# Бруклин

Колм Тойбин

Колм Тойбин – одна из крупнейших фигур современной ирландской литературы, тонкий и многообразный писатель, чьи книги неоднократно попадали в шорт-лист «Букера» и удостаивались значимых литературных наград. За «Бруклин», тихую историю молодой женщины и ее поисков себя, где чувства бурлят в глубине и всплывают на поверхности лишь рябью, намеком, недоговоренностью, автор получил Премию Коста, а в 2015 году Джон Краули экранизировал этот роман по сценарию, написанному совместно Тойбином и Ником Хорнби.

Героиня «Бруклина» Эйлиш в поисках работы и перемены участи отправляется из родного Эннискорти, где все так знакомо и уютно, в чужой непривычный Нью-Йорк. Там она мучается от ностальгии, ищет свое место в новой стране, встречает любовь, принимает непростые решения и уже осваивается, когда печальные семейные вести призывают ее назад в Ирландию. Все иммигрантские истории на первый взгляд похожи, но никогда друг друга не повторяют. «Бруклин» – минорная одиссея, где нет особых страстей, но все пропитано чувствами, пронзительными и неотвязными, история странствия одной молодой женщины туда и обратно, из Эннискорти в Бруклин и снова в Эннискорти, – в поисках себя, своей самостоятельности, своего места, но в конечном счете своего дома, откуда невозможно убежать и куда невозможно вернуться.

© С. Б. Ильин (наследники), перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство Иностранка®

## Пресса о «Бруклине» Колма Тойбина

Предыдущими своими романами Колм Тойбин доказал, что ему под силу какие угодно темы и настроения, но здесь он восхитительно сдержан почти до самого финала, где наносит читателю удар под дых, выступая достойным последователем Генри Джеймса.

NPR

«Бруклин» – цельный и местами загадочный роман. Порой он отстраняется от своей эмоциональной топографии, порой погружает нас в чувственные или психологические перипетии… При любом его прочтении – как неочевидной повести о сопричастности и ее путах или как подрывной романтической истории – он вселяет стойкую надежду на то, что посреди унылой жизни у любви и желаний юности все-таки есть будущее.

The Independent

Один из тех волшебно негромких романов, которые подкрадываются к читателю и завладевают их воображением.

USA Today

В «Бруклине» Тойбин, по своему обыкновению, вызывает к жизни сильные эмоции в пробелах между строк.

The Guardian

Прекрасный трогательный роман, убедительное доказательство неуклонно растущего диапазона и мастерства Колма Тойбина.

Kirkus Reviews

Стильные, элегантные истории Тойбина, тихие на поверхности и бурлящие в глубине, поистине актуальны – не зря список его международных наград неуклонно растет.

Los Angeles Times

Героиня «Бруклина» – одна из самых незабываемых персонажей современной литературы.

Pittsburgh Post-Gazette

Колм Тойбин, умелый рыбак, вылавливает эмоции, обитающие на глубине. Его персонажи и сюжеты бесконечно разнообразны. В «Бруклине» он тихо, скромно показывает, как умеют самоутверждаться города, как они окутывают пришельцев и заявляют на них права.

The New York Times

Великолепно.

Sunday Telegraph

Незабываемо.

The Spectator

Этот изысканный воодушевляющий роман – шедевр Колма Тойбина.

The Sunday Times

Главный вопрос «Бруклина» – вопрос, который и двигает повествование, – таков: возможно ли поистине покинуть свой дом? «Бруклин» – эмоционально богатая история о том, как уйти и все начать с начала.

Publishing Perspectives

В этом романе нет антагонистов, нет психологических драм, нет безвыходного отчаяния. Есть только молодая женщина, которая постепенно становится собой, учится переносить жизненные тяготы, делать выбор, отвечать за него и понимать, что в конечном счете любой выбор ничего не значит перед лицом судьбы.

O, the Oprah Magazine

> Питеру Стросу


## Часть первая

Сидя у окна верхней гостиной в доме на Фрайэри-стрит, Эйлиш Лейси смотрела, как ее сестра торопливо шагает по улице, возвращаясь с работы. С новой кожаной сумочкой, купленной на распродаже в дублинском «Клерисе», Роуз перешла с солнечной стороны улицы на затененную. Одета Роуз была в кремовый кардиган. В прихожей ее поджидали клюшки для гольфа. Через несколько минут, знала Эйлиш, кто-то заедет за ней и до вечерних сумерек этого летнего дня сестра дома не объявится.

Учеба Эйлиш на бухгалтерских курсах близилась к завершению, на коленях у нее лежало руководство по системам учета, а на столе за спиной – гроссбух, в который она, выполняя домашнее задание, заносила дебет и кредит компании, сведения о повседневном бизнесе которой переписала неделю назад в тетрадь – на занятиях в лицее.

Услышав, как открылась передняя дверь, Эйлиш сошла вниз. В прихожей Роуз рассматривала в карманном зеркальце свое лицо. Сосредоточенно вглядываясь, она подкрасила губы, потом веки, а потом повернулась, чтобы оценить картину целиком, к большому зеркалу на стене, поправила волосы. Эйлиш молча смотрела, как сестра облизывает губы, еще раз заглядывает в зеркальце и убирает его в сумочку.

Из кухни вышла их мать.

– Чудесно выглядишь, Роуз, – сказала она. – Ты будешь сегодня королевой гольф-клуба.

– Я проголодалась, – ответила Роуз, – а времени на еду нет.

– Вечером напою тебя чаем, – пообещала ей мать. – А мы с Эйлиш выпьем сейчас.

Роуз достала из сумочки кошелек. Открыла и положила на полку вешалки монету в один шиллинг.

– На случай, если захочешь в кино сходить, – сказала она Эйлиш.

– А как же я? – спросила мать.

– Она, как вернется домой, все тебе расскажет, – ответила Роуз.

– Как мило! – сказала мать.

Все трое рассмеялись и тут же услышали, как на улице остановилась и погудела машина. Роуз подхватила клюшки и вышла.

Немного позже, когда мать мыла тарелки, а Эйлиш их вытирала, кто-то постучал в дверь. Открыв, Эйлиш увидела девушку из продуктовой лавки «Келлис», что находилась у кафедрального собора.

– Меня мисс Келли прислала, – сообщила девушка. – Ей нужно вас повидать.

– Правда? – удивилась Эйлиш. – А зачем, она не сказала?

