# Дети Эдема

Джоуи Грасеффа

Рауэн живет в мире, где контроль за рождаемостью не допускает ее существования: она второй ребенок в семье. Шестнадцатилетняя девушка вынуждена прятаться в доме родителей. Она не может ходить в школу, заводить друзей, свободно гулять по Эдему… За пределами Эдема планета Земля мертва. Все живое на ней погибло в результате экологической катастрофы. Людям придется ждать еще тысячи лет, прежде чем специально созданная программа исцелит планету и сделает ее снова пригодной для обитания.
Рауэн устала постоянно скрываться, ей хочется хотя бы раз в жизни побывать за пределами дома. Однажды она решает сбежать – только на одну ночь. Куда приведет ее эта ночь, полная опасных приключений?

> Посвящается тем, чье воображение делает мир прекрасным: никогда не оставляйте мечтаний.


> И моим читателям, превращающим мои мечтания в действительность.

* * *

Joey Graceffa

Children of Eden

> Печатается с разрешения издательства Atria Books, An Imprint of Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg


> Copyright © 2016 by Joey Graceffa

> Cover design © Krzysztof Iwanski 2016

> © А. Анастасьев, перевод на русский язык, 2017

> © ООО «Издательство АСТ», 2017

## 1

– Еще! Давай еще! – требую я, стуча кулаком по сверкающему металлу обеденного стола под открытым небом. Над нами мерцают звезды, пробиваясь сквозь густую дымку наночастиц, которая защищает нас от губительных воздействий при разрушенной атмосфере. Напротив, по другую сторону стола, мерцают глаза моего брата Эша.

– Жрецы говорят, Рауэн, что именно так предки и погубили нашу планету. «Еще, дай еще!» – вечно требовали они до того самого дня, когда ей оказалось нечего больше дать им и она умерла. – На его лице ухмылка. Я знаю, что он просто дразнится, но все-таки всегда замечаю, как Эш всем телом невольно содрогается при мысли о Гибели Природы. Он регулярно ходит в храм, часами простаивает там на коленях и страстно кается за деяния наших предков. Толку от этого мало. Воздушная оболочка Земли как была разрушенной, так и остается, мир мертв, а мы все еще живы только благодаря чуткому попечению и заботе Экопаноптикума. Никакими молитвами на этом свете больше не вырастить ни единого дерева. Земля ушла в небытие, а мы уцелели.

Я-то в храм никогда не ходила, ни разу. Возможно, если б ходила, то не рассуждала бы так цинично. Но с другой стороны, я ведь, собственно, нигде не была за все эти шестнадцать лет. По крайней мере, формально. Потому что меня, понимаете ли, не существует.

С таким же успехом я могла бы представлять собой плод воображения своего братца-близнеца. Если бы дело так и обстояло, думаю, он давно уже пошел бы домой и улегся спать. Плод воображения все же легче «стряхнуть» с себя, но я-то не такова, и Эш это знает. Я никогда не сдаюсь. Так что многолетняя привычка – ну и, конечно, мамины напоминания – заставляют его посвящать добрый кусок каждого божьего дня ответам на мои бесконечные вопросы.

Для несуществующей девочки я та еще надоеда. Во всяком случае, так постоянно твердит Эш.

Я лукаво улыбаюсь в лицо брату и снова повторяю:

– Давай еще!

Он медлит. Тогда я, выстрелив пружиной, наскакиваю на него и с размаху валю назад. Стул опрокидывается на толстый ковер из мха, который мама так бережно хранит и лелеет. Эш делает попытку технично откатиться в сторону, но роста мы с ним одинакового, а силы у меня, к его большому смущению, побольше.

– Ну, давай же! Рассказывай, – воплю я что есть мочи, придавливаю его своим весом и начинаю щекотать. Он вертится, извивается подо мной, и вот уже оба мы почти в истерике.

Но тут с веранды доносится ласковый голос мамы:

– Хватит, хва-тит! Хотите, чтобы соседи услышали?

И мы тут же умолкаем. Очень маловероятно, чтобы наш смех и визги проникли за высокую каменную стену вокруг нашего семейного жилого комплекса, но если все-таки проникнут, будет беда. Никто не должен знать, что я здесь. Разве что маме удастся наплести, будто девчачий смех издавала какая-нибудь забредшая в гости подружка Эша. Да ведь к нам почти никто не ходит! (А когда кто-то все-таки бывает, мне приходится прятаться в одном из множества укромных закутков и наглухо отгороженных потайных комнат, устроенных родителями по всему дому.) Однако всегда остается опасность, что кто-нибудь из особо пронырливых соседей увидит данные видеокамер местного самоуправления и «сложит два плюс два». Тогда мне придет конец. В буквальном смысле.

Так что я помогаю Эшу подняться на ноги, спокойно сажусь напротив и снова приступаю к своему любимому занятию: умоляю – разве что более спокойным тоном – рассказать мне о неведомом мире за пределами нашей семейной обители. Мне не просто не хватает впечатлений от всего того, чего я лишена. Я умираю от их нехватки. С ума схожу.

– Во что сегодня Ларк переоделась после школы?

Ларк – это девочка, которая нравится моему брату, и меня она просто завораживает. Он так ее описывает, что незнакомый образ встает передо мной как живой, и мне начинает казаться, что я с ней тоже дружу. В смысле, дружу так, как если бы была настоящей. Наверняка, встреться мы с ней, сразу стали бы не разлей вода.

Каждый день, как только Эш возвращается домой, я засыпаю его вопросами. Хочу все знать в мельчайших деталях. Где он был, что делал. Для самостоятельного освоения учебной программы мне хватает видеороликов и всяких компьютерных информблоков. Но люди мне интересны куда больше. Их мельчайшие повадки, любые оттенки их поведения приводят меня в восторг.

Что, учительница по истории окружавшей среды сегодня опять заигрывала с директором? А оператор автоциклического сканирования улыбался, когда считывал радужную оболочку твоих глаз при входе в школу? А Брук снова чавкал своими пирожками с красной водорослью?

Это все его знакомые, у меня таких никогда не будет, но я их всех люблю.

Увы, иногда из Эша не вытянешь подробностей, которых я так жажду. Вот спросишь его, что было на Ларк, а он в ответ:

– Что-то такое желтое, кажется…

– Ярко-желтое? Или бледно? – нетерпеливо тереблю его я. – Или с лимонным отливом? Или с лютиковым? Или как солнце?

Ну, то есть, конечно, со времен Гибели Природы (Экологической Катастрофы) ни лимонов, ни лютиков никто не видел, но все же…

– Н-н-не знаю… Кажется, что-то такое… средне-желтое.

– Платьице?

– М-м-м…

Тут я резко и демонстративно откидываюсь на спинку стула.

– Никакого от тебя проку. Ни-ка-ко-го.

