Наталья Александрова
Фея с благими намерениями

– Молчи! – заорала Надежда. – Молчи, злодей! Лучше молчи и когти спрячь!

Кот не обратил на ее слова ни малейшего внимания, он орал диким мявом и вырывался, норовя цапнуть хозяйку всеми двадцатью когтями. Не очень-то это у него получалось, потому что Надежда была опытной котовладелицей и, прежде чем приступить к коту, обмотала руку полотенцем.

Сейчас она перехватила кота поудобнее и провела по его боку ваткой, смоченной в растворителе. Кот взвыл и дернулся, но пятно краски на боку не стало меньше.

– Сам виноват, – Надежда удвоила усилия, – нечего было пачкаться. Вот зачем ты полез в краску, скажи на милость? Что ты там забыл? И куда ты теперь пойдешь в таком виде? Тут, милый мой, хоть год облизывайся, без растворителя ничего не сойдет!

Бейсик прижал уши и зашипел из последних сил.

– Убила бы! – честно сказала Надежда. – Вот убила бы, и все! И как бы хорошо зажила! Потому что все мои неприятности исключительно из-за тебя!

Это было верно на все двести процентов. Потому что котяра был наглый и хулиганский, Надеждин муж Сан Саныч разбаловал его до невозможности. При нем, надо сказать, Бейсик вел себя идеально – ясно, притворялся, артист несчастный! Кот мелодично мяукал, давал почесать шелковистое кремовое пузо и, разлегшись у мужа на коленях, долго и со знанием дела мурлыкал. В общем, работал котом.

Днем же, когда муж был на работе, котяра давал волю своим низменным инстинктам.

У Надежды Николаевны с котом было два камня преткновения – цветы и обои. Кот жрал все, что высовывалось из земли хотя бы на миллиметр, особенно уважал луковичные и перистое растение, называемое в народе «Тещин язык». Надежда давно выбросила его остатки на помойку. Еще кот любил рыться в ящиках с геранью и опрокидывать горшки с цветущими азалиями. Надежда по этому поводу воевала с рыжим негодяем неустанно, но победа не всегда оставалась за ней.

Вторым сложнейшим вопросом были обои. Бейсик драл их с упорством, достойным лучшего применения. В начале его жизни (коту в этом декабре исполнится одиннадцать лет) это были дешевые бумажные обои в мелкий розовый цветочек. Затем обои стали плотнее и в полосочку.

По мере роста благосостояния семьи Лебедевых качество обоев все улучшалось, но кот также совершенствовал свое мастерство. Кот драл все – и моющиеся плотные обои, и английские тисненые, и гладкие, как шелк. И вот, когда Надежда всерьез подумывала, не оббить ли прихожую листовым железом, они переехали в квартиру Сан Саныча, где раньше жил его сын с семьей, который уехал на несколько лет работать по контракту в Канаду. У невестки был сделан дорогущий ремонт, и обои под три слоя краски. Надежда успокоилась было, но проклятый котяра и тут умудрился найти малюсенький отставший уголок, а там уж дело техники – подцепил когтем, и порядок.

Обнаружив такое безобразие, Надежда пришла в ужас – как она посмотрит в глаза невестке, когда та приедет в отпуск? Не может быть никаких оправданий!

Надежда нашла в кладовке кусок обоев и подобрала в магазине нужный колер. Прихожая у невестки была цвета голубого льда, и на полу лежала такая же плитка с редкими вкраплениями темно-синей. И вот, когда Надежда Николаевна открыла банку и достала кисточку, чтобы закрасить кусок свежепоклееных обоев, зазвонил телефон. И пока Надежда, чертыхаясь, искала трубку в глубине квартиры, предприимчивый котяра умудрился опрокинуть банку и вымазал весь бок голубой краской!

Надежда никогда не оставила бы кота наедине с открытой банкой, уж на это-то у нее хватило бы ума и осторожности. Но ведь только что милый котик уютно спал на кровати в спальне! И вот, нате вам, за какие-то две минуты он успел устроить этакую пакость! Да еще оказалось, что краска смывается не водой, а химическим растворителем, вонючим до невозможности. Было от чего прийти в отчаяние. Тем более что к телефону Надежда не успела, там уже повесили трубку. Черт знает что!

Растворитель наконец подействовал, краска потихоньку сходила. Кот чихал, сама Надежда обливалась слезами, до того едким был запах. Наконец она сочла, что дело сделано и дала коту вырваться. Он стремглав помчался прочь, но Надежда загодя позакрывала все двери в комнаты, так что Бейсику оставалось рваться только на кухню. Там он одним махом взлетел на пенал и затаился. Надежда едва успела закрыть банку и оттереть плитки пола, как снова зазвонил телефон.

Надежда взяла трубку осторожно, бумажным полотенцем, потому что сама была вся в краске.

– Здравствуйте, я говорю с Надеждой Николаевной Лебедевой? – раздался в трубке официальный женский голос.

– Да, я вас слушаю, – ответила Надежда, запыхавшись.

Сердце неприятно екнуло, от таких официальных голосов не ждала Надежда Николаевна ничего хорошего. Казалось бы, нет у нее ни частного предприятия, чтобы беспокоили из налоговой инспекции, ни сына-подростка, который попал бы на заметку в милицию, а вот, поди ж ты, – сердце дурную весть чует.

– Примите, пожалуйста, сообщение, – проговорила женщина, – похороны Алексея Ивановича Кондратьева состоятся завтра, пятнадцатого октября, в двенадцать тридцать в крематории. Как туда проехать знаете?

