. И тем не менее в повествовании появится некий философ-летописец, который из многих сказок мораль выводит. Так вот:

«авторы спешат заверить читателя, что действия, мысли и выводы героев не всегда отражают точку зрения создателей «Сказок». Все действующие лица являются вымышленными персонажами, любые совпадения случайны».

СКАЗКИ

…Эх, бают ныне некоторые досужие умники, что, мол, не стало ужо сказок на белом свете! А вот и зазря такое болтают, ведь они же вокруг нас, эти самые сказки, так и шастают. Только присмотреться надо повнимательней – глаз прищурь, вона, видишь, и сказка. Как так – не получается присмотреться да прищуриться?! Да хошь на Хозяйский Скотный Двор оглянись – да там же сказка на сказке, и сказкой погоняет!

Ну, а коли не углядел сам, так читай, что мы углядели, да на бумагу перенесли…

* * *

– С добрым утром! Как спалось?

– И тебе – доброе. Да ничего, спасибо, нормально спал. Но в шесть утра – как штык. Ещё бы и дальше спал, да радио разбудило. Гимн, новости… Хозяйка на полную громкость включает. А ещё плакалась, что проспала. Обычно-то с петухами встаёт. Сразу на кухню – кастрюлями греметь. Как тут поспишь? Да и новости эти самые – хоть не слушай. Одно да потому: здесь – авария, там – взяточника арестовали. Опять студента из «Патриса Лумумбы» побили.

– Не, вот ты мне скажи, чем он-то виноват? Свой, чужой – какая разница? Человек – он человек и есть. Чёрный-белый, зеленый-голубой… По мне, так самое главное, чтоб человек сам по себе нормальный был. А как он выглядит – дело пятое. Не существенное.

– Ладно, пойдём завтракать. Хозяйка на куриную лапшу зовёт…

СКАЗКА О НЕПРИМИРИМОСТИ

Потехе – ей всего час-то и положен, остальное время – делу. Дело – оно прежде всего! Но и бездельников пока хватает…

Ой, много сейчас течений разных развелось – социалисты и демократы, либералы и коммунисты – кого только нет! Всякой твари – по паре. И все свою точку зрения до хрипа в горле отстаивают. Всё кричат: это только мы знаем, как сделать, чтоб всем хорошо было! Правда, сами мы ничего делать не умеем, но как делать, знаем. Если же оно с нашей подачи плохо получилось – так это не мы виноваты, а те, кто нам мешает – те же социалисты и демократы, либералы и коммунисты, только не мы! Потому – ату их всех! А некоторых – так тех в особенности! Они ж на нас совсем не похожи! Они не так говорят! Они не те причёски носят! Не ту музыку слушают! Значит – они вообще не наши! Ату их, ату!

А по нашему мнению – если б каждый своим делом на совесть занимался – так оно б всем хорошо и было.

…Вынул Петух Петя голову из под крыла – ну точно, проспал. Как есть – проспал! Рассвело уж, да и давненько. Солнце высоко-высоко успело подняться, припекает совсем не по-утреннему. А он-то, Петя, и прокукарекать забыл. Вот ведь оказия какая! Вся Скотина без него проснулась. Суета на Скотном Дворе, жизть общественная ключом бьёт, кипит. Коровы жвачку жуют, Хряк Борька из лужи своей восстал, о забор бок чешет, Кот Черныш на том же заборе важно восседает. И всё – без его побудки. Хозяин – и тот давно на крылечке сидит, с похмелюги мается, дружка свово Федора ждет с лекарством утренним. Авось, Федя полстаканчика отмерить не забудет.

Опешил Петух. Как так? Непорядок! Во, «вестник зори», опростоволосился-то!

Куры-дуры по Двору рассыпались, лапами навоз гребут, да с него всякую вкуснятину выклёвывают. Уж на что, вроде, при сурьёзном деле, но на Петю косятся, квохчут завлекательно. То крыльями похлопают, внимание к себе привлекая, то перья на хвосте расщеперят. Курочка Ряба, так та вообще от Пети не отходит – и подмаргивает, и подмигивает… А одна, Пеструшка, глянь-ка, гоголем ходит, на других Кур свысока поглядывает. Не иначе кто-то её ужо помять-потоптать успел, пока Петя на насесте дрых.

Встрепенулся Петя, горло наскоро «кукареком» для порядку продрал, да пошёл по Скотному Двору Французей искать. Пошто Французей? А слыхал Петя, что Французеи до женского полу шибко охочие. Где слыхал и от кого, то не помнил: иль Учёный Гусь когда помянул, а, может, Белый Крыс-книгочей рассказывал. Дескать, бабники те ещё, всему миру известные. Наверняка они, Французеи эти самые, здесь чего и наследили. Хошь никогда их в глаза не видывал, и как выглядят – понятия не имел, но всё ж искать отправился.

Ходит, шпору гусарскую другою шпорой бьёт грозно, во все закоулки Двора пытливо да придирчиво заглядывает – ан, нет Французей, хошь заищись. Утки – есть, Гусь – имеется, Овцы во главе с Бараном Бяшей – тоже в полном наличии. Всякой твари – по паре, а то и не по одной. А вот Французей – нет!

Подумал Петя, подумал, решил Татарвей искать. Они, бают, в своё время тоже потоптали немало. По новой ходил – ходил, искал – искал, так ведь и Татарвей нет. Хотя кто такие Татарвеи и с чем их едят – Петя тоже представлял себе смутно. Именно, что только слыхал что-то. Но на тех и других заглазно шибко уж обиделся. Неча, понимаешь, делать чужакам в нашенских краях. Пусть в своих краях своих Кур топчут!

