Елена Езерская
Цена сокровищ: Опасные тайны Китеж-града

Глава 1. Голос из прошлого

– Бывай!

Случайный водитель по-свойски козырнул мне из салона, подкрутил выше уровень стекла со стороны пассажирского сиденья и принялся выезжать. Но еще из окна площадки своего этажа я видел, как его восьмилетняя «тойота» неловко рулила на пятачке у соседнего подъезда. Ворчала, газовала, спотыкалась и наконец вывернулась. Неплохо, подумал я, усмиряя раздражение, которое копилось во мне всю дорогу от аэропорта до дома.

Наверное, «бомбила» по быту был совсем неплохой человек. Хороший муж, отличный отец и компанейский парень. И караулить экономных командированных за сто метров от шлагбаума при въезде на территорию аэровокзала, переполненную услужливыми, но дорогими такси, его вынудили нелегкие и очень серьезные жизненные обстоятельства. Я понимаю, что за последние пятнадцать лет мир здорово изменился, и допускаю любые возможные объяснения причин внезапного приступа невротической откровенности незнакомого мне индивида, однако они никогда не были для меня смягчающим обстоятельством в оправдании чужой болтливости.

Я не знаю, почему в первой четверти двадцать первого века кому-то необходимо еще объяснять, что мозг – самое сложное из всех электронных устройств. И если компьютеры скручивает от выбросов солнечной мантии и ядерных взрывов где-то в другом земном полушарии, то что говорить о моей голове, чей период активности растянут во времени до бесконечности?

Из книжного детства я запомнил один фантастический рассказ, он назывался «Каким ты вернешься». Мечта о бессмертии человеческого сознания в эпоху электроники: ученый погиб, но коллеги успели спроецировать его мозг в компьютерную программу. Голливуд превратил эту расхожую техносказку в кровавый блокбастер о робокопе. В нашей истории, как всегда, было больше тепла и лиризма. Ученый вернулся домой – к жене и дочери – в облике железного великана-машины. И теперь он уже мог защитить любимую женщину от тяжелой работы или опасности, мог поднять свою девочку в небо и летать с нею долго среди облаков. Но даже этому совершенному механизму было трудно существовать в формате живого сознания – роботу приходилось думать одновременно о разных вещах и раскладывать мысли по полочкам разных программ. В три колонки. Или в пять. И не спать, потому что не спал его мозг. Человеческий мозг. Мозг ученого, полный идей и проектов.

Тот, кто умеет думать, никогда не отдыхает. Перезагрузка на сон необходима только для мышц и костей. Головой я все время в процессе, мне мешают любые шумы. В моем доме молчат все часы, потому что я ненавижу размеренность внешних сигналов. Телевизор – это картинка без звука, никаких музыкальных центров, динамиков. Аппарат автоответчика всегда стоит в режиме «на минимум», в мобильном – «бесшумный». Звонки раздражают – обычно они раздаются некстати и выбивают из темы, из ритма моих размышлений. Я люблю тишину, потому что она бесконечна, как мысль.

Моя первая просьба в такси – выключить радио. Раньше я даже просил помолчать, но водители – странный народ. В магазине всегда прав клиент, здесь – все с точностью до наоборот. Я заметил – при разности типов лица, возрастов и других отличительных черт все водители делятся на категории «молчунов», «болтунов», «панибратьев» и «гуру».

О последних понятно – вид самый опасный из всех. Они имеют свое представление о природе вещей, о политике, о религиях, об экономике и о тебе. «Гуру» видят пассажира насквозь и ставят диагноз твоему здоровью, характеру, едва ты успел занести одну ногу в салон. В отличие от «болтунов», для которых не важно, с кем и кому говорить, лишь бы им не мешали изливать свой словесный фонтан, «гуру» жаждут общения. Цепким взглядом окинув сидящего рядом или «просветив» тебя в зеркало заднего вида, они начинают вещать. Что ни фраза – сентенция, что ни слово – печать. И пока ты с ним едешь, ты должен включиться в игру. Я испробовал все варианты отхода: я шутил, я молчал, принимался с ним спорить, соглашался – и тоже проигрывал. Потому что «гуру» требуется не собеседник, а тренажер для его драгоценных теорий. Для него спор с тобою лишен всякого смысла и твое сопротивление бесполезно, равно как и твое согласие – «гуру» не нуждается в чужом подтверждении своих слов, они существуют сами по себе и самодостаточны.

«Гуру» очень практичны – с ними нельзя торговаться, могут высадить на мосту эстакады или в темном глухом переулке. Цену за проезд они назначают как аксиому, а ей, как известно, доказательств не требуется. «Болтунов» еще можно уговорить на «подешевле», им легко подыграть, потому что ваш главный и единственный, все побивающий козырь – сочувствие. Но его очень трудно найти в своей душе для человека, который, не замолкая ни на минуту, говорит, говорит, говорит. О себе, о родных, о собачках и кошках, о кенаре сына или о морской свинке маленькой дочки. На стоп-сигнале красного светофора «болтун» успевает достать из бардачка цифровой фотоаппарат и показать тебе умилительную крысиную мордочку с красными глазками-бусинками, а потом под сигналы стоящих сзади машин он вдруг так внезапно рванет на зеленый, как со старта, что твою спину до боли впечатает в кресло, больше похожее на массажер мазохиста.