– Знаю, – машинально ответила Надежда, – а что…

Но в трубке уже раздавались короткие гудки. Надежда оторопело посмотрела на трубку, механически вытерла голубое пятно краски и осторожно сунула ее в гнездо.

– Кондратьев… – пробормотала она, – кто такой Кондратьев?

При первом приближении такая фамилия в голове не всплывала. Это было странно, потому что Надежда Николаевна на память никогда не жаловалась. Знакомых у нее было множество, потому что Надежда была женщиной общительной, и знакомые эти в большинстве своем проживали в Петербурге, поскольку сама Надежда родилась и выросла здесь и надолго никуда не уезжала. Надежда старалась поддерживать давние знакомства, изредка перезванивалась с подругами детства, со школьными же непременно встречалась хотя бы раз в год.

Размышляя так, Надежда протерла пол в коридоре, убрала злополучную банку с краской в кладовку, приняла душ и переоделась. Растворитель вонял зверски, так что она раскрыла окна, зорко следя, чтобы кот не пролез в щелку. Кот, кстати, так и сидел на пенале, видно сильно измучился. По наблюдению Надежды он пытался умываться, но только чихал и кашлял.

– Так тебе и надо! – сказала Надежда Николаевна. – Не будешь хулиганить!

Однако сказала она это без должного драйва, потому что мысли ее были заняты неизвестным умершим Кондратьевым. Кто же он такой? Кем приходится Надежде? Ведь позвонили же ей по домашнему номеру, по имени-отчеству назвали, стало быть, ошибки быть не может…

Промаявшись некоторое время, Надежда пришла к выводу, что неизвестный Кондратьев не может быть знаком ей с детства или со школы. Или из института. Во-первых, она всех помнит, а во-вторых, если, не дай бог, что случится, то позвонил бы кто-то из старых друзей, поохали бы вместе, посокрушались. А тут голос совсем незнакомый, и главное – нерасстроенный. Надежда сразу отметила по голосу, что женщине, в общем-то, все равно. Посторонний человек, звонит по обязанности. Раньше так из профкома звонили.

Вот именно, подвела итог Надежда, стало быть, этот Кондратьев с бывшей ее работы, из научно-исследовательского института.

«Не помню, – в который раз подумала Надежда, – ну, не помню я никакого Кондратьева! Не работала с ним никогда!»

Уже давно у нее в голове бродила мысль – забыть про звонок и никуда не ходить. Ну, позвонили всем по списку, мало ли что? Не смогла прийти, что с того? В командировку уехала, с работы не отпустили…

Все это было полное вранье, потому что Надежда Николаевна уже год не работала, из института ее сократили, и теперь она считалась домашней хозяйкой. Ух, как Надежда ненавидела это слово!

Чтобы снять стресс после истории с котом и краской, Надежда решила выпить кофейку. Под заинтересованным взглядом кота она сделала себе калорийный горячий бутерброд с ветчиной, сыром и помидорами и воткнула еще туда для красоты веточку петрушки.

Бейсик негодующе фыркнул.

– Ладно уж, – миролюбиво сказала Надежда, откусив бутерброд, – слезай, тебе тоже нужно снять стресс.

Кот прыгнул с пенала на холодильник, а с холодильника – на стул, при этом чашки в буфете жалобно зазвенели – кот весил почти девять килограммов. Сразу же резко запахло растворителем.

– Да, – злорадно сказала Надежда, – шерсть очень долго держит запах. Может, ванну примешь? С пеной…

Кот посмотрел грустно, и Надежда устыдилась. Сан Саныч утверждал, что кот не только понимает человеческие слова, но также и шутки, и сарказм. Иногда Надежда думала, что муж прав.

После кофе Надежда несколько успокоилась, только какой-то мелкий червячок точил душу – кто такой Кондратьев, кто такой Кондратьев… Наверно, все-таки с работы. Чтобы успокоиться, нужно позвонить Милке и все выяснить.

Милка была давнишней приятельницей, когда-то они вместе работали, потом Милка уволилась, но связь с Надеждой не теряла. Более того, Милка была в курсе всех событий, случавшихся со всеми, кто когда-либо работал в их отделе, – кто с кем развелся, кто женился во второй раз, у кого родились дети, у кого уже внуки…

Милка ответила сразу – она устроилась программистом-надомником, и телефон у нее стоял рядом на столе.

– Привет, Надя, – обрадовалась Милка, – слушай, что скажу!

– Да, – перебила Надежда, зная, что, если Милку не остановить, она может болтать до вечера, – я тоже кое-что узнала…

– Что? – завопила Милка. – Так ты, выходит, уже в курсе этой ужасной истории?

В ее голосе сквозило явное огорчение, ясно, что Милка надеялась изложить подруге свежую сплетню.

– Да нет, – вздохнула Надежда, – мне позвонили, но толком ничего не сказали… Что там случилось с Алексеем…

Она замялась, неудобно было признаваться, что совершенно не помнит, кто же такой этот Кондратьев.

– Ой, Надя, это полный кошмар! – Надежда воочию увидела, как Милка всплеснула руками. – Значит, он решил жениться, представляешь?

– И что? – недоуменно спросила Надежда.

– А то, что невеста на двадцать пять лет его моложе! Такая тихая мышка, училка начальных классов! Ну, умная да красивая за него бы не пошла, сама понимаешь, ему пятьдесят два, и богатства никакого особенного не наблюдается.

Надежда хмыкнула что-то неопределенное, давая понять Милке, что внимательно слушает.