Подошёл Петя к Свинье Хавронье, что у корыта сыто хрюкала. Душу ей оскорблённую излил, о наболевшем пожалился. Хавронья баба правильная, даром что Свинья. Завсегда мужику посочувствует. Та его внимательно выслушала, а потом по большому секрету и рассказала, что спозаранку какой-то Чёрный Петух из нездешних во Двор заскакивал, да Пеструшку походя и облагодетельствовал. Да ещё из его Петиной кормушки овсов вволю отклевал.

Обиделся Петя кровно на Чёрного Петуха.

– Ах, так, – решил он. – Ну, я ему покажу, где раки зимуют! – но для начала Пеструшке добрую трёпку задал, чтоб знала наперёд, с кем связываться. Добро б, соседский Кочет, Белой Московской породы, или там Рыжий Мичуринский с Дальнего Двора, а то Чёрный, да нездешний!

К Французеям да Татарвеям Петя свой гнев чуть умерил, всё ж не они Пеструшку мяли-топтали, а какой-то Чёрный Петух, но всё равно и к тем и к другим стал относиться с подозрением, а ежели встретит их когда, то и трёпку им задать твёрдо решил. Для профилактики. На Чёрного же Петуха злобу затаил нешуточную.

И решил Петя скинхедом стать. Голову себе наголо побрил, ходит по двору строевым шагом, на Кур и всякую прочую живность строго поглядывает, а с утра ещё и ура-патриотические лозунги с забора орать повадился. И так он этим увлёкся, что и про Кур своих совсем вспоминать перестал. И как их топчут – забыл, да так, что те на него уже и обижаться начали. Тоскуют, понимаешь ли, без любви да ласки. Одна отрада у них и осталась – Черный Петух. Нет – нет, а заглянет на огонёк, потопчет родимых, пока Петя по округе марширует. Вот она, охота, которая пуще неволи.

А голова его бритая по осени мёрзнуть стала. Заболел Петя менингитом, да и слёг. Хозяйка же, недолго думая, эту самую бритую голову ему и срубила. Лапша, правда, с него недурная получилась. Все хозяйству польза.

И всё почему? Для Кур-то разницы нету – белый ты, чёрный аль рыжий. Им, Курям, не цвет, а суть подавай. Вот надо было Пете на насесте поменьше дрыхнуть да службу исправно несть – так и пенять не на кого. Про лозунги позабыть, но делом своим исконным прилежно заниматься. И в лапше плавать бы не пришлось.

Тут и сказочке конец.

* * *

– Хороши здесь девчонки! Даром что село дальнее, а вон, какие красавицы! Вчера в клубе на танцах – просто глаза разбежались. Одна другой лучше.

– Да, уж конечно заметил. Не слепой, поди! Только у красавиц этих, я тебе скажу, интерес свой имеется. Ты вот – городской. И я – городской. Потому-то они возле нас и увиваются. А из нашего города девчонки – на москвичей и питерцев падкие. Московские, так те – за иностранца замуж хотят…

– Интересно: а заграничные девицы? Им что, марсиан подавай?

– Вот уж не знаю. Кто их поймёт? Что ни говори, а женщина – существо загадочное…

СКАЗКА О СВИНСКОМ ПОРТРЕТЕ

«… Надежды юношей питают…». Как, впрочем, и девушек. Вообще склонность к мечтаниям более присуща всё-таки прекрасному полу. И это вполне естественно. Главное, что бы грёзы жизни реальной не мешали. А то нафантазирует некая романтическая особа себе прекрасного принца, да чтоб обязательно на белом коне… Или, к примеру, холостого олигарха, вот и остается старой девой до заслуженной пенсии. Но, как говорится, вольному воля… А покуда мечтаете, сказочку не изволите ли прочесть?

Итак:

Прогуливалась как-то Свинья Хавронья по заднему двору, но не просто так, без дела прогуливалась, а выискивая, что бы такого этакого ещё нарыть, да всё речи Пети-Петуха вспоминала. Горлопан, конечно, был, молол всякую ерунду, но кой что из его речей заборных Хавронье в душу жуть как запало. Вот, к примеру, Петя Французей всё ругал. Клял их последними словами, что они до дамского полу охочи. А сам-то един с тридцатью курами обходился! Значит, те ещё похлеще Пети будут? Вот уж, по всему видать, мужчины настоящие! И захотелось Хавронье хошь одного Французея, да повидать, а коли получится – и приголубить. Мечта этакая светлая, бабская.

Тут, как по заказу, нашла Хавронья обрывок цветной бумаги, а на нём – портрет Свинский. Глянула наша Хавронья в него, да и сомлела вся. Так вот они какие, Французеи эти самые! Ох, не зря про них молва лестная идёт: мордаха на портрете сытая да гладкая, кожа розовая, без щетин-колючек, как у её Хряка Борьки, век бы глаза на него не глядели. А пятачок-то, пятачок – ровный да холёный. И смотрит на тебя с портрета Свин так, что аж сердце замирает. Вроде как даже подмигивает призывно. Нет, ну точно – Французей, кто ж ещё?

Припрятала Хавронья бумагу, чтоб никто её мечту не изгадил, да пошла к лохани – подкрепиться, с мыслями собраться. Чавкает себе потихоньку ботвинью, да представляет, как она к Французейскому Свину нежно прижимается, к этому красавцу писаному, сладкому. И такая истома её взяла, что и не заметила, как всю лохань уговорила. Почесалась Хавронья о забор, да и надумала к Учёному Гусю идти. Там, на портрете, буквы какие-то пропечатаны. Гусь – он грамоту разумеет. Может, адрес подскажет, где её мечту Французейскую найти?

