Наталия Михайловна Терентьева
Танцующая на ветру

Мы, русские порядочные люди, питаем пристрастие к этим вопросам, остающимся без разрешения.

А.П. Чехов. О любви

© Н. Терентьева

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Я сбежала по ступенькам, на ходу застегивая пальто. Конец января, глубокая зима, снег, ветер, белая пелена, солнца нет уже неделю… И вдруг с утра запели птицы, и понимаешь – всё, время неумолимо пошло на весну. Скорей бы… Что-то ведь наверняка изменится весной, то, что никак не удается изменить сейчас.

У дома, разумеется, стояла машина Виктора Сергеевича. Не отвыкну никак называть его по отчеству. Не хочу, наверное, отвыкать, сама ставлю между нами грань. Боюсь переступить ее. Или не хочу.

Соседки по общежитию, девочки в училище, которые видят, как он иногда привозит или встречает меня, совсем по-другому понимают наши отношения. Объяснять – смысла нет – не поверят или просто не поймут.

– Выспалась? – улыбнулся Виктор Сергеевич самой хорошей своей улыбкой.

Улыбка у него на самом деле хорошая, искренняя, теплая.

Почему вот только мне от нее не становится тепло? Почему, почему… Так много ответов, на которые я сама себе не могу ответить.

– Нет, – покачала я головой, садясь в машину. – Доброе утро.

– Привет, – он поцеловал меня в щеку.

Как кто? Как друг? Как старший брат? Как учитель по танцам? Бывший, я ведь не успеваю теперь к нему на занятия. Потому что мне нужно хорошо учиться и подрабатывать. Это удается совмещать, но на танцы времени не остается, хотя мне и не хватает наших танцевальных занятий, на которые я ходила столько лет, пока жила в детдоме.

Виктор Сергеевич много раз предлагал мне помощь. И я себя очень странно чувствую, если соглашаюсь. Пару раз я взяла продукты. Один раз не смогла отказаться от шарфа и шапки, которые обнаружила у себя в сумке – он подложил их туда. Потом пришлось согласиться на новые сапоги – когда пришли холода, а я не накопила на теплую обувь.

Самое трудное в моем положении сейчас – это полное отсутствие денег. Иногда я в отчаянии останавливаюсь и думаю – вот зачем я придумала себе это высшее образование, к которому мне предстоит такой далекий, такой сложный путь. И я еще только в самом начале пути… И тогда я вспоминаю маму, ее глаза, ее голос, вспоминаю обещания, которые я давала самой себе… Трудно иногда сдержать слово, данное себе. А кому мне его давать? Не Виктору Сергеевичу же.

– Почему не выспалась? – Он заботливо поправил мой шарф. Как… старший брат. Да, мне так легче думать. Потому что иначе я думать не хочу. – Занималась?

– Лена, соседка, не спала, ходила, шумела, включала свет, приставала с разговорами…

– Руся… – Виктор Сергеевич положил одну руку мне на колено и тут же ее снял. Спасибо трактору-снегоуборщику, который неторопливо выехал с боковой улицы и перегородил там путь. Виктору Сергеевичу пришлось объезжать его по встречной полосе.

Я тем временем незаметно отодвинулась к двери. Да, конечно, я целовалась с ним в танцевальном зале. Два года назад. И… мой тренер мне очень нравился. Нравится ли сейчас? Не знаю. Как будто внутри меня живут два разных человека. Это, наверно, как раз те люди, которые дают друг другу слово. Один смотрит на Виктора Сергеевича с удовольствием, разглядывает его губы, щеки, подбородок… Как-то волнуется от его прикосновений… А другой – сухой и прагматичный, говорит: «Нет уж, я отлично знаю все уловки Виктора Сергеевича, я отлично помню, как рыдала Вульфа, моя училка по рисованию, когда он ее бросил и полюбил кого-то еще. То ли меня и еще одну девушку, то ли одну меня…»

А я слушаю разговоры этих разных людей у себя в голове и принимаю среднее решение. Ни то, ни это. Иногда необходимость постоянных компромиссов приводит меня в уныние. На компромиссы приходится идти постоянно, каждый день. Или это закон нашего мира, один из самых главных, который почему-то никто не объясняет тебе? Или нам не объяснял, тем, кто рос не дома, не с родителями.