– И дело шло к свадьбе, он уже к ней переехал, в квартирку однокомнатную где-то в Сосновой Поляне или еще дальше, как вдруг обнаруживается у невесты папа.

– Как это?

– А так, он, понимаешь, их с матерью бросил, когда ей три года было, уехал в Сибирь или на Север, алиментов не слал, мать думала, что спился он там где-то или замерз под забором. Оказалось – нет, пил, правда, вроде бы даже сидел, но в перестройку очухался, дело свое организовал – не то у него рудники серебряные, не то золотые россыпи… – Милка сказала это глубоким хриплым голосом Высоцкого, – в общем, до того денег много, что решил уже о душе подумать, доброе дело какое-нибудь сделать. И тут ему в голову вступило, что у него когда-то дочка была в Петербурге. Ну, нашел ее очень быстро, приехал – так и так, прощения прошу, хочу искупить вину свою.

– А она что? – невольно полюбопытствовала Надежда, как всякая женщина, она обожала такие жизненные истории.

– А что она? – Милка, надо думать, там у себя пожала плечами. – Кто же от богатого папаши откажется? Он ее одел как куклу, бриллиантами обвешал, по ресторанам водил, с работы снял – это ли не жизнь? Сама понимаешь, от такой веселой жизни она про жениха своего как-то подзабыла. Но он настырный оказался – ты же знаешь нашего Лешу. Ну, улучила она минутку, познакомила их с папашей. Тот человек простой – сразу сказал, что думает. Гони, говорит, доча, этого плешивого хмыря от себя подальше. Нечего ему возле тебя крутиться, толку от него нигде не будет – ни в жизни, ни в постели. Ты, говорит, при деньгах моих кого получше выбрать можешь. А замуж вообще не спеши, поживи весело, уж я об этом позабочусь. Ну, она прикинула – по всему выходит, что прав папашка на сто процентов. И дала жениху от ворот поворот. Прости, говорит, думала, что любовь у нас с тобой до гроба, а выходит ошиблась я. И пошел наш Алексей Петрович лесом за пиковым интересом…

– Иваныч… – машинально поправила Надежда.

– Чего? – удивилась Милка.

– Я говорю – Иваныч, Алексей Иваныч…

– Как это – Иваныч? – возмутилась Милка, – Петрович он, Алексей Петрович Перфильев, я ведь секретарем работала, всех по имени-отчеству помню!

– Так ты про Перфильева говоришь? – настал Надеждин черед удивляться.

– А про кого же еще? Надежда, ты спишь, что ли, или грезишь? Я битый час тут распинаюсь, а ты не в теме! Ты что – вообще никого не помнишь с работы? Кроссворды надо решать, говорят, помогает…

– Как это – не помню? – обиделась Надежда. – Перфильева я очень хорошо помню!

Алексей Петрович Перфильев был у них в институте личностью по-своему уникальной. Он женился. И делал это с завидным постоянством через некоторые промежутки времени. Дискретный промежуток составлял семь лет. Плюс-минус несколько месяцев.

Начал он сей процесс довольно рано, сразу после окончания института. Невесту взял свою, из бывшей группы. Сыграли шумную студенческую свадьбу, после чего молодые зажили у родителей в проходной комнате малогабаритной квартиры. В течение семи лет в семье не происходило ничего особенного, как у всех – ребенок родился, квартиру получили. По прошествии этого срока Перфильев неожиданно развелся и женился на девушке из соседней лаборатории, которая была его моложе на пять лет.

Никто особо не удивился – дело житейское, по молодости не разобрался, ошибся, а теперь, в тридцать лет, нашел свою половинку. Тем более что вел себя Перфильев при разводе очень прилично, оставил жене и ребенку двухкомнатную квартиру, а сам ушел к молодой жене в коммуналку.

Потекли годы. Работу Алексей не менял, так что постоянно находился на глазах общественности. Поначалу, надо сказать, ничего особенного не происходило. Перфильев окунулся в работу, получил повышение и взял кредит в кассе взаимопомощи, чтобы выстроить кооператив. Удалось влезть в очередь, и через два года въехали они в новую квартиру уже втроем – лаборантка родила ребенка. И снова никто не удивился – все как у всех, дело житейское.

После положенного декретного отпуска лаборантка в институт не вернулась – пошла работать воспитателем в садик, чтобы поближе к ребенку.

И вот, когда минуло семь лет их брака, Перфильев неожиданно для всех развелся и женился на молодом специалисте. Та как раз отработала положенные по закону три года после института и собиралась увольняться, но теперь передумала, сообразила, что негоже оставлять мужа без присмотра.

Общество пожало плечами, но жалоб от лаборантки не поступало, поскольку Перфильев по привычке оставил прошлой жене и ребенку кооперативную квартиру и стал со своей молодой специалисткой снимать жилье. Она сама была из провинции и до брака жила в общежитии.

Перфильев снова окунулся в работу, стал мелким начальником, но, поскольку с кооперативами во время перестройки дело заглохло, ему удалось выбить участок под застройку. Участок был в хорошем месте, недалеко от города, и молодая жена загорелась идеей выстроить загородный дом. Детей у них не было – то ли она не хотела, то ли Перфильев, зная уже про свой семилетний цикл, решил не заморачиваться.

Годы катились незаметно, у каждого были свои заботы, Перфильев говорил исключительно про стройматериалы, и вот наконец дом был выстроен, и весь отдел пригласили на новоселье. Все шумно восхищались и подарили Перфильеву напольную вазу, а буквально через полгода он развелся и женился на специалисте по ландшафтному дизайну. Жене, теперь уже бывшей, захотелось устроить сад, да не абы как, а по науке. Пригласила человека из фирмы. Лучше бы она этого не делала!

