Алексей Борисов
Византиец: Ижорский гамбит

© Алексей Борисов, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

1. Новгородские истории

Из треснувшей известняковой плиты вода родника стекала почти бесшумно. Катилась себе тоненькой струйкой, пока не вгрызалась в свою товарку, отчего струи всплёскивало, и, уже объединившись в крутящийся прозрачный жгут, журча, влага спешила к сотворённой природой гранитной чаше, выливаясь из которой, неслась к большой воде. К Пудости, а та уже к Ингре, к великой реке целого народа. И так происходило изо дня в день, год за годом. Время шло своим чередом, и даже вечное багровое светило, прячущееся за похожие на небрежно содранные звериные шкуры облака, ни в силах изменить сложившихся устоев, как всегда, клонилось к закату. Ещё не заполыхали отблески вечерней зари, как откуда-то со стороны леса пополз редкий, несмелый туман, который, боясь приподняться и растаять в воздухе, изо всей силы цеплялся за каждую кочку и куст. Постепенно он накрыл луг и на мгновенье замер, словно затаился от смертельной опасности, как по реке разнесся скрип корабельного дерева, натужные выдохи гребцов и чужой для этой земли говор. Скандинавская шнека со свейским купцом Гротом стала поворачивать к берегу, где на пригорке, у устья речки, втекающей в полноводную Неву, расположился одинокий хутор.

Не так давно здесь обосновалась семья кузнеца Юхи. Разругался коваль со своей ижорской общиной, забрал семью и подался к побережью, подальше от злых языков. Срубил дом, обзавёлся хозяйством и стал жить. Окрестный лес снабжал дичью, заливной луг делился сочной травой с домашней живностью, на огороде прорастала репа и прочие овощи, а остальное давала река. Худо-бедно, но заработка от проходящих кораблей в период навигации на жизнь хватало. Всем это было выгодно. Путешественники часто ночевали на приветливом берегу, чинились и даже отмечали это место на своих лоциях как благоприятную стоянку. Юха же, в свою очередь, выменивал у них недостающие в хозяйстве товары, а жена варила брагу, славящуюся на сто вёрст окрест. Ещё пару лет, и искатели лучшей доли станут обживать побережье двух рек. А как иначе? Устье всегда притягивает людей.

– Инга, готовь угощения. Пойду, узнаю, может, что по железу корабелам надо, пока горн не погасил?

– Юха, не забудь сказать про пиво, как знала, что пригодится.

– Обязательно скажу.

Мужчина поправил нож на поясе, сделал несколько шагов по направлению к берегу, обернулся и подмигнул двум девочкам пятилетнего возраста, вьющимся возле юбки матери. Оглядывая знакомую местность, он вдруг ощутил щемящее беспокойство в душе, которое оставалось непонятным ему самому. Чувство тревоги и какой-то тяжести сперва коснулось его груди, а потом подступило к сердцу пронзительной тоской. «Я скоро», – так и не сорвалось с его губ.

Иноземцы вытащили шнеку на берег, познакомились с Юхой и, узнав про свежее пиво, приняли его приглашение повечереть в домашней обстановке, попросив сварить нечаянно сломанное лезвие длинного ножа. Наконец, все хлопоты подошли к концу и при свете домашнего очага гостей накормили от пуза. Инга предложила наваристую похлёбку, тушёную оленину и собранные с утра ягоды. Всё было хорошо, вечером пели песни, рассказывали новости, но утром случилась беда.

Воспользовавшись гостеприимством хозяев, предоставивших ночлег и еду, пришельцы оставили долги, посчитав для себя, что расплатились сполна, отняв жизни доверчивых ижорцев. Шнека уходила в сторону Ладоги, а над крышей дома ещё струился сизый дымок умирающего очага.

* * *

Почему на Руси так долго не строили больших кораблей? Ведь если прикинуть, чем больше водоизмещение – тем больше груза можно принять. И там, где шесть новгородских ладей везли полторы сотни тонн, венецианцы управлялись двумя галерами. Неужели тямы или мастерства не хватало? Но не всё так просто, как говаривал Флобер: «Хороший Бог в деталях». Даже если и построил бы какой-нибудь фантазёр крупный корабль, то что? Где бы он вёл свою трудовую деятельность? Ответ очевиден: размер Русского флота упирался в логистику речного сообщения, где зачастую невозможно эффективно использовать крупнотоннажные средства из-за недостаточной глубины акватории и порогов, кои приходилось преодолевать, дабы пересечь огромную сухопутную державу. А, как известно, думками сыт не будешь. В Новгороде строили и трёхмачтовые морские суда, которые превосходили по грузоподъёмности кораблики балтийских стран, но это было больше экспериментом, и едва достигнув Ладоги, они больше не видели родных стапелей. Спрос рождал предложения, и рабочими лошадками надолго оставались набойные ладьи, наподобие той, что служила Пахому Ильичу. Вот только не подходило нам это судно для намеченных планов, требовалось нечто среднее между галерой и ладьёй.

Вопрос о втором корабле встал тогда, когда до нашего похода в устье Ижоры оставалось чуть больше трёх недель. За то короткое время, которое мы провели в Новгороде, Пахом успел обзавестись ватажкой из шестидесяти добровольцев, по которым в разных княжествах Руси, и не только, давно плакала виселица. Осуществить сие оказалось совсем не сложно, поскольку город притягивал к себе огромные массы людей, стремящихся найти лучшую долю. И как водится, различных авантюристов среди них было хоть отбавляй. Ильич, собирая отряд, действовал с прицелом на будущее. Заранее арендовал старую корабельную мастерскую, готовую вместить под свою крышу даже сотню людей. Договорился с огнищанами, прибывшими из-под пригорода Торжка, о подвозе продуктов, с кожевенниками о поставках кожи, с охотниками о дичи и после этого объявил о наборе, отдавая предпочтение хлебнувшим лиха. Ему были нужны люди, полностью зависящие от него, видевшие в купце не только некую стабильность, но и надежду на безбедное существование. Задуманное оказалось достигнуто довольно скоро. Ухари оказались готовы идти, куда скажут, и делать всё, что прикажут. Главное, чтобы конечный результат радовал и желательно сопровождался звоном серебра в объёмистых кошелях, шелестом дорогих тканей и переливом сверкающего меха бесценных шкурок. Командовал этим отрядом Андрей Бренко, по прозвищу Чело. Бывший католический рыцарь, три года назад перебравшийся на Русь, по слухам принявший православие, занимался какими-то непонятными делами в Новгороде и, оставшись без единой куны, предложил свои услуги Пахому Ильичу, приведя с собой два десятка подельников. Вскоре мы познакомились.

– Людвиг Люнебургский, – представил мне рыцаря Пахом, когда тот зашёл в недавно отстроенный склад, прямо на подворье новгородца.

– Так как тебя величать, – переспросил у высоченного немца, одетого в изрядно вытертый полушубок без пуговиц на голый торс, – Людвиг или Андрей?

– Можно так и этак, но здесь лучше Андрей, – великан повернулся ко мне немного боком, пряча прореху на штанине.

Пока он крутился, вдобавок к ущербным порткам, я заметил и дырку на полушубке, не иначе прорубленную топором, со следами запёкшейся крови по краям. Так что Андрей из соляных краёв показался мне фруктом ещё тем.

– Приодеть бы тебя, – подумал я вслух, – следуй за мной, станем тебе амуницию подбирать. Кстати, – уже на ходу спросил у наёмника, – а почему Чело прозвали, вроде по-италийски это небо означает?

– Ага, выше уже некуда, – отшутился рыцарь, нагибаясь перед проёмом двери, явно не рассчитанным на верзилу, – у нас в семье все мужчины такие.

Рост предводителя ватаги превышал мой на полголовы, где-то под два метра с мелочью, не меньше. Такого и в моё время, когда дети не голодают, редко встретишь, а уж тут, где два аршина шесть вершков считается ростом выше среднего, и подавно. Немудрено, что готового платья на такую каланчу не найти. Кто будет шить рубаху на продажу, в которую полтора новгородца влезут? Так что моё первоначальное мнение о беспринципном мародёре, возможно, насквозь ошибочно. Так это или нет, покажет время.

– Ты с чем привык ратиться? – спросил я.

– Хорошо владею копьём, – похвастался босоногий рыцарь, – чуть хуже кистенём, могу топором, длинным ножом, дубиной. С луком не дружу, но если придётся…

– Конному бою обучен?

– А как же! С самого детства. Ещё осваивал искусство биться с мечом, только под мою руку клинок трудно найти, в общем, что подвернётся, то и сгодится.

– Что ж, будем тебя собирать, держи. Топорик, два ножа, ремень с кольцами. Самая большая кольчуга тебе будет чуть ниже пояса, но есть готовое полотно, так что можешь простым шнурком нарастить. Либо к кузнецам. Каска с подшлемником, рукавицы, ещё материя на портянки, – протянул мешок с обмундированием Андрею. – Щит только круглый, зато обклеен материей с двух сторон и с большим стальным умбоном. Дополнительное оружие можешь выбрать сам, а вот стёганку, сапоги и прочую одежду обязательно по твоим размерам шить. Придётся тебе к портным обращаться да оружейников со скорняком навестить. Теперь меч. Есть полуторный, но тебе он покажется простым.

Рыцарь, ещё не веря в происходящее, схватил добро, посмотрев на меня странным, немного удивлённым взглядом. Все наёмники, которые нанимались на службу в то время, обеспечивали себя сами. От качества вооружения и их умения зависела цена, которую платил наниматель. Однако были и исключения, когда отряд экипировал заказчик, вот только условия контракта были сродни кабальным, как в неких кредитных финансовых организациях. Да и вооружение не отличалось разнообразием; хорошо, если к копью со щитом давали ещё что-либо. Недолго думая, вытянув из мешка стальную рубаху, Людвиг встряхнул её, примерил по длине и аккуратно отложил в сторону, вытерев испачканные маслом пальцы о холстину. Хауберг был признан добротным, после чего достал из ножен меч и засопел. Выражение его лица можно было сопоставить с мимикой ребёнка, которому только что купили железную дорогу.

– Сколько я буду должен за всё это? – рыцарь показал свободной рукой на амуницию, не отрывая взгляда от лезвия, отражавшего свет масляных ламп.

– Вычтем из твоей доли добычи сорок четыре гривны, это если без сапог, – ответил я, – но сапоги лучше взять тут. Даже желательно, из-за подошвы. Поройся, сорок четвёртый размер был. Точно помню.

Людвиг щёлкнул ногтем по кромке клинка, наслаждаясь звоном, и с явным сожалением протянул его мне обратно.

– Отличная сталь, но я не уверен, что у меня скоро появится так много серебра. А служить больше двух лет в мои планы не входит.

– Не сомневайся, – обнадёжил наёмника, – думаю, рестанта не случится, ещё и останется. Предстоят славные дела, и насколько я знаю, Пахом Ильич возлагает на тебя большие надежды. Так что забирай амуницию, приказчики составят опись, и готовься к походу.

– Коли так, быть по-твоему. Только обскажи, если оружие сломается или потеряется, кто в ответе, как решать?

Однако дельный вопрос. Со всей этой кутерьмой у меня как-то из головы вылетело, что амуницию когда-то предстоит чинить или хотя бы делать профилактику. На продажу оставалось несколько наковален, но самой походной кузницы, с ножным приводом горна, наподобие той, что стояла в моём сарае, не было. Места в ладье не хватило. Впрочем, даже немного знакомый с кузнечным делом, имея подсобный материал, а также уголь, молот и крепкий камень, способен починить примитивное оружие. Важно человека такого найти.

– За личное оружие каждый отвечает самостоятельно. Если не хватает ума не допустить ржавчины на лезвии, то меч он в руки не получит, только палку. Сам знаешь, что сдуру можно и кое-что другое сломать. А на будущее нужен кто-то с кузнечными навыками. Есть такой на примете? Веди! Что же касается оружия и доспехов на смену, то подменный фонд создать не проблема. Раскидаем стоимость на всех, как в любой артели.

На этом наше знакомство завершилось. Рыцаря взяли в оборот Ваня и Ефрем, приказчики Пахома Ильича. Они вели записи, кто и сколько из новобранцев (все без исключения, в счёт будущей добычи) получил обмундирования, и составляли смету котлового довольствия. К удивлению многих, они нисколько не скрывали, какие суммы тратятся. Сторонний наблюдатель мог навскидку сказать, что расходы перевалили за тысячу гривен, а конца и видно не было. Создавалось впечатление какого-то масштабного мероприятия, где медведя, шкуру которого уже успели поделить, (иначе, на какие шиши весь банкет?), давно убили. Оставалось ничтожная малость, пойти и забрать её. А, как известно, неподдающиеся логическому объяснению факты вызывают перетолки и нелепые толкования.

В узких кругах новгородских бояр поплыл слух, что невероятно удачливый выскочка Пахом Ильич, которому серебра девать некуда, украшает им свой дом, собрал и экипировал по высшему разряду дружину, готовясь в очередной раз удвоить, а то и утроить капитал. Не каждый член «золотой сотни» мог позволить подобное, а уж купец – тем более. Пару лет назад об этом бы просто посудачили, но не теперь. Слишком много бед свалилось за последнее время, так что переживать был резон. Торговый маршрут к Каспию, кормивший как бы ни пятую часть торгового сословия, стал небезопасен. От большинства отправившихся на юго-восток караванов известий не имелось. Многие остались без планируемой прибыли, а то и вовсе разорены. Обдумывая, что бы предпринять, новгородцы пускались в авантюры и в итоге зачастую оставались у разбитого корыта. Выходило, что лучше, чем отправиться грабить, придумать что-либо оказалось затруднительно. Вот и Пахом Ильич, судя по всему, явно не на пикник собирался. Слухи обрастали новыми фактами, один другого фантастичнее, и, наконец, достигли своего апогея. И как нередко бывает, великую тайну раскрывает незаурядный случай. Причину возникшего ажиотажа вокруг деятельности купца совершенно случайно прояснила старшая дочка медового олигарха Сбыслава Якуновича. Будучи на выданье, она шила свадебный наряд у Нюры. Это не было своеобразным показателем богатства, просто девичий пол всё время притягивает какое-либо новшество, а юбки, рубахи и сарафаны, выходящие из-под ножниц и иголки дочери Ильича, как раз оказались на самом гребне волны моря моды. Однажды, вернувшись с очередной примерки, девушка отослала няньку за чем-нибудь вкусненьким и поведала отцу про стоимость почти завершённого платья. Получив отказ в указанной сумме, равной цене шести быков, разревелась и в слезах выпалила:

– Нюрка Пахомовна вся в золоте ходит, перстни на пальцах, бусы красного карбункула[1], а батька её за казной свейской идёт… а-а-а!

Сбыслав уловил сквозь рёв дочери слово «казна» и навострил уши.

– А ну, замолкни, пигалица! Когда идёт, не сказала?

– Она завтра, – хныкала Анисья, – к Александре Брячеславовне в Городец потопает, мерки снимать да торт жрать.

– Тьфу ты! Не про то, – Якунович схватил дочку за плечи и приподнял так, что ноги девушки повисли в воздухе. – Пахом когда за казной идёт?

Истерика закончилась моментально.

– Ой, не знаю я, тятенька. – Девушка хлюпнула носом и попыталась высвободиться из рук отца.

– Значит так, Аниська, найди любой повод и дуй к Нюрке. Скажи, – отец девушки на секунду задумался, – чтоб жемчуга больше нашили, ленты атласной, в общем, фигни всякой, которую вы так любите, да узнай, когда и куда Пахом Ильич за казной отправляется. И никому… окромя меня, ни слова, поняла? – Опустил дочку на лавку. – Ступай к мамке, посоветуйся.

– А гривны?

– Сказал дам – значит, дам!

К своему сожалению, Сбыслав Якунович так и не смог узнать точную дату похода. Разве можно что-нибудь поручить девушке, у которой одни наряды да женихи на уме? Всё, что удалось разведать, так это то, что конечная цель набега будет находиться где-то на Неве или чуть дальше, да дело будет происходить летом. В принципе и не так мало, но всё же. За Пахомом Ильичом даже установили слежку, ожидая момента, когда купец закажет большое количество продовольствия для своего воинства. Пока что им был приобретён только морской корабль, не новый, но ещё в хорошем состоянии. Из той серии, что если утонет – не жалко.

* * *

Покупку Пахом выбирал со своим кормчим. Полдня лазали по верфи и причалам, перепачкались в смоле и дёгте, но в итоге нашли. А когда всё было оговорено с владельцем судна и ударено по рукам, пригласили меня, так сказать, похвастаться. Визуально приобретение купца превышало его прежнюю ладью раза в полтора. Иными словами, кнорр-переросток. Длина судна составляла около тридцати метров, ширина – почти пять с гаком. Высокие, двухметровые борта чернели просмоленными дубовыми досками, положенными внакрой. Причём создавали впечатление если и не надёжности, вкупе с неожиданно низкой осадкой за счёт пузатости, то излишней монументальности – уж точно. Отдельно следовало упомянуть о днище с отреставрированным килем, пережившим не один десяток волоков. Хотя со слов Ильича раньше на корабле перевозили зерно и на штукатурку ушло не менее двенадцати пудов клея с мелом, мне казалось, что деревянный монстр в этом месте не надёжен и обязательно даст течь. С правого борта крепилось недавно выструганное рулевое весло с затейливой резьбой, выделялся свежестью обновлённый такелаж и стянутая железными обручами клееная мачта. Корабль выглядел как новенький, вернее, как хорошо подремонтированный.

– Трифон Амосов сие сотворил. – Ильич нежно провел рукой по доске обшивки, словно жену любимую погладил.

– И что с того?

Я скептически отнёсся к словам Пахома. Имя мастера мне ни о чём не говорило. А случаев, когда побывавшие в авариях машины рихтовали, вытягивали, а потом красили, выдавая за ретуширование царапин, знал предостаточно: сосед такую рухлядь на авторынке купил, а потом за голову хватался.

– Да то, что если шторм крепкий будет, вон те, – новгородец пренебрежительно показал рукой на стоящие рядышком суда, – утопнут, а амосовская ладья бурю переживёт.

– Пусть так, – рассудил я, – нам главное грузоподъёмность, сей исполин далеко в море не пойдёт, максимум по заливу.

По плану предстоящих событий, на кнорре-переростке, как сельди в бочке, должны были следовать почти шесть десятков ушкуйников. Особо не выпячивая своей боевой составляющей, их задача, простая как пять копеек, определялась нахождением в устье Невы, с целью отработки боевых навыков. А вот начиная с определённого времени вполне мирный зерновоз мог захватывать все кораблики, идущие под свейскими вымпелами. То есть заниматься каперством. Понятно, что одно судно не остановит шведскую флотилию, а вот перехватывать одиночные плавсредства околовоенного назначения, спешащие к Ижоре и обратно, – это вполне по силам. Было и ещё одно задание, в зависимости от многих обстоятельств, наверно, основное. В доставшихся мне архивных записях упоминалось, что флагман шведского флота вёз на себе казну войска и в момент сражения находился в безопасности, то есть явно был не вытащен на берег. Вот, исходя из данных переменных, мы начали планомерно готовиться к выполнению всего задуманного. На купленной ладье установили подъёмные щитовые конструкции, кои при боевом столкновении можно было поставить за пару минут на корме. Получалась башенка, из которой пара арбалетчиков могла вести прицельную стрельбу, не заботясь о своей защите. Все ниши, ведущие с палубы в трюм, закрыли рыбинами. На носу примостили наклонную мачту с парусом-артемон, на корме нарастили борт, и практически превратили морскую ладью в дромон. Не забыли и про секретное оружие: несколько десятков горшков с зажигательной смесью и самодельный струйный огнемёт, отчего палубу от шкафута до полубака пришлось выстелить дорогостоящей кровельной медью. Давление в системе создавалось ножным насосом, а в качестве горючей смеси я применил привезённый с собой бензин и отработанное машинное масло. Струя пламени выпускалась на тридцать шагов, и оружие это было больше психологическим, нежели боевым. То есть подпалить парус на корабле неприятеля да напугать, а на большее и не рассчитывал. Пробные испытания мы проводили ещё на ладье Пахома Ильича, когда шли в Новгород. Тогда выпущенное пламя опалило ветки кустарника на берегу Ловати, так и не сумев его поджечь. Слишком велико было расстояние, и смесь, пока достигла цели, успела основательно перегореть. Команда купца, с интересом наблюдавшая за этим безобразием, перетрусила. Управляемая струя огня – жуткое зрелище. Видя содеянное, я представил, как поведут себя доблестные потомки викингов, если уж видавшие виды новгородцы чуть не отправились стирать портки, когда сопло огнемёта случайно развернулось в их сторону.

Шесть суток при попутном ветре мы добирались до устья Ижоры, миновав пороги Волхова волоком и Ладожское озеро с нанятым лоцманом, когда утром седьмого дня вышли к искомому месту. На левом берегу, сплошь заросшем камышом, стоял одинокий сруб с покатой, покрытой дранкой крышей, напоминавший готового взлететь ворона. Лес от дома отделяла большая поляна, ближе к воде заброшенный, поросший бурьяном огород, и скирда прелого сена, растасканная с одного бока. Скатившаяся поленница дров у стены небольшой пристройки, и мёртвая тишина, живых – ни души.

– Видимо, тут будут супостаты острог ставить, – поделился я своими наблюдениями с купцом. – Место, что надо: Ижорка и Нева защищают с востока и севера, с запада густой лес.

– А по мне, так и на правой стороне строиться надо, как у нас, дома, – ответил Ильич, вспоминая свой родной город, где Волхов разделял Новгород на две части. – Тут острог, а там башню. Между ними мостик, и всё пучком.

– Думаешь, на двух сторонах обживаться будут? Там же пригорок, да и место неудобное. От берега до берега три десятка саженей, мост за неделю не поставишь, хотя полюбопытствовать не мешает. Давай сперва жилище осмотрим, вдруг найдём кого-нибудь, – предложил я свой план действий, – а опосля и на тот берег сходим.