– Нет. Вы просто зайдите к ней вечером.

– Но зачем же я ей понадобилась?

– Господи, да я не знаю, мисс. Я у нее не спрашивала. Хотите, чтобы я вернулась и спросила?

– Нет, не стоит. Но вы уверены, что она вас ко мне послала?

– Уверена, мисс. Она говорит, что вы должны к ней заглянуть.

Поскольку Эйлиш так или иначе решила, что в кино пойдет не сегодня, а гроссбух успел ей изрядно надоесть, она переоделась, накинула кардиган и вышла из дома. По Фрайэри-стрит и Рафтер-стрит дошла до Рыночной площади, поднялась к собору. Магазинчик мисс Келли был закрыт, поэтому Эйлиш постучала в боковую дверь, которая вела к лестнице на второй этаж, где, по ее сведениям, жила мисс Келли. Дверь открыла все та же девушка и попросила Эйлиш подождать.

Некоторое время она прислушивалась к голосам и шагам наверху, потом девушка спустилась и сказала, что мисс Келли сейчас выйдет.

Эйлиш знала ее в лицо, однако мать в лавку мисс Келли не ходила, там все было слишком дорого. Кроме того, Эйлиш считала, что мать недолюбливает мисс Келли, хоть и не знала, по какой причине. Говорили, что у мисс Келли лучшие в городе ветчина и сливочное масло, что все ее продукты, в том числе и сливки, наисвежайшие, но Эйлиш в ее магазине не бывала, просто заглядывала, когда проходила мимо, внутрь и мельком видела стоящую за прилавком хозяйку.

Мисс Келли медленно спустилась в прихожую, зажгла свет.

– Ну вот, – сказала она и затем повторила эти слова еще раз, как будто они были приветствием.

Эйлиш собралась было объяснить, что она – та, за кем посылали девушку, и благовоспитанно спросить, правильное ли она выбрала время для визита, однако что-то в том, как мисс Келли оглядывала свою гостью с головы до пят, заставило ее промолчать. Эта манера мисс Келли навела Эйлиш на мысль, что, возможно, кто-то из горожанок обидел хозяйку лавки и та ошибочно приняла за обидчицу ее, Эйлиш.

– Пришли, стало быть, – произнесла мисс Келли.

Эйлиш вдруг обратила внимание на изрядное число прислоненных к напольной вешалке черных зонтов.

– Я слышала, что у вас нет работы и что вы хорошо умеете считать.

– Правда?

– Ну, в мой магазин заходит весь город, во всяком случае каждый, кто в нем что-нибудь значит, поэтому я чего только не слышу.

Не исключено, подумала Эйлиш, что это намек на обыкновение мамы делать покупки в другой лавке, впрочем, наверняка ничего не скажешь. Из-за толстых очков мисс Келли прочесть что-либо на ее лице было трудно.

– А мы тут каждое воскресенье с ног сбиваемся. Ну еще бы, остальные-то магазины закрыты. Вот все к нам и идут – хорошие люди, плохие и никакие. Как правило, я открываюсь после семичасовой службы, и с конца девятичасовой до завершения одиннадцатичасовой да и какое-то время спустя в магазине не протолкнешься. Мэри помогает мне, однако она копуша, поэтому я решила найти девушку посообразительнее, которая и в людях разбиралась бы, и сдачу умела правильно отсчитать. Но только на воскресенья, имейте в виду. В остальные дни мы и сами управимся. А вас мне порекомендовали. Я навела о вас справки, вы будете получать семь шиллингов и шесть пенсов в неделю, они и вашей матери жизнь немного облегчат.

Говорит мисс Келли, думала Эйлиш, так, точно описывает чье-то оскорбительное к ней отношение – поджимая губы по окончании каждой фразы.

– Это все, что я вам хотела сказать. Начать можете в воскресенье, но завтра приходите – познакомитесь с ценами, а мы покажем вам, как обращаться с весами и ломтерезкой. Волосы вам придется зачесывать назад, а кроме того, купите в «Дэн-Болджерсе» или «Берке-О’Лири» приличный халат.

Эйлиш старалась запомнить все услышанное, чтобы передать матери и Роуз; ей хотелось сказать мисс Келли что-нибудь резкое, но не явственно грубое. Однако в голову ничего не приходило, и она молчала.

– Ну что? – спросила мисс Келли.

Эйлиш понимала: отвергнуть это предложение она не может. Все-таки лучше чем ничего, а у нее сейчас только «ничего» и было.

– Да, мисс Келли, – ответила она. – Я начну, когда скажете.

– Заодно сможете посещать по воскресеньям семичасовую службу. Мы так и делаем, а когда она заканчивается, открываемся.

– Замечательно, – сказала Эйлиш.

– Тогда до завтра. Если я буду занята, вернетесь домой – или можете подождать, рассыпая по пакетам сахар, а если буду свободна, покажу вам, что у нас к чему.

– Спасибо, мисс Келли, – сказала Эйлиш.

– Ваша мать будет рада, что вы получили работу. И сестра тоже, – заявила мисс Келли. – Я слышала, она хорошо играет в гольф. А теперь идите, как приличная девочка, домой. Я вас больше не задерживаю.

Мисс Келли повернулась и начала медленно подниматься по лестнице. Направляясь к дому, Эйлиш думала о том, что мама и вправду обрадуется, услышав, что дочь теперь сможет зарабатывать, а вот Роуз сочтет работу за прилавком продуктовой лавки недостойной сестры. Интересно, скажет ли она об этом прямо?

По дороге Эйлиш заглянула в дом своей лучшей подруги Нэнси Бирн и застала там еще одну их подругу, Аннетт О’Брайен. Поскольку комната у Бирнов была внизу лишь одна – кухня, она же столовая, она же гостиная – и поскольку сразу стало ясно, что Нэнси не терпится поделиться новостями, часть которых Аннетт, судя по всему, уже знала, первая воспользовалась появлением Эйлиш как предлогом для прогулки, позволявшей подругам поговорить с глазу на глаз.

– Что-то случилось? – спросила Эйлиш, едва они вышли на улицу.

– Ничего не говори, пока не отойдем от дома на милю, – сказала Нэнси. – Мама знает: кое-что произошло, но я ей ничего не рассказывала.

Они спустились по Фрайэри-Хилл, прошли по Милл-Парк-роуд к реке и направились променадом к Рингвуду.