Эш, святая простота, никогда не поймет, как вся эта ерунда, в его глазах такая незначительная, может для меня быть дороже и важней всего на свете. Он старается – взаправду, изо всех сил. Но мне всегда мало, всегда недостаточно, всегда хочется еще… Вот так вот мы вдвоем и строим с горем пополам этот призрачный мир для призрачной девчонки. Должна же я быть всегда готова к тому славному дню, когда наконец явлюсь на всеобщее обозрение – вот она я! Если только такой день настанет. Мама с папой всегда уверяют – да, конечно, когда-нибудь… Но прошло уже шестнадцать лет таких уверений, а он все не настает.

Я пристально слежу за тем, как брат мучительно пытается припомнить все перипетии минувшего дня – ради меня, чтобы и я ощутила себя частичкой реальности. Он – мое зеркало, мое отражение, он почти во всем похож на меня. Такие же черные, как ночь, волосы, очертания волевого подбородка смягчены ямочкой, светло-бронзовый цвет кожи. Говорит, что ему не нравится его лицо, слишком тонкие, мол, черты для парня. А я, если бы больше знала о настоящем мире, наверное, считала бы, что у меня – слишком грубые для девушки. По-моему, главное несходство – в линиях челюсти. То есть у обоих у нас они остро и резко очерчены, но Эш, когда чем-то озабочен или взволнован, начинает двигать ею, словно пытается разгрызть возникшую проблему как орех. (Про орехи я смотрела видео по истории окружавшей среды. Представляете себе, нечто съедобное раньше росло на деревьях!)

А у меня, когда я чем-то расстроена, челюсть напрягается и замирает в неподвижности. Я просто стискиваю зубы до боли в мышцах. И, надо сказать, в последнее время частенько сжимаю.

Есть еще два очевидных различия между нами – ну, не считая пола, конечно. У Эша глаза плоские, светоотражающие, серо-голубые, как у мамы. У меня они странного изменчивого оттенка – он как будто перетекает в зависимости от освещения из зеленого в синий и даже золотистый. Внимательно глядя в зеркало, я вижу какую-то янтарную «звездную россыпь» посреди голубизны, словно крапинки и прожилки метеорами разлетаются по лазурному небу.

Вот эти-то глаза меня моментально и выдали бы с головой, если б кто-нибудь в них заглянул. Ведь всем детям вскоре после рождения вживляют специальные линзы-импланты. Глаз человека миллионами лет эволюции был приспособлен к тому, чтобы выдерживать воздействие световых волн определенной длины. Ну, а теперь, когда земная атмосфера повреждена, мы подвергаемся усиленному низкочастотному излучению ультрафиолета, для необработанных зрачков оно очень опасно. Вот от этих лучей низкого диапазона вживляемые фильтры и защищают глаза моих современников. Вред для зрения проявляется не сразу, но если не сделать такой операции, рано или поздно ослепнешь. Я пока еще никаких изменений не почувствовала, но все говорят, что годам к тридцати свет для меня начнет меркнуть.

Каждый такой глазной фильтр специально кодируется, чтобы личность каждого жителя Эдема всегда можно было проверить простым сканированием.

Естественно, мне такую процедуру сделать не могли, так что мои радужные оболочки сохранили естественный цвет. Иногда, если Эш смотрит на меня слишком долго, я замечаю, как он щурится и качает головой: видно, они его выводят из равновесия. А папа, у которого глаза матово-карие, как обои на стене, вообще едва может на меня смотреть.

Второе отличие мое от Эша не всякий смог бы распознать. Дело в том, что брат – старше. Всего лишь на десять минут, но что из того – старше же! А значит, он – «законный», он – «нормальный», «официальный», первенец! А я – стыдный для всех последыш, второй ребенок, позор семьи, которому на свет вовсе не стоило рождаться.

Эшу пора в дом, надо доделывать домашку. Мои уроки, заданные мамой в строгом соответствии с тем, что проходит брат, давно выполнены – еще за несколько часов до его возвращения из школы. Ночь сгущается, и я принимаюсь неприкаянно вышагивать туда-сюда по двору. Мы живем в одном из внутренних округов, совсем рядом с Центром, ведь родители оба работают в правительственных структурах. Дом у нас огромный, места гораздо больше, чем нам нужно. Но всякий раз, когда папа предлагает продать его или сдать по частям, мама пресекает разговор на корню. Это ее дом, доставшийся ей от ее родителей. В отличие от большинства построек во всем Эдеме, он каменный. Если приложить ладони к его стенам, кажется, будто физически ощущаешь дыхание Земли. Камень ведь в каком-то смысле живой. Во всяком случае, живее металла, цемента и солнечных батарей, из которых сложено в Эдеме почти все остальное. Думаю, эти камни побывали в грунте. В настоящей почве – с червями, корнями… с жизнью. В той естественной среде, в какой не бывал никто из нас, эдемцев.

Мох, которым покрыт наш наглухо огороженный двор, правда, живой, но это же – не настоящее растение. Почва ему не нужна. У него нет корней – только нитевидные крепления, которыми он держится за скальную породу. Питается этот мох не из почвы, а из воздуха. Его, как и весь Эдем, ничто не связывает с Землей. А все-таки он растет, существует, и когда я осторожно ступаю по его мягкой поверхности, источает свежий аромат, который поднимается к моим ноздрям. Так что если закрыть глаза, можно представить себе, что ты в густом лесу. В одном из тех, что исчезли без следа почти двести лет тому назад.

Моя мама работает в Центральном отделе актов и хроник главным архивариусом и имеет доступ к самым ценным старым документам, составленным еще до Гибели Природы (Экологической Катастрофы). На учебных информблоках есть только графические иллюстрации того, как все выглядело раньше, но мама рассказывала, что у них в секретных хранилищах остались картинки – очень ветхие, уже рассыпающиеся. Изображения настоящих тигров и овечек, пальм и лужаек с полевыми цветами. Они настолько старинные и ценные, что хранятся в специальном стерильном помещении и работать с ними можно только в перчатках.

Один такой экспонат мама достала для меня. За такое ее вполне могли посадить за решетку, но она решила, что этой фотографии, наверное, никогда не хватятся, а я заслуживаю – за годы заточения – чего-то особенного. Однажды, перебирая кипы старых документов, мама наткнулась на нигде не зарегистрированный кадр с изображением ночного звездного неба над каким-то огромным ущельем. Он был подоткнут к обратной стороне какой-то другой бумаги и помечен датой – непосредственно накануне Гибели Природы, совсем незадолго.