Купеческая ладья, выгребая против течения Ижорки, подошла к берегу. Бренко на своём корабле пристал со стороны Невы. С его осадкой в три локтя лишний раз рисковать не стоило, однако промеры глубин показали несостоятельность опасений. Фарватер оказался чист от камней и вполне судоходен, по крайней мере на двести метров от устья. Вскоре поисковая партия, поднявшись по пологому склону, вышла к строению. Не так давно построенный дом оказался заброшен. Обрубы брёвен ещё не успели потемнеть, а в воздухе уже витал запах тлена. Запалив факел, мы вошли внутрь, где сквозь дымовое отверстие крыши пробивались лучики солнца, освещая только паутину над кучкой камней и давно погасшие угли.

– В прошлом году люди ушли. Всю утварь унесли, хотя – нет! – Кирьян указал на булыжник с отчётливым рисунком молоточка. – Камни очага остались. Беда…

Изображение было глубоко высечено и совершенно незакопчённое, камень только украшал очаг. Обойдя вокруг, я стал высматривать место, куда приспособить факел.

– Может, – предположил я, осматривая дом, – какая болезнь приключилась и в спешке жилище покинули?

– Это камень Кулерво. По преданиям, – поведал мне Пахом, – великан Кулерво состоял в слугах у бога-кузнеца Ильмаринена. Помнишь, ты мне про Балду и попа басню рассказывал? Так это он и есть, совершает те же самые подвиги, что и могучий молотобоец, побеждает черта во всех трудных состязаниях и выходит сухим из воды. Вы, византийцы, всё у нас передрали. Ижорец ни за что бы не оставил его тут. – Пахом Ильич нахмурился, медленно, будто в некой задумчивости, обошёл кругом очаг. – Этот камень отец передаёт сыну, когда тот собирается жить отдельно. Знать и впрямь беда.

– Эй! Идите сюда! – раздался голос Бренко снаружи.

За домом нам открылась страшная картина – человеческие кости. У вбитого в землю столбика лежал скелет человека, судя по размерам и истлевшей одежде, принадлежащий мужчине. Недалеко от него – ещё один, с элементами женского наряда. А рядышком, сложенные в виде руны «феху», три детских. Не надо быть криминалистом, чтобы понять всю мерзость преступления: семью ижорца зверски замучили и бросили на растерзание лесным падальщикам, вот только звери, в отличие от людей, не тронули их.

– Свеи! – со злостью в голосе сказал Пахом. – Их работа. Развлекались, нехристи. Удачи себе пожелали. Хорошо, что Пелгуй этого не увидел, он вроде из этих мест.

– Людвиг! – Смотря нашему рыцарю прямо в глаза, сказал я. – Пленных с первой захваченной свейской ладьи не брать. Око за око – знаешь такую поговорку? Смотри внимательно и запоминай. Хозяев дома не продали в рабство, их убили с особой изощрённостью, причём явно наслаждаясь мучениями несчастных жертв. Люди так не поступают.

Наёмник кивнул головой, соглашаясь с приказом. Раз добыча обещана серебром, то и возиться с пленными незачем. А как иной раз поступают люди, Бренко и сам смог бы рассказать, да и не такое он в своей жизни видел.

– Лексей, ты не горячись, – Пахом Ильич не согласился с моим требованием, – как это полон не брать? В Новгороде каждый пятый на треть свей. У нас, что не княжна, – указал рукой в сторону, где предположительно находилась Швеция, – то с той стороны. Нельзя так, с полона весь прибыток. Да и не душегубы мы.

– Ильич! Война на носу. Или ты, или тебя. Как думаешь, почему они сюда придут? Из-за разницы в вере? Или им своей земли мало? Как бы не так, – немного отойдя от увиденного, с лёгким раздражением сказал новгородцу.

– И зачем они, по твоему мнению, припрутся? – Пахом удивлённо уставился на меня.

– Как раз по твою душу. Экспансия уже просчитана и одобрена. Кое-кто упорно хочет занять сладкую нишу посредничества. Подумай, Англия с Фландрией производят сукно; Западное побережье франков – вино, а саксонцы, откуда твой Людвиг, – соль; Скандинавия – металлы. Русь, как вишенка на торте. Тот, кто всё это свяжет узлом, будет иметь колоссальный вес. Следующая ступень – править всем этим. Уже сейчас мошна союза торговых домов Висбю превышает казну любого балтийского государства. Торговля, свеи хотят контролировать новгородский рынок, не пускать ваших купцов туда. Воск, мёд, дёготь, лён, пенька и, конечно же, пушнина. В общем, всё, что пользуется спросом там и есть в избытке здесь. Вопрос любой войны всегда упирается в деньги и рынки сбыта. Так что, проиграем здесь – привольной торговле Новгорода конец. У города нет прямого выхода к морю, и станет он, как разорившийся закуп на побегушках у Готландского либо Ганзейского союза Любека. Хуже того, некоторые власть имущие в Новгороде считают, что они сами являются полноправными членами этих союзов. Ну, таких умников только могила исправит.

Ильич призадумался. Не один десяток лет город находится в неравноправном положении относительно ведущих торговых полисов. Слишком много запретов, и те крохи, как услуги по логистике, никоим образом не перекрывают недополученной прибыли. Он бы и сам, как и многие новгородцы, был не прочь держать руку на пульсе скандинавских рынков и не только. Значит, столкновение интересов неизбежно. Вопрос только в том, кто первый начнёт подкреплять экономические притязания военной силой.

– Согласен, но про торговлю ты, Лексей, немного загнул, – купец рассмеялся, – как можно её контролировать? Хочу – торгую, захочу – нет.

– Пахом Ильич, ты торгуешь, потому что тебе позволяет Закон и правила. Измени их, и всё, ку-ку. А кто устанавливает законы и правила игры?

Мне даже стало немного интересно, что ответит Ильич.

– Тот, у кого власть и сила, – новгородец перестал улыбаться, – это и малец несмышленый знает.

– Вот! Свей и попрёт сюда, оттого, что дома у них неразбериха, а серебришка хочется много. Как сделать, чтобы монеток поболе появилось? Отнять либо поставить купцов в такое положение, когда за бесценок продавать станут. Емь они уже прибрали, теперь ваш черёд. Время подгадали, в самый раз. По Руси, где князья между собой лаются – кормушку поделить не могут, – как назло, степняк прошёлся огнём и мечом. Для них, схизматиков, это единственный шанс заполучить всё малой кровью. Случись у них такое, ты бы первый стал готовить дружину, дабы навестить соседей. Всё по правилам феодализма.

Со злости, что ничего нельзя сделать для объединения Отечества, пнул ногой неизвестно каким образом оказавшуюся у дома шишку.

– Пошли на ладью, на ту сторону переберёмся, – предложил Ильич, видя, что компаньон расстроился.

Правый берег был полной противоположностью левого. Холмы чередовались с впадинами, редкий кустарник у берега и буквально в тридцати шагах от воды лес. Ни о каком лагере, не имея мощных бульдозеров, здесь и думать нельзя было. Единственное подходящее место для стоянки располагалось в семистах метрах, вверх по реке, куда мы дошли своим ходом, петляя вдоль извилистого русла реки. Как раз где Ижора принимала в себя последний приток. Пятачок в два гектара относительно ровной поверхности, чем-то похожий на кривую подкову с одним холмиком и еле заметным ручейком. Показывать запуск воздушного шарика при посторонних явно неуместно, посему я предложил нашим сопровождающим вернуться к ладье, оставив меня с Ильичом всё осмотреть надлежащим образом. Как только Людвиг с частью команды скрылись из вида, Пахом развязал сидор, доставая контейнер с привязанным к нему тонким капроновым тросом. Для него это было не в новинку, так что в четыре руки через двадцать минут мы имели неплохое фото местности. Сверяя современную карту с только что полученной картинкой, оставалось развести руками. Ландшафт поменялся, многие ориентиры угадывались с трудом, и требовалось основательно обновить оставленный в Новгороде макет.

– Что скажешь, Лексей? – Новгородец внимательно рассматривал отпечатанный рисунок.

– Да что тут говорить, интервенты будут ставить укрепления там, где сейчас находится домик убитого ижорца. Думаю, теоретически часть отряда может расположиться и здесь, на поляне, за поймой, но это сомнительно. Всё будет зависеть от количества воинов, которые придут с Фаси. Я бы не стал разделять войско, да и ярл не идиот. Если всё получится, бояре с князем ударят с левого берега, свяжут боем основные силы, а мы подсобим с реки и отсюда. Вот только, как это сделать по уму, надо покумекать.

Я застегнул рюкзак и направился к берегу. Пахом Ильич рассуждал на ходу, догоняя меня:

– Вот ты говоришь, теоретически возможно. Значит, выманить на этот берег свея надо как карася, да вот только что в качестве наживки предложить?

– Давай думать, Ильич. Для строительства укреплённого лагеря, а затем и острога нужно три вещи, – сказал я, немного сбавляя шаг, дожидаясь, пока новгородец поравняется со мной.

– Серебро, люди и жратва, – закончил за меня Пахом и протянул шишку.

– Спасибо за сувенир, но к чему это? – недоумевая, поинтересовался у купца.

«На кой чёрт он собирает шишки на поляне? Зайди в лесок, там этого добра навалом. Точно, у Ильича что-то с головой случилось, как увидел работу принтера», – подумал я.

– Помнишь, – Пахом хитровато прищурился, – в Долгомостье ложный склад с продовольствием делали?

– Помню, так в Смоленске шпион был, и мы знали о нём. А тут?

– Так в Новгороде почитай каждый торговый гость шпионит, да и среди своих, думаю, немало иуд сыщется. – Ильич перекрестился.

– Если Фаси точно будет знать, что здесь его ожидает большой запас провизии, приготовленный к отправке куда-нибудь в Мухоморск, то… – Шишка с хрустом раздавилась у меня в руке.

– И речку ежами у яра перегородить надо, дабы, как ты их назвал, интервенты пешочком пошли, – внёс последнее предложение Пахом. – Строптивых под нож, а остальных в колодки.

После обеда, пока мы с Пахомом Ильичом исследовали фарватер Ижорки, наёмники валили в лесу деревья. Бензопилы не было, но лесорубы и простой двуручной пилой с топорами управились быстро. Сутки ушли на то, чтобы приготовить деревянные ежи и набить мешки камнем. Ещё двое – на возведение навеса для ямы с зерном и домика у опушки, как раз на правом берегу кряжа[2], где была полянка. Остальное доделывалось без нас. Оставив Людвига с отрядом в устье Ижоры продолжать заниматься облагораживанием местности и «охраной» продовольственного склада, мы спешно отплыли в Новгород. Предстояла большая комплексная работа.

Слух о том, что Пахом Ильич будет отправлять громадный караван в Любек и живо интересуется зерновозами, насторожил всех купцов, торгующих озимой рожью. Появившееся словно из воздуха зерно грозило подорвать сложившиеся цены. Ожидаемые прибыли стали под вопросом. Из Ладоги дёрнули шесть недогруженных рожью ладей, но не в Клобжег, как было намечено, а в Колывань, где вроде опять-таки по слухам ещё покупали по старым ценам. О зерне заговорили все и везде. Особенно в Новгороде, где цена ни с того ни с сего поползла вниз, как в небывало обильном хлебами позапрошлом году. Популярная тема не миновала и посетителей одного заведения. Недалеко от торговых рядов, в двухстах шагах от моста, возле Ярославова двора, в добротной харчевне шла степенная беседа двух горожан и пары торговых гостей. Находясь в подпитии, приказчики Пахома Ильича выбалтывали секреты хозяина.

– А чтоб заповедь за третной хлеб не платить, – Ваня глотнул из кружки, – эта стервь стервячая его в обход Новгорода в устье Ижоры свозит, там склад у него. Шестьдесят дружинников караван охранять будут. Во как.

Иван на пару с Ефремом пили пиво, заботливо подливаемое их новыми приятелями Гротом и Спиридоном. Информация о том, что их хозяин занимается контрабандой, всё поставила на свои места. Со слов приказчиков выходило, что Пахом Ильич не заплатил обязательный налог, взимаемый посадником при оптовой операции с оброчного хлеба. Обычно такой хлеб продавали монастыри, являющиеся крупнейшими землевладельцами и, как обычно, скрывающие точное количество полученного урожая. Всё это означало одно: прокрутить в одиночку подобную аферу купец не в состоянии, есть поддержка. А если разговор шёл о третной части собранного урожая, то хлеба должно быть очень много, так как церковь в этом году участвовала в его продаже не более чем скромно. Оставалось выявить детали.

– Так неудобно там склад держать, неужто поближе не мог сообразить? В Альдейгюборге, к примеру? – Как бы сочувствуя недалёкому уму Пахома, поддержал беседу Грот.

– Подальше положишь – поближе возьмёшь. Что-то пиво у меня покончалось, пошли отсель, Ваня.

Ефрем попытался приподняться с лавки, но тотчас был ласково усажен обратно.

– Куда спешить? – Грот показал корчмарю за своей спиной два пальца, мол, срочно пару кувшинчиков пива к столу. – Вот уже новый кувшин несут, уважьте, купцы достопочтимые.

– Ну, коли так, то останемся, только мы не купцы. – Иван рассеянно посмотрел по сторонам, икнул и улыбнулся, завидев приближающийся кувшин с пенным напитком. – Приказчики мы у Пахома Ильича в лавке.

– Сегодня приказчик, а завтра, глядишь, и хозяин уже своей лавки. Главное с нужными людьми дружбу вести, – многозначительно заявил Спиридон.

Поучали прожженных торгашей торговые гости, не ведая, что приказчики Ильича только на торговле зеркалами за последний месяц наварили по сорок гривен на брата. И при желании давно могли заняться собственным бизнесом.

– А где в устье Ижоры склад разместить можно? – Грот налил из большого кувшина в свой глиняный стаканчик пива и поднёс ко рту. – Бывал я в тех местах, там и пристань-то поставить негде.

– А напротив дома убитого ижорца, – Ефрем сделал большой глоток и погладил себя по животу, – на правой стороне, на поляне.

Грот чуть не подавился, услышав сказанное. Ведь почти год назад именно он вспарывал живот пустившего их на ночлег местного кузнеца, прибивая к столбу его кишки, чтобы мучился казнённый подольше. А потом наблюдал, как муж сестры Спиридон издевался над обезумевшей от ужаса ижоркой. Жертву они приносили; насколько удачно, покажет эта навигация.

– Пора мне, завтра с восходом домой ухожу. – Свей поднялся из-за стола, подмигнул Спиридону и попрощался с собутыльниками.

Пиво больше никто не приносил, и вскоре Иван с Ефремом покинули заведение. Поддерживая друг дружку и напевая похабные песенки, они отправились в сторону Славенского конца. Так и брела парочка до тёмного переулка, где приказчиков словно подменили.

– Правду говорил Византиец. Если перед употреблением маслица съесть, то не опьянеешь. – Ваня смачно сплюнул на землю.

– А я вот масла не ел, хи… – Ефрем прыснул в кулак, и парочка весело поспешила к терему своего хозяина.

Пока мы осматривали побережье Ижорки, плотники сделали к терему Пахома Ильича пристройку в два этажа. Название этому сооружению дали кабинет. Хотя таковым являлось лишь одно помещение с неестественно огромным для того времени окном на верхнем этаже, все домашние, да и соседи не утруждали себя такими нюансами. Интерьер помещения в точности копировал один из рисунков, которые Ильич как-то подсмотрел у дочери, любуясь намалёванными красотками. Вместо большой лавки, способной разместить до шести человек, которую обычно мостили у стены, стояли две софы. Под комбинированную обивку была засунута пакля; немного жестковато, но в те времена ни один король не мог похвастаться подобной мебелью. Кресло у стола, предназначенное для хозяина, в отличие от находившихся там стульев, даже подлокотники имело мягкие и размещалось таким образом, что вошедший в дверь посетитель встречался взглядом с сидевшим в нём человеком. На стене, сразу над подголовником, была прикреплена фотокарточка в рамке, где купец красовался вместе со своей командой на фоне ладьи. Большая часть стены, на которую падал свет с улицы, была завешана ширмой, а вторая приютила два шкафа, стоящие как часовые возле окна. Правый содержал торговую документацию, состоящую в основном из подшивок бересты, и был высотою до потолка. Левый напоминал секретер с множеством отделений, на одной из створок которого висел на бечёвке тонкий срез берёзового бревна необычной для этой породы дерева формы. Детская подделка была приспособлена как доска с прикреплёнными на кнопки листочками из блокнота. Они были исписаны именами купцов, проявивших заинтересованность в рассказах приказчиков. Я сидел за столом, попивая квас, Пахом же прохаживался возле стены, заложив руки за спину, иногда останавливаясь возле стилизованной под гусиное перо чернильной авторучки, намереваясь что-то написать. Срок, когда шпион успевал донести вести до шведских берегов, подходил к концу.

– На сегодняшний день, – выдержав паузу, заговорил Ильич, – Новгород покинули два торговых гостя: Спиридон и Грот.

– А что насчёт остальных? – уточнил я.

– Гаврила Алексич и Сбыслав Якунович согласились участвовать в нашей придумке, и купцы из этого списка, – снимая с берёзового круга два самых исписанных листка, – от них, так что можно пока не рассматривать. Ушкуйник Меша зело расспрашивал, когда караван в Любек тронется, свои услуги по охране предлагал. У него ватажка в сорок человек, шороху на Балтике наводит – будь здоров. Бандит, как ты говоришь. Но он свеев люто ненавидит, что-то личное. Впрочем, гадости надо ожидать из того места, откуда не ждёшь. Правильно?

Пахом открепил последний листок с именами подозреваемых и положил на стол, зачитав шесть имён.

– Подожди, Спиридон… где-то я слышал это имя.

Попытался вспомнить текст «Житие Александра Ярославовича». Наконец-то в памяти возник отрывок, где один из воевод Ульфа Фаси как раз носил подобное имя. Вот только как торговый гость может оказаться воеводой?

– Так нашего епископа зовут, может, про него?

Ильич налил из кувшина квас и залпом осушил стакан.

– Не, я про другого Спиридона, того, что с Гротом. Чует моё сердце, этот гадёныш точно станет участвовать в затее северян.

– Ну, тогда будем считать, что Грот и есть тот шпион, который нам надобен. Более некого, да и времени уже нет.

Пахом распахнул окно и, высунувшись почти наполовину, крикнул:

– Ильюшка, ходь сюды. Беги в лавку, да передай Ефрему, чтоб на пристань сгонял, пусть разнюхает, с каким товаром свейский торговый гость Грот ушёл.

* * *

Спиридон загрузил воск в долг, под честное слово свояка и по расписке старосты церкви святого Петра, почти не торгуясь. Что показал Грот тощему как гвоздь готландцу, после чего тот выдал гарантийное обязательство, бывший псковский боярин не знал, да и не хотел утруждать себя. И так слишком много проблем навалилось на него в последнее время. К чему думать о векселях, если при удачном стечении обстоятельств новгородский вощанник сам будет умолять его забыть про какие-то долги. Это русским купцам под страхом громадных штрафов готландцы отказывали в товарном кредите, а свею брать в долг можно. Устроившись на сундуке, он пренебрежительно посмотрел на своего компаньона. Грот начал строить планы, как только шнека отчалила от перевалочного причала Ладоги и мостки со слишком дорогими грузчиками и жадным до серебра лоцманом оказались далеко за кормой.

– Мы продадим Ульфу хлеб для ледунга (ополчение, а не налог), заберём серебро и отправимся на юг, в Венеции у меня есть друзья, тебе там понравится. Ты когда-нибудь был в Венеции, Спиридон? Нет? Эх, там такие девки, такое вытворяют…

– У них что, поперёк, а не вдоль, как у всех?

– Вроде нет.

– Отож и оно, так что не мели ерунду. Мы ещё ничего не имеем. Фаси не безмозглый идиот, пока он не увидит зерна, мы не потрогаем ни единой марки. – Спиридон сплюнул за борт, причём неудачно, ветер сыграл злую шутку, и слюна угодила прямиком на бороду свея.

– Что-нибудь придумаем, одно то, что мы ему расскажем, уже требует награды, не будь я хитёр, как Локи.

Грот вытер бороду рукавом и захотел плюнуть на свояка в ответ, но передумал. Во-первых, против ветра – мог и не доплюнуть, а во-вторых – боялся. Спиридон, чья мать была воинственной свейкой, а отец – псковским боярином, обладал нечеловеческой силой рук и взрывным характером. Мог и ударить в ответ, посчитав плевок за оскорбление. Да так, что мало не покажется.

– Не на того мы ставку делаем, Грот, не на того. К Ярославу Владимировичу нам надо. Он законный князь Пскова, и скоро там такие дела начнутся… А у Фаси не будет удачи, нутром чую.

Спиридон поковырялся щепкой в зубах и снова плюнул. Грот уже не смог вытерпеть издевательства свояка, подскочил к обидчику и выпалил со злостью:

– Тебе что, заняться нечем? Ты б ещё против ветра помочился.

– Захочу, так и помочусь. Половина шнеки моя. – Спиридон схватил Грота за грудки, но сразу отпустил, почувствовав острый кончик ножа на своём животе.

– Но, но, но! Остынь! Князь Герпольт, у коего ты в боярах числишься, – просто пешка в руках дерптского епископа, он ведь уже отписал ему Псков, вместе со всеми землями. Что, не знал? Кто ставит на изменников – всегда в проигрыше.

– Выходит, и я изменник? – Спиридон сжал запястье свояка, и выпавший из руки нож воткнулся в палубу.