Учёный Гусь бумагу долго рассматривал, буквы по слогам старательно вычитывал. Вертел заветный портрет перед глазами, голову в разные стороны с усердием наклонял. Покрякивал, да покашливал…

– «Свиная тушёнка», – наконец важно сказал он. – «Главпродукт».

– Мудрёное имя, Французейское. Почти что «Бельмондо». Только ты чего это на него напраслину возводишь! – напустилась на Гуся Хавронья. – Какая же у него «тушёнка»? Видишь ведь, какой здоровый! Справный, в самом соку! Должно быть написано «Свиная туша»!

– Ты, Хавронья, баба хошь и правильная, да неразумная, в грамоте необученная. Но для женского полу оно и простительно. А я ж всё-таки – Учёный Гусь. Чего-чего, а читать умею. Если б там было написано «туша», я б и прочёл – «туша». А там – «тушёнка». Значит, маленький он, не нашего размеру.

– Ну и ладно, что маленький, – не сдавалась Свинья. – Недаром ведь говорят: «мал, да удал». Авось, в корень пошёл. Смотри, какой красавчик! Слышь, Гусь, а как ты думаешь, он холостой?

– Ну, холостой иль нет, судить не берусь, – задумчиво разглядывая портрет, отвечал Гусь. – А вот что выхолощенный, это точно.

– Как это – выхолощенный? – оторопело хрюкнула Хавронья.

– А ты сама посуди, – Учёный Гусь ткнул пером в бумажку. – Кожа розовая, гладкая, совсем не Кабанья – раз. Щетина не растёт – два. Клыков и в помине нет – три. Да и взгляд, смотри, какой – словно Свинка на тебя глядит, а не Хряк – ничего мужчинского в нём нет – четыре. Нет, Хавроша, это не Хряк, это Боров. Выхолощенный, значит. Да ещё и мелкий какой-то. «Тушёнка», одним словом.

Целый вечер Хавронья по заднему двору слонялась сама не своя. Вся её мечта прахом пошла. Кому ж он нужен, красавец этот Французейский, ежели он – Боров? Тьфу на него! Гадость-то, какая… Позорище!

А через положенное время принесла Свинья Хавронья шестерых Поросят. Просто загляденье, а не Поросята! Розовенькие, крепенькие, рыльца пятачком, хвостики крючком – вылитый папаша Борька в молодости. Он, Борька, хошь сейчас и щетиной колючей зарос, и в луже порой, нажравшись по свинскому своему обычаю, валяется, но мужчинскую обязанность выполняет прилежно, не увиливает. Куда уж Французеям, пусть и холёным, да выхолощенным, до наших, доморощенных, но настоящих Кабанов!

И поняла тут Хавронья, что не всё то хорошо, что розовое да глянцевое, пусть и заграничное. Своё-то, здешнее, серое да колючее, и получше в сто крат бывает.

Тут и сказочке конец.

* * *

– Чёрт! Как меня достал сегодня этот здешний агроном! Привязался, как банный лист. Битый час мне про теорию относительности нажёвывал. Эйнштейна критиковал за косность и недальновидность!.. Про бином Ньютона чего-то впаривал. Или не про бином? Уж насилу от него и отвязался. И заметь: АГРОНОМ!

– А ты что хочешь? В кои веки новый человек в деревне появился, ему и в радость. Всех местных он давно умными разговорами до тошнотиков довёл. Меня ещё в первый день Хозяин о нём предупредил. Вот я, как этого «учёного» вижу, на другую сторону улицы перехожу. Во избежание… А ты попал по неведенью.

– Теперь переходить вместе будем. Еще одного такого разговора я просто не выдержу.

СКАЗКА О ПОЧЁТНОМ ЗВАНИИ

Титулы и звания разные – вроде как медаль, за заслуги даются. Обычно – за заслуги. Да только мало ли всяких разных «лауреатов», вся заслуга которых в том и состоит, что подсуетились вовремя? Нужному человечку презент какой своевременно преподнесли, на дочке его страхолюдной зажмурившись женились… Или с собственными папой-мамой повезло? Таким «заслуженным и почётным» подобное лауреатство уж не «масло на хлеб», а «икру на колбасу» обеспечивает. Да только до той самой поры, пока «нужный человечек» в силе и при должности. Потом все заслуги мнимые прахом идут, а из почёта суп не сваришь. Или сваришь?

Короче, дело было так…

Слыл Учёный Гусь на Скотном Дворе личностью известной, видной. И не только из-за шеи длинной. Это ж вам не Кура какая-нибудь несушка, которых тридцать штук, и все на одно лицо. Тех и попутать меж собой запросто можно. Нет, Гусь был всего один, да и непростой, а Учёный. Учёность же его заключалась в том, что читать мог он по слогам, да так шустро и гладко, что вся животина только диву давалась – аж по шести слов в час! Посему Гуся и уважали, шли к нему за советом, или там растолковать что-нибудь. Гусь, понятное дело, некоторое время для порядку ломался да отнекивался: некогда, от размышлений научных отрываете. Но потом всё ж снисходил – и объяснит, и посоветует.

Правда, клюв при этом шибко задирал. Шею вытянет, да поглядывает на всех свысока, я, мол, не вы, лапотники, я тут – сельская интеллигенция. Поначалу кто спорить, сомневаться начинал, или паче того – смел сказать, что Гусь сам толком ничего и не знает, а лишь придумывает всё для пущего блезиру. Так тот зашипит, шею к земле пригнёт и идёт-гогочет, ущипнуть старается. А щипался он, ух, как больно! Потому с Учёным Гусём спорить скоро прекратили и сомневаться в его словах перестали. Как говорится, себе дороже.