– Отец не звонил? – спросил Виктор Сергеевич. – Ни разу?

Я покачала головой. Все равно мне с моим биологическим отцом разговаривать не о чем. Пока я была маленькой, он приезжал два раза в детский дом и несколько раз звонил. Один раз даже прислал к Новому году посылку с конфетами и… телефоном. Телефон этот у меня давно украли, выхватили в электричке, когда я однажды решила съездить в Москву к маме на кладбище.

Но теперь… Да я и сама не стала бы с ним ни о чем разговаривать, потому что сейчас я понимаю, что он сделал. Если бы не он, я бы вернулась в нашу с мамой квартиру в восемнадцать лет, до которых мне осталось совсем немного. Но папа нашел способ и перевел эту квартиру на себя. И продал ее. Не знаю, как ему это удалось – то ли он подделал какие-то документы, то ли договорился как-то с опекой. Я решила, что, когда немного встану на ноги, хотя бы достигну совершеннолетия, я попробую вступить с ним в неравный бой, правил которого я не знаю. А пока, кроме безнадежности и растерянности, у меня этот вопрос не вызывает ничего.

Мне сейчас есть где временно жить. Как и всем нашим, мне дали комнату в общежитии. Это здорово и поначалу было очень непривычно – у меня почти своя комната, в сравнении с детским домом, где в комнате было двенадцать человек. Комната на двоих, прошлогодняя моя соседка уехала из города за каким-то парнем, у нынешней соседки Лены неплохой характер, она умеренно пьет, (в общежитии некоторые начинают пить неумеренно), удивительное дело – не курит! – и, самое главное, не водит парней. Просто парня у нее пока нет. И у нас в комнате нет ни гулянок, ни свиданий. А в других комнатах всего этого в избытке.

Я легко переношу ее полуночный режим и неумные разговоры. На занятия Лена ходит нерегулярно, на первые пары – практически никогда, ложится поздно, а все наши разговоры в основном сводятся к тому, что будет, когда Лена выйдет замуж за сына какого-нибудь олигарха или, лучше, за самого олигарха. Потому что молодых жен любят и балуют гораздо больше. Где Лена может встретиться с олигархом, мы с ней вместе придумываем каждый раз (на самом деле гипотетических мест много!). И вот она мечтает об этом с утра до вечера и расписывает свою будущую жизнь, полную услад и развлечений. Ведь мечтами в принципе можно жить.

Лена не из детского дома. В нашем общежитии – в основном те, кто учится в педагогическом училище и просто далеко живут. Лена раз или два в месяц ездит на выходные домой, за четыреста километров, и, приехав, рассказывает мне о своей семье, где, кроме нее, еще двое мальчиков, ее братьев, мать и новый мамин муж, узбек Яша, которого на самом деле зовут Якуп. И Ленины братья с утра до вечера сражаются с этим Яшей, чтобы выжить его из дома. Одному брату при этом шесть лет, другому одиннадцать. Поэтому победить Яшу они пока не могут.

– Я встречу тебя после учебы? – полуутвердительно спросил Виктор Сергеевич, видя, что я задумалась.

Я покачала головой:

– Нет.

– Почему?

Иногда Виктору Сергеевичу надоедает роль терпеливого старшего товарища, у которого нет никаких прав на меня. И он начинает настойчиво придвигаться, придвигаться…

– Хочу прогуляться после занятий. А потом у меня работа.

Виктор Сергеевич вздохнул:

– Понятно. Всеми способами хочешь утвердиться в своей независимости от меня?

– Да нет. Просто надо же мне чем-то зарабатывать.

– Я могу давать тебе денег.

– Нет.

– Почему, Руся?

Я посмотрела на Виктора Сергеевича и отвернулась. Не могу я это объяснить даже самой себе. Нет, и все.

Летом я нашла себе неожиданную работу. Я помогла с сумками одной женщине, которая набрала слишком много и никак не могла спустить тележку на колесиках с лестницы магазина. Разговорилась с ней, она оказалась работницей соцслужбы. На работу меня туда не взяли, но я стала убираться у одной пожилой пары. Когда-то они работали в городском театре, женщина была актрисой, а ее муж заведовал монтировочным цехом, отвечал за декорации. Живут они небогато, но им помогает сын. Дом их на окраине города. Убирать свой старый и достаточно большой дом им тяжело, и поэтому они обрадовались, когда работница соцслужбы привела им меня.