Знаете, звезды не похожи ни на что из виденного мной за всю жизнь. Их – тысячи и тысячи, они плавают в млечно-белесом «море», а под ними – на той фотографии – угадываются контуры деревьев, уцепившихся корнями за скалистые горы. Такой простор, такую необъятность я едва в силах себе представить. Наш Эдем большой, но автоциклическим сканированием или, проще говоря, автолупой, можно за полдня «прощупать» весь город до мельчайших подробностей. А на древней, ветхой, свернувшейся от времени в трубочку картинке, которую мама тайком умыкнула мне в подарок, – виден целый мир! Тот самый Мир, единственный и неповторимый. Самое драгоценное, самое заветное мое достояние…

Да и сама мама, поскольку ей часто приходилось рассматривать такие вещи, ценит все живое и дорожит им сильнее, чем большинство людей. По словам Эша, теперь семьи обычно обсаживают дворы веселеньким неоново-зеленым дерном и деревцами из пластика. А вот наша родительница всегда стремится добиться максимального сходства с «оригиналом», даже если в итоге выходит не особенно мило. Кроме мха у нас есть еще и фрагменты скальной породы, поросшие белым и розовым лишайником. Получается будто грязноватая плесень, или, по-научному говоря, слизевики-миксомицеты карабкаются вверх по каким-то диковинным абстрактным скульптурам. А в центре двора разбит еще и меленький пруд, где красные и зеленые водоросли вечно кружатся завитушками в искусственном потоке воды.

Да, жилище у меня роскошное, большое и удобное. Но шикарная темница все равно остается темницей, верно?

Я знаю, что мне не следует так говорить. Родной дом надо боготворить как святилище и страшиться даже подумать, что пришлось бы перенести, если бы его не было. Но все равно никак не могу пересилить это вечное чувство плена. Чувство загнанности в ловушку.

За долгие-долгие часы одиночества я научилась выстраивать жизнь по плотному графику. Если время у тебя свободно – пусто, не заполнено, – начинаешь мечтать, грезить, а грезы для человека в моем положении очень опасны. Учеба, художественные занятия, физкультура следуют своим чередом друг за другом, в неизменной последовательности, и на то, чтобы тосковать о том, что мне все равно не светит, остается не так уж много часов и минут.

Вот сейчас, например, чтобы рисовать, уже слишком темно, а все книжки в Базе данных, мне кажется, я уже прочла. Так что остается бегать.

В тусклом мерцании современных звезд лента дорожки, по которой я каждый день наматываю километры, едва видна. Мох под ногами – упругий, пружинистый, «выносливый» – именно эти качества позволили ему в числе немногих других форм растительности пережить Гибель Природы, но даже он теряет эластичность под натиском моих ног.

Я бегу, и мерный стук сердца гипнотизирует меня, словно заполняя все мое существо до краев. Чувствую, как кровь быстрее разгоняется по жилам. Я толкаю, с силой продвигаю свое тело вперед, и от этого ощущаю себя живой. Живой, в то время как почти весь окружающий мир мертв. Но что хорошего в жизни, если она проходит в заточении?

В досаде я набираю скорость и даже взбиваю ступнями бороздки мха по углам двора. Мама будет сердиться, но мне плевать. Я в бешенстве. В ярости! Какой-то дурацкий, безумный закон замуровал меня здесь, за высокими стенами, превратил в изгоя, в парию, в существо, которое безжалостно заточат в кабалу, а то и уничтожат, если только обнаружат.

Обычно движение придает мне сил, и я начинаю чувствовать себя лучше, но сегодня от него – сплошное мучение. Я так устала, так измотана вечным бегом по одному и тому же периметру, то по часовой стрелке, то против. Я срываюсь. С воплем отчаяния принимаюсь петлять туда-сюда, все ускоряя бег, перепрыгиваю через каменные уступы, покрытые лишайником, через спинки стульев, вскакиваю на стол и обратно.

Вдруг я начинаю задыхаться. Высокие стены словно смыкаются вокруг меня. Как будто собираются перемолоть меня каменными зубами гигантской пасти. Я бросаюсь то в одну сторону, то в другую, врезаюсь в эти проклятые стены, изо всех сил колочу по ним кулаками, рычу и вою от дикой, горькой безысходности. Понимаю, что срываюсь с катушек, теряю контроль над собой, но ничего не могу поделать. Обычно я такая холодно-рассудительная, спокойно-хмурая, управляемая, покорная… но вот иногда – уж почему, мне даже самой не до конца ясно – меня охватывают приступы гнева, и хочется бунтовать.

Самое странное, что больше всего меня сейчас взбесило неумение Эша описать наряд Ларк! Глупость, ерунда, пустяк, каприз, но как же тоскливо, как сосет под ложечкой оттого, что он – он, со всеми его возможностями нормального свободного человека, не удосужился сделать маленькое усилие: просто заметить, запомнить то единственное, что имело для меня значение. А почему, собственно, оно его имело? Что мне в этой мимолетной детали? Сама не понимаю. Ведь Эш старается, прямо из кожи вон лезет, и наверняка нелегко парню в его возрасте жертвовать чуть ли не всеми развлечениями, убивать львиную долю свободного времени на то, чтобы ублажать подпольную сестрицу всякими историями о жизни «за Стеной». Наверняка я его тоже иногда бешу.

Но сегодняя обиделась на него, терзаюсь из-за этого чувством вины, и в результате мне еще паршивее. Я сама себе противна. Меня тошнит от Центра с его законами и правилами, отнявшими у меня все. Даже от Экопаноптикума, благодаря которому мы все еще живы. Я просто должна вырваться из этих стен. На волю!

С каким-то животным выдохом освобождения я лезу по каменной кладке, запускаю цепкие пальцы рук в наизусть знакомые выемки, втискиваю пальцы ног в щели, где раскрошился строительный раствор. По этим стенам мне часто приходится карабкаться – мама уверяет, что это важная часть моей физподготовки. Почти каждый вечер я добираюсь до самого верха – это около десяти метров – и слегка выглядываю за край.

Но сегодня «слегка» – недостаточно.Совсем недостаточно.

Не колеблясь ни секунды, я перекидываю ногу через жесткую каменную поверхность – и вот уже сижу верхом на стене, одна половина меня – в заточении, другая – на свободе. Никто меня не увидит, никому не придет на ум задирать голову вверх. Внизу, по ту сторону стены, простирается Эдем, его концентрические круги выглядят какими-то странными, диковинными символами, вырезанными на теле земли. Я взираю на них беспечно и дерзко.

Вместо деревьев на сотни метров выше самых высоких зданий вздымаются шпили синтезаторных станций добычи белка из водорослей. Пульсирующие кольца кварталов сразу за Центром освещены биолюминисценцией[1], и обилие зелени, покрывающей город, видно в ней как нельзя лучше. Эдем в основном оснащен системой искусственного фотосинтеза, который работает почти как настоящая флора – перерабатывает углекислый газ, который мы выдыхаем, в кислород, который мы вдыхаем. Ну, а некоторую его часть производят особо выносливые мхи, плесень и декоративные водоросли, функционирующие в жидких средах, – в общем, все то же, что мама выращивает у нас во дворе. Даже в поздних сумерках заметно, какой у нас зеленый город.