Поначалу я очень любил «молчунов», но потом мне открылась истинная причина их, как казалось, благородной сдержанности. «Молчуны» всегда знают маршрут или просто уверены в том, что они его знают. И когда ты молчишь, ты хорош, но стоит тебе усомниться в целесообразности выбранного ими пути, ты немедленно превращаешься во врага. И тогда от «молчунов» начинает исходить непонятное энергетическое излучение, запирающее светофоры, нагоняющее пробки и провоцирующее столкновения машин, до этого мирно идущих в соседних рядах. Волнение передается и вам – вы подгоняете, вы торопите, вы рассуждаете вслух, то и дело поглядывая на часы. А «молчун» злится все больше с каждым затором и во всем обвиняет вашу нетерпеливость, и жалеет, что вас подсадил. В итоге вы все равно доберетесь до места, но с каким опозданием! И уже на исходе собственной нервной системы. И потом даже будете рады заплатить ему больше, лишь бы вырваться из-под власти этой страшной молчаливой мистической силы.

С «панибратьями» проще. Они не спешат выставлять тебе свой человеческий счет. Неназойливо, словно впроброс, «прощупают» двумя-тремя общими фразами, и тема для разговора найдется всегда. Не вдаваясь в подробности и не увлекаясь глубиной рассуждений. Для таких собеседников у меня есть набор очень точных деталей о рыбалке, о спорте, об отдыхе за рубежом, о машинах, о женщинах, о семейных проблемах. Мы обычно болтаем какое-то время без напряжения, и за первой попавшейся точкой не следует продолжения. Я начинаю смотреть в окно, мой водитель сосредотачивается на дороге, иногда ему кто-то звонит на мобильный, и он насовсем отвлекается от нашей беседы. С «панибратьями» время летит незаметно и дорога зачастую открыта «зеленой волной». Жаль, что этих ребят очень мало. Среди них больше тех, для кого «таксовать» – подработка: у кого-то большая семья, у кого-то на руках родители-пенсионеры. «Молчуны» – это старые кадры. «Болтуны» – гастарбайтеры. Для «гуру» такси – самоцель, а еще больше – способ мужского самоутверждения.

Мне сегодня попался «болтун». Он меня укачал. Расспросил – кто такой (очень жаль, что москвич, потому что торгуешься, зная, за что торговаться), для чего прилетел и где был, как там жизнь, как здесь жизнь изменилась за эту неделю. Рассказал, как ровно два месяца назад попал в аварию и, пока лежал в больнице, у него закончился срок регистрации, деньги и он потерял место на общей стоянке, а свои запросили неподъемный процент за возможность вернуться к работе. И что жил у московской знакомой, так она его не дождалась – с ней теперь живет его друг, а какой нынче друг, когда денежки врозь, и сейчас он ночует в машине и сильно устал – здесь я вздрогнул: еще не хватало, чтобы парень заснул за рулем. И потом ему кто-то звонил без конца – я сказал, чтоб следил за дорогой. Он кивнул, и опять – понеслось. Про жену, про детей, про Газпром, про молочный конфликт, про Америку – рай, про правительство их и правительство наше. Прерывался на радио – исключительно курсы валют, а еще что там будут решать с трудовыми мигрантами. Очень много чего – я заснул, когда мы выезжали на МКАД. Провалился в себя, потому что устал – перелет, конференция, вновь перелет.

Я люблю перемены и новые впечатления, но не неудобства. Командировки – это всегда неудобства. Это лишние люди, из которых не все интересны, еще меньше – приятны. Это новая пища, другая вода. Однообразный и сумасшедший режим, этикет и банальность коллективных культурных программ. Я мечтаю о виртуальных конференциях – каждый из нас в своем доме, уютно устроен. Никакого сидения в залах – подключаешься только тогда, когда хочешь сказать. Честное слово, я любил бы коллег куда больше, если бы видел их реже или хотя бы на расстоянии. А еще ненавижу банкеты. Кто с кем должен сидеть, кто за кем выступать. Своя табель о рангах, свои реверансы. Отец всегда говорил, что я создан для науки, но не для научного сообщества.

Я с детства любил одиночество. В классе, в летней математической школе, в институте. Книги и Интернет – мои самые близкие люди. Стелла как-то сказала – ты боишься того, чем не можешь управлять, что не можешь контролировать. Интересно, почему я вдруг вспомнил о ней? Столько лет, столько зим… Впрочем, она оказалась права. Люди непредсказуемы, а когда их становится слишком много вокруг тебя, в твоей жизни начинается хаос. А я не люблю суеты, не люблю, когда кто-то решает за меня про меня. Все – теория чисел, случайность и воля судьбы. Не судьба, а ее отражение в комбинации обстоятельств.

И поэтому я убегаю, пока каждая следующая «она» не вообразила, что наша встреча навеки. Вот как было сейчас. Катя, Катя… Красавица, умница, доктор наук. Мне казалось, а что между нами – пара малозначительных реплик, остроумных, не спорю, по ходу дискуссии за круглым столом под занавес конференции. На банкете она приглашала перейти за их стол – я сослался на то, что меню одинаково, так не все ли равно, где сидеть. И потом очень быстро ушел, я хотел избежать этой встречи, я увидел – она почему-то решила, что наши улыбки взаимны. Мне не нравится, когда женщина определяет твой выбор, это право мужчины. Я ее не виню – знаю, сколько потрачено сил для того, чтобы стать той, кто ты есть. Без характера сделать карьеры нельзя, но характер – не то, что привлекает мужчин.