Так что к Гусю на Скотном Дворе прислушивались. Бывало, иной раз и дельное что скажет, не без этого. А ежели ерунду какую сморозит, то Скоты ему это прощали: как-никак – Учёный, а, стало быть, чудак, не от мира сего…

А ещё любил он слова научные, иль там, какие иностранные цицировать. Бывало, такое завернёт – хоть стой, хоть падай. То «тенденция» у него, то «деструкция». Или эта, как её – «ин-вен-тари-зация». Оно хоть и непонятно, зато звучит красиво и авторитету Учёному Гусю прибавляет. В этом деле что главное? Вид умный делать и те слова чудные без запинки уметь высказать…

– Эх, отправлюсь я скоро от вас в заграницу, – откровенничал он как-то раз с Мерином Тишей. Тот, в отличие от всей другой Скотины, что дальше своих пастбищ нигде и не была, то на заимку выезжал, то на ферму, а то и вообще – на дальние покосы. По слухам – чуть не до самого Райцентру добирался. Во оно как! Посему слыл Тиша на Скотном Дворе бывалым, известным путешественником, а, значит, практически интеллигентом, продвинутым и интересным в общении. Любил с ним Гусь беседы вести. Тот молчун был, Учёного не перебивал, мудрёные слова не переспрашивал, лишь головой кивал уважительно. Очень благодарная аудитория.

– Не ценят у нас истинные таланты, – продолжал Учёный Гусь изливать Мерину душу. – Вот настанет осень, отправлюсь раз и навсегда с Перелётными Гусями в Силиконовую долину. Есть такая на Дальних Выселках. Весь цвет науки в ей собран. Совершенно иные возможности для дальнейшего роста. Как научного, так и духовного. Уж там, такими как я, не разбрасываются. А что здесь? Один навоз кругом да бескультурье совершенное. Найти кого, чтоб на темы какие научные поговорить – так и не найдёшь ведь. Разве что с Крысом Белым, так и тот, простите за выражение – Грызун! А всё верещат кругом – с чего это у нас утечка мозгов происходит? А с того и происходит, что условий нет никаких – грязь одна, да дремучее невежество.

Где такая Силиконовая долина и что такое невежество – Тиша по простоте своей не знал. Но Мерином он был вежливым, понимал, что беседу поддержать надо, а посему и спросил:

– Слышь, Гусь, вот почему тебя на Дворе все Учёным кличут, а Хозяин, я слышал, тебя будущим «Паштетом» как-то раз назвал. «Паштет» – это что?

– Ну, – призадумался Учёный Гусь. – Как бы тебе понятней объяснить… Этот термин из высших материй, без специальной подготовки кому со стороны вот так, с бухты-барахты, и не разобраться… В общем, звание такое почётное, что Птице иной за заслуги на поприще научном иль общественном торжественно дается. Пожизненно!.. Так, значит, – оживился он, – Хозяин решил меня к почетному званию представить! Оценил, видать, ученость да ум недюжинный…

И пошел, распушив перья, всем в округе рассказывать, что скоро его к новому почётному званию представлять будут.

– Погожу я, пожалуй, пока с Силиконовой долиной, ну ее к бесу. «Паштет» – это вам не фунт изюму.

Получил ли Учёный Гусь сие почетное звание, мы, право, не знаем. Не заглядывает сказка столь далеко в грядущее. Но, ежели и получил, то пух да перо на подушки и перины пошли. Всё хозяйству прибыток…

И этой сказочке конец.

* * *

– … ведь хороший мужик, этот конюх Фёдор. Выпить, конечно, далеко не дурак. Матерщинник редкий, виртуоз. Но, по отзывам – добряк, работяга, каких ещё поискать.

– И балагур, заметь, ещё тот! Как он вчера нам про свои путешествия заливал? Уж и пол Африки пешком-то он прошагал, и в Тибет к Далай-ламе ходил, по Клязьме на плоту сплавлялся… Под парусом…

– Ага! После третьего стакана первача он и на Луну летал! Вместо американского астронавта. Но ты этого уже не слышал… Да и я вчерашний вечер только до «Луны» помню… Крепкий, однако, у местных самогон.

– А сегодня Фёдор обещал рассказать, как он на своём мерине по Американским прериям с этническими индейцами наперегонки скакал с томагавком наперевес… Его на тамошний манер Чингачгуком тогда звали.

СКАЗКА О КРУГОСВЕТНОМ ПУТЕШЕСТВИИ
Всем героям-путешественникам посвящается…

Без Лошади на селе никак нельзя. Что ж оно за Хозяйство такое, ежели в ём Лошади нету? Спору нет, трактор – он посильнее будет. Но так на него же соляры не напасёшься, масла машинного того же, запасных частей прорву надобно… А Лошадка – она что? – сена пожуёт, воды попьёт, тем и сыта. Так что сподручней Лошадки на селе не сыскать.

Вот Хозяин и держал Мерина по прозвищу Тиша для поездок недальних, привезти-отвезти, иль там огородик вспахать, а то ещё где чего пособить. При нём – Конюх Фёдор. Ему Мерин вроде как в аренду ссужался.

Тиша завсегда трудягой был. Тиша – он Тиша и есть – спокойный, безотказный. Сказано: «Но!» – идёт себе потихонечку. Сказано: «Тпру!» – стоит, дремлет. Жеребячьи годы миновали давно, да и никто в этом мире не молодеет. Староват стал и подслеповат на один глаз. А что делать? – время своё берёт. Силёнки, понятно, уже не те, резвости прежней нет, но Тиша всё ещё трудился – и сено возил, и бочку с водой. Один раз с Конюхом Фёдором аж до Райцентра чуть не доехали. Только Фёдор по случаю поездки перебрал малость, да сразу за околицей из телеги-то и вывалился. Так и не получилось Тише посмотреть – что это за Райцентр за такой.