Не знай я, как все обстоит на самом деле, подумала бы, что передо мной буйно цветущая экосистема, а не жалкий эрзац – островок выживания. Что не зелено – то блестит. Большинство домов, в отличие от нашего каменного, выстроены из полимеров и обшиты прозрачными либо светоотражающими фотогальваническими панелями, перерабатывающими солнечный свет в электроэнергию для нашего города. При свете дня Эдем лучится, как гигантский изумруд. Ночью он больше похож на огромный зеленый глаз, на дне которого в мрачноватом сиянии сокрыты многие тайны.

За кольцами дорогих, шикарных ближних кварталов начинаются менее фешенебельные – внешние. Здесь, прямо рядом с Центром, где живем мы, дома – отличные, добротные, просторные. Ближе к границе городских округов они мельчают, скромнеют, застройка становится плотнее. В Эдеме никто не знает голода – Экопаноптикум заботится об этом, – но мама с Эшем говорят, что там, у границы, жизнь совсем не так благоустроена, как у нас, близ Центра.

Что касается внешних рубежей всего Эдема, то даже отсюда, с такой высоты, мой взор до них не дотягивается, но из школьной программы я, конечно, знаю, чтó за ней. Всепожирающая беспощадная пустыня. А еще дальше – такое кошмарное Ничто, что оно вообще недоступно воображению.

По сравнению с нашим двором Эдем – бесконечность. Такой большой он. Такая маленькая я! Город, кишащий людьми… И я – микрочастица в этом водовороте человечества. К тому же за всю жизнь я только трех человек и знала. Мысль о встрече с кем-то еще, если честно, пугает меня сильнее, чем перспектива попасться. Любой незнакомец для меня – опасный зверь.

И все же в этом нашем мире, где жизни нет вообще, я пошла бы на риск быть разорванной на части, согласилась бы сунуть голову в самую страшную пасть, только бы минутку постоять рядом с настоящим тигром, например. И все бы отдала, все, даже эту самую жизнь, только бы увидеть и испытать то, чего я лишена.

Столько раз я думала о том, чтобывыйти наружу. Иногда целыми днями ни о чем другом и не думала, соблазн свободы поглощал все мои мысли без остатка, и нельзя было уже отвлечься ни рисованием, ни бегом, ни учебой. И вот сегодня, сейчас, сию минуту, более, чем когда-либо раньше, напряженно размышляя о том, что же сегодня надевала Ларк, о том, что Эш этого не запомнил, а я могу так и не узнать, – я чувствую зов Эдема, самый настойчивый зов, какой мне только приходилось слышать. Да, мне страшно. Но я закидываю другую ногу на стену, и внутренний восторг, буйная эйфория в душе пересиливают страх.

## 2

Пока я балансирую над пропастью между безопасностью и свободой и решаюсь, так сказать,низойти в неведомое, до моего слуха доносится тихий звук: приятный мелодичный перезвон из трех нот, или, иначе говоря, звонок в нашу входную дверь. Динь-динь-дон! Кто-то пришел. Я чертыхаюсь, задыхаясь, замираю, и мне кажется, что даже воздух вокруг меня сгущается и холодеет. Неужели меня кто-то заметил? И Зеленорубашечники уже явились по мою душу? Надо восстановить дыхание… Да нет, наверняка просто какая-нибудь курьерская доставка. Или за отцом прислали из госпиталя – на срочную операцию.

Тут во двор украдкой выныривает Эш. Торопливо оглядывается по сторонам, но сразу меня не замечает, поэтому осматривается еще раз, уже помедленнее. Я негромко свищу – на манер одной птички из моего учебного видео. Брат поднимает голову.

– Прячься! – тревожно шипит он. – Там человек в форме сотрудника Центра.

Теперь глаза у меня готовы выскочить из орбит, на какое-то мгновение я ощущаю себя неподвижной, беспомощной жертвой, словно прикованной к чертовой стене.

– Скорей! – повторяет Эш, и даже отсюда, сверху, я улавливаю исходящие от него волны паники.

Слава богу, что я каждый день по этой стене лазаю – только опыт позволяет мне спуститься так проворно. Но все равно в конце меня слегка отбрасывает в сторону, несколько последних метров я пролетаю в свободном падении и приземляюсь на полусогнутых, в низкую стойку.

– Так кто это? – успеваю я спросить брата на стремительном подлете к дому.

Тот только пожимает плечами, не издавая ни звука, если не считать хрипа. Даже такая короткая пробежка – ну, вместе, конечно, с нервным напряжением – дает о себе знать его легким.

– Срочно за ингалятором, – командую я, вдруг перепугавшись за него сильнее, чем за себя.

Брат замедляет шаг, качает головой и, задыхаясь, выпаливает:

– Сперва… спасаем тебя.

– Нет! – Тут я повышаю голос, пожалуй, слишком сильно. – Все со мной будет в порядке. Точнее,не будет, только если ты вырубишься. Сам по лестнице сможешь подняться?

Эш все еще дышит неровно, прерывисто. Такие приступы у него случаются нечасто – обычно от внезапной нагрузки или волнения. Но всякий раз, когда они все-таки случаются, у меня возникает страх: еще секунда – и у меня не будет брата. Лицом я, конечно, стараюсь ничего не показывать – знаю, что лишняя тревога ему в подобной ситуации только навредит.

Он просто кивает, по-прежнему опасаясь сбить дыхание речью.

– Ну, ладно. Тогда иди, а я – в укрытие за стенкой.

В нашем обширном и разветвленном жилище четыре таких специальных убежища. Лучшее из них – маленький подвальчик – закрывается специальным подъемным люком, а сверху маскируется ковром и тяжелым креслом. Второе по удобству – углубление в стене за книжным шкафом, который, на сторонний взгляд, невозможно сдвинуть с места, но на самом деле он «умеет» отъезжать в сторону на пневматических колесиках. Вот только, увы, в конструкции этого механизма есть изъян: он запускается только снаружи. Получается, что в обоих этих случаях я завишу от кого-то, кто меня замурует, а потом, соответственно, выпустит.

Так что, если я оказываюсь одна в критический момент, остается нестись либо на чердак – там просторно и уютно, но там и станут в первую очередь искать, если кому-то придет в голову этим заняться, – либо в невыносимо узкий проем между двумя стенами. Зазор там – чуть больше полуметра, раньше он предназначался для какой-то вентиляционной системы, которую потом модернизировали и перенесли в какую-то другую часть дома. Остался от нее только воздуховод, через каковой мне теперь только и остается проникать в этот жуткий угол, где торчать так тяжело, что любая пыточная в сравнении с этим покажется спа-салоном.