– Да! Ты продал свою отчину под Изборском, но сделал это за серебро. Разве не так? Ой, чуть не забыл, был и личный мотив. Забыл? Так напомню, ты настолько ненавидишь лишившего тебя всего Ярослава Всеволодовича с его выкормышами, что готов был зарезаться, дабы им худо стало. – Грот сбросил руку со своего запястья и оттолкнул от себя слегка растерявшегося Спиридона. – Но теперь у тебя новая родина, истинный бог и, запомни, тот, у кого полный кошель марок, сам может выбрать себе отчизну и как жить.

Крыть было нечем, и Спиридон только скрипнул зубами.

– Чёрт с тобой, идём к твоему ярлу. Только сначала я на амбары с хлебом хочу посмотреть.

– Разумеется. Я даже с тобой пойду.

– Куда ты денешься, – Спиридон ещё раз плюнул, но в этот раз ветер пощадил свея, – но попомни мои слова, не всегда надо вставать на сторону того, кто сильнее.

Возле места, где предположительно должен был находиться амбар с зерном, кружившая над головами крупная стая птиц однозначно подтверждала сделанные ранее выводы. Грот со Спиридоном только руки ещё не потирали: пташкам с неба виднее, где зёрнышко поклевать. Помимо этого, в некогда глухой и непролазной чаще от реки и в глубь леса вытоптанная земля, отсутствие хвороста и пеньки срубленных деревьев. Всё прямо кричало о длительном присутствии людей, но косвенные улики лишь раззадорили авантюристов. Для полной уверенности в своих догадках оставалось увидеть своими глазами, как вышла неувязка. Потеряв осторожность, Грот вышел на протоптанную тропу, задел ногой натянутую поперёк бечёвку и чуть не схлопотал стрелу в лоб. Спас Спиридон, толкнувший свояка в самый последний момент. Вскоре незваных гостей обстреляли из лука, а многочисленные крики: «Лови татей» заставили шпионов ретироваться. Сомнений в значимости охраняемого объекта больше не возникало. Решив не искушать судьбу, они бросились со всех ног к Неве и в дальнейшем пребывали в уверенности, что только благодаря внезапному грому с дождём погоня отстала. О потерянной шапке старались не вспоминать. За всё приходиться платить, и хорошо, что отделались малой толикой. Через четырнадцать дней шнека с торговыми гостями благополучно пристала к шведским берегам.

Ярл Ульф Фаси внимательно выслушал Грота. Более того, позволил себе улыбнуться, оценив его потуги по продаже информации как шутку. Со стороны это выглядело забавно. Словно опытный мошенник, наблюдая за неуклюжим напёрсточником, ставит тому наименьший балл в профпригодности, при этом высказывая одобрение за проделанную работу. То есть похвалил за составленный план местности устья Ингрии и назначил Спиридона, как бывшего боярина, ответственным за снабжение войска продовольствием. Тем самым подтвердив известную поговорку: ярл не жадный, ярл – справедливый. Так сказать, предоставил все карты в руки, давая возможность проявить себя на местах. Тратить занятые в Висби марки на закупку еды Фаси не собирался, он даже в Ижору идти не хотел, обстоятельства вынуждали браться за то, что могло принести в будущем славу и богатство. Строительство крепости было подгадано к сбору урожая и дани, иначе в малозаселённой области не выстоять. А пока до него ещё предстояло дожить, и запас хлеба, о котором рассказал Спиридон с Гротом, оказался очень кстати. Весь поход готовился впопыхах, и надеяться на снабжение большого войска извне – не совсем разумно, а данные Эриком Картавым обещания не оставить экспедиционный корпус голодным – всего лишь слова. Страна переживала далеко не лучшие времена, и случись что-нибудь, к примеру, внезапный интерес датчан к приграничной области, как наступит крах. Если у тебя пожар в сенях, ты не станешь помогать соседу доить корову. Побежишь за водой и сам на помощь звать будешь. Об этом и о многом другом поздними вечерами Фаси размышлял, выходя к Белой скале, на которой, по преданиям, когда-то предсказывал судьбу по рунам знаменитый Бьёрн из Хоги. В прошлом году он был здесь вместе со своим другом Гунгиром. Тот тоже гадал и предсказал смерть Ульфа в этом десятилетии, если тот не совершит угодный богам поступок. Не являясь рьяным поклонником Христа, Фаси в предсказания верил и всё чаще рассматривал этот поход как исполнение завета пророчества. По крайней мере, желал, чтобы это было так. Отщепив изрядный кусок от побережья новгородцев, он, как датчане в Колывани, мог закрепиться там. А потом, угрожая набегами, да что там набегами, просто перекрыв реку и взимая пошлину, существенно пополнить свою казну. Именно свою, а не Эрика. Зная о планах орденцев развивать успех в сторону востока, Фаси со своей крепостью становился значительной фигурой, как минимум на пару лет, в перспективе… кто знает, может, и снилась мечтательному шведу корона герцога Новгородских земель. И если это не поступок, угодный богам, то что тогда надо сделать?

Тысяча триста мужчин, собранных из Уппланде, Сёдерманланде, Нерке, Эстеръётланде и Вестманланде с Вестеръётланде и прочих мест, из которых каждый шестой имел добротное вооружение, и около ста шестидесяти нищих паломников – будущая рабочая сила – утром стали грузиться на семь десятков кораблей в нескольких портах одновременно. Бочки с солониной, вяленой рыбой, зерном и драгоценной солью разместили на купеческих шнеках, они после разгрузки уйдут восвояси, некоторые – прямиком к Ладоге и даже Новгороду, успеть затариться русским товаром. Амбаркация шла несколько дней, и на это время выход из портов был закрыт. Держать в тайне перемещение такого количества войск не представлялось возможным, но для этого времени были созданы беспрецедентные меры безопасности, как, например, временный арест смоленских и псковских купцов. Так, вскользь случайно было обронено, что идут подсобить орденским немцам. Простачок, может, и поверил бы, но знающие люди лишь качали головами: с Русью надо дружить, торговать и совместно участвовать в военных походах.

* * *

Первого июля Пахом Ильич встретился со Сбыславом Якуновичем. Боярин с дочерью приехал в терем купца рассчитаться за свадебный наряд Анисьи. Хотя гривны давно уже были отданы, Сбыслав сделал вид, что сего не знает, вот и прикатил спозаранку. Пахом встретил дорогого гостя на крыльце в своей лучшей шубе и после обмена любезностями, обливаясь потом, предложил пропустить по стаканчику не какой-нибудь кислятины, подвезённой с немецкого подворья, а немного сладковатого и терпкого вина, настоящего бастардо. Узнав историю рождения сказочной грозди, гость от желания испить неизвестного напитка чуть не позабыл о цели своего визита.

– Не откажусь, Пахом Ильич. Названия даже такого никогда не слышал, не то что пробовал.

Войдя в кабинет, боярин уловил нисходящий поток воздуха, задрал голову и если б не заботливые руки хозяина, то рухнул бы на пол. На потолке крутились лопасти вентилятора, питаемые от солнечной батареи и ветряка, установленных на крыше дома.

– Душно тут, вот прохладу создаёт. – Пахом показал пальцем на медленно вращающуюся конструкцию. – Нравится?

– Э-э-э… мэ-э… чудно-то как. – Якунович уселся на софу, одновременно трогая рукой кожаную обивку. – Мягко. Откуда всё это, Пахом Ильич?

– Лавки короткие – это Тимофей сделал, а ветродуй с юга привёз. – Ильич подошёл к шкафчику, достал запечатанную сургучом глиняную амфору с греческими рисунками и пару бокалов на тонкой ножке.

– Рассказывала мне Аниська, что много чудес у тебя дома, да все не верилось.

– Это всё мелочи, так сказать, антураж. Давай выпьем, ты ж поговорить со мной приехал, а девочки сами разберутся. – Пахом сковырнул сургуч и ловко вкрутил штопор в пробку.

– Да уж, эти разберутся. Палец в рот не клади, по локоть откусят. – Боярин повел носом, пытаясь уловить аромат вина, заполнявшего комнату.

– Слушаю тебя, Сбыслав Якунович, – указывая рукой, мол, располагайся, Ильич уселся в кресло и пригубил тёмно-бордовое вино, наблюдая за гостем, который повторил действие за хозяином дома.

Ещё год назад Пахом и подумать не смел бы, что такой уважаемый человек окажется у него в гостях. Да что там в гостях, встреться они на улице, так и разговора бы даже не случилось. И дело вовсе не в деньгах, мало ли у кого их сколько? Просто до этого момента их интересы никогда не лежали в одной плоскости хитросплетённой системы координат сословных отношений. И когда пришло время, Пахом Ильич со всей остротой почувствовал, как оказался не только среди новых игроков, а и на новом для себя поле. Одно его успокаивало, что правила игры практически не поменялись. Безусловно, они стали чуточку жестче, и соперники круче, но всё остальное, сугубо хищническое, оставалось прежним.

– Божественный нектар, в жизнь не пивал ничего лучше. – Сбыслав не выдержал, осушил бокал до дна, перевернул, показывая, что не осталось ни капли. – Слышал я, что история с озимой рожью не совсем то, что затеял ты делать, Пахом Ильич.

– Допустим. А тебе-то какое дело?

– Ты, Пахом Ильич, не зарывайся. Если один раз поймал удачу за хвост, то задумайся, может, кто-то тебе это позволил сделать?

– Отчего ж, задумывался я над этим. И знаешь, к какому выводу пришёл? – Купец сделал ещё один глоток и достал из кармана кителя блокнот с карандашом. – Что некто иной, кроме меня, эту удачу бы не отхватил. А насчёт того, что кто-то позволил, так отвечу прямо – многие не позволяли. Только где они? Кого уж нет, а кто уже далече. Ты не подумай, что силой я своей кичусь перед тобой, вовсе нет. Верю я всей душой в свои начинания, а с такой поддержкой мне сам чёрт не страшен. Однако что-то плохой я хозяин.

Бокал гостя вновь наполнился до краёв. Однако в этот раз он залпом не пил и повёл свой разговор о пустяках, стараясь косвенными вопросами выудить хоть частичку полезной для себя информации. Вот только Пахом хоть и искренне отвечал, но ничего лишнего не сообщил, а под конец их задушевного разговора нить беседы и вовсе ускользнула от боярина. Коварная штука вино, особенно когда такое вкусное, как бастардо. Вскоре разговор перетёк о воинской справе, а затем и доблести.

– Тридцать семь человек у меня да с полсотни лошадей, воины опытные, не раз в бою были. Могут верхом на конях, могут пеше али на ладье. И немцев били, и чудь, и купчи… в общем, проверенные люди. – Глаза боярина забегали, сам того не осознавая, он стал предлагать свои услуги.

– Это хорошо, что у тебя почти четыре десятка всадников. Собрался я, Сбыслав Якунович, соседа северного пощипать. Известно стало, что в ижорских землях отряд большой высадится. Тысячи полторы воев.

Прозвучавшие слова стали подобны вылитому на голову ведру ледяной воды. Боярин резко утратил интерес к своему визиту. Большая рать ведёт к большим расходам, но что-то внутри подсказывало, надо влезать в авантюру. Лёгкая эйфория от выпитого вина вновь стала плавно обволакивать мысли в голове. Волшебное слово «казна», ещё не прозвучало, а значит, всё впереди. Сбыслав пожал плечами и ответил:

– Пахом Ильич, землю боронить, то княжье дело. Что такое у свеев будет, о чём я не знаю?

Ильич записал в блокноте тридцать семь человек напротив имени собеседника и долил в бокалы вино, отвечая на вопрос.

– Про князя, это ты верно подметил. Без Ярославовича дружины, боюсь, не обойтись. Но есть нечто, о чём никому окромя нас знать не обязательно. Надёжный человек шепнул, что казна у супостата велика, нельзя упустить такой куш. Только недостаточно у меня воев, а интервентов сотни. Вот если бы ещё парочку надёжных людей.

– Да что нам та сотня, Гаврилу можно позвать, у него двадцать два ратника без дела сидят, ты вон шестьдесят нанял, одолеем. – Гость отпил вина, пробежал глазами по столу в поисках закуски и утёр рукавом рот.

– Ты, наверное, не понял меня, свеев не сотня – сотни, идём, кое-что покажу.

Пахом встал из-за стола и направился к стене, слева от своего кресла, где находилась потайная дверь в чулан. Отогнув в сторону гобелен с лебедями, купец позвал за собой гостя. Пока Сбыслав вставал с софы, Ильич чиркнул зажигалкой, запалив две свечи на подсвечнике. В чулане находился макет, приблизительно показывающий устье Ижоры. Поверхность была ровная, без холмов и впадин, как будто птица, пролетающая по небу, запечатлела увиденное и рассказала о том. На левобережье, у края реки, закрашенной голубой акварелью, стоял домик убитого ижорского кузнеца, размером с четверть спичечного коробка. Рядом разместились пластилиновые деревца и даже крохотные макеты корабликов.

– Вот здесь, – Пахом указал указкой на место предполагаемого строительства, – на Кириков день, поганец Ульф Фаси собирается поставить острог, подмять под себя всю окрестную землю и перекрыть нам торговлю. Теперь понимаешь, почему без дружины Александра нам не совладать?

– А как же казна? – спросил Сбыслав. В голосе проявились нотки недовольства.

– Серебро, то моё дело. Пока он не обосновался, надо его отсюда выбить. Иначе всем туго придётся.

– Откуда ты всё знаешь? И место, где острог ставить будут, и дату точную. Ты ж не воевода, а вон, штуку какую имеешь, никакая карта с этим не сравнится. – Якунович перекрестился, заподозрив близкое колдовство.

– Знаю, ибо кун на послухов не жалею и Софийскому храму через Рафаила подношения регулярно передаю, ангелы мне помогают. – Ильич расстегнул китель, достал золотой крест на цепочке, виденный как-то боярином у самого Владыки или очень похожий на него, поцеловал его и три раза перекрестился.

Если посадник в Новгороде фактически носил портфель премьер-министра, то Владыка был чуть ли не главным прокурором и начальником ГРУ. Так что выражение «ангелы помогают» можно было расценивать как помощь разведки церкви. Уточнять Сбыслав не стал, но принял к сведению.

– А тут что за флажок? – Боярин аккуратно показал пальцем на правый берег макета, где был воткнут красный вымпел.

– Тут я со своими людьми ожидать супостата буду. Часть сюда попрёт, жрать захотят, обязательно придут.

Сбыслав улыбнулся, отсутствие провианта у войска выглядело нелепо. Но раз Ильич так уверен в своих словах, стало быть, что-то знает, о чём говорить не хочет или нельзя. Он и сам не отказался бы перекусить, однако намекать о том не стоило, а вот уточнить можно.

– Так они на ладьях, неужто харчей с собой не возьмут? Кстати о снеди…

– Ты когда понял, что история с озимой рожью пустой звук? – Ильич хитровато посмотрел на боярина.

– Да на днях. Ажиотаж, который возник, сразу отбросил. Пустобрёхов слушать – себя не уважать. Сопоставил цены на хлеб, спросил кое у кого, кто на хлебушке живёт, про урожай вот и понял, что не сходится.

– А твой в чём тогда интерес? Ведь не просто так ты ко мне в гости пришёл?

– Ладно, чего врать-то. Аниська сказала, что за казной свейской ты собираешься. Случайно услышала. А мне сейчас что-нибудь этакое, чтоб звенело по всему Новгороду, надо. Мы ж с посадником, сам знаешь… хоть и друзья с детства, однако должность эта выборная, а мой род к ней даже близко не подходил. Вот только как я посмотрю, ежели земельку мы эту уступим, то и на Корелу нам путь перекрыт будет. Так? Так, это ж совсем худо для меня получается. Но погоди, если я про хлеб догадался…

– Хм… тот, кто про хлеб узнал, давно уже из Новгорода уплыл да кому надо доложил. Так что вражины ни сном, ни духом и на хлебушек этот рот свой обязательно раскроют. Ты вот что скажи, ждать тебя в устье Ижоры пятнадцатого числа, али нет? – Пахом Ильич открыл дверь чулана и стал задувать свечи.

– Буду! И не один, Гаврила Алексич и Меша с ушкуйниками своими придёт. Я с их слов говорю. Да только не в казне дело, добыча, конечно, не помешает, биться мы всё равно не за неё будем. Сам понимаешь не хуже меня, дай бог, одолеем супостата. – Сбыслав Якунович, выйдя из чулана, подошёл к столу. Взглянул на кивающего Пахома, перевёл взгляд на вентилятор и уселся на софу.

К обеду Пахом Ильич и боярин стали друзьями – не разлей вода. Вспомнилось, как отцы их грабили Сигтуну, чуть ли не ворота в Софию привезли. Вот только на какой ладье они ворота эти везлись – подзабыли. Амфора опустела, и в бой пошли бутыли, Ильич стал рассказывать про неведомые страны, которые лежат по ту сторону окияна, и если был бы огромный корабль, то он непременно бы посетил их и привёз в Новгород живого индейца с перьями на голове, а то и двух. Сбыслав мечтал полонить орденского рыцаря, желательно покрупнее, дабы впрячь схизматика в сани и гнать его на Загородский конец, катаясь вокруг кремля. Вечером за Якуновичем приехали слуги, в бессознательном состоянии погрузили упившегося вусмерть на телегу, упав в ноги Пахому Ильичу, мол, дома у боярина переживают не на шутку, после чего уехали со своим хозяином. Купец немного расстроился, выпил ещё, поискал глазами собутыльника, позвал его, а когда понял, что остался один, принял решение идти вызволять Сбыслыва из домашнего плена. И если бы не Марфа, то, наверное, дошёл бы. Жена повисла на купце, не давая тому ступить и шагу. Так и уснул Пахом Ильич, стоя на ногах, не дойдя до ворот девяти шагов.

Через несколько дней после этих событий бывший зерновоз бороздил воды Невы, как раз напротив того места, где в моё время находится солодовенный завод. Вчера был закончен девятиаршинный стропильный мост для переправы отрядов бояр через Ижорку, завершены земляные работы стоянки, и навестивший нас Пахом Ильич остался приукрашивать ложный склад, а вот я попёрся на корабль. Только что мы закончили тренировку, и большинство вповалку лежало на палубе. Команда была полураздета, жара стояла неимоверная, ветерок, который был с утра, выдохся, и от вынужденного безделья я закинул удочку, пытаясь наловить на обед рыбы. Причём крючок и фурнитура были мои, а блесна и работа по сборке местного умельца. Так что «вертушка» уже по праву считалась новгородским товаром и начала пользоваться немалым спросом.

«И дёрнул меня чёрт в это патрулирование, ведь звал же Пахом остаться с ним, как чувствовал, что под навесом палатки жару пересидеть легче, – размышлял я, всматриваясь в неподвижный поплавок. – Рыбе, наверное, то же жарко, на дно ушла».

– Две шнеки, прямо на нас идут! – прокричал вперёдсмотрящий, наблюдая за рекой в подзорную трубу.

– Гореть вам в аду! Рыбы половить не дают, – выругался, сматывая катушку спиннинга.

Один из ушкуйников, по прозвищу Филин, за свои округлые глаза, приставив ладонь к бровям, стал всматриваться в пару тёмных точек. Спустя минуту перевёл взгляд к себе под ноги, после чего ещё раз посмотрел вдаль и выдал то, от чего на корабле начался переполох.

– Это не купцы, хотя осадка и низкая. Левый даже крупнее нашего будет. Очень много народа.

– На, посмотри через это, – сказал ушкуйнику, протягивая тому бинокль.

– Ух ты, змея даже на носу не сняли, они оружаются! Это свеи! – Филин протянул мне назад оптику, видимо, с его дальнозоркостью он не особо нуждался в ней.

– Первым тройкам брони вздеть, остальные помогают, – подал команду Людвиг, – зарядить арбалеты!

По виду, мы были крупным торговым кораблём с минимальной охраной и богатым товаром. Только плаката не хватало с нарисованной толстой уткой, говорящего о том, что мяса и пуха много, а защититься не может. Вот и летели к нам хищные ястребы, используя мощь всех своих вёсел, забывая о том, что даже утка, будучи русской, может заклевать до смерти. Экипаж был разбит на двадцать троек. Если на суше легче оперировать десятками, то судовые работы удобнее вести тройками. Так же поступают и в бою, когда тот идёт на водной глади. Только вот этих битв на воде за сто лет можно по пальцам пересчитать. Мне, как морскому офицеру, было интересно узнать, что при волнении более трёх баллов ни о каком морском сражении речи быть не может. Только крайняя необходимость толкала людей на бой, когда малотоннажное судёнышко ходит ходуном и устоять на палубе очень сложно. Прибавить к вышесказанному ограниченность пространства, мешающий любому манёвру такелаж, и начинаешь понимать, отчего все отношения старались выяснить на берегу. Но сейчас был не тот случай.