Но, как водится, вечное наше «назло» – в пульте выдохлась батарейка, а вставать за каждым переключением каналов к телевизору мне было лениво. Я решил, что разумно подняться один раз, и вышел к дежурной по этажу. Здесь столкнулся с банкетной компанией, направлявшейся дальше по коридору в Катин номер – договаривать и допивать. Горячев меня задержал – старый друг, старый враг, однокурсник и эзотерик. И уже через двадцать минут по приходе Екатерина Дмитриевна под предлогом усталости начала выгонять гостей из номера по одному. А народ не желал расходиться. Я, конечно, видел, для кого освобождается поле, но все казалось таким определенным и почти обязательным, что я был бесконечно благодарен Лере из оргкомитета. Она предложила всем поехать к себе – ее дом неподалеку от гостиницы, здесь же, в Академгородке. Но на улице сыпал дождь, народ передумал куда-либо перемещаться, и все решилось само собой.

Вдвоем мы пошли под дождем по ночному городу к Лере, долго сидели на кухне, согревались зеленым чаем, смеялись, даже не помню чему, потом проснулась милая Лерина мама-старушка, начала суетиться, что гостя не кормят. Лера ее уложила в постель, а мы снова вернулись под дождь и в гостиницу – в мой номер. И все получилось легко. Утром она не сказала ни про «потом», ни «когда снова к нам». Я хотел ей оставить визитку, но вспомнил, что в оргкомитете есть все мои телефоны и адрес. Я сказал – оставайся, отдохни, а когда проснешься, сдай ключ дежурной по этажу. Она отказалась – поеду домой. Я попросил водителя подвезти нас к ее дому, а потом меня – в аэропорт. Я летел и пытался вспомнить ее лицо, я дремал в машине под западенский говорок «болтуна» и понимал, что не вспомню…

«Игорь Сергеевич! Это Градов Вадим. Извините, что не успел отослать вам статью для сборника до вашего отъезда. Это же терпит? Или нет? Вернусь с Селигера – дам знать». «Гарик! Ты не ответил – ты будешь на встрече? Это Олег». «Игорь, ты мог бы сказать, что уезжаешь, чтобы я не чувствовала себя идиоткой, которая бегает за мужиком… Позвони, когда вернешься из своей Сибири. Если позвонишь…» «Это мама, ты обещал сообщить, что долетел в Новосибирск. Папа сказал, ты можешь слушать сообщения на автоответчике в любом городе. Я хочу знать, что с тобой все в порядке». «Игорь Сергеевич, это Кольцов из издательства. Верстка готова, сообщите, когда к вам отправить курьера». «Гарик! Это опять Олег. Приходи, будет классно – всем классом по Москве-реке на теплоходе… Перезвони». «Игорь Сергеевич! Это Светлана из деканата. Переверзев ложится в больницу с 22-го. Вы могли бы его заменить дней на десять, две пары – лекция и семинар? Дайте знать, хорошо?» «Это снова я, ты не ответил на мое сообщение… Может быть, мне вообще больше тебе не звонить?» «Игорь, я только что прилетела, я проездом из Японии на три дня, а потом возвращаюсь в Париж. Надеялась, что мы увидимся». «Игорь Сергеевич, вас беспокоят с телевидения. Мы хотели бы вас пригласить в передачу, у нас тема – «Научные и ненаучные тайны чисел». «Мой телефон 926 215 1445, Алена, но я еще вам позвоню». «Эй, отшельник! Слышишь, как весело? Здесь почти все – Ирка, Зиновьев, Амаров, Загурский, а это Мальвина – ну-ка, скажи ему… Гарик, мы очень скучаем! Люблю, люблю, целую, чмок!..» «Видишь, как все тебя ждали? Жаль, что тебя здесь нет, нам всем очень весело, а тебе? Это снова Олег». «Игорь, есть предложение показаться на симпозиуме в Кракове, тематический план и список приглашенных выслал на твой @com. Может, соберешься? По-видимому, будет неплохая компания». «…(дыхание в трубке)…». «Игорь, это папа, я знаю, что завтра ты прилетаешь утренним рейсом, не забудь включить мобильный и отзвониться маме, она волнуется, постарайся вести себя не как капризный сын, а как взрослый мужчина». «Игорь Сергеевич, это, если помните, студент третьего курса Лавровский. На кафедре сказали, что пересдача только в конце семестра, а пораньше нельзя? Или просто договориться? Можно, я вам еще позвоню?» «Игорь Сергеевич, напоминаем, что ждем вас с докладом в нашем институте 19-го, в 16 часов. Альбина Витальевна». Последнее сообщение и шуршание пленки. Наверное, я что-то еще пропустил из последних событий. Ничего, кому надо и очень меня захотят – будут снова звонить.

Я записал в ежедневник – доклад, симпозиум, курьер. Телевидение? Надо подумать. У меня уже был забавный опыт передачи, от которой за версту несло дилетантизмом, но отец насоветовал – надо идти и нести в неразумные массы хотя бы немного науки. Получилось преглупо – мы не просто говорили на разных языках, мне почти не дали говорить, а предсказатели и астрологи с жаром позировали на камеру, рассуждали про магию цифр, убеждали друг друга и зрителей в их мистическом предназначении, приводили в примеры банальные факты и расхожие имена, набившие оскомину ученому миру. Когда это шоу закончилось, я спросил у редактора программы – все, о чем здесь говорилось, известно практически каждому смертному, об этом не пишет и эти, с позволения сказать, факты не обсуждает разве только ленивый, кому это надо? Но длинный и высокомерный пацан только рассмеялся в ответ – сразу понятно, что вы математик, а не психолог, иначе бы знали, что на самом деле человек не хочет нового. К новому стремятся экзальтированные одиночки из числа сумасшедших или ученых. Массы жаждут стабильности во всем – в еде, в сексе, в работе, в политике и в тайнах, потому что известная тайна – уже не тайна, она не опасна, но, чтобы она не теряла своей привлекательности, нужны опытные декораторы – гадалки и провидцы. Новые тайны и непознаваемые миры никому не нужны, неизведанное всегда страшит, а человек стремится к постоянству и покою.