А вообще Мерин Конюха своего любил и уважал крепко. Фёдор тоже трудягой был – что скажут, то делает. Уж иной раз и не хочет того делать, а всё равно – делает. Уж потом, наедине с Тишей, душу свою ему изливает, да такие фортеля словесами выделывает – любо-дорого послушать. Иной кто ругаться начнёт – брань грязная, непотребная, а как Фёдор матом обложит – до самых печёнок пробирает, но ведь не обидно. У Фёдора не похабщина, а музыка, так всё красиво, складно да гладко.

Ещё Мерин Тиша любил слушать, как Фёдор про жизнь рассуждает. Что, мол, он за все свои годы столько уже вёрст намотал – да перед ним не то, что Амундсен с Нансеном, сам Колумб ленивым домоседом выглядит. Ничего, убеждал Фёдор Тишу, все ещё узнают, какой он в сам деле путешественник. Вот получит отпуск, да и совершит какое-нибудь путешествие. На Северный Полюс на лыжах, аль в одиночное плаванье через все океаны. Чтоб на весь мир прогремело об отважном герое-путешественнике Фёдоре Конюхе! И стране слава, и сам Фёдор в накладе, поди, не останется – может, медальку дадут иль, там, орден какой. Ну, а уж стаканчик за уважение всяк будет рад поставить. Неплохо б, конечно, чтоб и к пенсии добавку сделали, но это ужо навряд ли. Оно ж у нас как? Как у курицы – всяк к себе гребёт, а никто – от себя. Нет, насчёт прибавки – вряд ли.

Вот и Тише запало путешественником стать. Чуть не кажную ночь снились ему страны дальние неведомые, где, по словам Фёдора, красота неописуемая и вкусности всякие вот так просто запросто на деревьях растут. И грезились завсегда ему поля необъятные, сочным овсом засеянные, да берёзы, у которых на ветках чёрных горбушек с солью крупной полным-полно! Больших красот и чудес Мерин Тиша и представить себе не мог.

К походу кругосветному наш Мерин долго готовился. Не в том уж возрасте, когда срываются, словно шлея под хвост попала. Надобно делать всё солидно и степенно. Сперва дождался начала лета, когда травы стало вдоволь. Потом за погодой внимательно проследил. Судя по птицам, звёздам и дыму из трубы – неделя должна была быть хорошая. В той погоде, что по радиву говорят, Тиша шибко сумлевался. Врут всё. Скажут – тепло, а на деле – заморозок. Скажут – ясно, а дождь мелкий так на весь день и зарядит, спасу нет. Специально, что ль, они там, в радиве, народу мозги пудрят? Иль чудят по недомыслию? Потому Тиша погоду только по-своему и определял.

Подковы он ещё загодя проверил. Хорошие подковы, почти новые. С такими не то, что в кругосветный поход – аж в самый Райцентр идти можно. И вот, однажды по утру, как туман спал, Тиша отправился путешествовать.

Вышел тихонечко за околицу, да и побрёл на солнышко. Оно, Тиша точно знал, кругом ходит. Так что ежели идти за ним следом – как раз кругосветный поход и получится. Вот и брёл за солнышком цельный день. Особо не торопился, конечно. Куда спешить-то, не жеребенок, чай, малой. Иной раз остановится, передохнёт, травки там пощиплет, иль водицы из ручейка какого хлебнёт. И опять – в путь. А на душе – радостно: вот оно какое – путешествие! Мерин Тиша, чувствуя необычайный подъём в душе и легкость необыкновенную, напевал себе тихонечко, косясь на дорогу позади себя: «…яблоки на снегу…, яблоки на снегу…». Хотя никаких фруктов на дороге, конечно же, не валялось, да и вообще был июль.

К вечеру, когда солнышко на закат уже пошло, почувствовал Тиша, что умаялся сильно. Только было решил привал до утра сделать, да увидел ферму знакомую. Пригляделся подслеповато – а ведь и точно, наша это ферма, и куст боярки колючей – тоже наш. Это, значит, он в свою же деревню, только с обратного конца и пришёл. Всё, закончен кругосветный поход. Сбылась Тишина мечта. Вот только особенных чудес и красот долгожданных Мерин что-то по пути не увидел. Ну, травка – так она и в странах дальних травкой оказалась. Также зелена и вкуса самого что ни есть обныкновенного. Березы – и в иных краях листочками на ветру подрагивают, ржаных горбушек не родят.

«– Это Фёдор, наверное, радиву наслушался, – подумал Тиша. – И здесь соврали. То-то уж он расстроится!»

– Гулёна вернулся! – мурлыкнул с забора Кот Черныш. – Вот, ужо, попадёт тебе – весь день искали, с ног сбились!

– Попадёт, конечно, – подумал Тиша. – А и за дело. Зато теперь я настоящий путешественник, мир повидал. Только Фёдора жалко. Нет, не скажу я ему ничего, пусть и дальше в чудеса верит».

Тут и сказочке конец.

* * *

– О, погляди-ка: при клубе здесь ещё и библиотека имеется. Зайдём, посмотрим, что здешнее население листает?

– Ну вот, только заметил, а я ещё вчера на танцах с Танькой-библиотекарьшей познакомился. Так что волей-неволей зайти придётся. Да, опять же, возьмём чего-нибудь почитать, чтобы мозги не заплесневели…

– … опять детективы? И не надоест же тебе! А я – смотри, что нашёл! Знакомая фамилия?