– Она роман закрутила. С Джорджем Шериданом, – сказала Аннетт.

– Когда это? – спросила Эйлиш.

– Воскресным вечером, на танцах в «Атенеуме», – ответила Нэнси.

– Я думала, ты на них не собираешься.

– Я и не собиралась, а после пошла.

– И танцевала с ним до самой ночи, – сообщила Аннетт.

– Ничего подобного, всего-то четыре последних танца, а потом он проводил меня домой. Но нас все видели. Странно, что тебе до сих пор ничего не доложили.

– Ты намерена и дальше встречаться с ним? – спросила Эйлиш.

– Не знаю, – вздохнула Нэнси. – Может, просто столкнусь на улице. Он вчера проезжал мимо меня и посигналил. Будь там кто-то еще, ну, девушка, которая пришлась бы ему по вкусу, он танцевал бы с ней, однако такой не нашлось. Он пришел туда с Джимом Фарреллом, но тот просто стоял и смотрел на нас.

– Если все дойдет до его матери, прямо не знаю, что она скажет, – заметила Аннетт. – Она жуткая. Я терпеть не могу заходить в их магазин, когда там нет Джорджа. Мама однажды послала меня туда за парой ломтиков бекона, так старуха заявила, что по два ломтика она не отпускает.

Тут-то Эйлиш и сообщила, что мисс Келли предложила ей работать по воскресеньям в ее магазине.

– Надеюсь, ты объяснила, куда ей следует засунуть свое предложение? – спросила Нэнси.

– Я сказала, что принимаю его. Вреда мне от этого не будет. Зато я смогу ходить с тобой в «Атенеум» на собственные деньги и следить, чтобы тебя не обидели.

– Да какие там обиды, – сказала Нэнси. – Он вел себя очень мило.

– Так намерена ты с ним встречаться? – повторила вопрос Эйлиш.

– Пойдем в это воскресенье вместе, – попросила Нэнси. – Его, может, там и не будет, но Аннетт пойти не удастся, а мне наверняка понадобится утешительница, если он появится и не пригласит меня танцевать, а то и не посмотрит в мою сторону.

– Я могу слишком устать на работе у мисс Келли.

– Но ты пойдешь?

– Я там уже сто лет не бывала, – ответила Эйлиш. – Не выношу всех этих деревенских олухов, а городские еще и похуже. Полупьяные и думают только о том, как бы затащить тебя на Тэн-Ярд-лейн.

– Джордж не такой, – возразила Нэнси.

– Ага, слишком чванливый, чтобы снизойти до Тэн-Ярд-лейн, – заявила Аннетт.

– А давай предложим Джорджу подумать, не начать ли его мамаше отпускать по два ломтика бекона, – сказала Эйлиш.

– Не говори ему об этом, – попросила Нэнси. – Но ты правда собираешься работать у мисс Келли? Вот где бекон-то хорош.


В следующие два дня мисс Келли знакомила Эйлиш с товарами магазина. Эйлиш попросила листок бумаги, чтобы записывать названия сортов чая и размеры упаковок с ним, но мисс Келли заявила, что это будет напрасной тратой времени, самое правильное заучить все назубок. Наиболее ходовые по воскресеньям товары, сказала она, – сигареты, масло, чай, хлеб, бутылки молока, коробки крекеров, вареная ветчина и солонина, а за ними идут жестянки сардин и лосося, консервированные мандарины и груши, компот-ассорти, куриный и свиной паштеты, паста для сэндвичей и сливочный майонез. По ходу дела она показывала все это Эйлиш, называя цены. А убедившись, что Эйлиш цены запомнила, перешла к другим товарам: сметана, лимонад, помидоры, кочаны латука, свежие фрукты и мороженое.

– Представьте себе, нынче появились люди, которые приходят по воскресеньям за тем, что можно купить в любой другой день. Что тут поделаешь?

И мисс Келли, неодобрительно поджав губы, перечислила, что покупают эти типы, – мыло, шампунь, туалетная бумага, зубная паста, – сообщая цену каждого товара.

Некоторые, прибавила она, покупают по воскресеньям сахар или соль, а то и перец, однако таких все же немного. Попадаются даже те, кому понадобилась светлая патока, или пекарный порошок, или мука, хотя эти товары лучше всего расходятся по субботам.

– Ну и всегда забегают дети, – и мисс Келли обвела взглядом полку с плитками шоколада, ирисками, пакетиками с порошком для шипучки, мармеладными пупсиками, – и мужчины, за сигаретами и спичками, однако их обслуживает Мэри, поскольку с большими заказами она не справляется, да и цены запомнить не может и нередко, – продолжала мисс Келли, – если в магазин набивается много покупателей, становится скорее помехой, чем помощницей. Никак не могу отучить ее глупо таращиться на людей. Даже на постоянных клиентов.

Выбор товаров в магазине богатый, поняла Эйлиш. Изобилие сортов чая, в том числе и очень дорогого, да вообще все здесь дороже, чем в «Хейзе» на Фрайэри-стрит, «ЛиН» на Рафтер-стрит или в «Шериданс» на Рыночной площади.

– Вам придется научиться расфасовывать сахар и заворачивать хлеб, – продолжала мисс Келли. – Но это как раз из того немногого, что у Мэри, помоги ей Бог, получается хорошо.

В первые же дни Эйлиш приметила, что с каждым покупателем мисс Келли держится по-разному. С одними она не произносила ни слова – просто стискивала зубы, а поза ее за прилавком давала понять, что присутствие этого человека в магазине крайне нежелательно и хорошо бы ему удалиться как можно скорее. Другим сухо улыбалась, но взирала на них с мрачным терпением, а плату принимала так, словно оказывала великую честь. Однако с иными она тепло здоровалась, называла по именам; для таких у нее был открыт кредит, и никакие наличные при покупках из рук в руки не переходили, мисс Келли просто заносила сумму в гроссбух, успевая при этом осведомляться о здоровье клиента и отпускать замечания о погоде, или качестве ветчины либо бекона, или разновидностях выставленного в витрине хлеба – от саек до того, который скармливают речным уткам, и булочек с коринкой.