Не могу сказать, что эта работа мне очень нравится. Убраться в доме полностью просто невозможно. Есть слишком запущенные места, есть совсем старые вещи, рассыпающиеся стулья и отваливающиеся дверцы шкафов, кое-где отходят обои, которыми, к сожалению, обклеены деревянные стены дома. Кому-то когда-то показалось, что так будет уютнее. И вообще, мне уборка не приносит большого удовлетворения. Даже наоборот. Я понимаю, что эта работа бессмысленна, монотонна и почти бесполезна. Пыль тут же садится обратно, старые пятна не оттираются. Но «мои старики», как кто-то быстренько окрестил их в моей собственной голове, очень довольны. Они тоже иногда зовут меня внученькой, всегда поят чаем, пытаются накормить поплотнее, жалеют…

Мне не только не нужна жалость, она мне в тягость. Но я вижу, как им хочется сделать что-то для меня хорошее, подкормить, подарить какую-нибудь старую вещицу или шоколадку, и я им подыгрываю – иногда. А иногда – ставлю барьер, не поддаюсь на их теплые уговоры, уберусь и уйду, молча. Они переживают, вздыхают, смотрят мне вслед, оба, из окна, стоят рядышком и смотрят. Это трогательно и… совершенно мне не нужно.

Как-то я стала жестче, сама замечаю. Просто жизнь моя изменилась. Столько всего непонятного, сложного. Я стараюсь хорошо учиться и очень устаю. Есть какие-то не решаемые вопросы. Например, мне не хватает одежды. Заработать на нее я пока не могу. При выпуске из детского дома мне отдали только мою внесезонную куртку, которую можно носить и осенью, и зимой, сапоги, брюки и свитер. Все. Так положено. У нас же нет своих вещей. И еще дали пять тысяч рублей на покупки. Я купила красивую блузку, чтобы ходить в училище, сапоги и туфли. И деньги закончились. Поэтому я постоянно думаю, как мне заработать. То, что я получаю за уборку, я трачу на еду, но этого совершенно не хватает. В месяц нам платят пять тысяч рублей – всем детдомовцам, пока мы учимся. Но эти деньги расходятся как-то очень быстро. Я поначалу не знала, что нужно покупать, чтобы приготовить, к примеру, суп. Или потушить мясо. Поэтому покупала уже готовую еду – колбасу, сыр. И проела все свои деньги за две недели. Теперь я научилась готовить и пытаюсь планировать и рассчитывать. Меня это невероятно угнетает, но иначе не проживешь.

– Я все-таки встречу тебя. Не нравится мне твое состояние. Ты отдаляешься и отдаляешься от меня, – сказал Виктор Сергеевич. – Не хочешь ехать – прогуляемся. У меня как раз до вечернего занятия будет время.

Я посмотрела на своего бывшего тренера. Отчего-то мне так легко было представить, как он говорит мне, слегка улыбаясь и отводя глаза: «Прости, я занят… Я как-нибудь позвоню… обязательно…» Он мне так никогда не говорил, даже рядом ничего подобного не было. Почему? Потому что я никогда не открывалась ему до конца. Во всех смыслах.

Нет, никогда я ему не поверю. Я ведь и теперь не знаю, с кем он кроме меня встречается. А поверить, что он, как наивный мальчик, влюбился в меня и терпеливо добивается моего расположения, мне трудно. Ходит, сопит и страдает, ожидая, когда же, наконец, я вырасту и полностью расположусь к нему… Очень сомневаюсь.

Тем более что у меня есть еще один «мальчик», который тоже добивается, без устали, вот уже который год, только не терпеливо, а глупо, настойчиво, со скандалами, демаршами и всякими прочими закидонами.

– Как Паша, кстати? – спросил Виктор Сергеевич, словно уловив мою мысль.

Как странно. Это бывает очень часто. Не успею я подумать о своем бывшем тренере, как на экране монитора появляется значок его сообщения. Размышляю о чем-то о своем, а он каким-то удивительным образом улавливает ход моих мыслей.

Сейчас я даже вздрогнула. Как он может так залезать мне в голову? С помощью чего? Он настраивается на «мою волну»? А что такое «моя волна»? Я чего-то не знаю сама о себе, а Виктор Сергеевич знает?