* * *

Непродолжительный, но весьма свирепый шторм разбросал караван экспедиционного войска Ульфа Фаси. На этот случай было оговорено, что суда встречаются у конечной точки маршрута, а именно в устье Ижорки. И так вышло, что отходящие одни из самых последних оказались ближе всех к месту встречи, и вот она – удача. Два к одному. Новгородский торгаш, торчащий на середине реки при полном штиле. «Мы ещё не дошли до места, а добыча сама идёт к нам в руки, – подумал капитан крупного свейского корабля, – жаль, что придётся всех пускать под нож, иначе добычу, взятую на воде, придётся делить с ярлом. Если всё пройдёт хорошо, то Биргер, как и планировалось, пойдёт дальше, в Альдейгию, а нам можно даже слинять по-тихому, водная гладь всё спишет». Командиры знаками объяснились, как будут проводить бой: зажать в клещи и напасть с двух сторон. Воины стали готовиться к абордажу. Поправили амуницию, рассортировали метательное оружие, определили порядок действия и даже подготовили пару крюков с прочной верёвкой. Вот только ничего из этого не пригодилось. Сражение продлилось ровно то время, сколько было отведено на прохождение двух судов параллельно друг другу. Всё пошло не по намеченному плану, когда на новгородской ладье, словно по взмаху волшебной палочки, приподнялись деревянные щиты и два арбалетных болта вонзились в кормчего первой лодки. Купец ловко стал разворачиваться, работая вёслами обоих бортов, и теперь сам шёл на встречном курсе с немыслимой скоростью. За тридцать шагов до полного сближения вёсла новгородцев втянулись внутрь, а судно вильнуло в сторону, расходясь бортами в каких-то десяти метрах и оставляя два корабля противника по правую сторону. Через пару мгновений струя пламени вылетела с ладьи и залила жаром огня столпившихся на носу воинов. Ещё через несколько секунд огонь прошёлся и по остальным. Повезло только тем, кто был на корме. До них «дыхание Фафнира» не добралось. Ни о каком нападении речи уже не велось, брошенные несколько копий угодили в борт, а стрелы если и не пролетели мимо, то кроме щитов никуда не попали. Это всё, что они успели сделать, но несчастья на этом не закончились. Когда корма новгородского судна оказалась напротив миделя, в свеев полетели какие-то горящие горшки, разбивающиеся о борт и палубу. Создалось впечатление, что судно угодило в гигантский кузнечный горн. Огонь был везде. Растекающиеся огненные языки побежали по доскам, проникли в трюм, и всё заволокло смрадным дымом. Общей панике поспособствовали десятки сулиц, брошенные в сторону обезумевших воинов. Казалось, смерть везде. Объятые пламенем люди прыгали за борт, пытаясь в воде найти спасение. Дико заржала лошадь, огонь опалил бедное животное, и теперь кобыла, позабыв о спутанных ногах, стала подпрыгивать, внося ещё большее смятение. Наконец щедро просмоленное судно вспыхнуло целиком, живые позавидовали мёртвым. Нет ничего хуже пожара. Даже пробоина, повлекшая обильную течь, не так страшна. Все знали, что загоревшийся корабль не спасти, ему оставалось жить несколько минут. Настала очередь второго ястреба.

* * *

В боевом расписании моё место было на носу судна, где стоял огнемёт, накрытый брезентом. Два ушкуйника прикрывали меня ростовыми щитами с боков. Спереди защищал лист из двухмиллиметровой стали, как на станковом пулемёте «Максим». И признаюсь, с того момента, как я нажал на педаль насоса и закрыл клапан, прошло секунд пятнадцать-двадцать.

– Что? Не по нраву? Приходите под Полтаву, там ещё дадут! – кричал я горящим шведам.

Всё же возможность посадить на вёсла тридцать гребцов, к тому же полных сил, многого стоит. Вроде простой обманный манёвр, которым новгородцы классически переиграли имеющего численное превосходство противника, но лёгкость его кажущаяся. Не вывели бы из строя одного из рулевых, или как его тут именуют – кормчего, шиш бы мы провернули такое действо. Вторая лодка, которая обходила нас с правого борта, пытаясь зажать в клещи, застопорила ход. Похоже, неудачное начало их не особо смутило. Немногие выжившие с горящего корабля были подняты на борт, и десять вёсел с каждого борта вновь ударили по воде. Да и мы вроде не собирались выходить из боя.

В нашу сторону полетело несколько крючьев на верёвках. Два из них зацепились за борт. Мимо меня просвистело короткое копьё, сразу за ним стрелы. Один из смертоносных подарков оцарапал каску, другой угодил в щит охранника. По правилам абордажа, нос боевой ладьи должен протаранить борт неприятеля по касательной, дабы сбить защитников на палубу, после чего лучшие воины перепрыгивали на соседний корабль и начинали резню. Знали это и новгородцы, присевшие в ожидании предстоящего столкновения. Верёвки натянулись, но резкого толчка не последовало. Успев развернуть раструб сопла, я нажал ногой на педаль насоса, затем ещё и ещё. Смесь в бачке закончилась, свеи ухитрились прикрыться щитами, спрятавшись за бортом лодки. От жалкого плевка огня досталось тем, кто тянул абордажные крючья. Около десятка человек побросали верёвки, тем самым сведя силу удара на жёсткое касание. И тут проявили себя новгородские стрелки. Ох, не зря в летописях постоянно ссылались на грозных славянских воинов с луками. Туча стрел не заслонила солнце на небе, но заставила неприятеля уйти в глухую оборону. В каждой тройке один был вооружён дальнобойным оружием, второй щитом с копьём или секирой, а третий был мечником и одновременно метателем дротиков и лёгких копий. Вот этот смертоносный дождь из стрел и сулиц посыпался на противника, лишая их отяжелевших щитов и нанося смертельные раны. Били в упор. Хорошо, когда не надо экономить на боеприпасах. Лучше утопить десяток метательных копий и пару дюжин стрел, но не дать врагу даже голову высунуть из-за щита, не говоря уже об ответной атаке. Борт зерновоза возвышается над боевой лодкой на полметра, вроде незначительно, но как порой важны в бою эти сантиметры. Два корабля прилипли друг к другу, образовав если и не единую палубу, то похожий на логотип «Сеат» какой-то периметр. Середина вражеского судна представляла собой наваленную друг на друга кучу тел, мачт, бочек и всяких мешков, отчего свеи оказались разделены на две части. Огромные потери в самом начале боя должны были деморализовать врагов, и многие посчитали, что победа уже в кармане. Оставалось перешагнуть через борт и добить противника. На секунду обстрел прекратился, стрелки освобождали место, и в это время бойцы неприятеля зашевелились под щитами, метнули пару копий в сторону новгородцев и с рёвом бросились на абордаж, активно работая баграми, пытаясь проделать брешь в стене щитов. Напор длился с минуту, секироносцы, плотно сбив щиты, за исключением одного момента, не дали ни единого шанса неприятелю. Богатырского телосложения свей, сумевший на первых порах проломить строй своей огромной деревянной кувалдой, был зарублен Бренко, который выдвинулся тому навстречу. Хорошо поставленный удар и надёжный меч, что ещё нужно профессиональному бойцу? Как оказалось, ещё немного удачи и истончившиеся железные кольца старого доспеха противника. Вложившись в удар, он рассёк кольчугу шведа, а вслед за ней и ключицу с рёбрами. Клинок, добравшись до сердца, застрял на мгновение в груди умершего и с каким-то свистяще-чавкающим звуком выскочил назад, потянув за собой струю крови. Атакующие отхлынули, собравшись у заваленной мачты, выставив перед собой круглые щиты. Вообще-то, разрубить кольчугу с одного удара мечом практически невозможно и, если такое произошло, то силу рубака должен был приложить просто исполинскую. Видимо, на здоровяка возлагали большие надежды, и после его гибели, причём такой невероятной, тактика боя нарушилась. Новгородцы вперёд тоже не пошли. В последней схватке враг показал себя достойно, даже превосходные доспехи не сильно помогли. К корме уже отнесли несколько тел. Преимущество было ощутимым, но какой смысл лезть на копья, если можно расстрелять стрелами неприятеля? Как только стрелки вновь взялись за луки, из-за щитов кто-то закричал:

– Zweikampf! Zweikampf! (Поединок! Поединок!)

Наши бойцы первой линии расступились. Бренко положил меч на плечо, поправил на поясе кортик и сделал шаг вперёд, приближаясь к борту. Навстречу ему вышел воин в золочёном шишаке с полумаской, желая попробовать изменить ход боя. Когда-то давно, в северных морях существовал такой обычай. Если в бою между командами кораблей никто не мог одержать победы, то, стараясь избежать лишних жертв, устраивали поединок двух бойцов. Делалось это из практических соображений. Пиррова победа на море могла привести к гибели победителя. Сейчас же, свеи хотели просто уйти.

«Тоже мне рыцарство, – подумал я, вынимая пистолет, – если Бренко будет угрожать опасность, выстрелю не задумываясь. Это не рыцарский турнир, тут или ты, или тебя».

– Ritter Birger (Рыцарь Биргер), – шведский предводитель отсалютовал мечом.

– Людвиг Люнебургский. – Бренко приподнял меч к глазам и резко опустил вниз. Капли крови слетели с клинка, и попали на лицо рыцаря.

Биргер пошёл в атаку, отбросив щит, перехватив меч двумя руками, в надежде то ли повторить невероятный по силе удар противника, то ли постараться превзойти. В общем, поступил не совсем обдуманно. На палубе нет места пробным выпадам, когда можно махнуть мечом и отскочить, будучи уверенным, что тебя не достанут. Площадка боя не позволяет. Только удар и парирование на щит. Серьёзно рискуя, Бренко так же избавился от щита, в результате чего пропустил первый удар перед собой в каких-то сантиметрах и, сделав шаг назад, едва не споткнулся. Второй, заметно ослабленный, нанесённый из невыгодной позиции принял на массивное лезвие у гарды, поддержав его левой рукой и сбрасывая вражескую сталь в сторону, ударил навершием. Прямо под полумаску.

– Ох! – Рыцарь качнулся назад. Гранёное яблоко рукоятки рассекло верхнюю губу и выбило зубы.

В следующее мгновение Людвиг эффектно подставил ногу и толкнул соперника в грудь. Тот рухнул, а, попытавшись подняться, чуть не наткнулся на сталь. Остриё кортика упёрлось в шею поверженного рыцаря. Молоденький оруженосец Биргера взвыл и бросился с коротким кинжалом на помощь своему господину, но, сделав один-единственный шаг, покатился на палубу. Седобородый свей, судя по гербу на богато украшенной кольчуге, занимавший видное положение в отряде, резким ударом кулака сбил пажа с ног. Пока один из участников дуэли не признает себя побеждённым, никто не вправе вмешиваться. Это правило ещё что-то значило для него.

– Sich kaum halten (Держаться на честном слове), – сквозь зубы прорычал старик.

Биргер выпустил меч из руки и показал ладонь, признавая себя побеждённым. Следом за ним шведы побросали оружие на палубу, заглушая стоны раненых, которые завыли от безысходности. Притихшие на время поединка новгородцы, наоборот, закричали здравницы. Всё как всегда: у победителей радость, проигравшим – горе. Простой рыцарь Биргер, с появившейся отметиной на лице, пусть и зажиточный, но никакой ни герцог и ни ярл, угодил в плен вместе с девятнадцатью своими земляками к ушкуйникам Пахома Ильича. Невосполнимых потерь со стороны новгородцев не было. Пара оглушённых здоровяком с кувалдой, правда так и не пришедших пока в сознание, пятеро ушибленных да семеро легкораненых стрелами и прочими острыми железяками.

На реке пахло гарью и палёной шерстью. Сожженную лодку отнесло по течению реки, где она окончательно затонула, похоронив напоминание о скоротечном бое. Мы вели на буксире захваченный приз к берегу, и как человек, интересующийся морскими судами, я оказался на борту трофейной ладьи. Пленных связали попарно, спина к спине, причём ушкуйники так ловко действовали верёвками, перехватывая локтевые сгибы и запястья, что уверенность в том, что в прошлом головорезы не раз занимались данным занятием, у меня только утвердилась. Пут избежал лишь владелец судна Биргер с оруженосцем, рулевой и бородатый рыцарь Магнус, который дал честное слово, что не попытается бежать, так как имеет при себе посольскую грамоту, и вообще не собирался участвовать в глупом, по его мнению, походе, задуманном упсальским саксом Томасом.

– Людвиг, спроси, что у него за грамота?

– Не утруждайся, Византиец. Я правнук ярла Рёгнвальда Ульвссона свободно говорю на языке руссов. Грамота составлена для конунга Новгорода. Ему и передам. – Магнус достал из мешка свиток пергамента и покрутил его возле моего носа. – Видел я, как ты управлялся с этим богомерзким оружием, изрыгающим огонь. Да падёт на твою голову кара всевышнего.

– «А ще можеши противитися мне, конунгу, то се уже есмь зде и пленю землю твою», – процитировал я часть текста письма шведских послов к Александру Ярославовичу. – Так там сказано? Можешь не крутить куском кожи с накаляканными буковками. Ценность сего послания равна стоимости пергамента, на котором оно написано.

Магнус побагровел от возмущения, содержание послания знали всего несколько человек. Ему самому доверили отвезти письмо только потому, что о честности и благородстве старого воина чуть ли не ходили легенды; и, не сдержавшись, он выпалил:

– Да как ты, ромей, можешь знать, что там сказано?

– То дело десятое. Мне интересно другое, как ты, потомок Рёгнвальда, чьи предки верой и правдой испокон веков служили Новгородской земле, мог оказаться с ними? – Я показал рукой на пленных свеев, лежащих на палубе. – Они же самым настоящим образом подставили тебя. Какой же ты посол[3]?

Магнус Ульвссон промолчал, что он мог сказать на мой упрёк? Что своим поступком он наводил тень на потомство Гюряты Роговича, представителей высшего боярства Новгорода? Так это не серьёзно, свои понятия о чести он соблюдал, а на остальное можно наплевать. Правда, кое-какие обстоятельства его терзали, а именно то, что из всего имущества не заложенным монастырю у рыцаря остались только меч да кольчуга. Признаться даже себе было стыдно – годы не те, когда можно было острой сталью пополнить свою мошну. Безусловно, он рассчитывал получить кусок земли за свои услуги, но судьба распорядилась иначе.

– Почему я тут, а не с вами – то моё дело. Когда закончу свою миссию, тогда и поговорим, а пока, Людвиг, если я сдался тебе в плен, то выполни мою единственную просьбу. – Магнус посмотрел себе под ноги и попросил: – Помоги доставить послание конунгу Александру, было дано рыцарское слово, что пергамент будет передан в его руки.

На этом моё общение со шведами закончилось. Не то, чтобы они мне показались чересчур чванливы, нет, у всякого человека есть свои недостатки. Просто для меня они были враги, и пока война не окончилась, лучший враг – это мёртвый враг. После совещания с Пахомом Ильичом пленных, под честное слово Магнуса, посадили на их бывшую ладью, оставив минимальное количество продуктов. По прибытию в город, они поклялись отправиться на свейское подворье, где будут ждать окончательного решения о выкупе. К моему удивлению, Людвиг даже поручился за Ульвссона, мол, наслышан о нем – не обманет, тем не менее, это не помешало ему обыскать призовое судно вдоль и поперёк в поисках тайников и захоронений. Кстати, не безуспешно. Через пару часов, как только шведы отправились в сторону Ладоги, мы заблокировали фарватер Ижорки подводными ежами. Даже, если кому и пришла бы в голову мысль – волоком, по берегу перенести ладьи, то через сто метров, в узком месте, снова бы напоролись на деревянные мины. Оставалось ждать основную часть шведского десанта, и пока Ильич руководил минированием, огнемёт на ладье вновь оказался заправлен. Бренко с интересом испробовал грозное оружие, одно дело слышать и видеть, другое дело пощупать своими руками. Особенно его заинтересовала бензиновая зажигалка.

– Значит, перед боем надо подпалить огонь вот тут, хм… как хитро придумано, колёсико и кремень.

– Хитро, но запомни, у каждого оружия есть свой предел. Как по прочности, так и по времени. Всего только десять нажатий на педаль. И ещё, при всех говорить не буду, но если случится так, что ладью будут захватывать… – Я сделал паузу, настал один из неприятных моментов сохранения секретов.

– Ты что такое говоришь, Алексий. Кто нас сможет одолеть?

– Я сказал если. Так вот, почувствуешь, что уже всё, кранты, шансов на спасение нет, то дёрни за это кольцо. – Показал на нехитрый тёрочный механизм пороховой гранаты, закреплённой под огнемётом. – У команды будет пара секунд, прыгайте в воду и спасайтесь вплавь.

Людвиг ещё не привык к моему понятию о времени, поэтому переспросил, уточняя:

– Пара секунд – это что? Ты как-то странно излагаешь, Алексий.

– Четыре раза вздохнуть, после смерть. Не спрашивай меня о том, что находится там, и не вздумай проверить, если дорога жизнь. Давай-ка лучше ещё раз попробуй вон тот кустик подпалить.

Шагах в тридцати, на берегу, у самой воды торчал одинокий кустарник, своим видом напоминавший неприличный жест, с вытянутым средним пальцем. Людвиг направил сопло на цель, слегка задрав вверх, крутанул колёсико, поджигая фитиль и нагнетая давление в системе, резко открыл запирающий клапан.

2. Устье Ижоры

Поход Ульфа Фаси, начавшийся с ожидаемого отказа короля Норвегии Хакона Хаконссена принять участие в мероприятии (так как был занят подавлением восстания мятежного герцога Скуле Бардссона), также с потери трёх шнек в связи с внезапным штормом, а вместе с ними трёх капитанов с наёмными отрядами, предстоял полный забот и тревог. На одном из погибших кораблей следовал инженер-итальянец, нанятый готландцами за тридцать марок и отвечающий за возведение укреплений. И если убыль личного состава можно было как-то компенсировать норвежскими добровольцами, то с потерей главного строителя вместе с шанцевым инструментом шансы экспедиции из разряда позитивные переходили в малореальные. Оставшиеся два монаха, присланные епископом, говорили на латыни, могли читать написанный текст, но ни черта не понимали в чертежах фортификационных схем. Повальная безграмотность – бич того времени – давала о себе знать. Ульфу оставалось полагаться только на свои силы и знания по возведению острога. Кое-что в укреплениях он сам смыслил, что-то посоветуют его сослуживцы, а что-то снизойдёт само собой, как это обычно бывает. Вот только расчеты его строились на том, что после того, как конунг Новгорода получит известие о начале вторжения, пройдёт не меньше месяца. Пока тот соберёт войско и станет предпринимать попытки по его выдворению, если вообще начнёт, то он успеет. С матёрым волчарой Ярославом такой фокус бы не прошёл, а с его сыном вполне может выгореть. За это время планировалось возвести кое-какие укрепления или хотя бы насыпать вал с частоколом. А там, глядишь, и подвоз провианта наладится, а дальше – дальше он побьёт молодого князя, возможно, постарается взять его в плен и будет диктовать свои условия торговой столице Северной Руси.

* * *

Тем временем в стольном граде на берегах Волхова события развивались отнюдь не так, как мы планировали. Ещё бы чуть-чуть, и столь драгоценное время было бы безвозратно упущено. А всё из-за стремления власть предержащих создать себе «тёплое болото» из спокойствия и благополучия, невзирая ни на какие беды и катаклизмы. Хорошо, хоть Сбыслав Якунович не подвёл. Помимо того, что использовал всё свое влияние на военного князя, так ещё уговорил Мешко, обладавшего лучшей соколиной парой в Новгороде, постоянно быть у того на глазах да наговаривать на шведов. Александр всё ещё надеялся, что придётся наказывать обнаглевших северных купцов, решивших обустроить вотчину на его, как он мечтал, землях, и не то что не спешил, а всем своим поведением выторговывал у новгородских бояр всё новые преференции. Вроде и готов городу послужить, а вот, чего-то не хватает. Словно имел по этому поводу чёткие инструкции от своего властолюбивого папаши. Когда оговоренные сроки стали подходить к концу, бояре вместе со своими дружинами, продемонстрировав приличное по численности войско, выступили. Новгородская рать шла к Ладоге самостоятельно, составляя почти две сотни человек, и не лапотников-ополченцев, вооружённых только что срезанными и заточенными кольями, а крепко сбитые отряды, ощетинившиеся железом, имевшие за своей спиной не один удачный грабёж или поход, как кому нравится. Сила впечатлила, и, догадавшись, что цацкаться с князем больше не намерены, Ярославович отдал команду на выдвижение. По пути к новгородцам присоединились четыре десятка ладожан с хорошими доспехами, в основном дальние родственники застрельщиков похода. Как ни странно, озёрные жители прихватили с собой немалое количество лошадей, дабы сподручнее было увозить награбленное добро. Что им напел Сбыслав, история умалчивает, но пошли с радостью, пообещав домашним скорейшее возвращение. В итоге, укомплектовав войско подвижным обозом, всего две дюжины волокуш, объединённая новгородско-ладожская рать двинулась к точке рандеву с основными силами на реке Тосна.

За день до объединения, в купленном ещё в прошлом году, как оказалось у приказчиков Пахома Ильича, ярко-бирюзовом шатре, два старых приятеля рассуждали о своих делах скорбных. Сбыслав Якунович восседал на особом, отслужившем не одну военную кампанию массивном походном сундуке, с крышкой из переплетённых кожаных полос и слушал, как его друг Гаврила Алексич вздыхает при каждом упоминании о серебре. Точнее, разговор шёл о пифосе с вином. Емкости, литров так на сто, отряжённой князю в знак расположения и будущих совместных дел. По-простому – о банальной взятке, призванной поспособствовать вылазке этим летом. А ведь не только привозным спиртным исчислялись затраты. Один только купчишка-разведчик, вернувшийся практически с убытком, довёл хозяев чуть ли не до расстройства желудка. Послухи в стратегических местах, проводники и прочие шпионские штучки, вылившиеся в весьма затратное мероприятие. Только вместо давно задуманного – они здесь. Поход и так оторвал от дел насущных, потребовал срочных капитальных вложений и пока не давал никакого дохода. Сбыслав уже жалел, что не был проведён молебен. Тайный от всех вояж за сокровищами свеев не имел идейной составляющей, которая придаёт воинству особую силу духа. Тот последний козырь, который бросают в игру во время кризиса. Грабить шли с радостью, но при серьёзном сопротивлении, экспроприаторы, как правило, думают о личном спасении, а не о том, как переборов свой страх, вырвать победу. В общем, проблем хватало, и решения отнюдь не рисовались радужными тонами. Тем не менее, Сбыслав Якунович не стал рассказывать товарищам об одном интересном эпизоде, когда во время застолья у Пахома Ильича опустела вторая бутыль, а третья ещё не была распечатана. Появившееся столь нескромное желание повеселиться и услышать пение артистов-скоморохов оказалось удовлетворено несколько необычным способом. Тут ему и предстало прослушать церковный хор, записанный в памяти плеера. То, что трезвый человек воспринял бы как чудо или, напротив, полное бесовство, пьяному Якуновичу показалось Божьим откровением. Представьте на секундочку, что вы никогда в жизни не видели и не знаете, что такое акустические наушники и для чего они предназначены. Прибавьте к этому осознание, что девайс сей работает с вами персонально, как бы делая вас избранным. А теперь умножьте на психологический эффект, который достигается тональностью хорового исполнения. Материя этого действия ох как не проста. Хотите испробовать? После этого случая доверие всем словам своего нового друга было полное.