– А я вот пытаюсь обучить эту юную леди, – сообщила она покупательнице, которую, по-видимому, ценила выше прочих, женщине со свежим перманентом, Эйлиш ее никогда прежде не видела. – Пытаюсь обучить ее и надеюсь, она будет более чем усердной, потому что Мэри, помоги ей Бог, усердна, да толку от нее никакого и даже меньше. Надеюсь, эта девица окажется проворной, понятливой и надежной, хотя в наши дни таких помощниц ни за какие деньги не раздобудешь.

Эйлиш взглянула на Мэри – та смущенно стояла у кассы и внимательно слушала свою хозяйку.

– Впрочем, у Господа всякой твари по паре, – заключила мисс Келли.

– Вот тут вы правы, мисс Келли, – согласилась, укладывая покупки в авоську, женщина с перманентом. – И сетовать на это бессмысленно, не так ли? Должен же кто-то и улицы мести.


В субботу Эйлиш, заняв у матери денег, купила в «Дэн-Болджерсе» темно-зеленый халат. А вечером взяла у нее будильник. Встать нужно было в шесть утра.

После того как Джек, ближайший к ней по возрасту брат, отправился вслед за двумя старшими в Бирмингем, Эйлиш переселилась в комнату мальчиков, оставив Роуз в ставшей ее собственной спальне, где их мать каждое утро старательно прибиралась. Поскольку пенсия у матери была маленькая, все они зависели от Роуз, работавшей в офисе компании «Заводы Дэвиса»; из жалованья Роуз оплачивалась большая часть их нужд. Ну и мальчики время от времени присылали из Англии какие-то деньги. Дважды в год Роуз отправлялась в Дублин на распродажи, возвращаясь в каждом январе с новым пальто и костюмом, а в каждом августе – с новым платьем, новыми кардиганами, юбками и блузками, нередко выбиравшимися Роуз в расчете на то, что они не выйдут из моды, – эти вещи укладывались в шкаф до следующего года. Дружила Роуз теперь с замужними в большинстве своем женщинами, нередко пожилыми, имеющими взрослых детей, или с теми, чьи мужья работали в банках, и летними вечерами игравшими в гольф друг с дружкой, а по уик-эндам – смешанными парами.

В свои тридцать лет Роуз – лишь хорошевшая что ни год, как считала Эйлиш, – оставалась одинокой, хотя у нее и водились поклонники; она часто повторяла, что жизнь ее сложилась куда лучше, чем у многих ее школьных подруг, которые теперь катают по улицам коляски. Эйлиш гордилась сестрой, тем, с каким тщанием следит та за своей внешностью и с какой заботливостью относится к людям, с которыми видится в городе и в гольф-клубе. Эйлиш знала, что Роуз пыталась найти для нее офисную работу, платила за книги, по которым она изучала бухгалтерское дело и элементарное счетоводство, но знала также, что, по крайней мере сейчас, никакой работы ни для кого в Эннискорти нет и от квалификации тут ничего не зависит.

О предложении мисс Келли Эйлиш говорить Роуз не стала, зато, пока обучалась в магазине, старалась запомнить каждую мелочь, чтобы пересказать потом матери, – та смеялась и заставляла Эйлиш повторять кое-что по нескольку раз.

– Эта мисс Келли, – говорила мать, – ничем не лучше ее мамаши, а я слышала от женщины, которая у нее работала, что та была воплощением зла. До замужества она всего-навсего служила горничной в «Роше». А «Келлис» был не только магазином, но и меблирашками, и каждый, кто работал на нее, или останавливался там, или просто заходил туда за покупками, с этим самым воплощением и сталкивался. Если, конечно, не был богачом или священником.

– Я поработаю у нее, лишь пока не подвернется что-нибудь другое, – пообещала Эйлиш.

– Так я Роуз и втолковала, когда все рассказывала, – ответила мать. – Если она станет приставать к тебе с поучениями, ты ее не слушай.

Роуз, однако же, о работе Эйлиш у мисс Келли ни разу не упомянула. Зато подарила сестре свой светло-желтый, почти не надеванный кардиган, сказав, что ей самой этот цвет не к лицу и на Эйлиш кардиган будет смотреться куда лучше. И еще подарила губную помаду. В субботний вечер Роуз вернулась домой поздно и потому не заметила, что Эйлиш не пошла с Нэнси и Аннетт в кино, а легла спать пораньше, чтобы в первое ее воскресенье появиться у мисс Келли отдохнувшей и свежей.

Семичасовую церковную службу Эйлиш посещала всего раз в жизни – рождественским утром, не один год назад, когда и отец был жив, и мальчики не разъехались. Ей запомнилось, как они с матерью – все остальные еще спали – на цыпочках выбрались из дома, разложив подарки под елкой, что стояла в гостиной наверху, а вернулись сразу после того, как братья, отец и Роуз проснулись и начали подарки разворачивать. Запомнились темнота, холод и волшебная пустота города. Теперь же, покинув дом после того, как колокол отбил двадцать минут седьмого, она – с сумкой, в которой лежал халат, волосы собраны в конский хвост, – шла по улицам к собору, сознавая, что времени у нее предостаточно.

Ей помнилось, что в то давнее рождественское утро почти все места в центральном нефе были заняты. Женщины, которых ожидало долгое кухонное утро, хотели вернуться домой пораньше. Но сегодня в церкви почти никого не было. Эйлиш огляделась в поисках мисс Келли, но не увидела ее до самого причащения, а тогда уж поняла, что та всю службу просидела напротив. Эйлиш смотрела, как она идет по проходу, соединив ладони и потупившись, как за ней следует Мэри в черной мантилье. Обе ничего, должно быть, не ели, подумала Эйлиш, так же, как я, и погадала, когда им всем удастся позавтракать.

После окончания службы она не стала дожидаться мисс Келли перед собором – помешкала немного у газетного киоска, куда как раз доставили запечатанные пачки газет, а после пошла к магазину и принялась ждать. Появившись, мисс Келли не поздоровалась и не улыбнулась, а направилась к боковой двери, угрюмо велев Эйлиш и Мэри остаться у магазина. Когда она отперла входную дверь и стала включать свет, Мэри сразу прошла вглубь магазина и начала выкладывать на прилавок хлеб. Вчерашний, сообразила Эйлиш, по воскресеньям хлеб не привозят. Она стояла, наблюдая, как мисс Келли раскручивает свежую полоску длинной желтой липучки для мух и приказывает Мэри залезть на прилавок и прикрепить ее к потолку, а старую, сплошь облепленную мухами, снять.