– Опаньки! Так он ещё и за мемуары взялся? Да уж… Уж его-то я точно почитаю. Танюша, запиши в формуляр…

СКАЗКА ПРО БЕЛОГО КРЫСА-ПРОСВЕТИТЕЛЯ

У Дочки Хозяйской, Катьки, Белый Крыс в любимчиках числился. Как Крысёнком малым неразумным из зоомагазина принесли, так и прижился. Сам Хозяин Крыса привечал, хотя накоротке и не знался, за баловство ненужное считал. Однако не обижал, а, бывало, под настроение и обрезки колбасные ссужал от щедрот. Неплохо Крыс поживал, неча судьбу гневить. В блюдечке именном вода всегда свежая; бывало, и молочка плеснут… Это самое блюдечко Катька ему лично выбирала – с золотой каёмкой и цветочками. Мещанство, конечно, но всё равно приятно за такое обхождение. А уж кормёжка – любая, знай, лопай от пуза. Крыс даже брюшко знатное наел. Катька его штукам-фокусам разным обучила – на лапках задних стоять, да кувыркаться потешно. Хоть в балаган-шапито артистом иди.

Своею шкуркой белой Крыс горд был. И не мудрено возгордиться. Надо сказать, что помимо фокусных штучек-дрючек, для себя самого незаметно, а ведь осилил грызун чтение. Сильно уж сие поначалу не афишировал, но мало-помалу пристрастился. У Киплинга, писателя Аглицкого, вычитал про «бремя белого человека». Особенно про «белого» ему понравилось. «Человека» посчитал не существенным и мимо пропустил. Сто раз на дню умывался да прихорашивался, чистоту блюдя. Богема! Не то, что прочий серый Крысиный народ. Даже Кот Черныш, который хоть мышами и брезговал, однако гонять их зазорным не считал, Белого Крыса особо не притеснял. Так, поддаст иной раз лапой, чтоб под ногами не путался, пока Хозяйская Катька не видит. А при Катьке – ни-ни, будто и нет Белого Крыса вовсе.

Истинно мудрецом сказано: «Имеющий рубль не будет пить пустой чай. Имеющий десятку – потребует шашлыка на ребрышке. А уж имеющему тысячу – подавай культуру и печатное слово!» Прав был Лао-Цзы, ой, как прав. Начал Белый Крыс о смысле жизни задумываться, философией увлёкся, классиков почитывать стал. Покуда Хозяева спят, все газеты, что старые, двухгодичной давности, что новые, за позапрошлую неделю, пролистает. Вот неймется ему, и всё тут!

От жизни сытой да сладкой, от заботы Катиной он и хлопот никаких не знал, но совестно стало Крысу перед серыми собратьями своими. А то, ну сами посудите, иные в подполе прозябают, корку сухую за праздник великий почитая. На свет белый носа высунуть боятся. С голодухи дрянь всякую грызут, воровством промышлять судьбиной горькой заставлены. А их за это ещё и мышьяком травят. А у Хозяина – как же, своруешь чего! Всё под запорами надёжными и Котяра Черныш бдит.

Мочно ли самому-то при нищете оной да полном бесправии столь вольготно жити? Вместно ли…?

Мысли всякие стали в голову приходить. О судьбах народа страждущего, о нищете повальной, да темноте беспросветной.

Решил Белый Крыс в этот самый народа культуру и просвещение несть. Ибо только через них и спасение будет. И общее возрождение. А то подумать – Сократ да Декарт об том мыслили, да и Герцена с Добролюбовым вспомнить? Глыбы, умы! Чернышевский – колокол… Мало ли можно перечислять великих, идеей сей озаботившихся, но страшно далеки были они от народа. И, дабы не повторить их ошибок, отправился Белый Крыс в темноту подполий. Босым, как Лев Николаич, да по земле-матушке – прямым ходом в народ. Школы для детей крысянских открывать, грамоту им, неразумным, растолковывать. Учить. Дабы могли зло от добра отличать, а зёрна – от плевел…

– А там, глядишь, и на простолюдинке оженюсь, сам детишек заведу, – мечтал Белый. – Припаду к истокам! Воссоединюсь с корнями! Не пропадёт мой скорбный труд…

Прекраснодушен да возвышен, умствований высоких полон, смело пошёл в неизвестность, словно Данко, сердцем горящим мглу озаряя. А верно верно рассказывали, что темно и душно в сих скорбных обителях, и как только живут? Не живут, а выживают. Пыль да грязь, да бескультурье страшное. Каждый сам по себе и сам за себя, а кому другому – так и глотку готов перегрызть за малую малость. Случается, Крысюки Крысят походя давят. Крысихи – так те разве что не в общем пользовании, разврат и ужас кромешный. Бандит на бандите и бандитом погоняет.

Тяжела жизнь в подполье. Но и собратьев заблудших жалко.

Обидно Белому, что народ Крысиный «люмпеном» обзывают. Но ведь каждый, каждый из них рожден маленьким розовым Крысенком. Чистым и невинным. И всякий сущий – неповторим, уникален. Любой из них – мир огромный, Вселенная целая. В душе своей бел и пушист, а что становятся злы да серы, так то – не они виноваты. Нельзя жить в обществе и быть свободным от его законов. Значит, менять эти законы надо, да новые отношения меж свободными личностями выстраивать. То-то и будет «благорастворение в воздусях» и «благоволение в человецах».

Проповедовал Белый мораль всетерпения и смирения. По самым закоулкам подвальным не гнушался влачиться, в любую щель заглянуть долгом своим считая.