– Господи, – причитал Гаврила, – как я мог согласиться на эту затею с казной?

– Пахом Ильич врать не будет, дело верное, – утешал Сбыслав.

– Да ты мне каждый раз говоришь, что дело верное.

– А разве когда-то ошибался?

– Ну…

– То, что он мне показал, когда мы вино у него в тереме попивали… многого стоит. Поверь мне, Гаврюша.

– А коли побьёт нас этот Фасе-масе, что тогда я домашним скажу? Ох, лучше б я в Карелу пошёл, там хоть бы рухляди насобирал или льна уволок.

За шатром раздался шум и отчётливый крик дозорного:

– Ладья! Свеи к Ладоге идут!

Ополченцы высыпали к берегу, потрясая оружием, требуя немедленно пристать кораблю к берегу. Вскоре к ним присоединились вожди похода. Как ни странно, но ладья стала поворачивать к затону. Не доходя до суши метров семи-восьми, размахивая куском пергамента, свёрнутого в трубочку, с борта прокричал какой-то важный человек:

– Я рыцарь Магнус Ульвссон, – доносился до слушателей хрипловатый голос, – пленный гость Пахома Ильича, иду в Новгород с посланием для конунга!

После этих слов Гаврилу Алексича как подменили. Он стал похож на обиженного ребёнка, стоявшего долгое время у прилавка с мороженым, которого родители взяли за руки и повели прочь.

– Да что ж это творится, Сбыслав? Покуда мы тут топчемся, Пахом уже полон взял да наверняка нашу казну деребанет. Как-никак за зипунами шли, а не комаров кормить!

– Конунг Александр Ярославович завтра будет здесь, на этом месте. Можешь его подождать с нами, – боярин прокричал в ответ, не обращая внимания на призывы Гаврилы Алексича.

– А кто ты такой? – Магнус спрятал в мешок письмо, попутно пересчитывая столпившийся у реки народ, выходило печально, почти двести пятьдесят душ, вооружённых и готовых сражаться.

– Сбыслав Якунович, боярин новгородский, – представился командир ополчения и тут же поинтересовался, узнавая знакомые черты в лице собеседника: – А ты не родич Рогодичам?

Магнус, несколько раз бывавший в Новгороде, на свадьбах племянников и племянниц, вспомнил боярина.

– Родич! Но это к делу не относится.

Ладья пристала к берегу, Ульвссон вместе с Биргером и его оруженосцем пошли в шатёр к Сбыславу. Оставшиеся свеи сходить и поразмять ножки на зелёной травке не стали, так и остались в лодке, показывая всем видом не слишком дружелюбный настрой. Тем не менее, через какое-то непродолжительное время общий язык был найден, и вскоре ополченцы узнали о произошедшем сражении на Неве.

Со своими особыми понятиями о справедливости и правде на земле, Микула промышлял разбоем под Киевом, состоя в организованной преступной группировке с весьма серьёзным покровителем. Затем, когда уяснил, что рядовыми татями жертвуют без малейшего сожаления, сбежал в вольный Новгород, где оттачивал своё ремесло в сборных солянках ушкуйников Меши. Там он и познакомился со Снорри, разорившимся бондом из северных фьордов, волей судьбы оказавшимся среди пленных людей Биргера.

– Пахом Ильич плюнул огнём и сжёг цельную шнеку со свеями. Во как, – делился слухами со своими товарищами Микула.

– Как сжёг? В рот набрал огня, плюнул и сжёг, так, что ли? – не веря в сказанное, усомнился Путята.

– Снорька так рассказал, он всё бачил. Не веришь? Пойди, сам спроси. Мы с ним три года назад на одном ушкуе вместе ходили, теперь вот просит, чтоб из полона выкупил.

– Нет ничего проще. Надо свея побогаче захомутать, да и сменяем на него твоего дружка. – Путята разломил сваренного селезня пополам и протянул кусок мяса Микуле. – На, сходь, отнеси Снорьке, приятелю твоему. А то не жрамши они, даже костра не распалили.

Бывший киевский разбойник развязал узел на своём мешке, достал оттуда кусок чистой холстины, положил на неё полтушки селезня, прикрыл сверху краюхой хлеба, добавил луковицу – быстрое движение пальцев рук, и готов узелок.

Снорри сидел на борту ладьи, свесив ноги к речке. В руках гибкая ветка, с привязанной тонкой нитью из конского хвоста, на конце которой был бронзовый крючок с прикреплённой блесной. Рыболовную снасть подарил ещё дед, который чудом вернулся тридцать шесть лет назад после службы из далёкой Византии, где охранял Валахернский квартал. Предок передал внуку любовь к оружию и рыбной ловле, а также ненависть к крестоносцам и особенно италийцам, насаждавшим свои порядки и являющимся виновниками потери столь доходного места. Через год, после возвращения из Константинополя, глава семейства умер при загадочных обстоятельствах, так и не успев сообщить родичам, куда закопал золотые солиды, судьбой которых всегда интересовался местный священник. Снорри пытался искать, перекопал кучу земли, в результате чуть ли не был обвинён в сговоре с дьяволом. Хозяйство потихоньку зачахло и после смерти матери было продано старшему брату. Так и стал Снорри Стурлассон наёмником, любителем сочинять саги и рассказывать короткие смешные истории. Всё было хорошо, пока в одном из набегов бывшего бонда чуть не убили. Старушка, не иначе как финская колдунья, выходила Снорьку и отдала его в качестве дани Меши, который каждый год обходил побережье в поисках рыбьего зуба.

– О… Микула, снова хочешь истории послушать? – Снорри с сожалением посмотрел на удочку – рыбы не было. – Присаживайся поудобнее, дай только вспомнить.

– Снорька, мы тебе тута поести собрали. Вот, в узелке, лови. – Микула бросил узелок своему бывшему однополчанину.

Что для голодного организма пол-утки, так – три минуты трапезы. Но свей управился в полторы, так как отдал половину гостинца соседу.

– Спасибо. Слышь, Микула, а кто такой Пахом Ильич, к которому мы в полон угодили?

Микула знал немного, но рассказал всё, что слышал.

– Это богатей в Новгороде, огромный петух из серебра у него во дворе терема на шесте стоит.

– Да уж, – Снорри горестно вздохнул, надежды выкупиться у толстосума было мало, – чем больше богатства, тем меньше сострадания, – дело плохо.

– Ты не переживай, Снорька, потерпи чуток, – Микула показал обеими руками размер маленького карася, мол, страдать в полоне осталось совсем недолго, – выкупим тебя али обменяем.

– Мы на свейском подворье жить будем, у гардских купцов[4], – уже вдогонку уходящему Микуле прокричал Стурлассон.

В это время в шатре Сбыслова по случаю появления гостей шёл пир. И если Биргер, окромя варёной рыбы, которую можно было не особо жевать, ничего не ел, то остальные веселились на полную катушку. Русские и древнескандинавские слова перемешивались друг с дружкой, но никто не переспрашивал, ибо и так всё было понятно. Это потом, через четыреста лет, средиземноморские латиняне представят скандинавский язык на свой манер. Напрочь вычёркивая из истории, что предки шведов – самые настоящие представители атланто-балтийской расы. То есть, как ни крути – такие же, как и мы.

– На Готландский двор сразу идите, Магнус знает, он там был. – Якунович рассказывал Биргеру, где надо остановиться, где питаться и к кому лучше ходить в гости.

– А храм… там… есть? – Верхняя губа рыцаря распухла, два стежка схватывали края раны, и говорить было сложно.

– Есть, конечно, церковь святого Олафа. Мы уважаем религиозные требы гостей, не то, что в других местах. Так что уже больше ста лет стоит ваша Варяжская божница.

Сбыслав вспомнил, как ему доводилось в составе посольства ходить к франкам, и там православного храма и в помине не было, хотя многие ходили в новгородских мехах. Да и воск в свечах, в своих мрачных церквах палили оттуда же. Впрочем, все эти триадологические, мариологические и прочие расхождения в догматике его мало интересовали и не заботили, но эта несправедливость заставила задуматься, и тогда он решил, что его вера сильнее, раз не боится ставить чужие храмы на своих землях.

– Это хорошо, – промычал Биргер.

– А то! Главное, к немцам не ходите. Не любят они вас. Ваши в Любеке в начале весны чего-то натворили, теперь вам отдуваться придётся. Хотя пивоварня там замечательная, но всё равно, не ходите. Слушай, а как это тебя угораздило?

– Шлем прадеда, с полумаской. Нос прикрыт, а хлебало… да и Людвиг знатный рыцарь.

– Очень знатный, – Сбыслав перешёл на шёпот, – я тебе по секрету скажу: тебя правнук германского князя Оттона пометил. Только ты помни, это секрет.

Пир шёл полным ходом, а стоящий за спиной Биргера молоденький оруженосец Хаук смотрел на веселящихся новгородцев и чуть не плакал. Как же так, они пришли покорять их земли, грабить и насаждать свою веру, а новгородцы встретили их хлебом, напоили мёдом, советуют, как лучше устроиться, да ещё предлагают свою помощь. «Томас врал, когда говорил в проповеди, что злобных варваров надо искоренять раскалённым железом», – думал про себя юноша, мечтавший превратиться из оруженосца в рыцаря Хаука, только теперь он захотел стать похожим на этих руссов.

* * *

Передовой отряд дружины Александра Ярославовича прибыл в лагерь новгородцев к полудню, как раз тогда, когда Сбыслав уже потерял всякую надежду на поддержку князя. Из рассказа Магнуса, свеев выходило более тысячи человек. С этих слов обрисовывался неутешительный вывод: бросаться в бой при соотношении один к пяти – чистое самоубийство. И даже если князь приведёт с собой в два раза больше воинов, чем сейчас новгородцев, то всё равно, численный перевес будет у противника.

– Сколько их там, Гаврюша? – Якунович пытался запихнуть ногу в сапог, но портянка постоянно слезала.

– Две сотни всего, правда, конные. – Гаврила Алексич смотрел себе под ноги, видно было – расстроился, – да ижорских охотников с три десятка.

– Ничего, конный это как три пеших, у Пахома Ильича почти сотня, и стрел он нам передал столько, сколько я в жизнь не видел.

– Это так, людей бы с луками к этим стрелам.

– А полков суздальских тебе не дать? Дай то бог, они о нас не знают, а мы уж… пошли князя встречать. Да что б тебя… зараза такая.

Сбыслав вновь перемотал портянку на левой ноге и, закрыв глаза, благополучно надел сапог.

* * *

В тринадцати верстах от русского лагеря в устье Ижоры входил флот. Остатки судов удалось собрать вместе ещё в море, и уже два дня огромный караван змейкой стремился к реке Ингри, именно так была обозначена Ижора на готландской карте.

– Бросайте в воду бревно, да аккуратно, – скомандовал Фаси.

Явно языческое действие, но поступи иначе – и большая часть войска просто не поймёт, отчего в столь важном мероприятии не соблюдаются традиции предков. Испокон веков жители северных морей предпочитали строить новый дом только там, куда причалит пущенное в воду дерево с нацарапанными рунами. Тут даже вопли протеста римского монаха: «Какое бревно? Господь и так указал место строительства», – восприняли как каприз ничего не понимающего в высоких материях иностранца.

– Не мешай, монах, а то я заставлю прокатиться тебя на этом бревне. – Кормчий шнеки, на которой следовал Фаси, легонько топнул ногой по палубе, и дурно пахнущего латинянина как ветром сдуло.

Бревно нырнуло в речную гладь, омылось водой, всплыло и вскоре уткнулось в песчаный откос, как раз напротив одинокого дома ижорца. Кормчий задрал голову к небу, что-то тихо прошептал, потом недовольно тряхнул головой.

– Ну что, Гунгир? – Фаси не терпелось выскочить на землю, которую он уже по праву считал своей.

– Всё будет зависеть от нас. – Кормчий прошёл мимо своего ярла, ещё раз спугнул монаха и занял своё место на корме, еле слышно прошептав: – Бревно ударилось тонким концом. Боги давно отвернулись от нас, неужели ты не заметил?

Через пару часов бивуак, ибо назвать это военным лагерем у меня не поворачивался язык, был разбит. Ближе к берегу, то тут, то там появились грязно-серые навесы из прохудившихся парусов, шалаши из шкур и жердей, палатки, иногда даже с искусно раскрашенным деревянным каркасом, а кое-где и разноцветные шатры с многочисленными флагами и баннерами. Всё это многообразие с отсутствием привычных для военного инженера элементов полевой фортификации являлось ужасом перфекциониста (иными словами: как бык поссал), не говоря про какие-нибудь удобства, подразумевающие канавы для сточных вод и выделение площадей для лошадей, а также загона для скота. Альбрехт Дюрер ещё не родился, а наработки римских легионеров уже позабыли. Последние купеческие ладьи сгружали остатки продовольствия и уцелевших паломников, которые радовались то ли окончанию затянувшегося перехода, то ли бочонкам с брагой, выставленным так сказать, на новоселье.

Свеи не подозревали, что в двухстах шагах от них, на противоположном берегу, за ними наблюдает парочка странно одетых людей, периодически прислоняя к глазам предмет, не похожий ни на что в этом мире.

– Лексей, ты посчитал сколько их?

– Тьфу, сбил со счёта, Пахом Ильич. Больше чем я ожидал. Суда весь берег заняли.

– Ничего, смотри, некоторые отходят.

– Да где отходят?

– Вон, с краю, видишь боров с крестом на брюхе, здоровый такой, на немца похож, в полон бы его взять. Левее от него шнека Хлёда отчалила, я этого купца знаю.

Пахом как-то нервно задвигался и хлопнул себя по шее. Насекомое, чудом пробравшееся через маскировочную сеть, избежав действия специальной мази, умудрилось впиться купцу в загривок. Пока всё это происходило, в указанном мне месте действительно две лодки отошли от берега и взяли курс к Ладоге.

– Почто он тебе взялся? Пленных, что ли, мало?

Ильич аж засопел, высматривая пухлого оккупанта, чья кота раздулась пузырём.

– Понимаешь, Сбыслав… в общем, мечта у него тайная есть.

Вскоре, оставив свой наблюдательный пункт, мы поспешили к лесу, где нас поджидали Кирьян с Семёном.

Одиннадцать сотен воинов, среди которых было восемнадцать рыцарей, начали военные действия против новгородских земель. И начали с банального убийства зайца. Пращник подбил «косого», когда тот подпрыгнул, да так ловко, что зверёк несколько раз перевернулся в воздухе. Это послужило началом к широкомасштабной охоте. Загонщики гоняли по полю зайцев, а несколько оруженосцев рыцарей соревновались в точном метании камней.

– Позвать ко мне Спиридона, – распорядился Фаси, устраиваясь на покрытой медвежьей шкурой лавке. – Гунгир, ты не чувствуешь странного запаха тут?

– Мертвечиной пахнет, похоже, сама Хейд[5] побывала здесь. – Кормчий ещё раз принюхался и прикоснулся правой рукой к груди, где в специальном мешочке надёжно был зашит амулет.

– Надо будет поставить мой походный шатёр, дышать здесь не могу. Пошли отсюда.

Ульф встал с лавки и направился к выходу, где нос к носу столкнулся со Спиридоном. Чертовски хотелось чихнуть, однако отпрянувший с дороги боярин сбил не только чих, но и мысли. Спустя мгновение свежий воздух сделал своё дело. В носу перестало свербить, а в голове наступил порядок. Да и полегчало как-то. Уставившись на Спиридона, он вспомнил, зачем его звал.

– Звал, ярл? – Глазки у боярина забегали, в памяти всплыла картина годичной давности, когда точно так же он столкнулся с женой ижорского кузнеца, именно в дверях.

– Где хлеб?

– На той стороне, вверх по течению, с полверсты. Людишек бы мне, одному несподручно. – Спиридон отчётливо помнил, что Пахом Ильич пригласил наёмников для охраны склада, но на этом внимания не заострял.

– Забери с собой весь сброд, который припёрся с монахами. От них всё равно пока толку мало, обустраиваться только завтра начнём, – ярл нагнулся к земле и поднял скатившуюся с крыши старую шишку, на кончике которой блестела серебряная капелька, – всё перенести сюда, под крышу. Выставишь охрану, взвесишь, а потом поговорим.

– Хотя бы три десятка воинов, – заскулил Спиридон.

– Одного хватит! Те, что были с тобой. – Фаси стал внимательно рассматривать капельку, игнорируя боярина. – Хм… тут даже шишки с серебряными зёрнами, богата земля, ох как богата.

К Ульфу подкрался монах, пытаясь подсмотреть, что за предмет, столь пристально изучаемый ярлом.

– Гунгир! Посмотри, это интересно. Может, нам стоит собрать все шишки в окрестном лесу? – Командир экспедиционного войска впервые улыбнулся за весь поход.

– Если б зёрна у всех шишек были из серебра, – верный друг вернул шишку своему ярлу и заулыбался в ответ, – то какие бы выросли деревья?

Мрачным остался только монах, рыская глазами по траве, пытаясь обнаружить драгоценные дары леса.

Жучок сработал просто великолепно. Все разговоры и приказы командира шведов были нам слышны, не хватало только картинки лагеря, но об этом я как-то не подумал. Да и бог с этим видео, хорошо, что шишку не разломили. Вот бы удивились.

– Пахом Ильич, пошли готовиться к встрече гостей, заодно посмотрим, как они будут по реке скакать.

* * *

Две самые трухлявые шнеки из Лёдёсе, нанятые фактически для перехода только в одну сторону, забитые паломниками под завязку, через час тронулись в свой последний путь. Нищие, обессиленные постом и регулярными молитвами люди неумело начали выгребать против течения, стремясь войти в Ижорку. Лишь чудо спасло суда от столкновения, прямо напротив лагеря. Под неуёмный хохот с берега и рычание Спиридона, раздававшего тумаки направо и налево, лодки начали движение. Никакого вперёдсмотрящего не было и в помине. Кормчие шнек, не один десяток лет возившие продовольствие из Вестергётланда с минимальным экипажем, держа стиры[6] в мозолистых руках, молили Ньерда[7] о скорейшем завершении короткого плавания. Но разве могли старинные боги помочь своим детям, когда те отказались от них? Зато молитвы нынешнему не остались без внимания. Едва лагерь скрылся за извилистым берегом, как паломникам выпала неслыханная удача. На берегу лежал кверху дном однодеревок со сложенными на широких досках вёслами. Рядом был разведён костёр, на котором парил подвешенный на палке котелок. Лодка явно ремонтировалась, но не она являлась ценным призом, а аккуратно – не иначе как выкаченные по сходням – стоявшие рядышком несколько бочонков. Два мужичка, завидев чужаков, тут же бросились наутёк, а вся добыча в виде крепкой браги была вскоре погружена в шнеку к Спиридону.

К полудню жуткий вой тонущих людей разнёсся над рекой. Многих паломников спасло только то, что они были легко одеты. Десяток наёмников, успевших напиться в хлам, и шедший с ними на первой ладье личный состав потонул весь, сам Спиридон спасся благодаря тому, что умел хорошо плавать и, не раздумывая, резал ножом цеплявшихся к нему людей. Когда Ульф увидел жалкие остатки мокрого продовольственного отряда, то чуть не зарубил предателя-боярина.

– Безмозглые тупицы! Ты же сам не раз ходил по этой реке. Как можно было напороться на подводные камни у печины? Кол тебе в зад! Даже дети знают, что там, где у яра выступ, всегда большая глубина и быстрое течение. Молчишь? Да на тот берег можно вплавь перебраться, прямо отсюда. – Ульф негодовал. – Чтоб завтра с утра эти мокрые курицы были на том берегу. На своих горбах потащите, сукины дети. Грот поведёт их, а ты, пскович, будешь сидеть тут и думать об упущенных марках.

Ярл сто раз пожалел, что связался с таким неудачником, как Спиридон. Отправить же с паломниками надёжного рыцаря не представлялось возможным. Приказы в армии, конечно, не обсуждают, но в войске в те времена существовало негласное правило: обозом руководил самый больной или самый неспособный командир. Назначенный рыцарь мог просто обидеться, а так как в экспедиционном корпусе Фаси все офицеры были наёмниками, то после получения подобного приказа уважаемый человек, скорее всего, просто бы резко почувствовал недомогание и отправился выздоравливать домой. И самое главное, никто из круга благородных воинов его бы не осудил. Наоборот, приказ бы посчитали глупым. И лишь в одной армии средневекового мира, в Венеции, за эту должность шла настоящая резня. Лишь через несколько столетий, когда маршруты движений армий возрастут до нескольких сотен вёрст, полководцы поймут, что отточенная логистика снабжения – залог половины победы. А пока бывший ландбор и состоявшийся шпион ждал дальнейших указаний.

– Я б осьмушку украл, а Грот сопрёт четверть, – пробурчал под нос вымокший до нитки Спиридон.

– Грот! Ты слышал приказ? А чтобы доблестные воины поскорее высохли, отправь их в лес, нам нужно много дерева. Ха-ха-ха. – Фаси заржал, как конь перед свиданием, окружающие его рыцари тоже хихикнули.

– Лексей, – Ильич сидел на пеньке, слушая приёмник и вместе со мной комментируя услышанное, – что-то я не пойму. Больше сотни утопло, а они, нехристи, смеются.

– Во-первых, ярл этих паломников даже за людей не считает. Во-вторых, это нервы, Пахом, не может человек только одной войной жить, не выдерживает.