– Мух никто не любит, – сообщила мисс Келли, – особенно по воскресеньям.

Вскоре в магазин зашли за сигаретами двое-трое мужчин. Эйлиш уже облачилась в халат, однако обслужить их мисс Келли велела Мэри. Когда они вышли, Мэри получила приказ отправиться наверх, заварить чай и отнести чашку в газетный киоск – в обмен она получила свежий номер «Санди Пресс», каковой мисс Келли свернула и отложила в сторонку. Эйлиш отметила, что ни владелица магазина, ни Мэри есть-пить не стали. Мисс Келли провела ее в заднюю комнату.

– Вот этот хлеб, – сказала мисс Келли, ткнув пальцем, – самый свежий. Привезли вчера вечером из Стаффорда. Не трогайте его ни в каком случае. Для большинства покупателей сойдет и другой. И запомните: помидоров у нас нет. Те, что видите здесь, только для покупателей, на которых я сама вам буду указывать.

После девятичасовой службы нахлынула первая волна покупателей. Те, кому требовались сигареты и сладости, знали, судя по всему, что обращаться следует к Мэри. Мисс Келли стояла в глубине магазина, переводя взгляд с входной двери на Эйлиш и обратно. Она проверяла стоимость каждой покупки, записанную Эйлиш, отрывисто называла цену, если та не могла ее вспомнить, сама записывала и складывала цифры – повторяя проделанное Эйлиш – и позволяла ей выдать покупателю сдачу лишь после того, как выясняла, сколько денег он дал. Занимаясь всем этим, она еще успевала здороваться с некоторыми из клиентов, называя их по имени, подводя к прилавку и требуя, чтобы Эйлиш сразу же их обслужила, – махнув рукой на других.

– О, миссис Прендергаст, – в какой-то миг сказала она, – вами займется наша новая девушка, а Мэри потом отнесет покупки к вашей машине.

– Мне нужно сначала с этим закончить, – возразила Эйлиш, которой оставалось выдать стоявшему перед ней человеку всего лишь пару вещей.

– Это сделает Мэри, – сказала мисс Келли.

К этому времени перед прилавком выстроилась очередь в пять человек.

– Следующий-то я, – крикнул один из них мисс Келли, вынесшей из задней комнаты хлеб.

– Знаете, мы очень заняты, подождите, пока подойдет ваша очередь.

– Так она и подошла, – сказал мужчина, – а вы эту женщину стали обслуживать.

– И чего вы хотите?

Мужчина показал ей список продуктов.

– Эйлиш обслужит вас, – сказала мисс Келли, – только сначала ей нужно закончить с миссис Мерфи.

– И она тоже за мной была, – сказал мужчина.

– Боюсь, вы ошибаетесь, – ответила мисс Келли. – Эйлиш, поторопитесь, вас этот мужчина ждет. Никому неохота торчать здесь целый день, так что он следующий, после миссис Мерфи. Сколько вы за этот чай запросили?

Так все и длилось почти до часу пополудни. Ни перерыва, ни поесть, ни попить, а Эйлиш уже донимал голод. Очередь не соблюдалась. Некоторым покупателям, в число которых попали и две поздоровавшиеся с Эйлиш подруги Роуз, мисс Келли доверительно сообщала, что у нее имеются прекрасные свежие помидоры. Для этих двух она взвесила овощи сама, и было очевидно, что знакомство Эйлиш с ними произвело на нее немалое впечатление. Другим же она твердо объявляла, что помидоров нет, совсем никаких. Кроме того, она открыто и почти с гордостью выдавала покупателям, к которым благоволила, свежий хлеб. Проблема, поняла Эйлиш, состояла в том, что в городе не было другого магазина с таким большим выбором продуктов, да еще и открытого по воскресеньям, однако она почувствовала, что люди приходят сюда также и по привычке, против стояния в очереди ничего не имеют и даже получают удовольствие от толпы и толкотни.


Хоть Эйлиш и не собиралась в тот день рассказывать за ужином о своей новой работе – если только Роуз не заговорит об этом первой, – удержаться ей не удалось, и, едва все уселись за стол, она принялась описывать свое утро.

– Я один раз побывала в ее магазине, – сказала Роуз, – зашла по пути домой после мессы, а она обслужила вместо меня Мэри Делахант. Я развернулась и ушла. Помню, там чем-то пахло. Я не смогла понять чем. У нее ведь есть маленькая рабыня, так? Взяла ее из монастыря.

– Отец ее производил довольно приятное впечатление, – сказала мать, – однако ей надеяться было не на что, потому что ее мамаша, как я говорила тебе, Эйлиш, была воплощением зла. Я слышала, когда одна ее служанка ошпарилась, так она бедняжку даже к доктору не отпустила. Мамаша заставила Колли работать, едва та ходить научилась. Она света белого не видела, вот в чем ее беда.

– Колли Келли? – спросила Роуз. – Так ее, значит, зовут?

– В школе звали иначе.

– И как же?

– Доколе Келли. И монахини ничего с нами поделать не могли. Я хорошо ее помню, она всего на год-другой моложе меня. Каждый раз, как она возвращалась домой из монастыря, за ней шли пять-шесть девчонок, кричавших: «Доколе». Неудивительно, что она такая злющая.

Все немного помолчали, Роуз и Эйлиш переваривали рассказанное матерью.

– Тут и не знаешь, смеяться или плакать, – сказала Роуз.

Во время ужина Эйлиш обнаружила в себе способность имитировать голос мисс Келли – да так, что сестра и мать покатывались со смеху. И погадала, не единственная ли она, кто помнит, что младший из ее братьев, Джек, умел изображать воскресную проповедь, спортивных радиокомментаторов, школьных учителей и многих городских персон и смешил их всех. Она не знала, понимают ли также мать с сестрой, что со времени отъезда Джека в Бирмингем смех прозвучал за их столом впервые. Ей захотелось сказать что-нибудь об этом, однако она сознавала, что может сильно опечалить мать. И потому продолжала высмеивать мисс Келли, прервавшись, лишь когда кто-то заехал за Роуз и та укатила в гольф-клуб, оставив Эйлиш с матерью убирать со стола и мыть посуду.


