# Закон ее прошлого

Марина Крамер

Адвокат Варвара Жигульская возвращается в Москву после нескольких лет мирной жизни во Франции. Все здесь против нее: воспоминания, обстоятельства, сны, старые поклонники и новые клиенты, погода и, кажется, даже родная бабушка, так и не простившая внучке разрыв с блистательным мужем. Но обратного хода нет – победить прошлое можно, только пересилив его, отняв у событий десятилетней давности власть над собой…

© Крамер М., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

## Глава 1. Королева в добровольном изгнании

> Нет ничего, с чем не смог бы справиться человек, даже среди вещей, которые кажутся невозможными.

> Ямомото Цунэтомо «Хагакурэ. Книга вторая»

Как люди добровольно соглашаются всю жизнь прожить не там, где родились?

Этот вопрос я задаю себе каждое утро, едва успеваю открыть глаза и увидеть стену спальни, оклеенную обоями в мелкий цветочек. Наступает очередной длинный день, похожий на вчерашний и на завтрашний, и мне снова нечем себя занять. И вокруг чужая страна, чужие люди и чужой язык, на котором я даже приучила себя думать. Все чужое. Я закуриваю сигарету из пачки с надписью на французском, пью кофе у открытого окна в кухне, если тепло, и с улицы доносится чужая речь. Пахнет выпечкой из ближайшей булочной, и здешние багеты совершенно не напоминают по вкусу те, что я покупала там, дома. А я даже не могу сказать, вкуснее ли они, потому что все чужое стало вызывать у меня отвращение и тоску.

«Я больше не могу здесь жить».

Эту фразу я пишу на листке лежащего передо мной блокнота, в котором рисую печальные собачьи морды, напоминающие мне соседского бассет-хаунда, обреченно плетущегося вслед за хозяином на ежедневную утреннюю прогулку. Я сама как этот несчастный бассет, вынужденный быть там, где он не хочет.

Чуть больше трех лет назад я была успешным московским адвокатом, специалистом по строительному праву и недвижимости, владелицей известной адвокатской конторы, в которую предпочитали обращаться все крупные инвесторы, застройщики и те, кто мало-мальски связан с этой сферой. Я имела имя и репутацию, деньги и определенную власть, вокруг меня всегда были мужчины – видные мужчины с хорошим положением и банковскими счетами в твердой валюте. Мужчины, готовые положить к моим ногам все, что я захочу. Я ничего не хотела – могла все позволить себе и так, без вмешательства извне. У меня было все. И даже крепко приклеившееся в среде коллег и клиентов прозвище «Щука» не вызывало никаких отрицательных эмоций. Теперь у меня – открытое окно кухни, тихая улочка небольшого французского городка, печально бредущий за хозяином бассет-хаунд и одиночество. Какое-то безысходное, щемящее одиночество, доводящее меня порой до мыслей о суициде.


Почему я не еду домой, в Москву? Меня ведь здесь ничего не держит. Но проблема в другом… Здесь ничего не держит, а там никто и ничто не ждет. Мне почти сорок, а у меня ничего нет, кроме кучи денег на счетах. Кто там говорил, что деньги дают возможность быть счастливой? Ага, как бы не так…

Самое ужасное, с чем мне пришлось столкнуться здесь, это недостаток общения. Я, в общем-то, не слыла любительницей шумных компаний, однако, оказавшись лишенной возможности пойти в кафе с подругой или просто провести вечер с какими-то приятелями, почувствовала сперва дискомфорт, а затем и панические атаки, настигавшие меня с наступлением вечера или – не дай бог – праздников. Мое общение с соседями ограничивалось утренними приветствиями и дежурными вопросами о погоде или каких-то насущных проблемах нашей улицы, и этот суррогат невозможно считать чем-то полноценным. В Москве у меня была подруга Аннушка Вяземская, адвокатская контора и разнообразные поклонники с интересными предложениями, здесь же – только деньги, на которые, как известно, друзей не купишь. Вяземская приезжала ко мне лишь однажды, мы провели две недели на Лазурном Берегу, и это были самые счастливые дни с тех пор, как я уехала из России.

Кого я собиралась обмануть этим отъездом? Попытка избавиться от призраков моей прошлой жизни, пора признать, провалилась с треском. Я оказалась не готова расплачиваться за это тотальным одиночеством, мне мучительно каждодневное безделье и праздность, я иначе устроена и не могу так жить. Со стороны, наверное, мои рассуждения выглядят бредом – как можно, сидя в собственном доме на юге Франции, добровольно рваться в Москву, но тот, кто столкнулся с одиночеством в чужой стране, думаю, понял бы меня.

Причины жить во Франции у меня имелись довольно веские. Процесс по делу строительного магната Невельсона, убившего свою жену с особой жестокостью, был завершен два с половиной года назад, вина доказана, Невельсона признали вменяемым и отправили за решетку на пятнадцать лет. Не скрою, я приложила руку к тому, чтобы судили его в России, а не на родине, в Англии, а потому, прочитав о приговоре в Интернете, испытала злорадное удовлетворение. Этот мерзавец убил не только собственную жену, но об этом мне до сих пор больно вспоминать. Зато теперь – и в этом я была совершенно уверена – долгих пятнадцать лет мое имя будет вызывать у господина Невельсона мурашки, холодный пот и нервный тик, я позаботилась и о том, чтобы он узнал, кто помог ему так неудачно сесть. Мести с его стороны я не боялась – амнистии по его делу можно ждать годами, а больше никаких шансов выйти досрочно он не имел. Наверное, никакая опасность мне больше не угрожает, да я и сразу не верила в то, что со мной может что-то произойти – все самое ужасное в жизни уже случилось.