Народ же почему-то его не принял. И речей его пламенных о добре и справедливости слушать не стал. Косятся, шипят сквозь зубы обиды всякие, пальцем у виска крутят. Белой вороной называют, гонят от крошек хлебных взашей. Намедни чуть хвост не отгрызли. Крысихи – те прямо так «придурком» и нарекли, Крысятам в назидание. И те, на что уж малы, шарахаются от Белого, словно от чумного.

Голод, холод, поругание… Чем жив – непонятно. Отощал, яко узник какой, еле ноги таскает. Все реже о добре да справедливости думается, а о Декартах с Добролюбовыми и вспоминать забыл. Не до жиру, быть бы живым. Подался восвояси, к Катьке и колбасным обрезкам Хозяйским.

Отмывшись да отъевшись, стал к «серому быдлу» зол и нетерпим. Что с серости возьмешь? Им не речи о добре и справедливости нужны, а кнут хороший, да рукавицы ежовые. Только железной рукой, безжалостно карая отступников, можно построить новый мир. Вот он – верный путь в светлое будущее!..

А серые же после ухода его судачили:

– К нам пришёл, а как все быть – не захотел…

– Жизни учил! А сам-то он её где видел?

– Куда ж его к нам-то – белому, хлипкому да изнеженному?

– А по мне – хотел бы как мы стать, так мог бы и в пыли или грязи поваляться. Вот и был бы, как все – серым…

Что, дорогой мой читатель, ждёшь морали? Ан, нет, не будет её.

Тут и сказочке конец. Хотя… кто ж его знает?

* * *

– Ну и как тебе эта книжица? С воспоминаниями «заслуженного деятеля»?

– Как-как… Весьма. Весь такой правильный, всё делал, как надо, но «мешали, не понимали, палки в колёса вставляли»… И ведь самое интересное, ощущение такое, что и сам верит в то, что пишет. Хотя… Может и врёт, как сивый мерин. Кому же охота в глазах потомков некрасиво выглядеть? Да и не он один такой. Какие мемуары не возьми, кто бы ни написал – каждый из них по своему прав. Но что творилось на самом деле в то время… Не без его личного участия. Да уж.

СКАЗКА ПРО БЕЛОГО КРЫСА-ПРЕОБРАЗОВАТЕЛЯ

Сходил, значит, Белый Крыс в народ, да неудачно. Как вспомнится ему о подвале Крысином, так вздрогнется.

Обратно к Катьке воротясь, на хлебах обильных да сладких поуспокоился чуть, но в мысли о твердой руке, народу необходимой, окончательно укрепился. Опыт, сын ошибок трудных, дорогого стоит. На собственной белой шкуре Крыс испытал, что значит разгул бандитствующего быдла. Не понимают Серые блага своего, а всё из-за того, что душой серы. Не принимают плодов просвещения. Вот пусть и вкусят горький учения корень. Им вождь нужен, а не пророк – просветитель. Да не простой вождь, а с рукой железной и волей несгибаемой, этакий Робеспьер или Марат Непреклонный. Чтобы стоял «над»! И чтоб никаких сантиментов: благо для всех – выше блага одного. Силой, силой, за шкирку да за уши тянуть их надо в Светлое Будущее. А иначе никак. Карать, а уж потом – миловать. Сначала, конечно, выть да стенать будут, но потом счастье своё поймут. Оценят по достоинству. А там, глядишь, и «Светлое Будущее» не за горами.

Долго и с похвальным вниманием Бакунина с Ткачёвым изучал, большими кусками наизусть цитировал. А уж когда про Бориса Савинкова узнал – так чуть не влюбился. Вот на самом деле – достойный пример для подражания. Никаких сомнений, никакой жалости! Всё, до последней капли крови, своей ли, чужой, – во имя Великого Дела. Вон, Бонапартия тоже многие современники коварным тираном считали, а в анналах истории он остался гением в венце лавровом…

Подумал, прикинул, помыслил, генеральную линию намечая, да и сообразил. С малого надо начинать! Серых Крыс к счастью вести рано – силы пока не те, да и опыта поднабраться не помешает. С младших братьев начинать надо. Мыши ведь тоже во мраке душевном прозябают, и серы не менее. Вот с ними-то полегче будет, уж на них точно сил хватит. И сами помельче – вот почему пользу свою от твёрдого порядка и поймут побыстрее. Всё по Классикам – сначала в одной, отдельно взятой стране… А уж потом – в мировом, Всекрысином масштабе. Экспорт идеологии основоположниками давно придуман. И изобретать-то особо ничего не нужно: «Крысинтерн» учредить или «Крысиную Главную Базу»… Вот полдела, считай, и сделано.

Боишься – не говори, сказал – не бойся! Взялся за гуж… И так далее. В общем, собрался Белый Крыс духом, стряхнул с себя последние капли сомнений, да и ринулся в самое пекло революционных преобразований. Вопреки его опасениям, взять власть в свои руки оказалось делом совсем несложным: куда им, мелким да хилым, против крысиного размера. А уж когда Белый упомянул, что за ним сам Кот Черныш стоит, и вообще притихли, пискнуть не смели.

Первым делом Белый издал Декрет, в котором основы Нового Порядка изложил. Шаг вправо, шаг влево – считать отступлением от Генеральной Линии, что, естественно, является уголовно наказуемым. И на серый террор незамедлительно отвечать террором белым. Дабы не попустить.

Свой же белый цвет, столь необычный, всем гражданам новоявленным объяснял то чистотой помыслов, то сединой мудрости.