На мой вопрос: а я кто, городской сумасшедший? – парнишка стал улыбаться еще шире, и вид у него был в этот момент такой заговорщицкий, что я решил впредь больше никогда не поддаваться искушению идее просвещения. Разумеется, если только для избранных и за очень большие деньги. К тому же у моего появления в широко разрекламированной передаче оказался еще один оборотный сюжет – на передачу отозвались почти все коллеги, кто с осуждением, кто с пониманием и сочувствием к моей миссии несущего свет знания в серую массу. Со мной начали здороваться не только вечные бабушки во дворе, наблюдавшие еще за моими первыми детскими шагами за ручку с мамой, но и бесконечные арендаторы съемных квартир в нашем доме. Меня узнали даже в продуктовом магазине – пробив чек, девушка-кассир с подобострастием спросила: а когда вы снова в Париж?

Кстати, Париж. Я жалею, что разминулся с Надин. Это тот самый случай, когда звонки не имеют смысла, когда просто надо быть рядом и дышать друг другом. Надин! Каманина Надя. Мы познакомились года четыре назад на приеме в британском посольстве по случаю вручения отцу медали Королевского научного общества. Для приглашенных давали концерт. Надя пела арию Царицы ночи из «Волшебной флейты», потом был фуршет, и Надя спросила, не составлю ли я ей компанию на выступлении в загородном клубе МИДа. Я не умею петь и как аккомпаниатор малопригоден, отшутился я, заподозрив, что мне опять навязывают правила игры. Зато вы умеете слушать, сказала она, я видела, как Моцарт будто перевернул вас. «Во-первых, не Моцарт, а музыка Моцарта, во-вторых, не музыка Моцарта, а интонации вашего голоса, а в-третьих, я только что завершил написание статьи, и вы просто попали в резонанс». Другая, будь она немного амбициознее, наверное, уже обиделась бы на мой менторский тон, отдававший мужским высокомерием, но Надя оказалась по-житейски умной и единственной женщиной, которая побывала в моем доме за последние – э-э-э, сколько лет? Наша встреча ничего не изменила в нашем образе жизни – Надя уехала по контракту сначала в Германию, потом пела в небольшом театре в Италии, замуж вышла во Франции и сейчас время от времени поет то тут, то там по Европе. Сообщи она о своем приезде заранее, я бы предложил ей сделать остановку не в Москве, а в Новосибирске, но Надя никогда не создает будущего. Она говорит – будущее должно приходить к нам само, иначе это уже не будущее, а прогноз погоды.

Что еще? Студенты – ничего, пусть поищут, побегают, ну не мне же за ними. Лично я никогда не любил дисциплину, но за жажду свободы приходится чем-то платить. Например, неизбежностью для педагога покуражиться над своевольным студентом. Мне в свое время пришлось испытать все последствия зависимости от таких персонажей, хорошо, что такие – не все. Я и сам не такой. Просто если на равных, то значит – на равных. Вы не держите обязательств, я не беру их на себя. Все законно и обоснованно. Градов это понимает и принимает условия негласного договора, Лавровский – не помню, а я его видел? Ну ладно, найдется, посмотрим.

Заменить Переверзева? Надо подумать, как мне отвертеться. Я с опаскою даже на время читаю чужим. Не хочу затаенных обид и застенчивых просьб от коллег по возможности больше не брать его курс на замену. И потом – все эти апологеты из инициативных студентов, которые осаждают кафедру и деканат, требуя дать им любимого нового лектора! Нет, я придумаю, как отказать. Просчитывать мотивации – это мой хлеб.

А дыхание в трубку – что же мне делать с тобой?.. Да, еще мама и папа – вот приму душ с дороги, улягусь в постель и тогда позвоню. Все равно мама уже сама с утра звонила в аэропорт и знает, что все сегодняшние рейсы из Новосибирска долетели и приземлились удачно. Разумеется, еще остается дорога до дома – подождут, потому что, истратив все свои силы на разговор с мамой, я не смогу дойти до ванной, это каждый раз так выматывает! Уж лучше пусть ее голос усыпит меня чистым.

«Стереть все записи».

Умница Анна Петровна! Цветы политы, в доме ни пылинки, и все на своих местах. Я ее обожаю – Анна Петровна работала в бюро переводов академии, знала несколько европейских языков, отец просил ее вести со мной частные уроки английского, а потом мы взялись за французский, немецкий и, пока я учился в школе, еще пробежались по испанскому и итальянскому разговорным. Анна Петровна была молодая, тихая, какая-то незаметная, но всегда собранная, педантичная, очень добрая и одинокая. Когда в нашем подъезде этажом выше умерла старушка, всю жизнь прослужившая в академической библиотеке, отец уговорил ее наследника-племянника продать его пай и квартиру Анне Петровне, а потом отстоял эту сделку на собрании кооператива – говорят, такой пламенной речи от него не слышали даже на прениях по спорным научным вопросам.