Поддавшись порыву, я схватила телефон и набрала номер Аннушки. Та долго не отвечала, и я с опаской перевела взгляд на часы – так и не научилась мириться с разницей во времени. Но нет, в Москве сейчас разгар рабочего дня, Аннушка должна быть в офисе.

– Алло! – раздалось наконец в трубке. – Ты чего, Жигульская, я ж работаю! Трезвонишь и трезвонишь, а я на совещании, и шеф новый как-то без восторга…

– Ань, прости, ради бога, я перезвоню позже.

– Нет уж! Я сбежала с совещания под вполне благовидным предлогом, сказала, что это моя больная матушка, поэтому теперь иду в кафе, а ты выкладывай, что случилось.

Определенно, даже с годами моя подруга не изменилась, иллюстрируя своим существованием расхожее мнение, что часто возраст приходит один, не прихватив с собой мудрость. Аннушка была самым легким человеком из всех, что попадались мне в жизни. Она совершенно не умела обижаться, легко относилась к колкостям в свой адрес, не принимала близко к сердцу неприятности и вообще жила как птичка колибри – без забот. Мне иногда очень не хватало ее умения не анализировать каждую мелочь и не взвешивать то, что произносится вслух.

– Анька, у меня к тебе дело, – начала я.

– Еще бы! Когда ты звонила просто так?

– Не преувеличивай. Последний год я только и делала, что звонила тебе совершенно безо всякого повода. Но сегодня у меня на самом деле просьба.

– Выкладывай. Латте с миндальным сиропом, ореховое безе и минералку, – проговорила Аннушка и тут же добавила: – Это, как ты понимаешь, официанту, а не тебе.

– Да уж догадалась. Ань, найди мне хорошего риелтора.

– Кого?

– Риелтора. Это такой специалист по недвижимости, знаешь? – не удержалась я, но Аннушка сарказма не уловила:

– Я знаю. Не понимаю только, тебе зачем московский риелтор?

– А не догадываешься?

– Нет. Хотя, погоди, ты что – совсем спятила? Не вздумай сделать это, слышишь? Жигульская, я тебе серьезно говорю – даже не вздумай!

– А ты что разоралась? Я всего лишь собираюсь купить квартиру в Москве.

– Ага – после того, как три года назад ты не совсем удачно продала две шикарных квартиры в центре, да? Ты нормальная вообще, Варька? Продала, купила, снова продала – заняться нечем?

– Абсолютно нечем, – подтвердила я, закуривая. – Ты ведь была у меня, и сама знаешь, как я провожу дни.

– Не понимаю, – почти сдалась подруга, – ты что же, собираешься вернуться в Москву?

– Пока не решила. Сперва хочу просто купить квартиру, чтобы было, куда приезжать.

– А бабушка?

– Аня, не начинай. Ты отлично знаешь, что останавливаться у бабушки я не стану под угрозой расстрела – после всего, что она мне устроила.

– Злопамятная ты, Варька, столько лет прошло, а ты все обижаешься на то, что она твоего бывшего мужа покрывала с его внебрачным сыном.

– Давай оставим эту тему, пока обсуждение не зашло слишком далеко, – предостерегла я, и Аннушка послушно согласилась:

– Да как хочешь. Твоя бабушка, в конце концов, я-то чего переживаю?

– Действительно. Так что насчет риелтора – поможешь?

Аннушка задумалась на пару секунд:

– Попробую. Ты, конечно, в центр снова хочешь?

– Было бы неплохо. Только знаешь… что-то менее пафосное, чем у меня было. Нет, хорошо бы тоже дом со своей парковкой и огороженной территорией, но не такой огромный. Цена вопроса значения не имеет.

– Хорошо быть богатой вдовой, да? – весело ляпнула Аннушка и тут же осеклась: – Ой, Варь… прости, пожалуйста, я совсем что-то… не обращай внимания, а?

Я зажмурилась и изо всех сил вцепилась ногтями в бедро – это обычно помогало мне взять себя в руки и не разрыдаться. Самый быстротечный брак в моей жизни по злой иронии был заключен с человеком, которого я любила. Всего сутки я пробыла женой, превратившись в одночасье в богатую вдову крупного чиновника, вращавшегося «в верхах». Всего сутки… А ведь мы с Русланом могли быть очень счастливы и прожили бы все, что нам отмерено, в любви. Как оказалось, свыше нам были отпущены всего одни сутки. Всякий раз, когда думаю об этом, внутри снова начинают тлеть угли, причиняя невыносимую боль.

Я была замужем дважды – и оба брака окончились моим поражением. Но если из первых отношений я сумела выйти практически без потерь, хоть и с оскорбленной гордостью, то финал вторых до сих пор убивает меня точно так же, как тогда, на проспекте в Санкт-Петербурге, когда Руслан на моих глазах шагнул прямо под несущуюся на красный свет машину. Все можно пережить. Равно как и привыкнуть к мысли, что теперь ты снова одна. Нужно время и укромное место, возможно, еще и именно поэтому я уехала сюда, во Францию. Это очень одинокое дело – становиться вновь целой по окончании отношений. Когда они закончились, эти отношения, то к тебе словно возвращается та часть души, которую ты отдавала другому человеку. И пережить это новое ощущение приходится в отрыве от всех – только тогда процесс пройдет быстро. Да, безусловно, будет больно – очень больно, ведь это сродни хирургической операции – приживлять обратно часть души. Зато потом все снова станет как прежде, и ты будешь готова вновь отдать кому-то этот самый кусочек, пусть и немного меньший, чем раньше. Был бы адресат…

– Варь, – лепетала где-то там в трубку Аннушка, – Варь, прости меня. Ты ведь знаешь, что я сперва говорю, а потом уже думаю…

– Да при чем здесь ты, Аня… дело разве в тебе… в общем, поищи риелтора, буду очень благодарна.