Направляясь тем вечером к дому Нэнси Бирн, Эйлиш понимала, что над внешностью своей поработала спустя рукава. Конечно, голову она вымыла и надела летнее платье, но все же считала, что выглядит невзрачно, а потому решила: если Нэнси станцует с Джорджем Шериданом больше одного раза, я сбегу домой. Хорошо еще, Роуз не видела, как она уходит, – сестра непременно заставила бы ее сделать что-нибудь с волосами, накраситься и вообще придать себе вид более элегантный.

– Значит, правило такое, – сказала Нэнси, – в сторону Джорджа Шеридана мы даже не смотрим, тем более что он может прийти с целой компанией из регбийного клуба, а то и вовсе не прийти. Она воскресными вечерами часто в Кортаун отправляется, эта компания. Так что мы просто сидим и разговариваем. Я ни с кем танцевать не буду – на случай, что он вдруг войдет и увидит меня. Поэтому, если кто-то подходит и приглашает нас, мы просто встаем и удаляемся в уборную.

Видно было: с помощью матери и сестры, которым она все-таки рассказала, что в прошлое воскресенье танцевала с Джорджем Шериданом, Нэнси провела серьезную подготовительную работу. В субботу она сделала в парикмахерской прическу; надела голубое платье, которое Эйлиш видела до сей поры всего один раз; накрасилась перед зеркалом ванной комнаты, куда то и дело заскакивали ее сестра и мать, чтобы подать Нэнси совет, отпустить замечание или просто сказать, до чего она хороша.

Подруги молча прошлись по Фрайэри-стрит, потом по Черч-стрит, потом свернули на Кастл-стрит, вошли в «Атенеум» и поднялись по лестнице в зал. Нервозность Нэнси не удивляла Эйлиш. Минул уже год, как прежний поклонник бросил ее, да еще и самым гнусным образом – просто заявился вот в этот самый зал с другой девушкой и весь вечер танцевал с ней, а Нэнси в упор не замечал, она же сидела у стенки и наблюдала за ним. А после уехал в Англию и вернулся лишь ненадолго – чтобы жениться на той самой девушке. Дело было даже не в том, что Джордж Шеридан красив, разъезжает на автомобиле и управляет процветающим магазином на Рыночной площади, полноправным хозяином которого он станет после смерти матери. Для Нэнси, проводившей дни за прилавком «Отборного бекона Баттлса», ухаживание Джорджа Шеридана было сладким сном, от которого ей не хотелось пробуждаться, – так думала Эйлиш, оглядывая вместе с Нэнси зал и притворяясь, будто никого в частности они найти не пытаются.

В зале танцевало лишь несколько пар да группка мужчин топталась у двери.

– Вид у них такой, точно они на коровий рынок пришли, – сказала Нэнси. – И боже ты мой, до чего же я ненавижу их бриллиантин.

– Если хоть один подойдет к нам, я встаю, – заявила Эйлиш, – а ты говоришь, что должна проводить меня в уборную.

– Нам следовало нацепить очки из бутылочного стекла, присобачить к зубам приставные челюсти да еще и волосы салом намазать, – согласилась Нэнси.

Зал понемногу наполнялся, однако Джордж Шеридан не появлялся. Некоторые из мужчин осмелели и приглашали девушек потанцевать, но к Нэнси и Эйлиш ни один так и не подошел.

– Просидим еще немного у стенки – и нас с тобой «обоями» прозовут, – сказала Нэнси.

– Бывают прозвища и похуже, – ответила Эйлиш.

– Это верно, – согласилась Нэнси. – Могут и «дохлыми паучихами» назвать.

Даже когда они отсмеялись и снова начали оглядывать зал, одна из них время от времени прыскала и к ней сразу присоединялась другая.

– По-моему, мы с тобой смахиваем на слабоумных, – сказала Эйлиш.

Однако Нэнси вдруг посерьезнела. Посмотрев в сторону безалкогольного бара, Эйлиш увидела только что появившихся Джорджа Шеридана, Джима Фаррелла, ребят из регбийного клуба и составлявших им компанию молодых женщин. Отцу Джима принадлежал паб на Рафтер-стрит.

– Ну так и есть, – прошептала Нэнси. – Я пошла домой.

– Подожди, – ответила Эйлиш. – Как закончится танец, пойдем в уборную и поговорим, решим, что нам делать.

Когда музыка смолкла, они пересекли опустевший пол; Эйлиш полагала, что Джордж Шеридан их заметил. В уборной она сказала Нэнси, что предпринимать ничего не следует, только ждать, а когда они вышли оттуда, новый танец был в полном разгаре. Посмотрев в сторону Джорджа и его друзей, Эйлиш встретилась с ним глазами. Лицо Нэнси, пока они искали, где присесть, пошло красными пятнами, она походила на школьницу, которой монахини велели выйти из класса и постоять за дверью. Они сели, не произнеся ни слова, танец продолжался. Эйлиш пыталась придумать, что бы такое сказать, однако в голову приходили лишь разного рода нелепости, и потому она молчала, сознавая, впрочем, что всякого, кто надумает к ним приглядеться, зрелище ожидает плачевное. Она решила: если Нэнси хотя бы намеком предложит уйти, соглашусь сразу. Эйлиш уже не терпелось покинуть зал, даром что она хорошо понимала: спустя совсем недолгое время им обеим удастся найти в происходящем сейчас смешную сторону.

Впрочем, по окончании танца Джордж – еще до того, как музыка зазвучала снова, – пересек зал и пригласил Нэнси. Когда она встала, Джордж улыбнулся Эйлиш, и та улыбнулась в ответ. Танец начался, Джордж что-то говорил Нэнси, а она изображала веселость. Эйлиш смотрела в сторону, боясь смутить взглядом подругу, – глядела в пол и надеялась, что ее никто танцевать не пригласит. Теперь ей будет легче, думала она, тихо ускользнуть домой, как только Джордж снова попросит Нэнси потанцевать с ним.

Однако Джордж и Нэнси вернулись к ней и сказали, что собираются выпить лимонада и Джордж хотел бы угостить и Эйлиш. Она встала, направилась за ними к бару. Там стоял, оберегая место Джорджа, Джим Фаррелл. А с ним несколько их друзей – кого-то Эйлиш знала по имени, кого-то в лицо. При их приближении Джим Фаррелл обернулся, не сняв локтя со стойки. Он оглядел Нэнси и Эйлиш с головы до пят, не кивнув им, не произнеся ни слова, отворотился и сказал что-то Джорджу.