Я вспомнил записки натовских аналитиков, которые писали о том, что местные жители Афганистана смеются над американцами, постоянно ходящими в амуниции, не снимая оружия. Обзывают их трусами и сравнивают с храбрыми шурави. Конечно, те хоть воевали честно, лицом к лицу. Мало того, русские после службы могли даже без перочинного ножа пойти в духан, где веселились от души. Могут ли знать аналитики, что русский мужик на протяжении тысячелетий, сея хлеб, не знал и одного десятилетия мирной жизни. За этот период в нас выработалось отношение к войне как к труду. Иначе с ума сошли бы. Взять хотя бы Велимира, отрубившего пятидесяти кочевникам бошки на льду. Палача-профессионала и то стошнило бы, а он, как пришло время обеда, только руки снегом помыл и кашу сёрбал за двоих. Но как только трапеза закончилась, сразу стал воином, словно на работу пошёл. Поэтому и не надо нас злить.

* * *

Тем временем Александр Ярославович, изображая собой эталон спокойствия и выдержки, равнодушно выслушивал текст письма, который Магнус читал по слогам. Не то чтобы он испытывал триумф, в его душе зарождалось нечто иное, похожее на гордость. Ведь всё получалось, как в той «умной» китайской книге о военном искусстве, стоящей у него в шатре на резной подставке. Осознание того, что некоторые, так заботливо охраняемые тайны, благодаря его людям и друзьям давно не являются таковыми, не просто взбадривало князя, оно давало некую уверенность. А что может быть важнее этого чувства у лидера, тем более столь юного?

– Достаточно, я уже читал что-то подобное, не утруждайся. – Князь слез с сундука и приблизился к послу. – Если б вы не нарушили договор о лоцманском сопровождении и не напали на ладью Пахома Ильича, то… в общем, ты свободен, послов у нас в поруб не сажают, а вот с остальными я так не волен поступить.

– Большего и не прошу, конунг, – пожилой рыцарь склонил голову, слова давались нелегко.

Магнус вышел из шатра и направился к кораблю. Тяжкие мысли одолевали старого рыцаря. Их можно было построить по порядку и анализировать, но что толку, если молодой князь, на лице которого не дрогнул ни единый мускул, так уверен в себе, и даже больше, Магнусу показалось, что он обрадовался, узнав о прямой угрозе. А по виду вроде и не отморозок, пережравший мухоморов. Хуже того, о содержании послания, которое было запечатано восковой, смешанной с тёртым мелом печатью, знал не только ромей с греческим огнём, но и Сбыслав Якунович, который почти близко к тексту процитировал часть письма. А теперь, оказывается, и для новгородского конунга это было вовсе не тайна. Надо беречь Биргера как зеницу ока не потому, что просили помочь с его секретной миссией церковники, он один из всех видел, что печать цела. И самое важное, что буквально с тревогой кричало в его голове – новгородцы абсолютно готовы к свейской экспансии. А это означало полную инициативу и чёткий план по противостоянию потугам Ульфа Фаси. Как ни крути, из этого похода он ничего не принесёт, а значит, и залог достанется монастырю.

Как только полог шатра скрыл фигуру уходящего шведского рыцаря, Александр махнул рукой своему оруженосцу, подзывая его поближе.

– Пелгуй, ты всё слышал, да опусти свой самострел, тут никого нет.

– Может, и нет, но так спокойнее.

Юноша вышел из-за шторки и приблизился к князю.

– Ты вроде из этих мест, и моё поручение выполнить не станет труда. Сбыслав расскажет тебе, где найти Пахома Ильича. Передай своему названому отцу, что мы атакуем, как и было оговорено. – Александр снял один из самых скромных перстней со своего пальца и вложил в ладонь ижорцу.

– Передам, только как обратно-то? – Мальчик немного смутился.

– В Новгороде встретимся, оттуда направимся в Торопец, поспеши. – Князь развернулся и пошёл обратно к сундуку, где лежала карта устья Ижоры.

Уроки ориентирования, полученные под Смоленском, не прошли для юноши даром. Правда, один раз пришлось влезать на дерево, но в остальном, как и предполагал князь, исполнить приказ особого труда не составило. Почти затемно, двигаясь вдоль реки, по известным приметам Пелгуй отыскал замаскированный лагерь, где его чуть не подстрелил Семён, чудом распознав в гонце бывшего зуйка.

– Дяденька Семён, а я вас и не увидел. – Ижорец так обрадовался, что, соскочив с лошади, бросился обниматься с дозорным.

– Полно тебе, зуёк, какими судьбами? – Семён по-отцовски похлопал отрока по плечу. – Заматерел, настоящий воин.

– На три вершка подрос, – Пелгуй чуть-чуть привстал на цыпочки, – во. Хорошо, что кольчуга на вырост.

– Да не, больше. Ты мне по грудь был, а теперь по выю почти. Молодец и за доспехом, гляжу, присматриваешь.

– Присматриваю, один раз деды так научили, что… Мне ж к Пахому Ильичу надобно, да коня обтереть и пристроить, чуть не заплутал, ища вас. – Ижорец погладил по шее скакуна, полез свободной рукой в сумку, пошарил там, извлёк надкусанную морковку и скормил остатки корнеплода лошадке.

* * *

За две версты от поляны, где русская рать остановилась на короткий, но столь необходимый перед боем отдых, у кромки леса вовсю хозяйничали свеи. Одна группа под руководством розовощёкого монаха, который для солидности таскал с собой пергамент с планом будущего острога, вбивала колышки в землю. Другая, более многочисленная, начала копать ямки под брёвна. В это же время Грот пытался построить ещё одну группу паломников, вооружённых плетёными крошнями за спиной и больше заинтересованных, как бы что украсть, чем выполнять команды.

– Ублюдки! Не дай бог, кто-нибудь из вас попытается прихватить хоть горсть зерна. Лично вспорю живот и спущу кишки в реку, – кричал Грот стаду фуражиров, размахивая плетью.

– Гавкай, гавкай, нам бы только до скотницы добраться, а там посмотрим, чей ножик острее, – ворчал кто-то из толпы.

Ведь если не вдаваться в подробности, то паломниками они были лишь из прихоти епископа Томаса. Те, кого должны были ссылать на каменоломни и рудники, либо как позже, гребцами на галеры, по велению наместника бога превратились в воинов Христовых. Но одной прихоти явно маловато. Дабы из преступников и попрошаек склепать пслушных работников, даже децимаций не достаточно. Фактически готовая в любой момент пуститься в бега людская масса двинулась вдоль реки. Возглавлял шествие отряд из двенадцати воинов-надсмотрщиков под командованием Хальвдана. Бывший разбойник до посинения торговался с Гротом и выбил из него по одному эре[8] на двоих, в случае удачного завершения операции, и по две, если будет бой. Деньги не малые, но благодаря подмоченной карме мероприятия другие отряды запросили вдвое больше. И если бы не жадность свея и чуточку лучшая организованность, то всё бы могло закончиться иначе. Грот был уверен на все сто процентов, что охрана давно разбежалась. Шум от лагеря стоял жуткий, и наверняка какой-нибудь любопытный решит проверить, что ж там происходит, а обозрев тысячу воинов – пустится наутёк. Именно это обстоятельство заставляло торопиться, так как беглецы с каждым часом имели больше возможностей эвакуировать продовольственные запасы или, не дай бог, их сжечь. Вскоре отряд дошёл до места, где произошло кораблекрушение. На берегу лежало несколько трупов, стая ворон вспорхнула, прокричала что-то обидное и, немного покружась, уселась на ветки деревьев. За поворотом, насколько Грот помнил, была небольшая отмель, которая вела в глубь леса к полянке. Там он чуть не подружился со стрелой.

– Почти пришли… – Он пропусил вперёд нанятых охранников. – Хальвдан, смотри по сторонам, не хватало ещё стрелу схлопотать. Новгородские стрелки белке в глаз бьют за сто шагов.

Не зря в народе говорят о недопустимости высказывания вслух плохих пророчеств. Вероятность ощутить их наяву весьма высока. То ли негативные мысли скорее материализуются, то ли ещё что-то, но примета такая есть. Через семьдесят шагов показалась небольшая полянка с остывшими кострищами, а ближе к лесу стоял огромный навес, забитый мешками и плетёными корзинами. Навскидку и десяти кнорров не хватило бы, дабы перевести всё добро одновременно. И как насмешка над жаждущими, огромная бочка с вонючей бражкой. Понятно, дабы не пропало подпорченное зерно, оно пошло в переработку. Толпа нищих ринулась вперёд, расталкивая, друг дружку.

– Стоять! – только и успел прокричать Хальвдан.

Земля перед навесом провалилась, десятки людей рухнули в яму, напарываясь на острые колья. Задние подталкивали передних, внося ещё большую сумятицу. Вслед за этим позади рухнуло дерево, за ним ещё одно, перекрывая выход с «поляны смерти». Пятнадцать арбалетных болтов и несколько пуль сразили наёмников одновременно. Хальвдану как раз прямо в глаз. Падая, он зацепил щитом своего нанимателя, тем самым спасая ему жизнь.

– А-а-а! Не хочу! – Грот упал на попу и стал сучить ногами, пытаясь отползти назад, к поваленным деревьям.

– Хочешь жить – замри! – раздался голос из леса.

«Жить, жить», – стучало молоточками в голове Грота, и он вскочил, петляя как заяц, бросился наутёк, за ним побежали оставшиеся в живых паломники. В их спины полетели стрелы. Свей споткнулся, зашиб колено, но нашёл в себе силы, снова поднялся и побежал. Впереди мчался обезумевший человек в рубище. Огибая на ходу словно специально поваленные крест-накрест берёзы, он как лось прокладывал сквозь молодую поросль деревьев дорогу. Вдруг паломник упал, причём как-то странно, словно что-то ударило его по ногам, и Грот спустя мгновенье понял почему. Между стволов дрожала тонкая верёвка зелёного цвета. Она была не одна. Чуть левее, где пространство между деревьями позволяло проехать и волокуше, на высоте ладони был натянут ещё один трос – и так по всему периметру поляны. Незамысловатая препона и остановила наиболее прытких паломников. Когда после падения голова стала соображать, за спиной Грота прозвучал тихий юношеский голос:

– Тебе же сказали не шевелиться, – и на шею наступила чья-то нога.

Наверняка кто-то сумел преодолеть защитные препятствия и избежал стрелы в спину, но гоняться за парой-тройкой беглецов никто не собирался. Пойманных фуражиров собрали возле ямы, куда скидывали за малейшее непослушание. Единственный шанс выбраться оттуда, заключался в добросовестном труде, а именно освобождении от любой одежды и амуниции погибших. Двадцать девять человек, в основном выходцы племени сумь, во главе со своим командиром попали в плен. Их раздели догола и затолкали в землянку, вырытую невдалеке от ложного склада. Дверь подпёрли бревном, бросив предварительно узникам остатки пшеницы (из которой делали брагу), вываленные в корыто, да бочонок с водой. Вот и весь хлеб, который им достался. И вскоре произошло одно весьма занимательное событие. Пока заталкивали наиболее ретивых, решивших выразить несогласие, я подошёл к груде сваленных в кучу трофеев.

– Пахом Ильич, надо спешить, – напомнил я купцу, который старательно потрошил широкий пояс Грота. – Нам ещё полверсты по лесу пробежать да знак Бренко падать, скоро начнётся.

– Погодь, Лексей, вот! Смотри, как знал. – Ильич вытащил золотую пластинку. – У меня дома точно такая, в чулане схована.

– Покажи-ка… вот это номер. – На моей ладони лежал треугольник с вычеканенным глазом на его вершине.

– Как возвернёмся, мы владельца пояска на муравейник посадим, всё скажет. – Пахом потряс в воздухе поясом и отшвырнул его в кучу доспехов и оружия, сложенных под ёлкой.

* * *

Воеводы новгородско-ладожской рати – Сбыслав, Меша и Гаврила Алексич – стояли напротив Александра. Перед каждым была поставлена индивидуальная задача и оговорены способы связи. Последние наставления перед атакой получены, и, полагаясь на воинское умение своего князя, новгородцы лишь кивнули головами. Русская рать была разделена на четыре отряда, охватывая полумесяцем лагерь свеев. Конно-пешая рать новгородских бояр, стрелки из ижорских охотников и часть морской стражи с ушкуйниками Меши и конная дружина Ярославовича. Кавалерия стала скапливаться на правом фланге. Проскочить сквозь лес и ударить единым кулаком в другом месте оказалось невозможно. Но и оно не давало всей нужной площади для построения. Для этого был придуман отвлекающий манёвр.

Столетнее дерево прошуршало листьями, приветствуя детей своей земли. «Спасибо, родной», – Ратмир погладил рукой кору дерева, вытер нож, подмигнул Савве, который подбирал добрый топор, рядом со вторым убитым. Дозорные, расположившись у самого леса, так и остались сидеть в теньке дуба. Казалось бы, всё на стороне новгородцев, но внезапной атаки не получилось. Протяжный вой волка вспугнул лесных птиц, когда Гунгир залез на крышу дома ижорца, с целью вырезать защитные руны. Это заставило его посмотреть на опушку, как в это время со стороны леса блеснуло железо брони. Никто, кроме дежурного отряда облачён не был, значит – враг.

– Тревога! – заорал Гунгир.

Лагерь всполошился, все ожидали возвращения интендантского взвода с продовольствием, а тут, совершенно с другой стороны, да ещё так не вовремя. Дело в том, что в палатке командующего проходил завтрак-совещание по одному из самых основных вопросов средневековых вооружённых наёмных сил. На походном раскладном стуле за грубо сколоченным столом восседал предводитель, ел кролика и отбрёхивался от рыцарей, которые тонко намекали о необходимости получения очередного транша за доблестную службу. По условию найма, четверть была выплачена перед отплытием, вторая четверть должна была осесть в кошелях по прибытию на место, оставшаяся половина отдавалась в конце похода. Расставаться с марками жутко не хотелось. Все уже услышали, что серебро на флагманской шнеке, и, как только закончат насыпать вал, то будет произведён расчёт. В принципе, нормальные условия, но устраивали они далеко не всех.

– Без лопат? Вал с полгода будут насыпать. У меня течь до сих пор заделать не могут, надо покупать смолу, доски, нанимать корабелов. Или ярл предлагает заделать дыру словами? – Рыцарь в щегольской шёлковой рубахе пренебрежительно окинул собравшихся соратников взглядом.

– Рагнар правильно говорит, без нормальных, окованных лопат ни рва, ни вала в ближайшее время нам не видать. А значит, и обещанной платы. Ярл, платить надо сейчас, как обещал. – Голос с сильным швабским акцентом раздался из угла шатра.

Фаси кивнул головой, якобы соглашаясь, и прислушался; зычный голос своего старого друга он не спутал бы ни с чьим иным, Гунгир мог с кормы орать в шторм, да так, что на носу было отчётливо слышно. Однажды в лесу, на охоте, кормчий своим рыком отогнал разъярённого медведя, который чуть не прибил неловкого оруженосца. Ульф часто вспоминал тот неприятный момент в своей жизни и очень гордился своим другом.

– А ну тихо! Вы слышали?

– Тревога! – Гунгир прокричал ещё раз и ловко сполз по крыше домика на землю.

Двадцать два неплохо экипированных воина, оставив лошадей в укромном месте, во главе с Гаврилой Алексичем высыпали из леса. Крича и размахивая сулицами, они обрушились на скопившихся возле выкопанной ямки свеев, которые, побросав колышки с верёвками, бросились к лагерю. Розовощёкий монах успел ойкнуть и упал на землю, лишившись чувств.

– Господи! Сколько же их тут? – Гаврюша окинул взглядом кишащий людьми неприятельский лагерь, и внизу живота стало неуютно.

Одно лишь успокаивало, пожелание Александра: «Гаврила Алексич, – напутствовал князь, – на тебя вся надежда, как можно больше шума, выскочил из леса, шороху навёл и сразу назад». Вроде, когда смотрел из-за деревьев, неприятеля было в разы меньше. Впрочем, хорошо считать после боя. Свой знаменитый на весь Новгород именной полуторный меч со сложной гардой, купленный у Пахома Ильича за сто соболей, Алексич обнажил, да вот только воспользоваться им не пришлось: опытные бойцы действовали молниеносно. Маленькое копьё, брошенное с десяти-двенадцати шагов, шансов практически не оставляет, и как результат: больше дюжины полуголых тел лежали на земле. Гаврила попятился назад, первая часть плана выполнена, внимание привлекли, теперь обратно в лес.

– М-м-мы, – раздался голос из-под ног.

Новгородец наступил на лежащего ничком на траве монаха, тот пришёл в себя, попытался заорать от боли, но вовремя зажал рот рукой, притворившись убитым.

– Отходим, ребята! – подал команду Гаврила. – А ты, дружок, побежишь со мной.

Алексич перекинул круглый щит за спину, поддал пинка монаху, схватил левой рукой за верёвку рясы и поволок к зарослям, как за спиной завопил прячущийся в траве мальчишка.

– Они схватили отца Лоренцо! На помощь! – надрывался мальчуган.

Служка, состоящий при монахе, с коим священник проводил куда больше времени, чем с остальными, обладал потрясающе звонким голосом. Так что если кто и не увидел, так точно услышал. Любой воинский стан, неважно, разворачивается ли он или наоборот, покидает место стоянки, имеет дозорных и боевое охранение. Можно криво или ровно поставить палатки, гадить, не отходя от них, либо посещать отхожую яму, тут же принимать пищу или столоваться в специально отведённом месте. Выбор в средневековой армии был всегда, за исключением дежурного отряда. Это как «Отче наш» для верующих. Так повелось с крестовых походов. Этакие пограничники, выручающие всех и принимающие на себя первый удар, несли службу при любых обстоятельствах. Подразделение в три десятка бойцов бросилось вдогонку за обидчиками. Не будь рыцарей на важном совещании по выколачиванию денег, может, и обошлось бы. Бежать в малознакомый лесной массив, где за каждым деревом поджидала верная смерть, немного безрассудно. Но дать правильный приказ оказалось некому, а напавших навскидку не так и много. Да что рассуждать, когда наказ ярла оберегать монахов пуще глаза никто не отменял, вот и помчались сыны фьордов на выручку римскому священнику. Стрелки Меши смогли пустить по две-три стрелы каждый, прежде чем оставшиеся в живых свеи сообразили, что на ногах всего да ничего воинов, а полянка, на которую они выскочили, стала похожа на капкан. Спасавшийся бегством противник вдруг развернулся и издал боевой клич: «Новгород!»

Гаврила Алексич снова повёл своих бойцов в атаку. Короткая стычка, и последний противник в дорогой кольчуге, с бронзовой крестовиной на шлеме, отбросив щитом новгородца, ловко крутанул секирой вокруг себя.

– Не подходи! – почему-то по-русски прорычал швед.

– Где-то я тебя, иуда, видел? – Гаврюша приблизился к противнику, пытаясь рассмотреть черты лица через кольчужное полотно шишака.

– Выпустите. Христом Богом клянусь, никого не убью. – Спиридон немного попятился, поигрывая топором.

– По голосу узнал! Ты у вощанника моего воск в долг взял. Ну гнида, плати недоимки!

Гаврюша рубанул наискось по выставленной вперёд ноге, пытаясь одним ударом закончить дело, да только противник оказался не из простых.

– Я, боярин Ярослава Владимировича… Спиридон, – приняв очередной удар на щит, отводя меч в сторону и ухнув секирой в разрез, – давил вас новгородцев и буду давить как клопов.

Вжик! Железо противно заскрежетало. Чешуйка с панциря Алексича слетела, словно бритвой срезало. Новгородец еле успел отскочить. Всем хорош ламеллярный доспех, кроме подобных случаев. Спиридон ещё раз обвёл секирой вокруг себя, чтоб никто не приближался. И тут щит с руки Гаврилы как-то съехал вниз, а он сам, развернувшись вокруг себя на пятке, с силой метнул в противника деревянный диск. Тот врезался в коленную чашечку медной окантовкой и откатился в сторону.

– Ах! – Нога Спиридона подломилась.

Алексич медведя мог заломить, настолько был силён, а щитом не раз сшибал кабана. Так что бросок был отработан. Диск из тополиных дощечек, подобно камню, брошенному из пращи, сломал кость противнику. Предатель осел на траву, рыча от боли, опираясь на одну ногу и щит, который уткнулся в землю.

– Поспешай, Гаврила Алексич! – Фёдор, правая рука боярина, заметил, что свеи один за другим стали облачаться, выдвигая деревянные рогатки навстречу предполагаемой атаке, за которыми замаячили несколько арбалетчиков.

– Тридцать серебряников за воск – оставь себе! – Подобно жалу, клинок метнулся в раскрытый рот Спиридона, брызгами разрывая колечки.

Искусно сплетённая из серебряных, вперемешку с медными кольцами бармица красива, подчёркивает особый статус и выгодно выделяется на фоне мрачного железа, но не совсем функциональна. А уж супротив выкованного из многопакетной компоновки «Сияющему как солнце» меча и вовсе не преграда. Отрубить голову бывшему псковскому боярину да пересесть на лошадей было вообще минутным делом. Как только символ недавней победы водрузился на рогатину Фёдора, стрела с жёлтой лентой устремилась ввысь. Сбыслав Якунович повёл свой отряд с четырьмя десятками ладожан на свейский лагерь. Его поддержали стрелки Меши и охотники, пускавшие срезни навесом, прямо в толпу суетившихся людей, особо не целясь. Главное – частота выстрелов, одна из трёх-четырёх стрел обязательно найдёт свою жертву. И вот, вопли, переходящие в стоны, огласили побережье Ижоры.

– Гоните их к шнекам!

Сбыслав орал, сидя на коне, размахивая огромным топором. Тем самым, с которым предок когда-то посетил Сигтуну. И теперь внук продолжал славные подвиги своего деда, начатые пятьдесят три года назад на берегу озера Меларен. Строй новгородцев бежал и скакал как прибывающая в половодье вода, стремительно и беспощадно, перемалывая любую преграду на пути. Пока свеи были наполовину вооружены и одеты, всё шло точно по плану. Новгородское конное ополчение смяло жидкие ряды шведских воинов и уже орудовало рядом с вытащенными на берег судами, прямо у палаток с навесами, когда поддержка стрелков прекратилась и нарисовался грозный противник – хускарлы.