– Конечно, я все сделаю. А… ты когда планируешь вернуться?

– Когда будет, куда возвращаться.

– То есть все от меня зависит? Чем быстрее найду, тем быстрее ты приедешь?

– Молодец, уяснила. Все, Аннушка, пей свой кофе, он уже наверняка остыл, а мне пора, – вздохнула я. – Мне срочно нужен променад на местный рынок.

Мы распрощались, я отодвинула от себя телефон и наконец позволила себе расплакаться.

Приходящая ко мне убирать дом раз в два дня Жанетт, разбитная веселая молодуха с румяным круглым лицом и тонкой талией, очень контрастировавшей с крутыми бедрами и пышной грудью, была крайне удивлена, когда застала меня рыдающей в кухне.

– Мадам чем-то расстроена? – присев на корточки и стараясь заглянуть мне в лицо, спросила она.

– Голова очень болит, – соврала я, вытирая слезы.

Жанетт поднялась и развила бурную деятельность, полезла в аптечный шкафчик, достала таблетки, налила воды в стакан, поставила все это передо мной на стол:

– Не нужно плакать. Пейте лекарство и непременно идите на воздух, не стоит сидеть в душном помещении. Посидите в саду, там на клумбе зацвели какие-то цветы, заметила, когда шла к вам. Идите, мадам, а я пока сварю вам бульон – хотите?

– Лучше буйабес, – пробормотала я, вспомнив, какой чудесный рыбный суп варит Жанетт.

– Хорошо, мадам, и непременно чесночные гренки, правда? Вы ведь любите.

– Спасибо, Жанетт.

Я выпила таблетку, выбралась из-за стола и, захватив шаль и книгу, побрела в сад, окружавший мой дом со всех сторон. Я специально выбирала дом с садом, помня, как об этом мечтал Руслан. Не знаю, возможно, такой выбор приближал меня к нему хотя бы в мечтах. Я часто сидела в плетеном кресле под старым каштаном, чудом оставшимся здесь с каких-то незапамятных времен, как сказал мне риелтор, и растравляла себя мыслями о Руслане. Сад оказался прекрасным убежищем, успокаивавшим и навевавшим умиротворение. Вскоре я стала страдать чуть меньше, как будто горе мое немного притупилось. Но по-прежнему ночами во сне вдруг возникало лицо Руслана, и я вскидывалась с подушки, хватала сигарету, давилась табачным дымом и слезами и долго не могла уснуть, успокоиться.

Бесцельно перелистывая страницы книги и совершенно не видя текста, я сидела в кресле, завернувшись в большую расписную шаль – предмет нескрываемой зависти Жаннетт. «Надо будет ей из Москвы такую привезти», – подумала я и даже не удивилась тому, как буднично рассуждаю об этом – словно вопрос с поездкой уже решился.

– Хорошо, допустим, я купила квартиру, даже отремонтировала и обставила ее – это примерно полгода, не меньше, – начала я рассуждать вслух по-русски, словно опасалась, что кто-то может услышать меня здесь, в густых зарослях. – Допустим, даже приехала. Дальше что? Какая мне разница, где сидеть дома – здесь или там? Здесь хоть зимы такой не бывает. Правда, это не великое преимущество. Может, пойти к Димке Кукушкину, на работу попроситься?

Дима Кукушкин был моим партнером по адвокатской практике, и именно ему я переуступила контору, когда уезжала. Он, конечно, не сможет отказать мне, но вот только будет ли рад? Он же лучше других знает мои профессиональные амбиции и понимает, что с моим появлением… Хотя разве плохо, если с моим появлением в контору потекут новые-старые клиенты? Я не стану претендовать на партнерство, буду, так сказать, приглашенной звездой. А что? Это довольно неплохая идея – и денег мне, собственно, больших не нужно, чисто символический гонорар, ибо работать даром – даром работать, как было написано на табличке в кабинете одного моего знакомого отоларинголога. Но, конечно, Димочке нужно сперва позвонить и обсудить с ним перспективы такого сотрудничества.