Когда вновь заиграла музыка, многие их друзья ушли танцевать, но Джим Фаррелл остался у стойки. Джордж, выдав по стакану лимонада Нэнси и Эйлиш, официально представил их Джиму, и тот коротко кивнул, но руки для пожатия не протянул. Джордж, похоже, растерялся – стоял, потягивая лимонад. Потом сказал что-то Нэнси, та ответила. Джордж снова приложился к лимонаду. Интересно, что он собирается делать? – подумала Эйлиш; ясно же, что его другу ни Нэнси, ни Эйлиш не нравятся, разговаривать с ними он не желает; не стоило ей подходить к бару. Она пила лимонад и смотрела в пол. А подняв взгляд, увидела, что Джим Фаррелл холодно изучает Нэнси, сообразив же, что Эйлиш наблюдает за ним, он переступил с ноги на ногу и повернул к ней лишенное всякого выражения лицо. На нем была дорогая спортивная куртка поверх рубашки с шейным платком.

Джордж опустил стакан на стойку и, повернувшись к Нэнси, пригласил ее на танец, а затем взглянул на Джима, словно призывая его сделать то же самое. Нэнси улыбнулась Джорджу, а за ним – Эйлиш и Джиму, поставила свой стакан и вышла с Джорджем на середину зала. У нее явно полегчало на душе, выглядела она счастливой. Эйлиш, обводя взглядом зал, сознавала, что она и Джим остались у бара одни и что все места у стены, в которой прорезана ведущая в дамскую уборную дверь, заняты. Она словно в капкан попала и уйти может только в уборную или домой. На секунду ей показалось, что Джим Фаррелл сейчас шагнет к ней и пригласит потанцевать, и она готова была принять это приглашение, выбора у нее не осталось – не грубить же приятелю Джорджа. Однако Джим Фаррелл, по-видимому, передумал – отступил на шаг и почти надменно обвел зал взглядом, игнорируя Эйлиш. В ее сторону он так больше и не посмотрел, и, когда танец закончился, она подошла к Нэнси и тихо сказала, что уходит, – скоро увидимся. Потом пожала Джорджу руку, извинилась, сославшись на усталость, и со всем достоинством, на какое была способна, удалилась.

На следующий вечер, за чаем, она рассказала о случившемся матери и Роуз. Новость о том, что Нэнси два воскресных вечера подряд танцевала с Джорджем Шериданом, пробудила в них интерес, однако еще сильнее оживились они, услышав о грубости Джима Фаррелла.

– Ты больше к «Атенеуму» и близко не подходи, – посоветовала Роуз.

– Ваш отец хорошо знал его отца, – сказала мать. – Много лет назад. Несколько раз они вместе ходили на бега. А иногда ваш отец выпивал в пабе Фаррелла. Там всегда так чисто было. И мать его была милейшей женщиной, она из гленбриенских Дагганов. Его, должно быть, регбийный клуб испортил. Наверное, родители Джима горюют, что их сын такой задавака, он ведь единственный их ребенок.

– Да он и говорит как задавака, и выглядит тоже, – сказала Роуз.

– Ну, вчера вечером он был в плохом настроении, – сообщила Эйлиш. – Больше мне о нем сказать нечего. Полагаю, он считает, что Джорджу следовало выбрать кого-то пошикарнее Нэнси.

– Это его не извиняет, – сказала мать. – Нэнси Бирн – одна из самых красивых девушек в городе. Джорджу повезет, если он ее заполучит.

– Интересно, что скажет на сей счет его мамаша, – заметила Роуз.

– Лавочники в нашем городе, – сказала мать, – все эти любители купить подешевле, а продать подороже, всего-то и имеют, что несколько ярдов прилавка, за которым они как пришитые сидят, карауля покупателей. Не понимаю, почему они мнят о себе столько.


Хотя мисс Келли и платила Эйлиш за воскресную работу лишь семь шиллингов и шесть пенсов, она нередко присылала за ней Мэри – то пожелав сходить, не закрывая магазин, в парикмахерскую, то для того, чтобы Эйлиш сняла с полок все консервные банки, отерла с них пыль и вернула на место. Каждый раз мисс Келли выдавала ей по два шиллинга, но задерживала на несколько часов, при всяком удобном случае жалуясь на Мэри. А когда Эйлиш уходила, мисс Келли непременно всучала ей – для матери – буханку хлеба, всегда зачерствелого.

– Она, верно, нищими нас считает, – как-то сказала мать. – Ну зачем нам черствый хлеб? Роуз попросту взбесится. Когда пришлет за тобой снова, не ходи. Скажи, что занята.

– Так я же не занята.

– Рано или поздно тебе тоже подвернется настоящая работа. Я каждый день об этом молюсь.

Мать пустила хлеб на панировочные сухари и поджарила в них свинину. Откуда взялись сухари, Роуз она не сказала.

Однажды в обеденный перерыв Роуз, которая приходила домой из офиса в час и возвращалась на работу без четверти два, рассказала, что прошлым вечером играла в гольф со священником, отцом Флудом, много лет назад знавшим их отца и мать, тогда еще юную девушку. Он приехал из Америки на родину впервые с довоенного времени.

– Флуд? – переспросила мать. – Вокруг Монагира жило много Флудов, но я не помню, чтобы кто-то из них подался в священники. Не знаю, что с ними сталось, теперь ни одного не видать.

– Но ведь есть еще Мерфи Флудз, – заметила Эйлиш.

– Это другое, – ответила мать.

– Так или иначе, он сказал, что хотел бы навестить тебя, и я пригласила его к чаю, – сообщила Роуз. – На завтра.

– О боже, – взволновалась мать. – Что любит к чаю американский священник? Придется запастись ветчиной.

– Самая лучшая ветчина у мисс Келли, – улыбнулась Эйлиш.

– У мисс Келли никто ничего покупать не собирается, – ответила Роуз. – А отец Флуд съест все, что мы ему подадим.

– Как ты думаешь, ветчина с помидорами и латуком подойдет? Или, может быть, ростбиф? Или он жареную картошку любит?

– Все подойдет, – сказала Роуз. – Было бы только побольше ржаного хлеба да масла.

– Накрыть придется в столовой и фарфоровую посуду выставить. Может, мне кусочек семги купить? Станет он ее есть?

– Он очень славный, – ответила Роуз. – Что перед ним поставят, то и съест.