Но Перфильев, как всегда, поступил исключительно благородно – оставил ей загородный дом, а сам ушел к дизайнерше в старую, захламленную квартиру, где она проживала с родственниками вшестером – она сама, брат с женой и ребенком, теща и престарелая бабушка за шкафом. Перфильев стал седьмым жильцом – эта цифра, судя по всему, была для него знаковой. Кстати, дизайнерша была моложе Перфильева лет на пятнадцать.

В общем, Перфильева институтская общественность не осуждала – к тому времени никому ни до кого не было уже дела. Произошло это, как сейчас вспоминает Надежда, семь лет назад, так что самое время сейчас было Перфильеву жениться по новой. Надежда помнит еще, что через некоторое время случилось в большой семье, куда влился Перфильев, сенсационное событие. Вначале умерла бабушка. Само по себе это событие никого не заинтересовало – старуха давно уже была в глубоком маразме. Но никому не доставляла хлопот, не капризничала, а только весь день перебирала какие-то стекляшки у себя за шкафом, доставая их из дешевенькой шкатулки, инкрустированной ракушками. Старуху не обижали, ухаживали за ней, но особенно не интересовались. Вообще семья была удивительно дружная, это доказывает то, что Перфильева в свое время приняли в нее, руководствуясь принципом «В тесноте да не в обиде».

Старуху похоронили и через некоторое время приступили к ее немногочисленным пожиткам. Тот самый шкаф, за которым она пряталась много лет, хотели выбросить, но Перфильев поглядел на него задумчиво и на всякий случай привел знакомого антиквара. Антиквар шкаф не одобрил, сказал, что особой ценности он не представляет, но когда увидел «стекляшки», с которыми играла племянница ландшафтной дизайнерши, глаза у него буквально полезли на лоб. Он немного понимал в ювелирном деле, засуетился, выпросил одну штучку на пробу, и через некоторое время оказалось, что заветная шкатулочка наполнена самыми настоящими бриллиантами, причем чистой воды. Как они оказались у старухи, никто не знал. Более того, в семье не помнили даже, кем эта старушенция им приходилась. Так или иначе, бриллианты пустили в дело, хватило на всех. Перфильев с женой купили себе большую квартиру в центре.

Нельзя сказать, что сотрудники за него порадовались, но никто особенно не завидовал. А потом Надежда уволилась и потеряла Перфильева из виду.

– Да помню я его отлично! – повторила она. – Ну надо же, какой у него облом с последней невестой вышел…

– Ты слушай дальше! – откровенно веселилась Милка. – Значит, послала его несостоявшаяся пятая жена, а жить-то где-то надо! Он – обратно к четвертой, которая ландшафтный дизайнер. А она говорит – фиг тебе, ушел так ушел, квартиру мне оставил так оставил. Я, говорит, замуж выхожу, муж у меня молодой, ему уют и комфорт нужен. Квартира, говорит, на мои деньги куплена, ничего не знаю! В общем, послала подальше открытым текстом.

– А он что? – Надежда поудобнее уселась на диване.

– А он тогда к предыдущей жене, которая в загородном доме, – так и так, прими меня обратно. Если не в мужья, то хоть пожить дай – дом большой, места много…

– Нахал какой! – возмутилась Надежда.

– Жить-то надо! – резонно заметила Милка. – Но только ничего у него не вышло, потому что жена та после развода работу бросила и занялась строительством загородных домов, поднаторела в этом деле, пока свой строила. И этот свой дом пустила под офис. Так что жить там негде. А сама она живет у любовника, он же компаньон ее, вместе дела ведут, вместе живут – так удобнее.

– И куда же наш горемыка подался? – усмехнулась Надежда.

– А куда? Ясное дело, к предыдущей жене, которая лаборанткой у нас работала. А там сын уже вырос – здоровый такой. Как увидел папочку на пороге, чуть ему в морду не засветил. Алексей-то наш Петрович как ушел от той жены, так про сына и не вспомнил. То ли у него принцип такой – оставил квартиру – и все, больше ничего не просите, а скорей всего, просто не до того ему было, это если со всеми бывшими женами отношения поддерживать, то совсем запутаешься.

– Но сын все-таки, дети-то при чем… – укоризненно заметила Надежда.

– Ну, такой уж он человек! – вздохнула Милка. – В общем, еле ноги он унес, от сына-то. И поехал прямиком к самой первой жене. И можешь себе представить, она его приняла!

– Да ты что? Зачем он ей сдался?

– А она, понимаешь, тоже стала деловой женщиной. Фирма у нее компьютерная, дочка давно замужем, живет отдельно. Квартира большая, ее вечно дома нету. Пускай, говорит, хоть кто-то дома встречает. Опять же, давно хотела собаку завести, да жалко было животное – помрет от скуки. А теперь Леша будет с собачкой гулять. Опять же по магазинам… готовить научится… Только условие ему поставила – с работы уволиться и заниматься только домашними делами. Будешь, говорит, жить у меня в хороших условиях на всем готовом, но чтобы в хозяйстве полный порядок был. Если что не так – спрошу по всей строгости.

– И он согласился?

– А куда деваться-то… Теперь она с работы приезжает, а он ее в прихожей встречает, только что тапочки в зубах не несет. Отомстила, в общем, ему первая жена по полной программе. Вот такая история… – посмеивалась Милка. – А ты что звонила?