Остается бабушка. Конечно, ей можно не сообщать о моем возвращении, но это как-то совсем уж… Я единственная внучка, мама моя – бабушкина дочь – давно живет в Швеции со своим забыла-каким-по-счету мужем. Бабушка сильно немолода, хотя еще довольно бодра и по-прежнему преподает в консерватории, хоть и всего три часа в неделю. Этот пробел в педагогической деятельности она с лихвой компенсирует вкладом в музыкальное образование сына моего первого мужа, известного композитора и дирижера Святослава Лемешинского. Вот такая случилась «Санта-Барбара» в нашей интеллигентной и даже слегка рафинированной семье. Светик завел любовницу, не переставая при этом жить со мной и искусно изображать любовь и иногда даже страсть, любовница родила мальчика, оказавшегося очень способным к музыке – с генами Светика немудрено, даже природа не отдохнула. Потом любовница погибла, и Светику пришлось заняться воспитанием сына самостоятельно. У нас детей не было и быть уже не могло – моя юношеская история с роковой любовью и неудачным абортом, а Светик, хоть и поддерживал мое убежденное нежелание предпринимать какие-то шаги в направлении деторождения, втайне, оказывается, мечтал о наследнике. Собственно, он его и получил – вместе с одобрением, покровительством и всяческой помощью со стороны моей бабушки, как на грех, тоже мечтавшей о правнуках. В итоге я оказалась в этом счастливом треугольнике совершенно чужой и ушла, разведясь со Светиком и рассорившись с бабушкой, воспитавшей меня практически с самого рождения. Со временем мы, конечно, помирились, но отношения уже не были прежними. Я даже из Франции звонила ей периодически, хотя и понимала, что делаю это скорее для очистки совести. Что-то внутри так и не давало мне до конца простить бабушкин поступок. Восемь лет она знала о существовании Макара и молчала, не сказав мне ни единого слова. Сила воли плюс характер…

Характером я удалась все-таки в бабушку, и прямолинейность и упрямство можно считать нашими фамильными чертами. Но именно характер и дал мне возможность пройти через все, что выпало мне в жизни, и не сломаться, не изменить себя ни на йоту.


Принять решение всегда оказывается легче, чем приступить к его реализации. Вяземская, пообещав помочь, растворилась – ни звонков, ни писем. Обращаться же к кому-то из бывших кавалеров я не хотела принципиально, хотя и понимала, что мой вопрос в этом случае решился бы куда быстрее. Но проблема состояла в том, что за подобным обращением последуют обязательные в таких случаях моменты – приглашения на кофе, на концерт, в театр и пространные намеки на возобновление отношений, а к подобному я была не готова. Да и ни о ком из своих бывших, признаться, не вспоминала и не жалела. Так странно – с момента гибели Руслана прошло почти три года, и с тех самых пор я не завязала даже мимолетного романа. В Москве было просто не до этого, а здесь – не подворачивалось случая. Да и не хотелось никаких романов.

Удивительно, раньше я так мечтала об одиночестве, а, получив его, оказалась к нему не готова и никакой радости не испытала, как не испытала и расслабленности. Возможно, мешала необходимость общаться на чужом языке – даже в мелочах, таких, как разговоры с домработницей или с кассиром в супермаркете. Никогда прежде я не думала, что мне будет так сложно – не в плане языкового барьера, нет, с этим все было в порядке, а именно потому, чтонужно, необходимо делать это. Но русской речи очень не хватало. Я пересмотрела уйму каких-то сериалов в Интернете, каких-то фильмов, заказывала книги из российских интернет-магазинов. Как будто боялась, что забуду язык… Изначально выбрав городок, в котором гарантированно не будет русской общины, я попала в собственноручно расставленную ловушку.

И – удивительное однообразие и постоянство вокруг. Такое впечатление, что я всегда знаю, что буду делать завтра, послезавтра, через неделю. Как знаю и то, чем будут заняты мои соседи и весь городок. Раньше мне казалось, что в суете и хаосе Москвы я упускаю что-то важное, что-то такое, без чего жизнь моя так и останется неполной, и, будь у меня чуть больше свободного времени и хоть какая-то упорядоченность, то все встанет на свои места. Ничего подобного. Когда я получила все это, оказалось, что суета и хаос – единственное состояние, в котором я могу жить нормально и чувствовать себя полноценной и нужной. А когда каждый новый день похож на прожитый и, что самое страшное, похож на те, что еще только наступят, жизнь начинает напоминать кошмар.

Сегодняшнее утро обещало быть точно таким же, как вчерашнее и как то, что было, к примеру, две недели назад. Я проснулась и, едва открыв глаза, пошла к окну и распахнула его – светило солнце, в кроне дерева пела какая-то мелкая птичка, название которой я не могла определить, сосед со своим бассет-хаундом шел по обычному маршруту – к булочной, оттуда за сыром и обратно, к небольшому белому домику, окруженному кустами сирени. Когда все они распускались, от зрелища невозможно было оторвать глаз – белые, розовые, нежно-фиолетовые гроздья практически закрывали листву, и все это великолепие благоухало так, что мне казалось – даже моя кожа пропитывается этим ароматом и хранит его все время, пока сирень цветет.

Проводив соседа взглядом, я вышла в кухню, сварила кофе и с чашкой вернулась обратно, забралась в постель и придвинула пепельницу. Первая чашка кофе и первая сигарета за день – так начинались все мои утра, где бы я ни жила.

Вторую чашку я обычно выпивала, открыв ноутбук и просматривая новости и почту. Второе сейчас практически отпало – мне никто не писал. Однако сегодня что-то пошло не так, и в ящике светилось непрочитанное письмо. Я щелкнула мышкой и открыла его – это оказалась рассылка концертного агентства, в которую неведомо как попал мой адрес. Я бегло просмотрела афишу концертного зала Плейель, и сердце мое забилось – через три дня там будет выступать маэстро Лемешинский со своим оркестром. Мой бывший муж Светик. В какой-то момент я начала верить в судьбу и знаки – потому что как иначе можно назвать происходящее? Случайное письмо, и в нем – афиша концерта бывшего мужа. Теперь я просто обязана попасть туда. В конце концов, Светик – главный дирижер отличного оркестра, исполняющего как классические, так и современные произведения, почему бы мне не отвлечься от своего полуовощного существования и не посетить концерт? Я не лично к Светику поеду. И даже встречаться с ним не стану – это ни к чему.