…Но Эш все еще задыхается. Я беру брата за руку и провожаю к подножию лестницы, ведущей в его комнату. Точнее, все-таки внашу. У меня есть и собственная спальня, если ее можно так назвать, только вот ничего по-настоящему моего там нет. Она считается гостевой, и каждое утро мне приходится убирать все так, будто никто давным-давно и не думал там ночевать. Если кому-нибудь когда-нибудь придет в голову проинспектировать нашу семейную резиденцию, здесь он найдет лишь опрятную, чистую стандартную кровать, равнодушно ожидающую случайного посетителя.

В остальном, кроме часов собственно сна, у нас с Эшем с самого раннего детства – общая комната. В сущности, у насвсе всегда было общим. Все мои вещи спрятаны между его вещами в его спальне. И все они выглядят так, что могли бы принадлежать и мальчику тоже. Ясное дело, при такой ситуации «личного имущества» у меня немного. Представьте только, что бы было, если б кто-то обнаружил здесь платьица или голографические плакаты с полуголыми поп-звездами, или еще чем-нибудь таким, что держат у себя в комнатах обычные девочки? Полное разоблачение. Даже одежда у нас с братом почти вся одна на двоих, парная.

Не хочу, не могу отпустить Эша одного. А он чувствует, как я сильнее стискиваю его локоть, как глаза у меня наполняются страхом – такое ведь полностью не скроешь. О нежданном визитере я почти забыла и думать…

– Беги прячься, – хрипло шепчет брат. – Я нормально дойду.

Не уверена, что так и будет, но времени сомневаться совсем не остается. Уже послышался тихий скрип нашей раздвижной парадной двери и сразу за ним – журчание незнакомых голосов. Бросив последний тревожный взгляд на Эша, идущего на трудный штурм лестничного марша, я резко поворачиваюсь на месте и стартую в направлении ближайшего убежища. Только бы успеть.

Через низкую вентиляционную отдушину в донельзя тесную каморку приходится проползать на животе. Причем, если лезть «по-человечески», головой вперед, самой закрыть за собой люк уже не получится. С обеих сторон от меня зазоры сантиметра в два, не больше… Едва захлопнув за собой отдушину, вдруг вспоминаю, что всего несколько минут назад пробегала по мху и карабкалась по скальным выступам во дворе. Не осталось ли на полу, прямо у входа в тайник, предательских следов? Впрочем, проверять уже поздно. Работая локтями и ступнями, я проталкиваюсь примерно на метр поглубже (сантиметра по два за один толчок, не быстрее) и наконец оказываюсь под вертикальной расщелиной, где можно встать во весь рост.

Так, конечно, получше, но ненамного. Здесь не то, что в остальных моих укромных уголках, никакого комфорта не предусмотрено: аварийное убежище на крайний случай, и ничего больше. Вообще, мы регулярно проводим «учения»: мама засекает время, а я на скорость несусь по очереди к каждому из четырех укрытий и устраиваюсь там. Но всерьез, в боевой обстановке,этим лазоммне еще пользоваться не приходилось. Последнее мое, выходит, прибежище…

Ну, стоять можно, и на том спасибо. При каждом вдохе мои грудь и спина «целуют» штукатурку на обеих стенах. Воздух тяжелый: затхло, душно. Я, конечно, давно привыкла ко всяким ограничениям в жизни, но это как-то слишком. Обзор кончается сантиметрах в восьми от глаз…

Однако я – в безопасности. Спряталась надежно. Успела… Незнакомый голос приближается и, к моему удивлению, можно четко расслышать слова – видимо, стена здесь не такая толстая, как мне казалось. На одно мгновение захотелось совершить безумную шалость – постучать в эту стену: пусть с той стороны получат тайное послание от бестелесного духа из невидимых миров. Мама часто рассказывала мне истории о привидениях, почерпнутые из записей и архивов. Раньше, в темные века невежества, люди что только не принимали за чистую монету. Я-то, конечно, этим старым сказкам не верю, но послушать их всегда любила… Однако, если Эш не ошибся, это пришел какой-то чиновник из Центра, а такие господа отнюдь не снисходительны к суевериям и вообще ко всему, что связано с образом жизни человечества до Гибели Природы. Не говоря уже, естественно, о смертельной опасности моего обнаружения.

В общем, я так и остаюсь стоять «на часах» посреди своего жалкого островка безопасности, прямо, как столб, и смирно, как новобранец-зеленорубашечник. Жду отбоя тревоги.

И понимаю через некоторое время, что сигнал этот сыграют нескоро – голоса людей, явно собравшихся удобно устроиться в нашей гостиной, звучат все четче и четче. Я горько вздыхаю, и тепло моего дыхания, отраженное близкой стеною, возвращается ко мне, согревая лицо.

Хорошенько и не знаю, чего ждала от этого неизвестного посетителя? Наверное, чего-то сжатого и сухо-официального. Скорее всего, он явился по какому-нибудь делу, которое не ждет отлагательства до нового рабочего дня. Или считается, что не ждет. Возможно, мама должна срочно утвердить решение о копировании и распространении какого-нибудь важного до-Гибельного артефакта. Или папа – так же срочно выписать какой-нибудь препарат ограниченной выдачи важной шишке из Центра? Обычно в таких случаях присылают предварительные уведомления: либо звонят по комплексной системе связи «Юником», либо шлют автоматическое сообщение, чтобы известить о своем приближении, в общем – дают мне возможность спокойно спрятаться. Что же могло у них произойтинастолько экстренного, чтобы нагрянуть вот так, сюрпризом?

…Чего я уж точно не ожидала услышать, так это маминых рыданий. Похоже, она сидит прямо здесь, рядом, по ту сторону стены – уж очень громко раздается плач. Я даже невольно сделала шаг вперед и чуть ушибла палец на ноге. Интересно, они слышали звук удара? Нет, не думаю. Во всяком случае, незнакомец не прерывает своей речи. Многие слова можно разобрать.

– Через неделю, – произносит он, и я в недоумении хмурюсь.

Что такое должно случиться через неделю и почему мама из-за этого плачет?

– Так скоро? – переспрашивает она с отчаянием в голосе.

Тут вмешивается папа.

– Мы ждали без малого семнадцать лет, – говорит он угрюмо и резко. – По мне, так вышло совсем не скоро.

Без малого семнадцать лет? Значит, это как-то связано со мной? Уж наверное. Или со мной, или с Эшем.

– Сами понимаете, не обошлось без сложностей, – говорит неизвестный примирительным тоном, но я-то слышу в его интонации нотки раздражения. – Достать линзы на черном рынке – это только начало дела. Половина преступного мира в Эдеме промышляет глазными имплантами, зарегистрированными на посторонних владельцев и способными подтвердить регистрацию при сканировании обычного уровня. Настоящая проблема в том, чтобы зарегистрировать нового владельца!