– Да так просто… поболтать.

Надежда собиралась повесить трубку в полной уверенности, что, если бы неизвестный Кондратьев когда-либо работал в их институте, Милка бы обязательно знала о его смерти. Значит, нечего и спрашивать.

– Да, Надя, – спохватилась Милка, – тут с этой болтовней совсем забыла. Мне Ленка Селиванова звонила, помнишь ее?

– Да, конечно, помню! – обиделась Надежда. – Что уж ты меня старушкой беспамятной представляешь…

– Она теперь издательство свое организовала, ей люди нужны. Редактором можно – либо дома, либо на неполный день, в общем, сама с ней поговори. Я-то не пойду, только устроилась…

– Ну, давай телефон, – согласилась Надежда, – муж против, чтобы я работала, но узнать можно.

– Хорошо тебе, – вздохнула Милка, – мне бы такого мужа. Ладно, пиши, это служебный, а издательство называется «Норд-Вест», Ленка там директором.

Распрощавшись с Милкой, Надежда посидела в задумчивости, помотала головой, надеясь, что от этого придут в эту самую голову плодотворные идеи. Ничуть не бывало.

– Кондратьев, Кондратьев… – бормотала она, – где я могла с ним пересекаться…

Тут ее осенило. Кажется, когда-то давно, в детстве, они снимали дачу, и в том же доме жила семья Кондратьевых. Ну да, и мальчик у них был, чуть постарше Надежды, кажется Леша…

Чтобы уточнить, нужно позвонить матери.

– Мам, ты как? – начала она. – Все в порядке?

– Как и всегда, – невозмутимо отозвалась мать, она никогда не жаловалась на здоровье, а самое главное – была общительна и необыкновенно сильна духом.

В свои семьдесят с хвостиком она была бодра и энергична. Иногда даже слишком, как осторожно замечал Сан Саныч. Вообще, по наблюдению Надежды, он свою тещу немного побаивался.

– Тебе не холодно? – продолжала Надежда. – У вас наконец включили отопление?

– Не включили, но мне не холодно, – последовал лаконичный ответ, – я привыкла.

Мать не любила тратить время на бесполезные разговоры по телефону, в этом они были с Надеждой солидарны.

– А…

– Надя! – решительно прервала ее мать. – Если ты хочешь мне что-то сказать, то говори! Быстро и четко! А так болтать мне некогда, у меня пилатес через полчаса!

– В прошлый раз, кажется, была гимнастика ци гун… – пробормотала Надежда.

– И что? – холодно поинтересовалась мать. – Что тебя не устраивает в моей жизни? Вроде бы сама себе хозяйка, у вас помощи не прошу, сама управляюсь…

Это было не совсем так, но Надежда решила не уточнять.

– Ладно, помнишь, мы в Подосиновке дачу снимали? – быстро спросила она. – Я в пятый класс перешла… Там еще дом был старый возле мельницы…

– И не в пятый, а шестой… – ответила мать без запинки, – ты еще тем летом с чердака свалилась, руку ушибла…

– Точно… – Надежда вспомнила, что на тот чердак они как раз и лазали с мальчиком Лешей, котенка искали.

– Этот Леша… ну, он, в общем… – осторожно продолжала она, – ты только…

– Какой Леша? – перебила мать. – Говори толком, кого ты имеешь в виду!

– Того мальчика, соседа. Его семья снимала дачу рядом, – Надежда решила отбросить всякие антимонии, – вспомни, их фамилия была Кондратьевы…

В трубке установилось недолгое молчание, и Надежда тотчас пожалела о звонке матери.

– Надежда, – в голосе матери было огорчение, – ты должна обратить серьезное внимание на свое здоровье! В твоем возрасте такая беспамятность – это уже клиника!

Мать никогда не стеснялась в выражениях, особенно доставалось Надежде.

– Фамилия этих людей не Кондратьевы, а Кондрашовы! – безжалостно продолжала мать. – И мальчика звали Леня. Леня Кондрашов, он сейчас в Штатах читает лекции по математике. Мне прошлой весной звонила Александра Михайловна.

Надежда смутно припомнила, что это была Ленина мама тетя Шура.

– Ну, надо же… – протянула она, – а мне почему-то казалось, что он Леша.

– Надя, это уже серьезно! – Мать сделала вид, что обеспокоилась. – Ты должна обратиться к врачу! Или хоть витаминов попей, для памяти. Нужно стихи учить…

– Кроссворды решать… – поддакнула Надежда, она наконец решила обидеться.

– Да, вот ты не любишь кроссворды, а я считаю, что они очень помогают! Кстати, подскажи мне обувь из пяти букв, сразу предупреждаю, туфля не подходит!

– Сапог! – брякнула Надежда и не удержалась от ехидного замечания: – Ты же на пилатес торопишься…

– Ой, правда! – И мать, не прощаясь повесила трубку.

– Все плохо, – сказала Надежда коту, – никто про этого Кондратьева ничего не знает.

Кот поглядел равнодушно, у него были свои заботы – срочно выкусить отвратительно пахнущую шерсть.

Против обыкновения муж не стал выговаривать Надежде по поводу кота, очевидно, разодранные обои произвели на него соответствующее впечатление. Бейсик очень старался, но не смог привести себя в порядок к вечеру, так что Сан Саныч даже выгнал его из семейной постели – уж очень кот вонял растворителем, спать было невозможно. Кот с таким положением вещей был категорически не согласен, он долго и жалобно мяукал у дверей, потом опрокинул что-то на кухне – в общем, у Лебедевых выдалась веселая ночка.