– Паша – плохо, как всегда. Вы же знаете. Это норма.

– Руся… – Мой милый тренер потянулся ко мне – то ли, чтобы поцеловать в щеку (уже не первый раз сегодня), то ли чтобы заглянуть в глаза. И я не знаю, что опаснее.

– Мне пора идти, – остановила я Виктора Сергеевича. – Я опоздаю. А Тетёрка терпеть не может, когда кто-то опаздывает. Заставляет петь.

– Петь? – засмеялся Виктор Сергеевич, быстро заглушил мотор и вышел вместе со мной. – Петь… А станцевать не пойдет? Ты когда вообще на занятия придешь? У меня ваша группа официально до восемнадцати лет, солистки так и нет… Ты ушла, никем не заменишь…

Я кивнула и чуть убыстрила шаг. Вот зачем ему надо доводить меня до дверей? Чтобы все видели, что я – его девушка? Что за собственнические настроения? Он еще и попытался взять меня за плечо. Наверно, со мной что-то случилось. Мне все меньше и меньше нравятся его ненавязчивые, но постоянные попытки как-то ненароком сблизиться со мной.

Девчонки, курившие под вывеской «Педагогическое училище», стали хихикать и крутиться, как только увидели Виктора Сергеевича. Я тоже, когда вижу его со стороны, когда он настойчиво не пытается завладеть моим плечом, локтем, ладонью, не смотрит в глаза, сама удивляюсь – насколько же он хорош. Чуть выше среднего роста, самую малость, чтобы быть приятно рослым, но не слишком высоким, крепкий, изящный одновременно – танцор же, и на лицо необыкновенно мил. Все правильно в лице, чуть-чуть большеваты уши, не совсем идеальны брови, но это его не портит, иначе лицо было бы конфетно-кукольно-сладким. А так – просто заглядеться. Вроде как…

– Пока! – чуть обиженно сказал Виктор Сергеевич и махнул мне рукой.

Этот жест можно было понимать по-разному. Можно как обычное «До встречи!», а можно – «Ну, хватит уже выпендриваться!». Если честно, я до конца не хочу расставаться с ним. У меня вообще нет причин расставаться с ним. Меня устраивает, когда все так, как сейчас. А его, кажется, – нет.

Я видела, как все до единой девчонки проводили его глазами. Слышала их подтексты в обычном «Привет, как дела?». Они думают, что им понятно, как у меня дела. Пока меня привозит вот этот взрослый симпатичный дядька, молодой и гладкий, дела у меня хорошо. Я пожала плечами, ответила всем и никому в частности: «Привет!» – и побыстрее прошла вовнутрь, пока и вправду не начались занятия. Мне везет на учительниц, которые выцепляют меня из общей массы и начинают привязываться. Каждая по-своему.

Вульфа когда-то умирала от ревности к Виктору Сергеевичу, дралась и набрасывалась на меня; мою классную Серафиму, в общем хорошую и даже добрую тетку, шатало туда-сюда от любви до ненависти ко мне. А вот нынешняя куратор нашей группы, ведущая у нас профильный предмет «русская литература», Тетёрка, Тетерина Людмила Петровна, крепкая пятидесятилетняя женщина пятидесятого размера, приглядывалась ко мне целый год, относилась довольно нейтрально, а в этом году вдруг сосредоточила на мне весь свой интерес.

Сначала я думала, что она была обрадована результатами первых двух сессий – я сдала все предметы на пятерки и не просто сдала, а с легкостью, еще и получила грант губернатора за лучший очерк о нашем крае. Я сделала его и в литературном виде, и еще сняла на телефон, подправила в компьютере с помощью новейшего видеоредактора… Получила грант – девятьсот рублей. Пока мне их не заплатили, но все об этом знают.

Спасибо Виктору Сергеевичу, благодаря которому у меня хороший телефон, не очень дорогой, но с отличной камерой, ноутбук, который страшно оставлять в комнате общежития, поэтому поначалу я каждый день относила его в комнату коменданта, и тот раскладывал на нем пасьянс, и специальный видеоредактор. Вот именно эта зависимость от Виктора Сергеевича и его милостей меня угнетает. Можно было бы отказаться от всего этого, но я дала слабину и не отказалась.