К счастью, мне и тут повезло – я успела забронировать один из трех оставшихся билетов. Это, правда, вышло в приличную сумму, потому что места остались только самые дорогие, но пусть. Нужно теперь найти отель в восьмом округе Парижа, где располагался зал Плейель, чтобы не ехать ночью домой. Наконец-то за долгое время у меня появится повод надеть вечернее платье и бриллианты и поужинать в Париже. И позавтракать, кстати, тоже.

Номер в «Принце Уэльском» тоже нашелся, это меня очень обрадовало. Определенно, сегодня был мой день. Может быть, все это везение – не что иное, как добрый знак, сулящий перемены в жизни.

## Глава 2. Париж

> Иногда мы очень страдаем, но проходит время, и прошлое со всеми его страданиями становится нам дорого.

> Ясунари Кавабата

Я не впервые оказалась в Париже, но чувствовала себя так, словно этот город мне совершенно незнаком. Даже не знаю, в чем было дело – в настроении, в самочувствии или в ожидании предстоящего концерта и бывшего мужа за дирижерским пультом. Я приехала рано утром, оставила в отеле небольшой чемодан с платьем и туфлями и пошла бродить по городу.

В прежние мои визиты Париж казался почти родным, я довольно хорошо знала его и даже любила, но сегодня на меня навалилось какое-то неприятное чувство отчуждения. Раздражало все – уличные музыканты, шумные стайки молодежи, звуки трамвая и запах из подземки. Я не могла понять, что со мной. А больше всего взбесила афиша, с которой на меня смотрел Светик в черном фраке и белой манишке. Фотография была свежая, Светик выглядел отлично, только волосы совсем поседели. Но что-то появилось во взгляде… какое-то острое одиночество, которое невозможно спрятать от камеры. Даже не знаю, почему я вдруг так разозлилась. Ведь Светик был несчастлив со мной – так почему теперь, когда меня нет в его жизни, зато есть сын, он выглядит таким одиноким и брошенным? Должен бы лучиться счастьем.

– Мадам, вы позволите? – раздалось за спиной, и я от неожиданности выругалась по-русски. – Простите, я испугал вас?

Сзади стоял средних лет мужчина в широком свитере крупной вязки и свободных коричневых брюках. На плече его висел этюдник.

– Я не хотел пугать вас, видимо, вы задумались, потому мой голос прозвучал так неожиданно.

– Я не люблю, когда ко мне подкрадываются со спины, – уже взяв себя в руки и испытывая некоторое смущение за мат и несдержанность, пробормотала я.

– Да, я как-то не подумал. Но у вас такой профиль, что я не смог удержаться. Если бы вы уделили мне немного времени…

– Вы хотите написать мой портрет?

– О, как вы удивительно правильно сказали! Написать! Именно – написать, да!

У него был приятный низкий голос, обволакивающий, как кокон, и яркие синие глаза. Не знаю, почему, но я прониклась к нему доверием, чего обычно к незнакомцам не испытывала.

– Если вы уложитесь в полтора часа и не заставите меня идти в помещение, я готова.

– Какое помещение, как вы могли подумать! – прижав к груди руки, воскликнул художник. – Мы выберем чудесную скамью где-нибудь на бульваре, вы удобно сядете, а я устроюсь напротив и в отведенное время напишу ваш портрет. Кстати, я забыл представиться. Меня зовут Луи. Луи Беррагон.

– Варвара. Можете звать меня Барбарой, если так легче. – Этим именем звали меня все соседи.

– Прекрасно. «Барбара, Барбара, Барбара», – пропел он. – Слышали такую песню?

– Нет.

– Это не страшно. Так идемте же, Барбара, искать скамью.

Он как-то аккуратно взял меня за запястье и увлек за собой. Не знаю, почему, но я послушно пошла следом, даже не думая о том, что совершенно незнакомый человек может оказаться вовсе не художником.

Но Луи – к сожалению или к счастью, уж не знаю – действительно оказался художником, к тому же хорошим, насколько мне позволяло судить об этом образование и детские годы, проведенные в походах в Третьяковку, Эрмитаж и прочие доступные музеи двух столиц. Усадив меня на ярко освещенную весенним солнцем скамью возле небольших постриженных кустов, он разложил этюдник и принялся смешивать на палитре краски из тюбиков. Я с интересом наблюдала за его уверенными движениями, в которых чувствовалась и любовь к тому, чем он занимается.

– Барбара, вы живете в Париже? Не возражаете, если мы немного поговорим? Так легче работать.

– Не возражаю. Нет, я живу не в Париже, и даже не в пригороде.

– Что же привело вас сегодня сюда?

– Концерт в зале Плейель.

– О, вы любите классическую музыку?

«Нет, я когда-то любила дирижера», – едва не ляпнула я, но вовремя сдержалась.

– Да. Иногда очень хочется окунуться во что-то вечное.

– Интересное мнение. Нет, не опускайте подбородок, теряется угол.

Я приняла прежнее положение. Мне не было видно то, что появляется на листе, но по выражению лица Луи и его движениям я понимала, что он своей работой вполне удовлетворен. Он наносил мазки, отходил чуть в сторону и, прищурив правый глаз, критически смотрел на этюдник, возвращался и вносил какие-то правки.

– Не волнуйтесь, Барбара, с вами удивительно легко работать, мы уложимся в отведенные вами полтора часа, – сказал он, заметив, как я бросаю взгляд на наручные часы.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Да? Обычно принято считать, что художники не в ладах со временем, не замечают его быстрого течения.