Фаси на редкость быстро сумел оценить угрозу и не стал спасать избиваемые первые ряды лагеря. Спешно отойдя к кораблям, оставляя как бы ни четверть лагеря противнику, построил наиболее опытных воинов и приказал контратаковать. Как только хускарлы сдвинулись с места, настала очередь позаботиться о серебре, потому что на войне всякое случается.

– Гунгир! Возьми два десятка гребцов и живо отходи от берега. На тебе казна. – Ульф терпеливо ждал, пока застегнут поножи, успевая подавать команды, и громко крикнул: – Коня! Мне надо всё видеть самому.

– Войско решит, что ты собрался сбежать, – тихо сказал кормчий.

– Нет, друг. Добрый рыбак и улов и лодку спасёт. Так я покажу, что буду стоять здесь до конца.

Уже сидя на лошади, Фаси проводил взглядом уходившего Гунгира и полностью отдался бою. Почти сотня закалённых в боях ветеранов вгрызлась в новгородцев, которые из плотного строя превратились в одиночных грабителей, настолько было велико искушение пошурудить в оставленных сундуках. Пятеро ладожан были моментально убиты, трое ранены, и судьба явно не была к ним милостива.

– Строй! Держать строй! – Сбыслав ударил обухом топора по голове подвернувшегося под руку свея, пришпорил подаренную Пахомом Ильичом лошадь и неожиданно оказался в самой гуще врагов.

Бывший жеребец Генриха вдохнул ноздрями запах битвы. Теперь он не был беззащитен, как недавно, под жадным ливонцем. Теперь всё иначе. Пластинчатый доспех, выкрашенный красной краской, прикрывал грудь, налобная пластина с рогами – голову, толстая переплетённая кожа – бока, отборный овёс и заботливая рука конюха сделали из коня красавца. Отчего б не послужить новому хозяину? Переднее копыто опустились на чей-то щит, подминая храброго шведского воина, пытавшегося встать на пути Якуновича. Боевой конь почувствовал одновременный лёгкий толчок в свои бока, наездник потянул на себя уздечку.

«Хозяин предлагает поиграть в солдатиков», – расценил полученную команду конь, вставая на задние ноги.

Лошадь боярина одним своим видом сеяла ужас в рядах неприятеля. Бронированное сорокапудовое чудовище било копытами по головам свеев, почище богатырской палицы. За пять секунд боя возле Сбыслова образовался островок свободного пространства, куда боялась ступить нога человека. Сообразительный шведский воин выхватил из полузатушенного костра, над которым сиротливо покачивался опорожнённый помятый котелок, тлеющую головню и швырнул, целясь в голову коня новгородца. Дымящая коряга брызнула затухающими искрами, рассыпаясь о налобный щиток мелкими угольками, один из которых, прижёг шкуру животного. От внезапной боли конь точно взбесился. Замотал головой, пронзительно заржал и в один скачок сблизился с обидчиком. Наверное, в этот день, в устье Ижорки, жеребец Сбыслава Якуновича был самым злопамятным конём на поле боя. Боярину казалось, что это он управляет лошадью, но дестриэ думал иначе. Метатель угольков дёрнулся влево, ища спасения за щитоносцами, те отпрянули от него как от чёрта. Уворачиваясь от топора новгородца, поскользнулся, еле удерживая равновесие, поднялся и бросился вправо, вновь оказавшись у костра. Попытки улизнуть от возмездия закончились очень скоро. Вопя во всю глотку от полученных ожогов, обидчик лошади сидел на кострище и, при попытке подняться, не без помощи подкованного копыта вновь опускался на угли. Жаль, что безусловная победа новгородского оружия распространилась не по всему полю битвы.

– Наших бьют! – Яков, видя, как одномоментно пали ладожане первой линии, просто озверел. Бросившись вслед за Сбыславом, сразил двух шведов копьём и оказался по левую руку от своего родича. За ним устремились его братья, а вскоре их окружили пешие щитоносцы. Контратака свеев захлебнулась, но и новгородцы не смогли продвинуться вперёд. На мгновение настало шаткое равновесие сил. Резерв, брошенный в центр сражения, мог решить битву в пользу шведов, этим и воспользовался Фаси. Пять рыцарей повели свои отряды, выстраивая новую линию для атаки, пропуская сквозь свои ряды деморализованных воинов, стараясь свежими силами опрокинуть новгородцев. Так же подумал и Александр.

– Вперёд! Бей! – Конная дружина Александра, выскочив из леса, склонила чашу весов сражения в сторону Новгорода. Одновременно с княжьей дружиной, с левого фланга, вперёд пошли бойцы Меши и Гаврилы Алексича, тяжело, прокладывая рогатинами и расчищая топорами на длинных рукоятях дорогу к центру лагеря. Часть кораблей, которые находились со стороны Невы, оказались отрезаны от шведского ледунга. Началась страшная сеча, когда невозможно углядеть, с какой стороны по тебе врежет топор или воткнётся стрела. Наконец мощный удар конницы прорвал правый фланг. Три рыцарских копья, попытавшихся сдержать конную лаву были перемолоты. Ярославович неумолимо продвигался к центру, шатёр Ульфа был уже в сорока шагах и, казалось, что резервов у неприятеля больше нет. За Александром следовали пять конных лучников, поражая стрелами каждого, кто пытался встать на пути князя, пока не попали под прицельный залп арбалетчиков. Снова образовалась куча из раненых лошадей.

Фаси обернулся к реке, верный друг уже отходил от берега, спасая драгоценную казну, но не один. Проклятый Рагнар вместе со швабцем, погрузившись на свои посудины, улепётывали вслед за Гунгиром. Почти сотня великолепно подготовленных воинов покидала сражение, когда они были так необходимы. На других шнеках, принадлежащих норвежским добровольцам, тоже началось шевеление, и вместо того, чтобы встать в строй, стали заносить недавно выгруженные предметы обихода обратно.

– Трусы! – в сердцах воскликнул Ульф. Вот она, помощь союзничков. Как запахло жареным – сразу в кусты. – Римлянин, выше крест. Стоять насмерть!

– Гривну на шею, кто захватит шатёр! – Звонкий голос Александра разнёсся над рядами дружинников.

– Ратмир, ты слышал? – Савва бился плечо к плечу со своим другом. – Я первый!

Две метко пущенные сулицы вонзились в шведских воинов. Друзья бросили своих коней в образовавшуюся брешь. Савве повезло, его лошадь сумела проскочить, конь Ратмира споткнулся и рухнул на траву, поражённый несколькими копьями. Княжий ловчий вылетел из седла, упал на свея, сбив того с ног, и тут же получил удар секирой. Кончик лезвия вспорол кольчугу на спине, нанося глубокую рану.

– Совсем не больно, – сдавливая стон, прохрипел Ратмир, – мне не больно.

Ловчий выхватил короткий нож и бросился на шведа, чья секира была окрашена его кровью.

– Волк Одина! – заорал перепугавшийся свей.

Он видел, как его топор рассёк спину новгородского дружинника, но тот, словно не почувствовал смертельной раны, вновь оказался на ногах. Наёмники прыснули в разные стороны от Ратмира. Троих из них ловчий зарезал ножом. Последнее, что увидел герой, отвлекая на себя охрану командирской палатки, как конь Саввы смял шатёр.

– Твоя гривна. – Ратмир сделал ещё один шаг, врагов рядом не было, качнулся и упал. Бой продолжался.

– Первый! – раздался радостный крик.

Савва обернулся, друга детства рядом не оказалось, рубанул трофейным топором зазевавшегося свея, да так удачно, что противник отлетел на полотно шатра и накренил столбик, на котором крепилась верхушка. Конечно, потом можно было утверждать, что невоспитанные ижорские кроты специально понарыли своих ходов. Иначе, как бы основательно вбитый в землю столб смог накрениться? Как-то смог, да так, что покосившийся шест вскоре рухнул, утягивая за собой всю конструкцию. Мне же кажется, что случилось это потому, что шатёр разместился аккурат над могилой семьи ижорского кузнеца. Вот так Юха и отомстил своим обидчикам.

– Ратмир! Наша взяла! Ратмир… ты что? – Друг лежал весь в крови, улыбался и, казалось, что-то прошептал, перед тем, как навсегда обратить взгляд в голубое небо.

Падение шатра ослабило, но не сломило дух шведского войска. Знамёна Фаси всё ещё развевались за спинами свеев, и линия противостояния стала напоминать колыхающийся на ветру ковыль. Сражение длилось почти час, люди начали уставать. Всё чаще бойцы первых линий отходили назад, перевести дыхание. Многие спешились. Казалось, ещё один напор, и неприятель не выдержит, побежит искать спасения на своих кораблях. Вот только сил и резерва на решающую атаку уже не осталось.

– Поднажмём! Едрить их кочерыжку! Поднажмём! – Сбыслав подбадривал новгородцев.

Правая рука уже еле держала топор, рубаха прилипла к спине от пота. Но вместо растерявшихся, кое-как вооружённых врагов, валявшихся теперь под ногами и позади новгородской рати, напротив стояли озлобленные, готовые биться на смерть, закованные в броню воины севера.

– Якунович, надо что-то придумать, – Яша уже не столько атаковал противника, как пытался уберечь своих братьев от ловких выпадов неприятеля, – свеи стеной стали, не пробиться.

Сбыслав окинул взглядом поле. Дружина Ярославовича, покрошив львиную долю неприятеля, выдохлась и стала отходить, пытаясь перестроиться для нового таранного удара. У Меши ситуация не лучше: как не много было стрел в начале боя, но всему рано или поздно приходит конец. Хуже того, ни брони хорошей, ни умения биться в строю у ушкуйников не наблюдалось. Только сдерживают, не больше. Чуть лучше у Гаврюши, он за корабли бой ведёт и умудряется даже что-то ценное прихватить. А где же Пахом Ильич?

Пахом вывел команду ладьи и приказчиков на правый берег устья реки. До стоящих друг возле дружки судов противника всего двадцать пять саженей – рукой подать. Ка бы не вода. Стоя на невысоком холмике, сражение было видно почти как на ладони, но основное внимание было уделено совершенно другому событию. Три шнеки спешно отходили в сторону Невы, и если на первой были только гребцы, то две последующие, плотно набиты людьми.

– Лексей! Уйдут ведь. Чего ждёшь? – Пахом видел, как я чиркал зажигалкой, пытаясь поджечь бересту, чтобы бросить её в заранее приготовленный горшок с топливом. Заметив столб чёрного дыма, Бренко должен был избавиться от маскировки и спешить к устью, дабы перехватить суда, на которых, по моему мнению, должны были перевозить деньги.

– Да ща! Не кричи под руку, Пахом Ильич.

Бензино-масляная смесь наконец-то полыхнула, обдав меня едким дымом. Сигнал устремился в небо.

– Так, ребята, подсобим нашему повольнику. Слишком вольготно свеи на наших речках устроились. – Пахом приложил приклад самострела к плечу, старательно выцеливая загребного.

Команда Ильича изготовила к бою арбалеты. Пелгуй лишь покачал головой, для его малютки расстояние слишком велико. Шнеке Гунгира не повезло, выпущенные болты проредили её экипаж. Из двадцати гребцов продолжали работать вёслами только семь человек. Но корабль, подгоняемый течением, уже вышел из устья.

– Гуннар, помоги раненым. – Гунгир обернулся к враждебному берегу и потряс кулаком.

На лодках преследователей этот жест приняли по свою душу.

«Марки на том корыте, – подумал Рагнар и подозрительно посмотрел на судно своего подельника, которое отставало на два корпуса, но шустро сокращало расстояние. – Пусть поторопятся, я с удовольствием предоставлю им право взять на ножи беднягу Гунгира». Сам же он даже не удосужился переодеться для боя, так и стоял на корме в своей яркой шёлковой рубахе. Для его отряда поход уже закончился, да и цели у него были несколько иные. Версия же его отплытия для всех: нет обещанной платы – до свидания, пишите грамоты до востребования, – никого не удивила. Норвежцы также не спешили вступить в сражение, собравшись вокруг своих кораблей. «Этот отряд пригодится чуть позже, – продолжал размышлять наёмник, – в сентябре, когда орден выйдет к Изборску». Сам Рагнар знал, что у их капитана был полный план укреплений, который ему продал Спиридон, при активном посредничестве Грота. Не знал только одного, что норвежцы стали третьими, кто купил подобный пергамент. Да и ладно, совсем скоро они снова встретятся, и события на берегах Ингрии уже никого не станут волновать, как тот отрезанный ломоть, выкинули и забыли.

– Ах, …ля, – разнеслось над водой. Сквернословие предводителя готландцев повторили ещё с десяток наёмников.

– Щиты на борт! Живо! – Рагнар моментально среагировал на угрозу, спрятавшись за слугу, который стоял чуть позади него с ростовым щитом. – Быстрее гребите, чёрт бы вас побрал!

Щиты, конечно, смогли обеспечить небольшую защиту от арбалетных болтов, да только то тут, то там образовывались бреши, куда в искателей удачи влетали всё новые оперённые посланцы смерти.

– Немца, немца с крестом не убейте! Живой он мне нужен. – Переживал Пахом.

Через пару минут шнеки вышли из-под обстрела. Пулять вдогонку уже было бессмысленно, болт не пробьёт деревянную обшивку за двести шагов, а три опустевших магазина требовалось зарядить. Если б я знал, что швабец планирует напасть на лодку Гунгира, как только она отойдёт подальше от устья, то видит бог, помог бы последнему отбиться. Теперь Бренко мог полагаться только на свою удачу. На одном из трёх судов находилась казна. Взять одновременно на абордаж все удирающие шнеки – нереально, но тут уже как повезёт.

– Господин, – амброзат наёмников перетягивал ремнём, чуть повыше локтя, раненую руку Рагнара, – глотните из этой фляги, так надо.

– Что за дрянь у тебя там, Браги?

– Сарацинская настойка. Надо немного обождать. Не переживайте, никто не посмеет сказать, что вы сознательно покинули поле боя.

Староста наёмников Браги являлся представителем рядовых кнехтов перед рыцарем, ходатайствовал за них, предоставлял жалобы и вообще был основным связующим звеном. Аналог в современной армии – старшина роты, и он был единственный, к мнению которого Рагнар прислушивался. К слову, идея покинуть сечу как раз исходила от амброзата, и трусостью здесь абсолютно не пахло. Суровая действительность наёмных отрядов такова, что выражение: «деньги вперёд» к ним подходит как нельзя лучше. Рагнар выставил по договору[9] с Ульфом пятьдесят пять мечников, полностью экипированных и обеспеченных продовольствием. По одной марке серебром за каждого бойца и четыре – за рыцаря. И заплати Ульф Фаси вовремя, крепкий отряд был бы хорошим подспорьем. Но слишком много накопилось условий, противоположных действительности.

– Поменьше мели языком, плевать я хотел на чьё-то суждение. Фаси не уплатил ни одного эре, которые мне причитались. Иди, подготовь своих «готландских бродяг» к бою. Мы заберём сами, даже сверх того, что было обещано, и посматривай за нашим другом.

Браги обрезал хвостик болта у самой кожи и выдернул деревяшку из раны, после чего скрутил наконечник, заботливо положив в свой кошель на поясе. Им же и будут прижигать руку после боя.

– Наёмники Гутна славятся не только тем, что всегда верны присяге, мы никому не позволяем себя обманывать. – Староста ухмыльнулся, потрогал свой кошелёк и качающейся походкой побрёл на нос шнеки.

Корабли встретились на середине Невы. Оставшиеся в живых гребцы флагманской шнеки начали перевязывать раненых, когда Гуннар, двоюродный брат кормчего, обратил внимание на странное поведение воинов приближающихся лодок. Он не питал иллюзий, но уж слишком невыгодным было их положение, так что с надрывом обречённого он произнес:

– Они изготовились к бою, Гунгир! Что будем делать? Может, сможем договориться?

– Эй, помощь не нужна? – Рагнар, с раненой рукой на перевязи, стоял на носу судна и откровенно издевался. – А то, я смотрю, вас совсем мало, а шнека явно перегружена.

Гунгир выложил свой последний козырь, надеясь, что с берега будет всё видно.

– Ульф всё узнает.

– Отдай то, что принадлежит мне, и клянусь, я уйду.

В это время лодка швабца зашла с правой стороны, беря шнеку с казной в клещи.

– Я скорее прорублю дно своего корабля, чем отдам сундук, проклятый ублюдок! – Гунгир погладил на прощание стир, выхватил из-за пояса короткий топор и бросился в трюм.

Бренко находился в полумиле от сцепившихся крючьями шнек, когда за борт полетели тела убитых. Окровавленного кормчего, под гнусавый хохот Браги, почти без сознания вышвырнули последним:

– Иди, ха, ха, ха… послужи своему Ньерду, проклятый язычник.

Казна всего войска досталась швабцу и Рагнару. Сундук с серебром и мешочками с золотом стоял на залитой кровью палубе, ожидая дележа. Ещё минуту назад резавшие вместе гребцов Гунгира наёмники были друзьями. Но теперь их разделяло богатство, и достаточно случиться маленькой искре, чтобы вспыхнуло пламя вражды.

– Как будем делить марки, Гюнтер? – Рагнар поворошил лезвием топора монеты.

– У меня больше людей, значит, и серебра я заберу соответственно.

Швабец запустил руку в сундук, наслаждаясь холодом металла. Одновременно с этим он прикинул, сколько готландских бойцов уцелело после губительного обстрела с берега.

– Предлагаю пополам. Так будет по-честному. – Рагнар незаметно подмигнул своему амброзату.

– По-честному… тебе достанется треть. – Это была не искра, слова, произнесённые Гюнтером, оказались равносильны зажженному факелу.

По своему недавнему другу Рагнар рубанул топориком без лишних эмоций, молча, как палач. Вот только левой рукой действовать оказалось неудобно, и удар вышел корявым. Гюнтер успел подать корпус назад. Панцирь под холщовым налатником защитил швабца, сталь чиркнула по широкой пластине, рассекла несколько колец кольчуги, но дальше – не прошла, застряв между чешуйками доспеха. Гюнтер свалился от удара, рёбра затрещали, грудь опалило огнём боли.

– Браги! Сундук! – крикнул Рагнар, бросив топорик в теле швабца, отступая за строй своих воинов.

Готландцы рванули через шнеку Гунгира на соседнее судно. На кону стоял сундук, полный сокровищ, наёмники бились отчаянно, никакой пощады. Гюнтер блефовал, численного превосходства у него не было. Наоборот, согласно утреннему списку, сорок головорезов, собранных с миру по нитке, противостояли пятидесяти пяти морским разбойникам, привыкшим к бою на палубе. Учитывая сегодняшние потери после обстрела с берега, силы, конечно, изменились, но пропорции остались те же. В ход пошло всё: мечи, топоры, копья, ножи, обломок весла и даже зубы.

– Они что, не видят нас? – Ладья Бренко подошла к сцепившимся судам настолько близко, что можно было метать крючья. – Начнём, други.

Людвиг сдёрнул брезент с огнемёта, чиркнул колёсиком зажигалки и направил сопло прямо по центру шнеки. Новгородские стрелки дали залп, стреляли в общую массу ревущих наёмников, не разбирая, кто островитянин, а кто швабец. Две струи пламени прошлись по головам, вопли ужаса и боли обожженных врагов слились со стонами раненых от стрел. Вместо того чтобы забыть распрю и объединиться, противник продолжал резаться друг с дружкой. Воистину, золото лишает людей разума. Когда же стало понятно, что напряжение боя на палубах кораблей сошло на нет, а живых осталось не более полутора десятков, мечники перешагнули борт. Почти не встречая сопротивления, они прошли по окровавленной палубе до самого конца.

Гюнтер очнулся от дикой боли в груди, дышать было тяжело, на его животе лежала нога Браги. Ушлый староста получил маленький метательный топор точно в затылок, как раз в тот момент, когда своими загребущими руками пытался отнести сундук на свой корабль. Силён был, раз смог поднять такую тяжесть, с которой два крепыша еле совладали. «Молодец, бургундец», – подумал Гюнтер, вспоминая вечно молчаливого воина, который в свободное время не предавался распитию бражки, а всегда тренировался в метании своего бродекса. Швабец приподнялся и увидел руссов. Однообразно экипированные воины освобождали от доспехов как раненых, так и убитых, складывая их на палубу, ближе к корме судна. Сейчас очередь дойдёт и до него. Ловкие руки бородатого ушкуйника расстегнули ремень, задрали холщовую накидку и перевернули швабца на живот.

– Добрый панцирь, не иначе воевода, Сеня, подсоби стянуть. – Новгородец разрезал ножом ремешки и с помощью друга стал стягивать бронь.

Сознание вновь покинуло Гюнтера, одна только мысль: откуда здесь могли взяться руссы – лишила его чувств.

– Смотри, как кольчужку стянули, вроде задышал, этого на нос. – Сеня сдёрнул сапоги, перевязал их за голенища обрезком кожаного шнура, перекинул через плечо и вместе с Жданом поволок тело швабца к кучке раненых.

Притулив пленного к борту, Ждан и Сеня отправились продолжать увлекательное занятие, за пару минут боя ушкуйники стали богачами. По скромным оценкам Якова, который больше врачевал, нежели воевал, от продажи одного оружия и доспехов на брата выходило по десять гривен. А ведь ещё был целый сундук с серебром.

– Слышь, Ждан, я на будущий год к Пахому Ильичу напрошусь снова, думаю, не откажет. – Сеня высматривал, кого б ещё обыскать на предмет ценных вещей, не обратив внимания, что Гюнтер уже переваливался через борт, стараясь избежать рабства.

– Держи! Уйдёт нехристь!