Мама не понимала – отчего он так старается? Но папа с потрясающей выдержкой ей объяснял: теща больна, ты много времени уделяешь заботам о ней, ты разрываешься на две квартиры и дачи, тебе надо чаще отдыхать, не приглашать же постороннего человека, а Анну Петровну мы знаем, Игорек к ней привык, он ее принимает, ты знаешь, как трудно найти к нему подход, будет с ним заниматься и понемногу приглядывать. К моей радости, папа ее убедил – мне было удобно с Анной Петровной, потому что с ней было легко. Никаких нотаций и наставлений, никаких унижений и униженности, а еще она отменно готовила и всегда старалась подавать к столу не то, что надо, а то, что любят, и это было вкусно всегда. Ее сын был моложе меня на пять лет, мы не то что дружили, но в Сереже я чувствовал что-то родное – по духу, как думал тогда. Да и папа не раз говорил – еще один ученый растет. И так говорили и думали многие – с особым подтекстом, значение которого я начал понимать много позже. А когда догадался, о чем идет речь, я не расстроился – я мечтал о такой матери, как Анна Петровна.

Наша семейная идиллия продолжалась много лет, пока мама однажды не сказала – все, хватит. По ее настоянию отец купил еще одну квартиру – далеко, так, что в гости не набегаешься, и они с мамой переехали. Я остался в нашем родовом гнезде под присмотром Анны Петровны – отец решил, что важнее быть ближе к институту, чем к отцу. А я был не против. Сережа, Сергей Сергеевич, стал переводчиком, дома бывает редко, и вся нерастраченная материнская любовь Анны Петровны по-прежнему достается мне. И это не утомляет – Анна Петровна не обсуждает мою личную жизнь, и ей очень понравилась Надя. У нее есть свой ключ, но я никогда не чувствую ее присутствия в своем доме – всякий раз я возвращаюсь в квартиру, из которой уезжал, – ни посторонних вмешательств, ни запахов. Ничего, кроме заведенного мною порядка и чистоты. И даже сейчас, когда, наверное, можно было бы мне позвонить и спросить, как дорога, как съездил, всем ли доволен, что было не так, она не станет меня беспокоить, потому что понимает – я устал, я должен прийти в себя и что потом я ее навещу. Обязательно – с подарком. Я всегда привожу ей какой-нибудь экзотический сувенир или просто полезную вещь для хозяйства. Я уже подарил ей весь мир, потому что за все эти годы она никогда не уезжала из дома. И даже отпуск проводила в Москве, потому что отец в это время оставался один – отправлял нас с мамой и бабушкой к морю, а за Сережей приезжала Анина сестра из Геленджика. Интересно, кто-нибудь сможет ради меня вот так просидеть на одном месте всю жизнь?

И все-таки любая вода чудотворна. Казалось бы, душ, а выходишь, словно заново народился на свет. И тихо, так тихо…

– Игорь, это снова Олег. Извини, что опять беспокою, но это очень важно. Не хотелось бы по телефону. Я надеялся, что увижу тебя на юбилейной встрече одноклассников, но ты не пришел. Конечно, бывает. И все же – запиши мой номер (диктует), я буду ждать твоего звонка. Дело о жизни и смерти, а еще этот шифр, эти цифры… В общем, приедешь – дай знать о себе.

Именно по этой причине я не поехал на встречу. На самом деле конференция в Новосибирске не была профильной, и я немного доработал свое сообщение, чтобы приблизиться к теме, – пришлось кое-чего подчитать, что-то подтянуть из цитат и положений. Просто мне был нужен предлог для отъезда – скрываться и не отвечать на звонки с приглашением было бы глупо. И потом, я не раз замечал: стоит кому-то сказать, что уехал, и ты обязательно встретишься с ним или столкнешься с кем-то из общих знакомых, и будет неловко. А мне не хотелось бы выглядеть не по возрасту и не по статусу глупым.

Я не жажду сердечных объятий бывших соседей по парте, по классу. Знаю, что каждый из них в этой жизни добился многого, но наше общее прошлое не волнует меня. Я не плачу по умершим и не скорблю по былому. От отца я принял к действию единственно верную заповедь: жизнь – это будущее, реального прошлого не существует, как не существует и реального настоящего, потому что в соотношении с будущим оно – всегда прошлое и то, что происходит сейчас, уже произошло. Вчера важно для тех, кто не хочет жить будущим, кто боится его. Всегда проще проживать то, что уже случилось, и не всякий находит в себе мужество, чтобы жить тем, что еще не произошло, что тебе неизвестно и что тебя еще ждет.

Я никогда не поддерживал связей с одноклассниками, я не следил за карьерой своих однокурсников, мне не важно, кем станут мои студенты. Это их жизнь, это их выбор, и если кто-нибудь попытается убедить меня в том, что я повлиял на него, я не поверю. Человек одинок по определению – от рождения до момента ухода, и я принимаю эту данность как естественную форму существования любого из нас в этом мире. Некоторых людей она пугает, и поэтому они обрастают друзьями и семьями, обзаводятся детьми и внуками, стараются продлить себя в других. Но это невозможно – мы единственны и неповторимы, каждый из нас исключителен. Этим стоит гордиться, это стоит беречь. И я берегу. Знаю, меня за глаза называют мизантропом. И пусть называют. Потому что невежды. Мизантропы не любят людей, мне же остальные люди попросту безразличны, мне довольно меня самого и тех, кто возникает по ходу течения моей жизни, не изменяя его…

Хорошо для эссе, надо бы записать. Как Олег раззадорил меня, почти разозлил! Неужели ему не понятно: если я не отвечаю, значит, не хочу отвечать? Не могу, не должен. Еще на выпускном мы договорились – без продолжения. Сосед по парте остался за партой той школы, из которой нас только что проводили во взрослую жизнь. Будет скучно – давай созвонимся, поболтаем, если будет о чем. Никаких приглашений на рыбалку, никаких семейных уикендов, дел по дружбе и рекомендаций от имени. Друг – это тот, у кого нет к тебе предложений, советов и общего бизнеса. Деньги неизбежно встают даже между родными людьми. Ближе всех тот, кому ничего не должен и с кем не выпивал в тесной компании и на брудершафт.