К утру Надежда решила, что пойдет завтра на эти треклятые похороны хотя бы для того, чтобы выяснить, кто же такой Кондратьев. В противном случае она никогда не успокоится – все будет вспоминать, кем же он ей приходится.

От площади Мужества к городскому крематорию каждые двадцать минут ходит рейсовый автобус. Пассажиров этого автобуса не спутаешь ни с какими другими. Среди них попадаются заплаканные женщины в черных шалях, мрачные мужчины с растерянностью в глазах, группы родственников и сослуживцев, переговаривающихся вполголоса и сохраняющих постное выражение лица. И цветы, цветы, цветы – астры и гвоздики, георгины и гладиолусы, в зависимости от сезона…

На этом автобусе Надежда Николаевна доехала до ворот крематория, прошла в толпе скорбящих родственников по широкой аллее, кутаясь в темный шарф, поднялась по ступеням огромной лестницы и вошла в холл крематория.

За стеклянными стенами здания золотились березы и липы, пламенели клены. Но Надежде было не до этих сезонных красот бедной северной природы. Она хотела выяснить, на чьи же похороны все-таки пришла, и по возможности найти знакомых.

Первым делом она подошла к стенду с расписанием траурных мероприятий на текущий день и прочла короткий список. В двенадцать часов в большом зале начиналось прощание с С. С. Свинтицким; в среднем зале номер один – с М. Ю. Казаковым, в среднем зале номер два – с И. П. Сопрыкиной…

Прочитав список почти до конца, Надежда наконец нашла нужную фамилию. В малом зале номер три на это же время было назначено прощание с А. И. Кондратьевым.

Сотрудница крематория сообщила Надежде, что зал номер три находится на первом этаже слева, в конце короткого коридора. Надежда отправилась туда и увидела небольшую группу людей, переминающихся перед закрытой дверью траурного зала.

Прежде чем смешаться с этой группой, Надежда Николаевна внимательно ее осмотрела, пытаясь найти среди родственников и друзей покойного знакомые лица.

Результат этого осмотра был удручающий, то есть нулевой: ни одного знакомого лица Надежда не обнаружила.

Память на лица у нее была хорошая, можно даже сказать – исключительная. Надежда могла вспомнить всех своих бывших сослуживцев, всех соучеников по институтской группе и даже очень многих – по учебному потоку и курсу; помнила всех своих одноклассников, а с Алкой Тимофеевой, с которой просидела за одной партой с первого класса, до сих пор дружила. Помнила даже Ирку Васильеву, с которой всего один год ходила в младшую группу детского сада. Но она могла поклясться, что среди присутствующих нет ни сослуживцев, ни институтских знакомых, ни одноклассников.

Да и сами «родные и близкие покойного» явно Надежду не узнавали, скользили по ней равнодушными взглядами.

Тогда Надежда от нечего делать стала сама их разглядывать, тем более что людей перед залом номер три было совсем немного.

Первым делом Надежда Николаевна отметила, что среди присутствующих нет вдовы покойного.

Конечно, женщины тут были, женщин на похоронах всегда большинство, и все они, как и сама Надежда, были более-менее в трауре – что-то темное, на голове и плечах какая-нибудь черная шаль или хотя бы просто шарф. Но ни одна из них не была в той степени безутешного горя, по какой можно определить женщину, только что потерявшую мужа или сына. Кроме того, вдова всегда держится наособицу, она является как бы центром траурной группы, держится в первых рядах, поближе к двери, все прочие смотрят на нее с особенным выражением, в котором сочувствие соединяется с некоторым почтением. Непременно кто-то поддерживает ее под локоть и шепчет бесполезные слова утешения.

Впрочем, в этой группе была одна женщина, миниатюрная брюнетка в черной вязаной шали, которую поддерживали под локти, даже с двух сторон – справа рослый мужчина с тяжелым подбородком, в длинном черном пальто, слева – худощавая женщина с острым носом и мелкими чертами лица.

Впрочем, эта брюнетка никак не подходила на роль вдовы, поскольку держалась в стороне, подальше от двери траурного зала, и явно не старалась привлечь к себе общее внимание. И на ногах брюнетка стояла крепко, падать в обморок явно не собиралась, совершенно незачем было держать ее так сильно.

Кроме этой странной брюнетки и ее сопровождающих, возле третьего зала было еще человек десять. Обращал на себя внимание толстый подвижный человек лет сорока, с выпуклыми темно-карими глазами, который ни на секунду не оставался в покое. Он то смотрел на часы, то застегивал или расстегивал пуговицу на воротнике, то подходил к кому-нибудь и задавал бессмысленные вопросы: когда же наконец начнут и сколько можно ждать?

Кроме него, Надежда Николаевна обратила внимание на высокую крупную женщину в темной, далеко не новой куртке, которая что-то шептала, словно разговаривала сама с собой.

– Вы из Союза? – раздался вдруг рядом с Надеждой бархатный голос.

Надежда вздрогнула, повернулась и увидела высокого пожилого мужчину в старомодно-элегантном пальто.

Она поняла, что это – один из родственников или друзей покойного, который интересуется, кто она такая и что делает на похоронах.

– А? Я… да… я его знала по работе… – промямлила Надежда невразумительно.

– По работе? – переспросил старомодный мужчина, и брови его удивленно полезли на лоб.

Он хотел еще что-то сказать, но в это время двери траурного зала распахнулись, оттуда вышла женщина средних лет с выражением дежурной скорби на лице и проговорила гнусавым простуженным голосом:

– Прощающиеся с Кондратьевым, заходите!