– Я не склонна мыслить стереотипами.

– Я почему-то так и подумал. Вы не производите впечатление женщины, склонной к банальностям. Мне кажется, вы должны увлекаться чем-то нетривиальным. И работать тоже должны в какой-то неожиданной сфере. Я прав? – Он на секунду высунулся из-за этюдника, ожидая ответа.

Я пожала плечами:

– По поводу увлечений мне даже как-то неудобно… ничем особым я не увлекаюсь, разве что люблю читать. Работы у меня в данный момент нет, я в продолжительном отпуске, если можно это так назвать.

– А когда отпуск закончится, кем вы продолжите работать?

– Я адвокат.

– Неожиданно, – Луи снова вынырнул из-за этюдника и, прищурив глаз, окинул меня внимательным взглядом. – Я склонялся к чему-то более воздушному. Мне показалось, вы должны работать где-то в сфере искусства.

– Адвокатура тоже своего рода искусство, – улыбнулась я. – Ораторское. Согласитесь, умение убедить судью в том, что виновный вовсе невиновен, вполне достойно называться искусством.

Луи рассмеялся:

– Я согласен. Но все равно как-то неожиданно. И много дел вы выиграли в своей практике?

– Мне легче сказать, сколько я проиграла.

– Даже так?

– Именно так.

Луи покачал головой, одобрительно прицокнул языком и снова погрузился в работу.

– Я рассказала вам о себе довольно много. Жду от вас такой же откровенности, – произнесла я, потому что молчать показалось странным.

– О, я… я художник.

– Я заметила. И где же вы учились?

– Немного поучился в Гранд-Шомьер, но почувствовал, что мне там чего-то недостаточно. Затем – Высшая школа изобразительных искусств. Много ездил, много смотрел, изучал что-то самостоятельно. Для художника очень важно научиться подмечать нюансы, видеть мелочи, то, что скрыто от взгляда обычного человека. И этому, конечно, не научат даже в лучшем учебном заведении.

Говоря это, Луи продолжал энергично работать кистью, нанося мазок за мазком. Мне нравилось наблюдать за ним, он вообще произвел какое-то позитивное впечатление, и от общения с ним у меня возникло чувство спокойствия и увлеченности. Мне на самом деле стало интересно посмотреть, как же видит меня посторонний человек, встреченный на улице случайно.

– Не волнуйтесь, Барбара, я уже заканчиваю.

– Я не волнуюсь. Вы ведь обещали уложиться в отведенное время, у меня нет причин сомневаться.

Луи отложил кисть за пять минут до обозначенного мной срока, еще раз осмотрел работу и удовлетворенно улыбнулся:

– Буду рад услышать ваше мнение.

Я поднялась со скамьи, чуть потянулась, чтобы размять затекшую от неподвижного сидения спину, и подошла к этюднику. С укрепленного на нем листа смотрела… я. Немного чужая, строгая и отстраненная, но все-таки я, Варвара Жигульская. Луи удалось уловить то внутреннее состояние, что сопровождало меня все время, которое я живу во Франции, – одиночество и отчужденность. Как ни странно, оно удивительно гармонировало с моим лицом.

– Что скажете, Барбара? – склонив голову на правое плечо, поинтересовался Луи, внимательно наблюдавший за тем, как я рассматриваю портрет.

– По-моему, вышло похоже.

– Я старался. Жаль будет расставаться с портретом, – сказал он, снимая лист с этюдника.

– А вы оставьте его себе, – предложила я, понимая, что подобного ответа он и ждет.

– О… вы очень великодушны, Барбара. Но мне неудобно – я отнял у вас время и ничего не дал взамен.

– Если вам так уж хочется расплатиться со мной за это, можете написать еще один портрет, – расщедрилась я, и Луи радостно ухватился за мое предложение:

– Я буду только рад. Когда же мы увидимся?

– Я пробуду в Париже до завтрашнего вечера, можем встретиться в обед, если вас это устроит.

– Устроит, если вы позволите до этого пригласить вас на чашку кофе.

– Хорошо. Тогда увидимся здесь в час. А теперь мне пора. Спасибо за интересную беседу, Луи.

– До завтра, Барбара. Буду ждать с нетерпением.

Луи шутливо раскланялся, и я, не став ждать, пока он соберет этюдник и краски, направилась в сторону отеля. Нужно было немного отдохнуть и привести себя в порядок перед концертом. Да и пообедать тоже бы не мешало.


К вечеру я вдруг почувствовала какую-то усталость. Не хотелось вставать с кровати в уютном номере, не хотелось переодеваться из пижамы в вечернее платье и туфли на шпильке, не хотелось никакой музыки. Но я решила, что раз уж приехала, то должна выполнить намеченное. В конце концов, провести в концертном зале два с половиной часа – не такое уж тяжелое занятие.

Оказывается, за прошедшее с момента гибели Руслана время я ни разу не надевала вечернего платья и не делала прически, успела даже забыть, как выгляжу в таком наряде. Не скрою, собственное отражение в зеркале мне нравилось, я поворачивалась так и эдак, выгибая спину и разглядывая себя со всех сторон. Да, я еще ничего… вполне хорошо выгляжу для своих-то лет. Разве что глаза… вот они как раз и выдают все – и возраст, и опыт, и все то дерьмо, что пришлось пережить. Но если приложить немного усилий и постараться чуть смягчить взгляд, будет вполне терпимо.