Олег сначала смеялся, думал, что я шучу, что это так – игра в самостоятельную и независимую личность. Но потом и сам понял, насколько я был прав. Первое время он звонил каждый день – говорили о вступительных экзаменах, о первых занятиях, о новых девчонках, о педагогах, о том, что серьезная учеба требует полной самоотдачи, что на все остальное остается слишком мало времени. Я тоже звонил – после маминых напоминаний о том, что давно ты с Олегом не говорил. Но с каждым разом звонки с обеих сторон становились все короче и случались все реже. Встретились мы, лишь защитив свои дипломы, на пятилетии школьного выпускного. И даже тогда говорили только об аспирантуре и будущей кандидатской. Олег оказался настойчивей – он звонил еще несколько лет, по утрам в каждый праздник, я по голосу слышал – он думал, что я не один, торопился с пожеланиями для меня и родителей, потом перезванивал им, а они сообщали, что я не в Москве. И он верил, как и они верили мне. А я заходил поздравить Анну Петровну и потом на весь день запирался в квартире, выключив телефоны, иногда – телевизор, и отдыхал от людей.

Я прочитал у известной певицы – перед спектаклем, особенно перед премьерой, она по неделе молчала и даже с мужем и детьми объяснялась одними жестами. Берегла свой рабочий инструмент, свой голос. Мой инструмент – моя голова, она устает не от работы – от постороннего шума и неполезного общения: от разговоров вне темы, от болтовни просто так, от случайных встреч и обязательных выходов по протоколу. Иногда мне бывает просто некогда сосредоточиться, и вне дома мне постоянно кто-нибудь или что-то мешают думать. А для меня только это и имеет смысл – созидание мысли и ее воспроизведение. Окружающим в массе своей это трудно понять. Обо мне говорят – эгоист, эгоцентрик, избалованный профессорский сын.

Я однажды попытался объяснить одному человеку, что думать – непросто. Глеб работал простым монтировщиком сцены в известном театре, его сбила машина, после удара он выжил и приобрел новый дар – стал домашним психологом. Говорят, что к нему за советом даже звезды ходили. С ним меня повстречал знакомый редактор и, памятуя о моих моделях мотиваций, попросил натаскать неофита на логику рассуждения и изложения – он сказал, что у парня талант и сейчас его книги могли бы пойти. Я подумал и решился на эксперимент – научил монтировщика думать. Через три месяца Глеб позвонил мне однажды глубокой ночью и горестно заскулил в трубку – оказалось, он почти перестал спать, он все время думал и у него никак не получалось контролировать этот процесс. Я посоветовал выпить снотворного. Глеб сказал, что от таблеток голова болит больше, чем от водки. Выпей, пожал я плечами. Через полгода Глеб спился и слег, он, кажется, до сих пор пребывает в одной из известных и недешевых клиник за гонорары – мой приятель-редактор «причесал» его книги, и теперь они очень в ходу.

Мы остались с Олегом друзьями. Наверное, прежде всего потому, что школьная дружба отныне уже была в прошлом и не мешала нам жить в нашем будущем. Независимость помогла избежать очень многих проблем. Я слышал не раз, как отец в сердцах говорил, что не смог отказать старинному другу и теперь не знает, куда бы сплавить никчемного аспиранта, какие слова подыскать для бездарной статьи. Однажды я тоже поддался искушению и дал рекомендацию однокурснику, который должен был заменить меня в какой-то комиссии. Лучше бы я этого не делал и – больше не делаю. Не заменяю никого и не отдаю свое. Пусть мне никто не должен, но и я не должен никому. Чистота эксперимента – достаточное условие правильных результатов.

И зачем только он позвонил! В его тоне я услышал волнение, совершенно несвойственное Олегу. Он – юрист и прагматик. И не в его привычках отвлекать меня по пустякам. А уж тем более – проявлять завидную настойчивость и почти школьное упорство. Он хотел меня удивить? Это точно ему удалось. Четыре звонка за пять дней! Представляю, как разрывался бы мой мобильный, если бы я не ввел правило оставлять его дома. Уезжая, я ничего не терял – все заранее было согласовано и рассчитано, проведены все встречи, прочитаны все лекции. Перед каждой командировкой, перед отпуском я подводил итог делам – ничего на потом, когда я вернусь. А когда я вернусь?.. Это классика шестидесятых, это наш образ мыслей, наш способ сохранить свежесть восприятия будущего, не предсказывая его. Горизонт должен быть чистым, и поэтому ничто не может помешать возвращению в новую жизнь – в мое настоящее завтра.