Отныне все граждане Великой Мышиной Республики объявлялись равными в правах, но и со строго предписанными обязанностями. Анархия прежняя заменялась строгим распорядком, хождением строем, учетом поголовным и обязательной трудовой повинностью. Всеобщее распределение всяческих благ, что съестных, что прочих – Белый Крыс взял на себя. Ну, а коли еды у нищих Мышей было и так мало, то теперь и подавно все впроголодь сидели. Ничего, перетерпят! В великих делах такие мелочи не должны мешать главному.

В качестве поощрения наиболее преданным Великому Делу постановил пайку увеличивать, чтоб прочие тоже Бессмертной Идеей глубже прониклись. А тем, кто никак проникаться не хотел – пайку урезал до самого минимума. Голод – не тётка, быстро научит, за кем идти надо.

Тех, кто пайку увеличенную получал, от работ по добыванию хлеба насущного освободил. И вменил им блага полученные честно отрабатывать: малевать плакаты агитационные да лекции о теории и практике достижения Светлого Будущего по конспектам читать. Иные в профессиональные блюстители чистоты рядов пошли, в сексоты. Настоящие рыцари без страха и упрёка – бескомпромиссные, безжалостные к себе и другим, с чистыми лапами и горячими сердцами. Крамолу вынюхивали, Белому всё как есть докладывали, кто на чью мельницу воду льёт. А им за это – и чины, и привилегии, и улучшенное довольствие.

Для соблюдения нравственных устоев Крыс приказал взрослым Мышам к Мышихам приходить только в специально отведённое время. Лично следил! Ввел хронометраж строгий. А Мышат малых отобрал в специальные детские учреждения, дабы не давила на них старая мораль, а воспитывались бы они там сразу в духе пламенных борцов за Светлое Будущее. Приучали их там к коллективизму через спартанский дух, тяжёлый труд и жесткую дисциплину. Рацион в добровольно-принудительном порядке ограничил. Каждую калорию по науке обсчитал, чтоб не разжирели. Те, правда, там дохнуть вскорости стали без материнского догляда и недоедания. Но ничего, решил Белый, оставшихся трудности только закалят.

Управлять народом Мышиным оказалось на удивление просто. Кадры решают всё! И в созданной им машине каждый винтик был на своём месте. Ведь незаменимых-то, как известно, нет. Недовольных и сомневающихся вразумлял мышеловками, а уж явных контриков и вредителей – в распыл, Котам отдавал.

Правил он долго ль, коротко ли, только стал Белый Крыс с удивлением замечать, что население Мышиное крепко поубавилось. Кто с голодухи загнулся, кто, диссидентствуя, к Полёвкам, анархистам поганым подался. Большинство же в Котовых брюхах навсегда сгинули. А в подполе как было пыльно, грязно и убого, так и осталось. Та же тьма непроглядная, тот же воздух затхлый. Лишь пауки паутину свою плетут, да мокрицы шастают.

Загрустил Белый Крыс. Видит – не получилось у него ничего. Нету Светлого Будущего, да и не предвидится. Плюнул на всё, отряхнул бренный прах со своих ног, и опять к Хозяйской Катьке, к колбасным обрезкам – мемуары писать. Как всегда – белый и пушистый.

Тут и сказочке конец, а кто понял – молодец.

* * *

– …эх, девки, девки… Смотри, не доведут они тебя до добра. Охомутают, и глазом моргнуть не успеешь. Да и парни местные вчера на танцах в клубе на тебя нехорошо посматривали… Плотоядно. Огребёшь по полной программе. Здесь это запросто.

– А сам, что, лучше? Куда вчера с Танькой-библиотекарьшей пропал? Уж не книжки ли вместе с ней читали?

– Да я хоть с одной, и то – слинял почти сразу. А ты – то с одной, то с другой… И у всех мужиков на самом виду. Весьма чревато… По сторонам теперь повнимательней смотри, да оглядывайся почаще. Темно тут вечерами…

– Ай, Бог не выдаст, свинья не съест. Не впервой…

СКАЗКА О МАРТОВСКИХ КОТАХ

Черный Котяра, Черныш, был «вольным стрелком». По жизни таким уродился. Ходил, где вздумается, гулял сам по себе. По всем окрестным Дворам ночами пропадал. А уж если дело в марте, то тут и говорить нечего. Отощает за весну так, что только уши видно, да глаза зелёные шалые. Лишь усы, как у командарма Будённого во все стороны топорщатся. Притащится домой, еле ноги передвигая, а сам – довольный-довольный… Знать, было с чего.

Себя он Скотом не считал, да и справедливо: с Хозяином ел, с Хозяйкой в кровати нежился. Печка в Хозяйской Избе – так вообще его место законное. Мышами брезговал, на сметанку больше налегал. Весной, по своему кошачьему обыкновению, орал дурным голосом, соседских Кошек к блуду призывая. Не жизнь, а сплошная масленица.

Под свое поведение аморальное подводил платформу идеологическую, да перед всеми остальными Котами ею и хвастался:

– Запомните: мы – Коты, а не Скоты. И не какие-нибудь там Суслики. И потому натуру нашу Котовскую должны блюсти и поддерживать, дабы потом не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы… Поэтому, завидев какую-нибудь Кошку, мы, Коты, должны… Молчать! Я сам скажу… Что значит – «если уродина»? Кот ты или не Кот? А вот ты заставляй себя, заставляй!

Как-то раз, тёплым весенним вечером, толь в конце марта, а, может быть, уже и в апреле, у Мурки соседской волею случая, столкнулся он с рыжим Ваською, что с Дальней Околицы. До этого и знать его не знал. Так, слыхал чего-то невнятное. Васька – и Васька. Одно слово – Дальняя Околица. Да ещё и рыжий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.