Фойе концертного зала было заполнено любителями и знатоками симфонической музыки. Слышалась разная речь – и французская, и английская, и я даже краем уха уловила родные русские слова и фамилию бывшего мужа. У Светика было довольно много поклонников, и наверняка даже из консульства кто-то пришел.

Я заняла свое место, только теперь осознав, что оказалась прямо перед дирижерским пультом, в третьем ряду, и, если Светик бросит в зал хоть один внимательный взгляд, не заметить меня не сможет. Я на это как-то не рассчитывала, но изменить уже ничего было невозможно. Светик появился практически сразу после третьего звонка, когда свет в зале чуть приглушили. Зал зааплодировал, Лемешинский сдержанно поклонился и направился к пульту. Я склонила голову так, чтобы лица не было видно. Сейчас он займет свое место, окажется спиной ко мне, и все, можно будет расслабиться.

Все первое отделение оркестр исполнял классику, я узнавала многие произведения, так как слышала их не раз. Публика принимала прекрасно, аплодисменты не смолкали, музыканты выглядели довольными, а я всякий раз, когда Светик поворачивался в зал, то наклонялась вниз, то отворачивалась – словом, делала все, чтобы не оказаться с ним лицом к лицу. В антракте я позволила себе слегка расслабиться и выпить шампанского. В голове немного зашумело – оказывается, я и этого давно не делала, не пила спиртного. Похоже, что я отлично вошла в роль вдовы…

Во втором отделении оркестр исполнял что-то современное, довольно резко отличавшееся от классики. Среди произведений я вдруг отчетливо услышала и Светика – например, вот эту мелодию он писал еще в то время, когда мы жили вместе, а следующую – как раз в период нашего разрыва. Я даже вспомнила мизансцену – я, как всегда при размолвках, спала в кабинете, а Светик всю ночь провел за роялем в гостиной, и звуки музыки преследовали меня потом дня два. Правда, в оркестровой обработке музыка звучала куда лучше – или просто прошло время, и я перестала чувствовать себя униженной. Хотя…

Я и во время развода не чувствовала какого-то уж особенно угнетенного состояния. Единственное, может быть, чувство, преследовавшее меня в ту пору, была злость на себя. Да, именно на себя. Как я, такая цепкая в делах, внимательная и дотошная, проморгала момент, когда мой слабохарактерный и насмерть влюбленный Светик начал жить двойной жизнью? Ведь почти девять лет он обманывал меня, ухитряясь так обставить свои дела, что и подозрения не возникло. Может, все дело было в том, что я сама не была Светику верной женой и то и дело заводила легкие интрижки за его спиной? Наверное, в нашем разводе доля моей вины была куда больше Светиковой. Я вышла за него замуж без любви, скорее – из чувства благодарности. Кроме того, Светик был предан мне, как собака, не замечал ничего вокруг, исполнял все мои желания, старался сделать нашу совместную жизнь максимально комфортной, и первые годы мы действительно были счастливы. Он все знал обо мне. Но в какой-то момент не смог справиться с желанием иметь ребенка, которого я не могла ему родить. И именно это оскорбило меня – то, что человек много лет прикидывался, скрывал свои истинные желания. И я никогда не думала о том, что Светик много лет приносил себя в жертву моему воинствующему «чайлдфри». Признаться честно – отсутствие возможности иметь ребенка не расстраивало меня, я никогда не рассматривала всерьез ни усыновление, ни суррогатное материнство, которое мы вполне могли себе позволить. Я не хотела детей, а Светик поддакивал, скрывая свое несогласие. Как ни смешно, но именно это добило меня. И – бабушка, выбравшая между мной и чужим мальчиком не меня.

Пока я предавалась воспоминаниям, концерт плавно подошел к концу, и вот уже финальные овации, и раскланивающийся дирижер, и я, встав вместе со всем залом, аплодирую бывшему мужу. И в этот момент Светик меня увидел. Я поняла это по его изменившемуся лицу – оно стало растерянным и виноватым, руки дрогнули, и часть букетов, преподнесенных ему благодарными слушателями, упала на сцену.

«Только не это», – подумала я про себя, прикидывая, как бы скорее убраться отсюда и не вступать ни в какие беседы с маэстро Лемешинским. Однако Светик оказался проворнее меня и, когда публика начала покидать зал, догнал меня и взял за локоть:

– Варя?

Пришлось остановиться.

– Ты откуда здесь, Варенька? – перехватив мои руки и сжав их, спросил Светик, заглядывая мне в лицо.

– Я здесь живу.

– Я слышал, что ты уехала, но не знал, куда именно. В Париже?

– Нет. В Париж я приехала специально, чтобы попасть на твой концерт, – зачем-то призналась я, хотя ничего предосудительного в моем поведении не было.

Светик же обрадовался так, словно получил самый дорогой подарок в мире:

– Я очень рад! Ты даже не представляешь, как я рад, Варенька! Мы сможем поужинать вместе? Ты не торопишься?

Торопиться мне было некуда, но и ужинать в его компании тоже не особенно хотелось, однако Светик настойчиво повторил:

– Конечно, мы поужинаем, я только переоденусь, не идти же в ресторан во фраке. Ты подождешь меня в фойе? Или лучше пойдем в гримерку?

– Не забывайся, Лемешинский, я не твоя поклонница, чтобы пробираться в твою гримерку. Подожду в фойе.

Светик слегка смутился, но спорить не стал:

– Да, хорошо, как скажешь. Я быстро.