Все же Олег не зря так долго был связан с интригующими сюжетами громких дел и светских скандалов. Я стал нервничать, я почувствовал странный азарт и неловкость за то, что не ответил на его звонок. Я задернул все шторы, опустил жалюзи в кабинете и на лоджии. Я вдруг вспомнил, что бросил курить, а наверное, рано и зря. Мне уже не спалось. Водяная аура испарилась, и вместо неги я ощутил неприятную влажность на теле. Я достал свежее сухое полотенце и заново промокнул им всю кожу. Я был зол и какое-то время метался по комнате, чтобы сбить пожар непонятного мне возбуждения. И не смог. Я оделся и вышел из квартиры и снова вошел в нее – вернулся взять подарок для Анны Петровны и поднялся на десятый этаж.

– Проходи, чай попьем. – Она, кажется, все поняла, принимая у меня из рук коробку с кедровыми орешками в шоколаде. Иногда мне казалось, что тетя Аня всегда была старой, то есть – мудрой. Я представить не мог ее юной и пылкой влюбленной – ровный взгляд и пробор длинных, теперь уже совершенно седых волос, мягкий овал лица, как будто бесстрастный и беспристрастный тихий голос, движения мелкие, плавные, и все время казалось, будто она смотрит не на тебя, а вглубь тебя.

Анна Петровна заварила зеленый чай – не магазинный, подарочный. Отец привез такой комплект из Китая, где читал лекции в университете Харбина. Десять маленьких ювелирных коробочек, в каждой из которых – некрученые, маленькие, молодые верхние листки разных сортов зеленого чая. Чтобы понять разницу во вкусе, надо сосредоточиться на оттенках аромата – это очень тонкая процедура, требующая церемониальной погруженности в процесс приготовления и питья. Мама заваривала чайную ложку рассыпной смеси «с верхом» в большую кружку. Анна Петровна выбирала аккуратным движением несколько листиков и медленно опускала в тонкие китайские чашечки, стоявшие на фарфоровом подносе, едва не касаясь подушечками пальцев поверхности кипятка. Потом мы молча ждали двадцать минут, пока чай настоится, – я сидел за столом и крутил колесико миниатюрного блюдца от чайной пары, а она собирала на стол – у Анны Петровны всегда были вкусное печенье и восточные сласти. Я догадался: отец привез из Харбина не один подарочный комплект зеленого чая.

– Очень вкусно.

– Сереже подарили в командировке.

– Анна Петровна. – Я поставил чашечку на стол. – В следующем году мне исполнится сорок семь, а мы никогда с вами об этом не говорили.

Она отвернулась к окну.

– Почему вы терпите все это?

– Ты выбрал неверное слово. – Она посмотрела на меня с укоряющей прямотой. – Это моя жизнь. Тебя же твоя жизнь устраивает.

– Я так живу, чтобы не жить, как он.

– Значит, это не твоя жизнь.

Забавно, я никогда не рассматривал этот вопрос в таком аспекте. То есть она полагает, что все это время я живу не своей жизнью, а любыми иными не-другими жизнями. Я с удивлением взглянул на Анну Петровну – кажется, я начал понимать, почему они с отцом столько лет вместе. И почему-то вдруг разом успокоился – медленно, не отрываясь от чашечки, выпил остывший чай одним долгим глотком, поднялся из-за стола, обнял ее и вернулся к себе.

В спальне я с удобством устроился на кровати: бросил рядом с собой поверх одеяла трубку радиотелефона, подложил подушку под спину – пусть понежится и расслабится, включил телевизор – без звука, чтоб мелькало, пока буду маме звонить, и замер у засветившегося экрана, с которого на меня смотрел Олег. Адвокат Емельянов. Дорогой и успешный. Судя по тексту бегущей строки, он говорил о своей подопечной – Стелла Чернова обвиняется в убийстве мужа-бизнесмена. А еще – при невыясненных обстоятельствах, запутанное дело, сложное расследование, субъективность криминальных факторов, амнезия и неясность побудительных мотивов, если таковые были у его подзащитной. И потом – фотография Стеллы на гламурной тусовке под руку с мужем, оба кажутся такими счастливыми! И такими безнадежно красивыми.

Я не успел позвонить – раздался звонок, мама тоже смотрела «Криминальный час».

– Не стану говорить, что ты мог бы и сам догадаться сообщить своей матери о приезде, но я уже в курсе – самолет прилетел, и Глафира сказала, что, когда возвращалась из магазина, видела, как ты выходил из машины у подъезда…

Глафира! Давняя мамина осведомительница – консьержка из квартиры на третьем этаже. Когда родители переехали, она исправно доносила матери обо всем, что происходило в моей квартире или у Анны Петровны. Первое время после их отъезда я пребывал в упоении свободы и анархии, но потом тетя Аня предупредила – возвращайся пораньше, когда в подъезде дежурит Глафира Игнатьевна. Я понял – через несколько дней поменял замок в дверях и с тех пор больше девушек к себе не приводил, всегда соглашаясь проводить их домой. Мне казалось, что и отец тоже перестал появляться в нашем доме, но приметы его присутствия в квартире Анны Петровны были всегда столь очевидны, что я неизменно восхищался его умением не отказывать себе ни в чем хорошем. Я и сейчас еще не достиг такой виртуозности. А Глафира по-прежнему на посту – иногда я думаю, что силы и бодрости долголетней старушке придает ее неукротимое любопытство.

– Ты не голодный? То, что дают в самолете, есть невозможно. А у тебя нет привычки держать запас в холодильнике (мне не нужен запас, у меня, как и у папы, есть Анна Петровна). Где ты ел? Или не ел? Почему ты молчишь? У тебя болит горло? Ты не простудился в Сибири?

– Мама, сейчас лето.

– Европа замерзает, там град и ледяные ливни! Ты мне не ответил, ты голоден? Мне приехать к тебе, привезти котлеток и каши?