– Мы достаточно вам заплатили, – обрывает его папа. – Этот вопрос следовало решить уже давным-давно.

– Прекрати, – просит мама и тяжело вздыхает. Мне ясно, что она изо всех сил старается взять себя в руки и успокоиться. – Продолжайте, мистер Хилл. Расскажите нам все до конца.

– Если он сделает все как надо, мне наплевать – как, лишь бы дело было сделано, – вполголоса бросает ей отец. Я так и вижу сейчас выражение его лица, одновременно настороженное, нетерпеливое и капризное, глаза смотрят недоверчиво, искоса. Таким он часто бывает. – Итак, вы сказали, через неделю. Почему не раньше?

Тут снова раздается дверной звонок, и в то же мгновение мама громко ахает, так что мне даже непонятно, на что она так реагирует – на него или на папины слова.

– Вы кого-то ждете? – спрашивает наш посетитель. Он явно встревожен.

Я, как вы понимаете, по-прежнему стою, зажатая в своем закутке, в тесноте и духоте, но это не мешает мне отчетливо, как сквозь стену «видеть», как мама и папа обмениваются быстрыми взглядами. Не все всегда между ними гладко, уж я-то это знаю, но навык невербального общения они не утратили. Я часто задавалась вопросом: а как другие пары, тоже владеют этим трюком – умеют быстро посылать друг другу реплики без слов, одними глазами, и так же быстро приходить к соглашению? А теперь мне еще и стало любопытно – сама я когда-нибудь научусь так общаться с кем-нибудь? Изучу кого-нибудь так же хорошо?..

За стеной происходит какое-то торопливое движение. Потом визитер вдруг издает изумленный крик, и до меня доходит, что его заталкивают наверх по лестнице, прямо к моему чердаку. Что ж. Кто бы он ни был, ему там точно будет удобнее, чем мне здесь.

Несколько мгновений спустя в комнате снова появляется мама, и по ее приглушенному, отрывистому разговору с отцом я догадываюсь, что тот еще не ходил открывать дверь.

– Они его найдут? – спрашивает она.

– Откуда же мне знать? – огрызается папа. – Я ведь даже не представляю, кто этиони и чего хотят. Может, просто на работе что-то стряслось?

Мама огорченно вздыхает. Ей бы его оптимизм.

– Ну что же это такое, почему именно сейчас?! Надо как-то вывести его из дома.

– Но ведь он – служащий Центра, разве ему нельзя у нас находиться? Может, он мой приятель, – возражает отец.

– А что, еслиони за ним следили? Раз он связан с черным рынком, такого знакомства позволить себе нельзя. Особенно сейчас, когда мы так близки к цели. У них это вызовет подозрения.

– У них возникнет еще больше подозрений, если мы немедленно не откроем, – вполне резонно отвечает отец.

– А где Рауэн? Успела запереться в подвале?

– Не знаю, но она достаточно благоразумная девочка, чтобы никому не показаться на глаза, пока за ней не придет кто-то из нас. Сходи пока, налей себе что-нибудь выпить и присоединяйся к нам через пару минут, как ни в чем не бывало. А то сейчас по твоему лицу кто угодно поймет, что дело неладно.

И он тяжелой поступью удаляется в направлении входной двери. В гостиной становится так тихо, что я снова слышу звук собственного дыхания. Какое-то время мне кажется, что мама тоже ушла, поскольку и ее шагов – куда более легких – не слышно. Но затем – что это? Раздается легкое поскребывание в стенку, как раз за моим укрытием. Она знает, что я здесь! По крайней мере, догадывается.

Я осторожненько скребусь в ответ – разок, затем еще. И слышу с противоположной стороны легкий ласковый вздох, и чувство любви так захлестывает меня, что я рухнула бы на пол, если б в моем убежище для этого хватило места. Папа всегда делал все от него зависящее, чтобы я была в безопасности, но мама… мама еще и давала понять, что все ее поступки, все ее «меры», все ее жертвы – это от нежности ко мне, а не просто из чувства долга, или от страха, или из-за жестокой необходимости.

Нарочно громко топая, чтоб я поняла: сейчас ее рядом нет, она выходит из гостиной. Но облако любви остается, и чувство одиночества не охватывает меня. Я не ощущаю себя запертой в ловушке. Мне спокойно.

Но проходит совсем немного времени, и это спокойствие испаряется без следа. До меня доносится топот множества сапог. Доказательств у меня нет, но я готова была поспорить бы на что угодно: этоони, зеленорубашечники, наша эдемская полиция.

Эш их всегда высмеивает. Часто рассказывает, как они с ног сбиваются, выслеживая «озорников», которые взламывают городскую систему освещения и уличными огнями выкладывают неприличные слова вродетизак[2] или кофаз[3]. Или – любвеобильных юношей, проникающих после закрытия в лишайниковые сады и обжимающихся там со своими подружками. Что ж, может, для таких вот шалунов с их ребяческими розыгрышами зеленорубашечники серьезной угрозы не представляют и даже оказывают на них воспитательное воздействие. Но мне прекрасно известно, что это – никакая не «потешная команда», а беспощадный боевой корпус, чья задача – выкорчевывать все и вся, что идет вразрез с мерами Экопаноптикума по коллективному выживанию. То есть, меня выкорчевывать, например.

Зеленорубашечники охраняют порядок на улицах и расследуют все правонарушения, происходящие в Эдеме. Больше внимания уделяется при этом внешним кварталам, где народ беднее и во всех отношениях отчаяннее. Но и у нас, во внутренних кварталах, они не дремлют. Раза два я мельком видела, выглядывая через нашу каменную ограду, как они там вышагивают в своих черных сапогах по широким дорогам. Конечно, всякий раз мгновенно «ныряла» обратно и после такого зрелища по нескольку дней не высовывалась за стену. Впрочем, саму-то меня никто никогда не замечал, ни стражи порядка, ни обычные люди. У нас на улицах никто не смотрит наверх, тем не менее, я стараюсь уложиться в часы «неверного», тусклого света – на заре и на закате.

И вот зеленорубашечники – здесь, в моем доме, в гостиной. Уж наверное это они. Пришли за мной? Неужели кто-то все же засек мою торчащую над стеной голову и заподозрил неладное? Может, Эш потерял бдительность и где-нибудь обронил неосторожное слово? Да какая разница – если мое существование раскрыто, я попалась. Мое положение безнадежно и безвыходно. Из этого укрытия – один-единственный выход, да, и им можно воспользоваться, лишь скрючившись и начав медленно извиваться. Шансов на побег – ноль. Я зажмуриваюсь и представляю себе черные сапоги, нетерпеливо переминающиеся у камина в ожидании меня. Скоро меня схватят чужие руки и потащат навстречу ужасной неизвестности…

А еще с ними там, кажется, какой-то робот. Судя по тону жужжания и писка – некрупной модели. Неужели незваные гости притащили с собой охработа, меня вынюхивать? Зачем еще он мог понадобиться? Эти боты до всего могут докопаться, от них только и жди беды.