Надежда, таким образом избавленная от дальнейших расспросов, облегченно вздохнула и вошла в зал, постаравшись встать в заднем ряду и подальше от старомодного мужчины с его неуместными расспросами.

Посреди зала возвышался гроб (довольно скромный), в котором, среди обычных в таких случаях цветов, покоился мужчина с седоватыми волосами и аккуратно подстриженными усиками.

Сотрудники похоронного бюро потрудились над его лицом, и он выглядел вполне свежим и жизнерадостным для покойника. Но как Надежда Николаевна ни вглядывалась в это лицо – она не могла его узнать, и в душе ее с каждой минутой крепло убеждение, что она никогда не встречалась с покойным.

«А в таком случае что я здесь делаю?» – в который раз задавала она себе бессмысленный вопрос.

Родственники и знакомые Кондратьева заняли места вокруг гроба.

Сотрудница крематория вышла вперед, достала мятую бумажку и заговорила своим простуженным голосом, время от времени косясь в свои записи.

– Сегодня мы прощаемся с Иваном Алексеевичем… извините, Алексеем Ивановичем Кондратьевым. Алексей Иванович прожил трудную, но насыщенную, полную событий жизнь. Он был… – она уставилась в бумажку и неуверенно проговорила, – известным писателем, сделавшим свой скромный, но заметный вклад в отечественную литературу…

«Известным писателем? – удивленно подумала Надежда. – Никогда о таком не слышала!»

– Алексей Иванович, – продолжала служительница, – любил людей, его всегда окружали друзья…

«Тогда почему так мало людей пришло на похороны, – невольно подумала Надежда Николаевна, – и почему никто из этих якобы многочисленных друзей не взял на себя произнесение траурной речи вместо этой простуженной мымры?»

Эта мысль отвлекла ее от прощальной речи, и она снова начала слушать, когда та подходила к концу.

– Ему много пришлось путешествовать по нашей стране, – продолжала мымра. – Он много видел, это оставило заметный след… а теперь, может быть, кто-то из друзей и родственников покойного скажет о нем несколько теплых слов?

Вперед выкатился тот толстяк с выпуклыми глазами, который перед началом церемонии никак не находил себе места. Видимо, он и сейчас вышел вперед только для того, чтобы не оставаться на месте.

– Вот вы сказали, – он обвиняющим жестом ткнул в простуженную мымру, – вы сказали, что Алексей оставил скромный вклад… так вот это не так! Это совсем не так!

– Что мне написали, то я и сказала! – проворчала служащая. – Я человек маленький…

– Вот именно! – воскликнул толстяк. – Все у нас так рассуждают – мол, я человек маленький, с меня никакого спроса… а между прочим, Алексей Иванович в своем творчестве уделил большое внимание проблемам таких вот маленьких людей, продолжая гоголевскую традицию в нашей литературе… как известно, все мы вышли из «Шинели» Гоголя, но кто-то пытается ее перелицевать на потребу времени, кто-то хочет сшить из нее модное пальто для своей жены, кто-то подгоняет эту шинель по собственной фигуре. Но Алексей Иванович выделялся из общего ряда, он не только сделал темой своего творчества жизнь незаметного человека разных эпох, но и сам старался остаться незаметным, неизвестным широкой публике. Он до такой степени прятался от публики, что даже поклонники и почитатели его таланта не знали его в лицо… когда я обратился к нему, чтобы взять интервью для одного из ведущих журналов…

Тут из рядов участников церемонии выдвинулся тот самый пожилой мужчина в старомодном пальто, который незадолго до того приставал к Надежде с расспросами. Поиграв бровями, он проговорил своим бархатным голосом:

– Многоуважаемый Андрей Арнольдович! Мне кажется, здесь не время и не место обсуждать вопросы современной литературы, тем более – пестовать свои сомнительные амбиции. Думаю, присутствующим не интересны ваши переживания по поводу несостоявшегося интервью. Мы собрались здесь не для этого, мы собрались, чтобы отдать последний долг Алексею Ивановичу…

– Вот именно! Отдать ему долг! – кипятился толстяк. – Более того – восстановить справедливость!

– Не будем превращать панихиду в балаган! – Пожилой мужчина оттеснил его от гроба и начал обычную похоронную речь, перечисляя достоинства покойного.

Надежда Николаевна не очень вслушивалась в эту речь, она думала, как ее угораздило попасть на похороны совершенно незнакомого человека и как бы побыстрее отсюда сбежать, не нарушая при этом приличий.

По всему выходило, что придется дотерпеть до конца церемонии. Тем более что сотрудница крематория уже поглядывала на часы, значит, до конца гражданской панихиды осталось немного времени.

Когда вальяжный господин закончил свою речь, ведущая заняла его место и своим простуженным голосом предложила присутствующим проститься с покойным. Участники церемонии послушно потянулись к гробу. При этом миниатюрная женщина с двумя спутниками оказалась одной из последних, так что Надежда окончательно убедилась, что она не вдова и не близкая родственница покойного. Сама Надежда подошла к гробу последней, прикоснулась к голубой обивке и, как только представилась такая возможность, покинула зал.

Участники панихиды потянулись к выходу из крематория.

Прежде чем уйти, Надежда решила посетить туалет. Ей хотелось вымыть руки после того, как прикасалась к гробу. Как-то это все же неприятно… тем более чужой совершенно человек. Кроме того, следовало причесаться и подкрасить губы – теперь уже можно, грустная церемония позади.