Отец Флуд оказался высоким мужчиной со смешанным американо-ирландским выговором. Ничто из его слов не убедило мать Эйлиш в ее давнем знакомстве с ним или его родными. Его матушка, сообщил отец Флуд, была из Рочфордов.

– Не думаю, что я ее знала, – сказала мать. – Единственным известным нам Рочфордом был старый Носач.

Глаза отца Флуда посерьезнели.

– Это мой дядя.

– Правда? – спросила мать. Эйлиш увидела, что она с трудом удерживается от нервного смешка.

– Конечно, мы его Носачом не называли, – сказал отец Флуд. – Его настоящее имя – Шеймус.

– Он был очень славный, – сказала мать. – Разве не безобразие, что мы наградили его таким прозвищем?

Роуз налила всем еще чаю, а Эйлиш вышла из комнаты, опасаясь, что не удержится от искушения и расхохочется.

Вернувшись, она обнаружила, что отец Флуд уже выслушал рассказ о ее работе у мисс Келли, узнал, сколько та ей платит, и малость этой суммы возмутила его. Он расспросил о ее квалификации.

– В Соединенных Штатах, – сказал он, – для девушки вроде вас нашлась бы масса работы, и за хорошую плату.

– Она подумывала об Англии, – сказала мать, – но мальчики уверяют, что надо подождать, там сейчас не лучшее время и устроиться она сможет только на фабрику.

– В Бруклине, где находится мой приход, каждый, кто трудолюбив, образован и честен, может найти место в офисе.

– Но Америка так далеко, – сказала мать. – Это серьезная помеха.

– Некоторые районы Бруклина, – продолжал отец Флуд, – удивительно похожи на Ирландию. Куда ни глянь – сплошные ирландцы.

Он перекрестил ноги, отпил чаю и некоторое время не произносил ни слова. Наступившая тишина ясно поведала Эйлиш, о чем все думают. Она взглянула на мать, и та намеренно, как показалось Эйлиш, не ответила ей взглядом, а продолжала смотреть в пол. Роуз, которая обычно хорошо умела поддерживать разговор с гостями, тоже словно воды в рот набрала. Просто сидела, покручивая на пальце кольцо, а потом переключилась на браслет.

– Переезд в Америку открывает перед человеком большие возможности, – объявил наконец отец Флуд. – Особенно перед молодым.

– Там, наверное, очень опасно, – сказала, по-прежнему глядя в пол, мать.

– Только не в моем приходе, – ответил отец Флуд. – В моем живут милейшие люди. И жизнь у нас бьет ключом почище, чем в Ирландии. А работа есть для каждого, кто готов работать.

Эйлиш чувствовала себя, как в детстве, когда в дом приходил врач и мать слушала его с испуганной почтительностью. А вот молчание Роуз было чем-то новым. Эйлиш взглянула на нее, желая, чтобы сестра задала какой-нибудь вопрос или высказалась, однако та словно в некий сон погрузилась. Эйлиш подумала вдруг, что никогда не видела Роуз такой красивой. Тут она обнаружила, что уже пытается запомнить эту комнату, сестру, всю сцену как будто увиденными издалека. И пока длилось молчание, поняла, что каким-то образом все успели безмолвно условиться: Эйлиш должна поехать в Америку. Сестра, наконец-то сообразила она, и пригласила отца Флуда в дом, потому что знала: он может это устроить.

Мать так противилась ее переезду в Англию, что эта мысль стала для Эйлиш потрясением. Интересно, пошли бы мама с сестрой на такой разговор, если бы она не начала работать в магазине, не рассказывала бы им об унижениях, которые еженедельно сносит от мисс Келли? И Эйлиш пожалела, что так много всего наболтала; но ведь она делала это главным образом потому, что ее рассказы смешили Роуз и маму, делали семейные трапезы веселыми, облегчали и украшали их жизнь лучше, чем все, что произошло после смерти отца и отъезда мальчиков. Ее только теперь осенило, что они вовсе не находили ее работу у мисс Келли забавной и именно поэтому ни словом не возразили отцу Флуду, когда он закончил нахваливать свой приход и заверил всех, что сможет подыскать для Эйлиш подходящее место.

В следующие дни о визите отца Флуда и возможном переезде в Бруклин никто не упоминал, и само это молчание убедило Эйлиш в том, что мать с Роуз все обсудили и переезд одобрили. Меж тем сама она никогда об Америке не думала. Многие из ее знакомых перебрались в Англию и нередко приезжали оттуда на Рождество или летом. В городе это было обычным делом. И хотя Эйлиш знала людей, которые регулярно получали из Америки подарки – доллары, одежду, – но присылали их дядюшки и тетушки, которые эмигрировали туда задолго до войны. Никто из них в отпуск или на праздники в город не приезжал, никогда. Эйлиш понимала, что это потребовало бы долгого, по меньшей мере недельного, да наверняка и дорогостоящего плавания через Атлантику. Кроме того, она знала, хоть и не смогла бы сказать откуда, что молодые мужчины и девушки из их города уезжали в Англию ради самой обычной работы и самых обычных денег, а вот те, кто отправлялся в Америку, могли там разбогатеть. Не могла она докопаться и до истоков своей уверенности в том, что если перебравшиеся в Англию люди скучали по Эннискорти, то никто из уехавших в Америку по дому не тосковал. Напротив, все они были счастливы и гордились собой. Интересно, правда ли это?

Больше отец Флуд у них не появлялся, но, вернувшись в Бруклин, написал матери, что сразу по приезде поговорил об Эйлиш с одним своим прихожанином, коммерсантом итальянских кровей, и ныне спешит уведомить миссис Лейси, что вскоре у того появится вакантное место. Не в офисе, как он рассчитывал, но в торговом зале большого универмага, которым владеет и управляет этот джентльмен. Однако, добавлял отец Флуд, он уверен, что стоит Эйлиш хорошо показать себя на первой работе, как перед ней откроется масса возможностей. Ему удалось также, сообщал он, собрать положенные документы, которые удовлетворят посольство, что в наши дни не очень легко, а кроме того, он уверен, что сможет подыскать для Эйлиш достойное жилье – рядом с церковью и неподалеку от работы.

Прочитав письмо, мать передала листок младшей дочери. Роуз к этому времени уже ушла на службу. В кухне повисло молчание.

– Он кажется очень чистосердечным человеком, – наконец сказала мать. – В этом ему не откажешь.