Тут до меня доносится чей-то вкрадчивый голос. Он произносит дежурные любезности, причем безупречное, свойственное жителям Центра произношение безошибочно выдает его принадлежность к элите. К высшим кругам Эдемского общества. А еще этот голос кажется мне смутно знакомым, но чем – не могу вспомнить, пока папа не называет вслух титул его обладателя:

– Присаживайтесь, пожалуйста, господин канцлер, – произносит он тоном таким вежливым и почтительным, к какому на моей памяти никогда еще не прибегал. Все-таки отец и сам достаточно большая шишка в управленческом аппарате: главврач кабинета министров, на большинство народа в Эдеме смотрит сверху вниз.

Ну да, точно. Голос канцлера Корнуолла мне часто приходилось слышать в новостях, да и видеть его самого на экране. Причем, где бы его ни снимали, за спиной всегда – целая когорта зеленорубашечников.

Ну, и что привело к нам домой главу правительства?

Одна половинка меня все еще дрожит от ужаса, другая уже потихоньку успокаивается. Скрывать существование второго ребенка в семье – это, безусловно, серьезное, даже особо тяжкое преступление. Но личного вмешательства руководителя всего Эдема тут точно не требуется. Он послал бы группу захвата из зеленорубашечников – и все, а не маялся бы посреди нашей гостиной в ожидании, пока мой папа велит нашему домработу подать чашечку фальшчая – ароматного душистого напитка из водорослей, генетически модифицированных таким образом, чтобы получался вкус настоящего до-Гибельного напитка из листьев. Нет. Вождь мог явиться только по какой-то сверхужасной причине. Или сверхзамечательной.

Оказалось, как ни поразительно, – и то, и другое. Как посмотреть.

Канцлер Корнуолл сообщил моему отцу – я это слышала своими ушами! – что нынешний вице-канцлер собирается в отставку по состоянию здоровья.

– Буду рад оказаться полезен: осмотрю его и дам свое заключение, – вставляет отец, но высокий гость пропускает его слова мимо ушей.

– Полагаю, вы окажетесь полезнее Эдему в качестве нового вице-канцлера.

В комнате за стеной воцаряется мертвая тишина. Папа, пробившийся когда-то во Внутренний город из Внешних районов, уже и так высоко взлетел в государственной иерархии – стал главврачом. Но мне всегда представлялось, что этим он обязан своему таланту хирурга, и ничему больше. Теперь выходит, что мой отец вовлечен в серьезные политические игры гораздо глубже, чем я могла подумать. Иначе почему бы выбор канцлера остановился на нем? Ведь если смотреть со стороны, он только иногда выступает с официальными заявлениями по сугубо медицинским вопросам, следит за проведением государственной линии в области обязательной стерилизации и вакцинации, иногда лично ведет высокопоставленных больных – высших лиц государства, членов их семей – и больше ничего…

Вот так сюрприз. Причем, наверное, не только для меня, но и для самого папы. Ведь мне всегда казалось, что он изо всех сил старается держаться в тени, учитывая его положение. Под положением имеется в виду, конечно, не служебное, а «положение» со мной. Его постыдная тайна. Отец никогда без нужды не высовывается, мало общается с коллегами, как лично, так и в сети – по крайней мере, по сравнению с другими сотрудниками правящего аппарата. С таким «скелетом у себя в шкафу» – точнее, у себя в подвале, не больно-то поустраиваешь вечеринки с коктейлями, верно?

И вот ведь, все-таки каким-то образом привлек к себе внимание.

Тишина повисла надолго. Даже слишком. Наконец папа говорит:

– Для меня высокая честь служить Эдему в любом качестве.

Голос у него какой-то сдавленный – интересно, от нервного напряжения или от желания казаться скромным?

Потом они еще немного поговорили обо всем этом, а я все слушала и теперь продолжаю слушать, почти позабыв о том, первом посетителе – так мне трудно вообразить себе, что теперь будет со мной и всей моей семьей. Вероятно, папе придется переехать жить в сам Центр, подобно остальным руководителям наивысшего ранга? А нам?.. Но это невозможно. Вся моя «система безопасности» намертво связана сэтим домом, и только с ним.

И тут я слышу, как по комнате прокатывается небольшой робот и останавливается как раз напротив отдушины. Неужели почуял что-то неладное, какой-то признак моего присутствия? Не знаю, что именно это за модель, но если с хорошим объемом и остротой зрения, то вполне может засечь меня сканером даже через крошечные отверстия вентиляции. Он медленно продвигается все ближе, пищит. Но неуверенно – если, конечно, робот способен испытывать неуверенность.

Тем временем канцлер заканчивает:

– Прекрасно. Не стану больше отнимать у вас время. Прошу сообщить мне о своем окончательном решении к завтрашнему утру.

Зеленорубашечная гвардия на заднем плане смыкает строй. Глава правительства щелкает пальцами, мой мучитель-робот ускользает вслед за ним. В гостиной опять тишина. У меня уже одеревенели ноги, и воздух в убежище от моего собственного дыхания стал таким спертым, что кружится голова, но я не решаюсь вылезти без четкого сигнала. А его все нет и нет – похоже, обо мне все забыли.

Выкарабкавшись все-таки наружу, вся припорошенная штукатурной пылью, я застаю в гостиной маму. Одну.

У меня столько вопросов – и о том, первом визитере из Центра, и о канцлере тоже, что я буквально не знаю, с чего начать. Но сперва все же главное – Эш.

– У него был приступ! Прошел? – Я плотно стискиваю зубы в ожидании ответа. А его все нет. Неужели меня ожидает страшная весть?

– Я только что к нему заходила, он спокойно отдыхает, – наконец говорит мама.

У меня вырывается вздох облегчения. Все остальное как-то вдруг отходит на второй план. Но лишь на полминутки, не больше…

Мама смотрит на меня долго и пристально.

– Что теперь будет? – не в силах больше ждать, выпаливаю я, подразумевая все сразу.

Ответ потрясает меня до самых глубин естества. Словно все мои мечты и все мои кошмары вдруг сбылись одновременно.

– Рауэн, тебе изготовили глазные импланты на новую личность. – Жду, что мама улыбнется, но ее лицо остается неподвижным, и я внутренне подбираюсь, напрягаюсь. – И подобрали новую семью, – продолжает мама. – Через неделю ты уезжаешь.