По прежним посещениям крематория она помнила, где находится то, что ей нужно. Спустившись по лестнице в подвальный этаж, она направилась к двери с женским силуэтом. Впереди нее шла все та же миниатюрная женщина со своими двумя спутниками. Так, втроем, они и дошли до двери туалета.

«Они что, и внутрь поведут ее под руки?» – подумала Надежда удивленно.

Однако перед дверью мужчина все же остановился, и внутрь вошли две женщины. Надежда хотела было войти следом, но тут мужчина шагнул ей навстречу и проговорил:

– Вы случайно не племянница Анны Владимировны?

– Что? – Надежда удивленно взглянула на него. – Нет, не племянница.

– А как здоровье Анны Владимировны?

– Понятия не имею. – Надежда пожала плечами. – Я же говорю, что я – не ее племянница и вообще не имею к ней никакого отношения. Честно говоря, вообще не знаю, кто это такая.

Она попыталась обойти назойливого мужчину, но тот снова оказался у нее на пути и задал новый вопрос:

– Вы не знаете, как отсюда можно доехать до Васильевского острова?

Надежду очень часто подводило воспитание. Она привыкла отвечать на вопрос, вместо того чтобы послать человека подальше. Вот и сейчас, на мгновение задумавшись, она проговорила:

– Можно на рейсовом автобусе доехать до площади Мужества, а дальше – на метро… но проще, наверное, вызвать такси…

Посчитав, что она сделала все, что могла, Надежда предприняла еще одну попытку прорваться к двери туалета, но настойчивый мужчина опять преградил ей дорогу.

– А где здесь можно купить цветы?

– В киоске на первом этаже… – машинально ответила Надежда. – Да пропустите же меня, наконец!

– Что? Да, конечно… – Мужчина тем не менее стоял перед Надеждой неколебимо, как Гибралтарская скала.

– Последний вопрос, – проговорил он, наморщив лоб. – Здесь есть парковка?

– Понятия не имею! – раздраженно воскликнула Надежда. – Пропустите меня!

Тут дверь туалета открылась, и оттуда вышли две женщины. Мужчина, мгновенно утратив интерес к Надежде, подхватил свою спутницу под руку, и странная троица направилась к выходу.

«Он меня просто задерживал, – подумала Надежда, глядя им вслед. – Не хотел, чтобы я вошла внутрь вместе с ними… но почему?»

Ответа на этот вопрос у нее не было, да и сам вопрос был совершенно пустой, и Надежда Николаевна выбросила его из головы.

Дома ее ждали повседневные заботы.

Кот все еще дулся после истории с краской и отлучения его от семейной постели, обеда не было, а до возвращения мужа оставалось не так уж много времени, и Надежда забыла о странных похоронах.

Впрочем, забыла она о них только до вечера.

Вечером, после ужина, муж устроился на диване с котом. Надежде места не осталось, она не показала, что обижена, и включила компьютер, чтобы проверить электронную почту.

Как она и надеялась, пришло письмо от дочери. Дочь ее жила с мужем-моряком в Северодвинске, так что общение сводилось в основном к телефонным звонкам и электронным письмам.

К письму были приложены фотографии внучки Светочки.

Надежда полюбовалась этими фотографиями, привычно погрустила, что редко видит внучку, и хотела уже выключить компьютер, но тут вспомнила сегодняшние странные похороны и решила узнать в Интернете, кто такой покойный Алексей Иванович Кондратьев.

Поисковая система выдала на ее запрос целый список людей с такими данными. И правда, и фамилия, и имя-отчество самые что ни на есть распространенные.

Тогда Надежда вспомнила, что покойный Кондратьев был писателем, и изменила текст запроса.

На этот раз ответ системы был более конкретным.

Во-первых, ей предложили купить книги писателя Кондратьева в нескольких интернет-магазинах – как в электронной, так и в бумажной форме. Из этих предложений Надежда узнала, что Алексей Иванович – автор как минимум двадцати романов, а также большого числа повестей и рассказов.

Далее она нашла несколько статей в различных изданиях, из которых выяснила много интересного.

Писатель Алексей Кондратьев работал в жанре детектива. Но его романы не попадали ни в один из основных разрядов традиционного детективного жанра.

Они не относились к классическому английскому детективу, в котором несколько человек оказываются в отрезанном от мира уединенном горном отеле, или в кабине лифта, или в самолете, или в вагоне поезда, далее – по списку, одного из них убивают, а все остальные оказываются под подозрением. Следствие в таком детективе ведет хилый чудак – интеллектуал с массой комплексов и дурных привычек или старушка – божий одуванчик. Каждый из присутствующих по очереди играет роль главного подозреваемого, но в конце концов выясняется, что убийца – самый обаятельный и милый из компании. Все знают, что делать убийцей дворецкого или вообще постороннего человека, который просто проходил мимо, – отсутствие профессионализма и вообще дурной тон.

Не относились романы Кондратьева и к американскому детективу, в котором следователь – здоровенный детина в мятой шляпе, с револьвером сорок пятого калибра в заднем кармане брюк. По ходу расследования он пьет неимоверное количество виски, разбивает десяток автомобилей, соблазняет фигуристых блондинок, бьет подозреваемых и свидетелей, они в свою очередь бьют его, и истина выясняется в результате такого взаимного мордобоя.

Также романы Кондратьева не подходили под описание французского детектива, или полицейского романа, в котором следователь – стареющий, вечно простуженный полицейский инспектор или комиссар, а следствие сводится к бесконечным разговорам с консьержками, почтальонами и бакалейщиками.