Он повернулся и довольно резво побежал в кулисы. Я же пошла к выходу из зала, сопровождаемая любопытными взглядами еще не успевших покинуть помещение меломанов.

Согласившись поужинать со Светиком, я обеспечила себе несколько часов неторопливой беседы ни о чем и не с самым приятным человеком, но зато по-русски. Хотя насчет не самого приятного человека я, признаться, слукавила. Светик никогда не вызывал у меня отрицательных эмоций в плане общения. Он был умен, начитан, неплохо разбирался в людях и, помимо музыки, мог говорить практически на любую тему. Кроме того, мы довольно долго жили вместе, нас многое связывало, и пусть мы уже в разводе, но общее прошлое просто так не выбросишь.

Я вышла на крыльцо и начала рыться в клатче в поисках сигарет. Нащупав пачку, закурила, с наслаждением выпустив облачко дыма. Вечер оказался прохладным, хорошо, что я прихватила длинную шаль, которая легко трансформировалась в некое подобие кардигана – все-таки с вечерним платьем пальто смотрелось бы не очень. Светик появился спустя десять минут, в песочном джемпере и серых брюках, в руках у него был какой-то сверток, на поверку оказавшийся его светлым плащом.

– Подумал, что тебе будет холодно, – галантно накидывая его мне на плечи, сказал Светик.

Я с благодарностью посмотрела на него:

– Мне приятна твоя забота. Куда пойдем?

– Думаю, что далеко идти нет смысла, можно найти достойное место и здесь. Я неплохо знаю этот район.

– Тогда веди, – беря его под руку, согласилась я.

– Собственно, даже идти не придется, только обойдем здание. Здесь на третьем этаже прекрасное кафе, каждый сезон – новый повар, так что меню будет сюрпризом. Я узнал, сейчас у них работает один из лучших шеф-поваров Испании. Как ты на это смотришь?

– Нормально смотрю. Испанская кухня вполне подойдет.

Мы обогнули здание, поднялись на третий этаж и оказались в просторном, но уютном помещении, оформленном в бело-черно-красных тонах. Мэтр провел нас к столику под большим черно-белым панно, зажег свечу и положил тяжелые кожаные папки с меню.

– Закажи сам, – не открывая свою, попросила я. – Если, конечно, еще помнишь, что я поела бы.

– Ты могла бы обойтись и без колкостей, Варенька. Разумеется, я помню, – покладисто сказал Светик.

Пока он делал заказ, я разглядывала его, не стесняясь. За то время, что мы не виделись, Светик немного постарел и чуть обрюзг, но это не портило общей картины. Он все еще неплохо выглядел, если бы не та самая тоска в глазах, которую я увидела даже на афише.

– Как твоя молодая пассия? – поинтересовалась я, вспомнив, как однажды встретила его в компании довольно странной девицы, маниакально снимавшей каждый их шаг на видео, чтобы потом выложить в Интернет.

Светик нахмурился, как будто что-то вспоминал, а потом рассмеялся:

– Господи, о чем ты? Неужели до сих пор помнишь?

– Ту свекольную шевелюру я еще с месяц во сне видела. И лексикон… – Я закатила глаза. – Удивляюсь тебе, Светик. На что повелся-то? На молодость, длинные ноги и большую грудь?

– Не такая уж она была большая, – хмыкнул Светик. – И хватит. Расскажи лучше, как ты оказалась во Франции, почему?

Я закурила. Рассказывать длинную историю моего переезда во Францию не очень хотелось, да и ни к чему Светику знать подробности.

– Москва надоела, – небрежно сообщила я.

– Веский повод, – кивнул Светик, тоже вынимая из кармана брюк пачку сигарет. – И что здесь? Нашла частную практику?

– Ты ведь знаешь, что мой французский не настолько прекрасен, чтобы получить разрешение на практику. Именно поэтому я предаюсь блаженному безделью.

– Похоже, тебя это не очень беспокоит.

– Удивишься – я не устаю радоваться, – с сарказмом отозвалась я, отпивая из бокала белое вино, которое только что налил официант. – Оказывается, безделье – это все, о чем я так давно мечтала.

– Только вот не выглядишь ты счастливой, когда говоришь об этом, – тут же уличил Светик, и я вздохнула:

– Ты прав. Я не умею быть ничем не занятой, это, пожалуй, единственное, что мне недоступно. Зато нашлось время прочитать все, что давно хотела.

Мы умолкли. Светик докурил сигарету, тоже сделал глоток вина.

– Не спросишь про Тамару Борисовну?

– Нет. Но подозреваю, что ты и без вопроса мне сейчас о ней расскажешь.

– Нельзя так, Варя. Она не враг тебе. В сущности, у вас никого нет, кроме друг друга. Она уже немолода и не особенно здорова. Ты понимаешь, о чем я? Ведь потом будешь себя казнить, а уже ничего не исправишь.

Я внимательно посмотрела ему в глаза:

– Это ты о чем? У бабушки что-то не в порядке со здоровьем?

– Варя, ей почти девяносто. Не думаешь же ты, что она совершает утренние пробежки, правда? У нее проблемы с сердцем, она не признается, но я-то вижу. Ей стало трудно долго сидеть за роялем, я настоял на том, чтобы она сократила количество уроков у Макара. Но ты ведь ее знаешь. Через два месяца конкурс в Ницце, Тамара Борисовна настаивает, чтобы я вез Макара туда, и мне никак не удается убедить ее в том, что и без ее участия Макар будет подготовлен должным образом. Но поскольку она его первый педагог…