– Мама, мне в оргкомитете дали сухим пайком суточные, это сделано для всех, кто улетал до завтрака. Там вполне приличный набор копченостей, выпечки, соков. Я сыт, я пытаюсь поспать, на конференции была очень насыщенная программа, а завтра у меня уже лекции в первую пару.

– Хорошо, хорошо… – Мама явно отвлеклась к телевизору. Было на что: в кадре крупным планом показали лицо несчастной Стеллы – изможденное, похудевшее, круги под глазами, взгляд опустошенный и растерянный. – Хорошо, очень хорошо!

– Мама, ты о чем?

– Если ты не устал, то включи криминальный канал, там сейчас показали твою одноклассницу Климову. Я не зря говорила тебе, что дружба с этой девчонкой не доведет до добра. Представляешь, своими руками застрелила собственного мужа! Какое счастье, что я не позволила тебе создать с ней семью. А если бы это был ты?

– Не говори глупостей.

– А ты посмотри! Сам, сам посмотри! Вот дрянь-то! И прячется за адвоката. Да это Олежка!.. Вот уж не думала, что он на такое решится – защищать эту стерву.

– Мама! Мне это неинтересно! – почти закричал я в трубку, и она осеклась, засуетилась:

– Отдыхай, отдыхай, я завтра тебе позвоню.

Точно так я кричал лет тридцать назад, когда мама нашла нас со Стеллой в соседнем дворе в беседке, где мы целовались. Мама всегда ждала меня по часам, и если в десять я не возвращался домой, то она выходила искать меня, обегала квартал за кварталом. Отец однажды очень серьезно сказал: я прошу тебя так больше не делать, вечер – самое удобное время для работы, а мне приходится вставать из-за стола, отрываться от бумаг и бегать по улицам за твоей сумасшедшей матерью, которая вбила себе в голову, что с ее сыном случилась беда. Я старался выполнять эту просьбу. Но чудесные школьные годы закончились год назад, стояла студенческая весна – одуряюще теплая и пряная. И в тот день Стелла почему-то тоже не хотела идти домой.

Я любил ее с первого класса. И не потому, что она была самой красивой девочкой в школе. Просто казалось, что Стеллу окружает сияние. Оно исходило от всего ее облика – от длинных пшеничных волос, от фигуры. И чем старше она становилась, тем сильнее я зависел от желания греться в его лучах. Я провожал ее домой после занятий, я носил ее портфель. Однажды Стеллу с другими девчонками из соседней школы застала биологичка – они курили за теплицей, которая словно стеной отгораживала мир элитной школы от обычной. Я искал Стеллу на перемене и видел, как она свернула за здание, а когда подошел ближе, то заметил, что биологичка, приходившая проверить посадки, поднялась на цыпочки и что-то разглядывает поверх своих растений за окном теплицы. Я успел предупредить девчонок и Стеллу и единственный попался на глаза биологичке, которая застала меня «на месте преступления». Мне, конечно, влетело, но вмешался отец, и директор ограничилась «удом» по поведению в первой четверти. Дома тоже не обошлось без скандала, правда, отец не дал маме долго кричать и заметил потом, что благородство – прекрасное качество, особенно для мужчины, но и оно наказуемо. Я не знаю, как он узнал, может быть, просто догадался, потому что в нашем доме никто никогда не курил, а я с тех пор обязательно сопровождал Стеллу, когда она бегала на переменах за теплицу, и начал покуривать сам. Я бросил курить, когда Стелла вышла замуж. Я не знал ее мужа, о свадьбе мне рассказал Олег. А до этого после школы мы не виделись с ней почти десять лет. После случая в беседке мама ходила к родителям Стеллы и устроила там разнос – в нашей школе учатся только приличные дети, а девочка, целующаяся с мальчиком в полутемном дворе, просто… Отец Стеллы велел маме уйти, я не знаю, что сказали родители Стелле, но когда я назавтра ей позвонил, мне ответила Стеллина мама и попросила как можно скорее забыть этот номер. На мой вопрос «зачем ты сделала это?» мама пожала плечами – ты потом скажешь мне спасибо, она слишком красива, чтобы все было хорошо, красота приносит несчастье, а я не хочу, чтобы мой сын пострадал. Она тебе не пара – это утверждение я слышал много лет подряд, я привык к этой мысли, я почти поверил в нее. Я забыл Стеллу – позволил думать себе, что забыл.

Я вернулся к автоответчику и снова прокрутил запись последнего звонка Олега. Это очень важно… жизнь и смерть… какие-то цифры и номер телефона. Я вставил в мобильный сим-карту и позвонил.

Глава 2. Друзья встречаются вновь

– У тебя паранойя? – спросил я Олега, когда мы встретились в воскресный полдень у главного входа в столичный зоопарк.

– Я тоже рад тебя видеть, – кивнул он, подавая билеты контролеру и жестом приглашая меня следовать за собой.

– И что мы будем делать?

– Ходить, смотреть, иногда говорить. – Олег как-то странно несколько раз оглянулся в разные стороны. – Ты не любишь братьев наших меньших?

– Вообще-то у меня аллергия на собачью шерсть, кошачий мускус и птичий помет.

– А дома в шкафу с одеждой ты, случайно, не держишь скафандр? – Олег поймал мой взгляд и упреждающе поднял руки. – Все, все, больше никаких словесных перепалок. Извини, я вчера невероятно устал, долго не мог заснуть, короче, не выспался и поэтому сегодня немного брюзжу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.