У меня подкашиваются ноги, и я оседаю на пол по стенке, за которой пряталась несколько мгновений назад.

## 3

– Не может быть, – слабым голосом стону я.

Столько лет ждала свободы – и вот, пожалуйста…

– Нет! – Я ударяюсь в крик и в исступлении стучу об стену кулаком. Горе и ярость сходятся внутри меня в смертельной схватке. На этот раз я присуждаю победу ярости.

– Ни за что! – ору я что есть силы. – Вы не можете просто вышвырнуть меня из семьи. Из моей семьи! – Я вскакиваю на ноги и… не знаю, что делать дальше: обнимать маму, снова крушить ударами стену, бежать к Эшу или падать без чувств.

Вероятность такого исхода нависала надо мной всегда. Я знала о ней уже много лет. Но верила, что найдется другая возможность.

Верила, неизменно верила, что родители меня не отдадут. Никогда, никому.

Но в нашем мире у второго ребенка в семье только два пути: жизнь в вечном заточении… или жизнь под чужим, новым именем.

Вернее, конечно, есть еще один путь – самый распространенный: уничтожение после зачатия. Или после рождения. Причем независимо от того, сколько времени с рождения минуло.

Когда двести с лишним лет назад Земля погибла, человечество – наряду со всеми остальными высшими биологическими видами – было обречено. Все, что крупнее инфузории-туфельки, разом вымерло, да и для инфузорий жизнь, если на то пошло, стала, наверное, совсем не сладка. Единственное, чем люди тут отличались от всех остальных – тем, что они свою участь заслужили. Это была их вина.

Мы – единственные животные, у которых хватило ума и способностей создать атомную энергию, разорвать планету к чертовой матери на куски, отравить океаны и извергнуть в атмосферу химикаты, которые ее и разрушили. Мы, так называемые разумные создания, доэкспериментировались с цепочками ДНК бобов сои до того, что соя стала сверхстойкой, способной пережить любые катаклизмы, накормить собой весь мир и… столь агрессивной, что «съела» все леса. Мы поработили других живых существ, чтобы поедать их, распихали их по тесным загонам и заставили тонуть там в их собственных испражнениях. А чтобы они не гибли раньше времени, пичкали их антибиотиками (и детей своих тоже ими пичкали), а потом удивлялись, когда бактерии, на которых мы таким образом «охотились», мутировали в таких же, как наша соя, суперустойчивых к любому воздействию микрочудовищ.

Мы погубили мир, и самих себя заодно. Земля стала умирать. Парниковые газы окончательно захватили своими невидимыми щупальцами солнечное тепло, и средняя температура за одно десятилетие подскочила на двадцать два градуса по Цельсию, превратив планету в одну большую раскаленную печь. Тогда одна группа ученых разработала блестящий план: исполинским «уколом» впрыснуть в эту печь некий революционный состав, который исправит дело.

Угадайте, что из этого вышло.

Нет, я ничего не говорю, Земля действительно подостыла. Но взаимодействие солнечного излучения с новой, рукотворной атмосферой вызвало химическую цепную реакцию, разом уничтожившую почти все оставшиеся формы жизни.

Вернее, все, кроме немногих из нас, людей. Вы ведь не забыли, что мы наделены умом и способностями? Так вот, лучшим их применением за всю историю человечества стало создание некоего более «умного» – и более доброго – механизма, чем мы сами. Когда стало абсолютно ясно, что Земле крышка, без вариантов, некий фантазер сконструировал Экопаноптикум, или Всевидящего хранителя природы.

Теперь Экопаноптикум – наш Бог, родитель, лекарь и царь в одном лице. Мы передали ему бразды правления над нами, ибо поняли, что самим нам доверить их нельзя. Но власть его нам не в тягость, ибо, как у родной матери перед младенцем, у Экопана перед нами – лишь один долг и одна задача: не дать погибнуть, сохранить существование.

У самих нас, брошенных на произвол судьбы в этом суровом, страшном, «сломанном» мире, во плоти и крови, в наших слабых, ненадежных, беззащитных телесных оболочках не было бы ни единого шанса выжить. Но выяснилось, что и без нашего участия созданные нами штуковины как ни в чем не бывало продолжают работать. Что именно придумал тот человек, Аарон Аль-Баз, изобретатель Экопана? Он придумал искусственный интеллект, подсоединенный к интернету, сетям связи и вообще всей электронике, оставленной нами после себя. Интеллект этот полностью поглотил, вобрал в себя все созданные ранее системы: управление электростанциями, силовыми установками, реакторами, промышленными объектами – словом, всем, что сыграло ключевую роль в Гибели Природы, и обратил их в дело спасения планеты. Экопан повелел заводам производить роботов, не забывая подключать каждого из них к его Всемирному Всевидящему Оку. Роботы, в свою очередь, создали для кучки выживших homo sapiens новое пристанище, новый дом – Эдем. Одновременно искусственный интеллект принялся за ликвидацию последствий опустошения, причиненного нами планете. К сожалению, на то, чтобы отремонтировать мир до состояния, пригодного для безопасной жизни людей, уйдут еще сотни лет. Придется до поры до времени сидеть в маленьком искусственном раю, устроенном для нас могучим Экопаном.

Конечно, как и во всяком уважающем себя раю, тут есть свои непреложные правила. Попробуй только их нарушить – сразу вылетишь из него.

Во-первых, поскольку мы – общественный организм полностью герметичный, закрытый в себе, ресурсы у нас очень жестко ограничены. Животных и растений, пригодных для еды, не осталось, приходится кормиться тем, что в биологическом аскетизме своем сумело пережить Гибель Природы: плесенью, водорослями, лишайниками, ну и еще синтезированным белком. Всё (то есть абсолютно всё – только вдумайтесь!) в городе перерабатывается и используется повторно. А что делать? Всего двести лет мы заперты в своем Эдеме, до Восстановления Земли остается еще как минимум тысяча. Необходимо соблюдать крайнюю осторожность.

Ирония судьбы: человечество вымерло почти полностью, но все равно выходит, что осталось слишком много народу. Слишком много, чтобы поддерживать существование всех и каждого в Эдеме тысячу лет подряд… Ничего не оставалось Экопану, кроме как вычислить идеальный размер жизнеспособной в таких условиях популяции, то есть точное число особей, необходимое для поддержания вида на тот момент, когда он сможет выйти за пределы Эдема. До тех же пор надо постепенно снижать это число.

# Примечания

1

Биолюминисценция – способность живых организмов светиться, достигаемая самостоятельно или с помощью симбионтов. –Здесь и далее прим. перев.

2

الحمار – «тизак» –араб. «задница». Видимо, в будущем мире языки смешались.

3

Словосочетание не имеет смысла ни в одном языке, существующем сегодня.