Но было уже поздно, в одном исподнем и зацепившейся за ногу накидке с крестом швабец нырнул в Неву. В отличие от своих наёмников, Гюнтер умел плавать. Как ни странны бывают жизненные обстоятельства, но искусству надолго задерживать дыхание и плыть под водой его научил славянин, долго живший в замке отца. Оно и спасло его от земляков учителя. Гюнтер Штауфен плыл под водой, стараясь оказаться как можно дальше от проклятого места, где разбились все смелые мечты авантюриста. До берега, где ушкуйники Меши грабили корабли, отбиваясь от наседавших свеев, оставалось двести пятьдесят саженей и в два раза больше от конной дружины новгородского конунга.

Яков Полочанин подъехал к князю, передал новый щит и протянул флягу с ключевой водой со словами:

– Отходить надо, Ярославович. Воев зря положим.

– Крепко встали, – сквозь бульканье воды послышался ответ.

Александр утолил жажду, отдал флягу своему ловчему, посмотрел на червленое поле нового щита и задумался. Бой почти прекратился, возле дома ижорца Фаси организовал непробиваемый для конницы строй копейщиков, окружив себя личной дружиной и баррикадой с двух сторон. На левом фланге новгородцы так и не смогли продвинуться вглубь, хотя и оттеснили свеев от берега к устью. Сбыслав Якунович со своими людьми стоял в центре подобно скале, но стоял, а не двигался вперёд. Пахом Ильич на том берегу из самострелов только беспокоил тыл вражеского войска. Хоть это и заставляет неприятеля держать почти сотню у кораблей и наверняка не один десяток убитых с ранеными, но опять-таки, они не связаны боем и могут быть использованы как резерв. Надежда, что свеи пошлют на противоположный берег десант, не оправдала себя. Вместо этого шнеки ушли на середину реки и перестали быть видны.

– Победит не тот, за кем останется поле, а тот – кто выполнил всё задуманное в бою. – Яков процитировал одно из высказываний учителя Александра, Фёдора Даниловича, который наставлял молодого князя несколько лет назад, в Торопце.

Внезапно взревел боевой рог. Со стороны свеев отделился всадник без оружия и поскакал в сторону князя, рядом с которым развевался стяг.

– Герольд, – тихо высказал вслух своё предположение знаменосец.

– Кто? – переспросил князь, не расслышав из-за звука рога своего дружинника.

– Переговорщик! Пропустите его! – Яков громко крикнул, чтобы все слышали.

Герольд говорил на понятном новгородцам языке, очень гордо, но было заметно, что волнуется.

– Ярл Ульф Фаси предлагает прекратить кровопролитие. Позвольте нам похоронить павших воинов. На рассвете мы уйдём. Во сколько конунг оценивает нанесённую ему обиду?

Вопрос был задан очень щекотливый. По сути, претензии мог предъявить только владелец земель, на которые высадились свеи, то есть выборный Совет, которого здесь не наблюдалось, а значит, новгородцы оставались не у дел, хотя и участвовали в бою. Александр, как приглашённый князь, по сути, оказывая городу неоценимую услугу, лишь выполнял свою работу. И если не вдаваться в хитросплетение отношений князя и бояр Новгорода, то перемирие он мог заключить и без одобрения последних. А вот вопрос войны и преференций – нет. Но если в этом году свеи подпишут мирный договор, то новгородцы получат козырного туза в противостоянии с Твердилой Иванковичем, который спит и видит свой Псков вышедшим из-под опеки соседа, пусть и в католических объятиях ордена. Упускать такого момента было нельзя.

– Хорошо, сначала мы заберём своих и отойдём на три полёта стрелы. Передай Фаси, что мне нужен договор о мире, на десять лет.

Герольд вернулся к дому ижорца, передавая ответ. Крест возле Ульфа несколько раз дёрнулся, и вскоре переговорщик прискакал снова. Фаси принял все условия, но с одной просьбой: отдайте отца Лоренцо, монах, мол, не воин, гулял, цветы собирал.

– Если он в полоне, то отдадим. Яков, труби отход. – Александр развернул коня и отправился в сторону леса.

Новгородское ополчение отходило с поля боя, унося убитых и раненых. В это время из воды на четвереньках выполз Гюнтер. Возле полузатопленной шнеки валялись тела убитых, берег стал красный от крови, а сопутствующий смерти запах поспособствовал освобождению желудка.

– Вяжи его, ребята! Как раз на Снорьку сменяю. – Микула подскочил к обессиленному швабцу, ловко связал ему руки, накинул петлю на шею и поволок за собой.

– Господи! Что ж не везёт мне так? – Гюнтер, только что чудом освободившись из плена, снова оказался у руссов, только теперь весь мокрый и связанный, да ещё обблёванный.

В это время Ждан докладывал Бренко, когда тот осматривал собранные трофеи.

– В шнеке, что посерёдке, прорублено дно, вода так и хлещет. Я заткнул тряпками, но если не законопатить основательно, к утру затонет. Дальняя – не протянет и до осени, гниль. Огонь мы потушили, но я бы и год назад в пруду на неё не сел бы, да и тлеет там что-то.

– Мёртвых на дальнюю, а эту, – Андрей показал рукой на судно, к которому была пришвартована ладья, – с собой. На ней крови меньше. Все за работу!

Едва живых, но уже не безнадёжных девятерых наёмников уложили на развёрнутый трофейный парус. Судьба подарила им ещё один шанс и не обманула. Не то, что бы лекарское искусство было на высоте, просто вовремя наложенная повязка со мхом и немного заботы со стороны победителей, вносящих лепту в будущий капитал, не дали окончательно загнуться раненым. Каждый пленник стоил денег, особенно воин. Причём раза так в два дороже кожевенника или горшечника. Только лечение ран не дешёвое удовольствие, так что не было никакого сострадания, только расчёт. Посему и отсутствовали слова возмущения, когда живых, но со смертельными ранами скидывали вперемежку с трупами. Таковы были правила войны, впрочем, и в наше время, несмотря на все принятые конвенции, они не намного изменились.

Ближе к обеду два корабля пристали к берегу в условленном месте. Пахом Ильич одновременно радовался и немного был опечален. Сеня случайно нашёл в трюме второй сундук, когда вытаскивал плотницкие инструменты. Меньше основного, но также с серебром. А вот, немца, на которого он так рассчитывал – не было. И если бы его просто убили, так нет.

– Утёк гад. Понимаешь, Лексей. Как бы объяснить… Сбыслав, он так хотел, ай, бес с ним. Главное, что все живы.

Ильич в сердцах махнул рукой и направился к сундукам пересчитывать марки. Спустя час, после доклада Бренко он уже представлял весь объём добычи и мог послать гонца к боярам. Сумма впечатляла даже привыкшего за последний год к большим цифрам Ильича. Тут-то и охватила купца настоящая печаль. Вызвав к себе командира своей дружины, Пахом поделился с ним мнением, что неплохо бы организовать маленький, но весьма надёжный и, самое главное, преданный отряд. Богатство и беда если и не братья, то очень близкие родственники. Не дай бог, кому-нибудь стукнет в голову подлая мыслишка, – горе начнётся; вот и должны в этот момент отобранные люди пагубные для всего коллектива идеи пресечь. Бренко задумался, а потом назвал с десяток имён, причём несколько из них были не из его старой шайки. С ними уже занимался я. Немного убеждений, немного угроз, немного обещаний, приправленных религиозными идеями и пара фокусов. В общем, этот десяток теперь находился в непосредственной близости к сундукам.

Протяжный троекратный рёв рога возвестил об окончании бойни на реке Ижорка, впоследствии названной Невской битвой. Новгородское войско отошло к своему лагерю, приблизительно, где сейчас находится Усть-Ижорское кладбище, выставив боевое охранение, которое каждый час докладывало, что творят недавние противники. Пора было подводить итоги. Убитыми было потеряно двадцать три дружинника боярского ополчения, почти половина из примкнувших ладожан и с дюжину ижорских охотников. Оставшиеся в живых все через одного пестрят окровавленными повязками. Сколько из них переживут эту ночь, не брался сказать ни один лекарь. Хорошо, если выживет треть. На полянке все места, где давали тень деревья, были устланы самодельными носилками с перевязанными горожанами, вокруг которых бродили несколько стариков с молодыми помощниками. Местных колдунов привёл ижорский вождь, и те оказывали примитивную медицинскую помощь, в основном специализированными болеутоляющими препаратами. Княжья дружина не досчиталась сорока человек, ранен был каждый пятый, и огромные потери среди лошадей, настолько, что заводных коней не осталось вовсе.

Гаврила Алексич сидел в палатке Якуновича, схватившись за голову. Поход за казной вышел кровавым.

– Что я дома скажу?

– Новгород отстояли! Честь нам и слава за это. А серебро, Гаврюша, оно приходящее. – Сбыслав успокаивал друга.

– К вам тут гонец от Пахома Ильича. – В палатку заглянул караульный, увидел опечаленных бояр и тут же скрылся, закрыв за собой полог.

– Зови скорее! – раздалось из шатра.

Пелгуй вошёл, перекрестился на складень, сделал паузу и на одном дыхании выпалил:

– Пахом Ильич просил передать, казна захвачена, четыре сотни марок.

– Я же говорил, что всё получится, Сбыслав, а ты мне не верил. – Гаврила Алексич так обрадовался услышанному, что опрокинул кубок с медовухой.

– Э-э-э… Пахом Ильич больше ничего не просил передать? – Якунович воровато посмотрел по сторонам, вытирая капли со своих сапог.

– Четыреста марок – это ваша доля. Через пять дней Пахом Ильич будет рад встрече в своём тереме, в Новгороде. – Пелгуй поклонился и вышел.

Не слишком радостное настроение отмечалось и в противоположном лагере. Фаси вновь оказался в доме убитого ижорца и ходил мрачнее тучи. Поход, который должен был принести богатство и славу, обернулся с точностью наоборот. Занятые под безбожный процент марки накрылись медным тазом, армия разгромлена, крепость не выстроена. Одно утешение: личный отряд относительно сохранён и Гунгир всё ещё в этом мире. Еле живой, он смог продержаться на воде, ухватившись за какую-то корягу, и выплыть к берегу. Рассказ о вероломстве сосватанного в поход Томасом наёмника Рагнара, вообще не входил ни в какие рамки. Вызванный священник что-то мямлил, опустив голову.

– Твой епископ сознательно навязал своего прихвостня. Я ни за что не взял бы его с собой. – Ульф смочил тряпку в воде и приложил её к голове израненного друга.

– Сам в недоумении, но на то воля Господа. Всё за грехи. – Священник сложил ладошки лодочкой и стал читать молитву, слова которой ярл не понимал.

– Я забуду об этом, если Томас возместит ущерб, так и передай ему, я ничего не должен и вообще ничего не было! Никаких упоминаний! Позор скроет это проклятая земля, ноги моей здесь больше не будет.

– Передам, вот только обрадуется ли епископ этому? Тем более что потерян Лоренцо, – пытался напомнить священник, – он очень важен.

– Ах вы твари! Шелудивая свора! Лоренцо потерян (передразнивая), а девять рыцарей, изрубленные на куски? А брат Гунгира? Вон отсюда! – Ульф вскочил в бешенстве.

– Побойся Бо… – Священник выскочил за дверь, спасая свою шкуру.

Отложив шишку, которую он собирался запустить в церковника, Ульф склонился над Гунгиром. Тот раскрыл рот, силясь что-то сказать, и, собрав всю волю в кулак, переборол боль. Ярлу показалось, что он произнёс: «Слушай».

– Там, на шнеке, где Гуннар хранил свои инструменты, за доской с руной я спрятал тысячу марок. Рагнар не нашёл, скорее, Ульф, спаси хоть это. – Гунгир снова потерял сознание.

Ждан ошибся, шнека не дотянула до утра. Вода уже покрывала палубу, и прогнившие, обгоревшие борта судна Гюнтера не выдержали, лопнули, отпуская в последнее плавание мёртвый корабль. Лодка, направленная на спасение остатка казны, замерла в ста саженях от места трагедии. Нева сомкнула свои воды, окончательно похоронив надежду Фаси. Это была последняя точка. Четыреста двадцать свеев и почти столько же раненых возвращались восвояси, оставив за собой братскую могилу и горящий дом ижорского кузнеца.

3. Боярин Пахом Ильич

Александр Ярославович свернул свой лагерь, как только последняя шнека скрылась из вида. Пошёл дождь. Казалось, природа хочет поскорее очистить свою землю от людского безобразия и требовала не мешать ей на этом поприще. Полтора часа периодически затухающего и вновь набирающего силу ливня превратили землю в вязкую кашу. Ижорка вспучилась, и некогда прозрачная вода покрылась всевозможным намытым мусором, утекающим в необъятную Неву. Но стоило пройти пяток вёрст на восток, как о дожде уже ничего не напоминало. Князь был в приподнятом настроении и загадочно улыбался. То, что когда-то про свои божественные откровения поведал оруженосец Пелгуй, а затем новгородский купец Пахом Ильич, настолько увязывалось с признанием Лоренцо, что можно было провести прекрасную комбинацию, рассчитанную на несколько лет вперёд. «Надо посоветоваться с отцом, он более умудрён в подобных делах», – думал про себя Александр. Дружина возвращалась в Городец, и с ехавшим по правую руку Яковом они немного вырвались вперёд от основного войска.

– Зря ты отпустил этого монаха, новгородские бояре не поверят, – прервал размышления князя Яков Полочанин.

– Поверят. Как падёт Псков, сразу поверят. А пока действуем по плану. Торжественный въезд в Новгород, ну а через пару месяцев, позорное бегство. – Ярославович рассмеялся.

– Хихикаешь, а ведь псковчане почти наши люди. Ведь можем спасти же? – Яков нахмурился.

– Что должно быть – то случится. Таков ход событий. Если не сейчас, то через десять лет. Только вместо Твердилы, там будет Пердило. Вольный город князю не нужен, только покорённый или освобождённый. Не это меня беспокоит. Какой интересный человек, этот Пахом Ильич. Всё у него одно за другим идёт, как верёвочкой связано, и из одного следующее вытекает. Яков! Наперегонки, вон до той сосны, пошла! – Князь пришпорил коня, стараясь отвлечься от мыслей, которые рисовали грядущее.

Одна из перспектив, туманно обрисованная Ильичом, – пророчила голодную зиму. Зависимый от поставок продовольствия Новгород вновь оказывался один на один со своим извечным врагом – бескормицей. Выручавшего хлеба с юга можно было не ждать, и это оказалась не проводимая часто соседними княжествами торговая война, всё было гораздо хуже. На разорённую нашествием землю свалился недород, что означало сокращение транзитного хлеба. Но и это не являлось большой проблемой, кабы не торговые контракты новгородских предпринимателей с Северной Европой. Исповедуя принцип: доить пока доится, торгаши вымели бы амбары подчистую. Теоретически защитой от этого являлось повышение пошлины на вывоз, но хлебное лобби Новгорода было настолько сильным, что ни один посадник так и не рискнул это осуществить. Оставался единственный верный способ – это самому возглавить весь процесс. Пахом предлагал централизованную закупку, которая обрубит хвосты многим новгородским спекулянтам, переправляющим зерно свеям. Озимая рожь и яровая пшеница, с огромным трудом выращенные на подвластных территориях, должны были быть скуплены на корню, то есть до сбора урожая. Пахом Ильич мог прокрутить операцию и сам, но у него не хватало людского резерва, которым обладал князь. Семь пудов серебра, десять сотен серпов, пятьдесят железных плугов и столько же борон выставлял купец со своей стороны. От Александра требовался административный ресурс, не бесплатно, конечно. Пройдёт время, пока недовольные бояре, лишившись своей прибыли, соберут вече. Главное, успеть за эти два месяца заполнить амбары. Ну а потом, за вырученные гривны, можно утроить дружину, а там, глядишь, и великий князь Александр – правитель Руси. Но то – в будущем, а в настоящем, не имея сильного войска, нельзя вести своей игры без оглядки на отца. Встанет Ярослав не с той ноги, и уже братец верховодит в Новгороде, а Александр у него на побегушках. То, что орденцы вскоре подойдут к Изборску, князя ни чуточку не волновало. Юный властитель уже мыслил другими масштабами, может, именно тогда у него зародилась идея использовать монгольскую конницу в своих планах. Проще отдать часть собираемых налогов Орде и всегда иметь про запас угрозу вторжения кочевников на западные земли, чем положить остатки дружины в оборонительных боях. Кабы все разом, как говорил Пахом, в прошлом году, под единым командованием, и чтоб за неисполнение приказа – смерть, независимо от родовитости провинившегося, тогда можно было и без Орды. А сейчас время упущено, не в том положении северная Русь.

– Слышишь, Яков! Дела великие нас ожидают. – Александр хлопнул своего ловчего по плечу, который сознательно придержал лошадь, давая князю выиграть короткую гонку.

– У тебя каждый день так начинается, спустись на землю. В поход сходили, половина дружины изранена, без числа душ положили и в два раза больше по дороге схороним, заметь, отменных воев. Коней загубили, а за что?

Яков Полочанин знал Александра с отрочества и мог открыто говорить на неприятные для слуха темы. В отличие от князя, он не разделял военную и экономическую составляющую любой войны. Для него она была едина. И то, что сейчас обошлись малыми, несопоставимыми с возможными будущими потерями, он тоже понимал, но червячок сомнений свербил.

– Всё ты выгоду ищешь, а слава? Вон свею под зад как дали, улепётывал, аж пятки сверкали. – Рассмеялся Ярославович.

– А толку? Ни пленника знатного, ни серебра звонкого. Так и дружину потерять не долго, разбегутся. Савве, вот, гривну пообещал, а где возьмёшь? – Яков бурчал под нос, но больше для порядка, победа – она всегда в радость для воина.

– Будет тебе полон знатный, но не сейчас, чуть позже. А что до гривен, так ты не переживай, как в Новгород прибудем, пир закатим, никого не забуду. Слово даю. – Александр хотел было перекреститься, но передумал, не тот случай.

Пахом Ильич опередил новгородскую рать на целые сутки, мог бы и раньше прибыть, расчет с ушкуйниками задержал на Неве. Остановившись на Ореховом острове, когда-то служившем речным разбойникам и считавшемся надёжным укрытием, до той поры, пока ладожане не сожгли их острог дотла лет десять назад, начали делить добычу. К слову, не все хорошие начинания удовлетворяют участников в полном объёме, да и сложности стали появляться с той стороны, откуда их и не стоило ожидать. В арсенале ладей не оказалось самых банальных весов, без которых ни один уважающий себя купец и шагу ступить не может. И если с золотыми монетами всё было предельно понятно, после пересчёта Пахом обещал их компенсировать, то с серебром всё затянулось. Естественно, ни о каком «гамбургском счёте» речи не велось. Доли отмеряли почти на глазок, используя обыкновенную доску, положенную на выпуклый камень. В сундуке оказалась новгородская гривна, её положили на одну оконечность доски, а на другую клали монетки и кусочки серебра. Попадались и давно негодные незатейливые украшения, и перстни с камнями, и даже позолоченная проволока, пока вес не уравнивался. После этого, в холстину завязывали серебро, общим весом на десять гривен, и процедура повторялась. Таким образом, и узнали размер добычи. В завершении подсчёта Ильич достал блокнот, где были записаны расходы на обмундирование отряда. Все помнили, что за каждым закреплён долг, но берёшь же чужое, а отдавать приходится своё. Даже с учётом богатой добычи доимка не покрывалась полностью. Рассчитывавшие в момент озолотиться новгородцы подняли хай и стали по привычке требовать справедливого дележа, подбивая остальных. Несостоявшееся вече завершилось в несколько секунд. По команде Пахома, Бренко выдернул крикливого зачинщика, и вольница лишилась одного бойца, по крайней мере, на полчаса. В итоге, всем достались лишь доспехи, мелкий скарб и оружие, снятое с наёмников, доля в продаже пленников да по полгривны на брата немедленно. Обратно отдавать кольчуги, каски, секиры и мечи, выданные перед походом, никто не стал, даже пришедший в себя от нокаута Злобко. Напротив, все наперебой интересовались своей дальнейшей судьбой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гранат, так в старину называли этот камень.

Вернуться

2

Кряжи – это незатапливаемые склоны речной долины, состоящие из коренных горных пород. Обрывистый пойменный берег называют яром. Пойма – часть речной долины, затапливаемая паводковыми водами.

Вернуться

3

В эпоху средневековья неприкосновенность посла поначалу не была полностью безусловной. В Византии, например, традиция запрещала убить чужого посла, оскорбить его, но не возбранялось арестовать. Лишь к XVII в. установилось в качестве неоспоримого правила, что посол неподсуден. Иммунитет распространялся даже на случаи, когда посол оказывался замешан в политические заговоры внутри страны. В середине XIII в. появилось и столь важное впоследствии слово ambaxadea («вестник»), фактически коим и являлся Магнус.

Вернуться

4

Купцы, плавающие на Русь, носят в сагах прозвище «Гардский» (gerzkr), образованное от наименования Руси Garðar.

Вернуться

5

Колдунья, по легендам могла наслать порчу даже на асов.

Вернуться

6

Рулевое весло на шнеке.

Вернуться

7

Скандинавский бог моря и покровитель мореплавателей.

Вернуться

8

Öre – скандинавское название весовой единицы в ¹/₈ марки.

Вернуться

9

Образцом договоров – своего рода подрядов на феодальное ополчение – является договор короля английского Генриха I (сына Вильгельма Завоевателя) с графом Робертом Фландрским (1103 г.). Последний обязался за сумму в 400 марок, уплачиваемую ежегодно, выставлять в случае нужды в распоряжение английского короля 1000 рыцарей, каждого с тремя конями. Договор был недействителен против короля Франции, вассалом коего являлся граф Фландрский. Рыцари должны быть готовы к посадке на суда через 40 дней по предъявлении требования к графу Фландрскому.

Вернуться