Забота о моем моральном уровне плавно перешла по наследству от Серафимы к Тетёрке. Правда, теперь мне уже не четырнадцать, а почти семнадцать лет, и так уж волноваться не приходится. Я, скорей всего, единственная в нашей группе, кто еще может похвастаться (если есть перед кем…) тем, что о близости с мужчиной я знаю только понаслышке и особенно пока не стремлюсь к практическим знаниям.

Я сама себя спрашиваю – вот что, я такая черствая, рациональная, бездушная и не могу никого полюбить? Ответа не знаю. Наверное, да. Но поскольку я Виктора Сергеевича не люблю, я сближаться с ним не хочу. Это удивительная петля. Если бы он обо мне не заботился, если бы со всех сторон на меня не смотрели вещи, подаренные им, некоторые – силком, я бы, может быть, не устояла перед его желанием переступить черту нежной романтической дружбы. А то, что желание есть, сомневаться не приходится. Просто он упирается в стенку. И поэтому все время подходит к какой-то черте и отступает. Потом еще поближе подходит… И опять отступает.

Я влетела в аудиторию в ту самую минуту, когда Тетёрка сказала:

– Ну-с… Кто у нас так долго спит… И где… И с кем…

Понятно, что это вообще не ее дело. Наша личная жизнь никак не касается куратора – мы ведь уже вполне взрослые люди. Но в глаза ей никто этого не говорит. Не потому, что ее боятся, а просто потому, что у нас подобрались удивительно нескандальные девочки в группе. Может, если бы кто хоть раз ей ответил, она бы такими присказками с нами не разговаривала. Я тоже молчу, потому что вообще не люблю конфликтов.

После занятия, тянувшегося неимоверно долго и скучно, Тетёрка подозвала меня к себе.

– Ты с ним спишь? – с ходу спросила она меня. – Я понимаю, тебе ведь не с кем поделиться. Ты ж сирота.

Я молча взглянула на Тетёрку. Рыжие взбитые волосы, крашеные-перекрашенные, она постоянно меняет цвет, тяжелый подбородок, немигающий взгляд… Наверно, когда-то она, как и моя мама, любила русскую литературу, поэтому стала ее преподавать. А русская литература учит духовности, учит, отбрасывая и не замечая грязи вокруг, искать светлое. Как найти в Тетёрке светлое? Ну точно не спрашивать в ответ, с кем спит она. С мужем, который работает в Москве и приезжает на выходные, и то не всегда. Она сама часто сетовала на это. Или с физруком, которого она часто зовет «чинить» компьютер, когда у него отошел зарядный провод, и тот не включается. Если так спросить, то Тетёрка вцепится в меня зубами, я – в нее, и мы, как две бешеные собаки, будем, сцепившись, крутиться на одном месте, стараясь укусить друг друга побольнее.

Я придумала себе хороший способ. Если надо слушать гадости и не слышать их – про меня ли, про других, вообще про жизнь, я начинаю читать какие-то строчки в голове. Пушкина, например. К летнему экзамену я много учила наизусть, и очень легко и просто отвечать мысленно его словами, волшебными и вечными. «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье…», или «Я вас любил безмолвно, безнадежно…», или «Я знал красавиц недоступных, холодных, чистых, как зима…». Как будто открываешь дверь в какой-то удивительный мир, в другое пространство, которое вот оно, рядом, рукой не потрогать, но мыслями и душой можно перенестись туда.

Сейчас я смотрела на Тетёрку, а в моей голове потекли строчки: «Но Таня, точно как во сне, Их речи слышит без участья, не понимает ничего, И тайну сердца своего, заветный клад и слез и счастья, Хранит безмолвно между тем И им не делится ни с кем».

– Брусникина! – попыталась одернуть меня Тетёрка. – Я тебе говорю! Ты что, стоишь, спишь на ходу? По ночам спать надо, а не…

Она еще что-то сказала, неприличное, почти такое, как говорят наши девочки, задыхаясь в клубах дыма, забившись в общежитии в угол, называемый «торчком». Курить у нас в помещении нельзя, но все всё равно курят, пропитываясь насквозь вонючим едким дымом, и сплетничают или же делятся своими переживаниями. В нашем общежитии хватает всякого, потому что и девочки, и мальчики есть разные, кто-то сваливается с катушек очень быстро, начинает пить, употреблять наркотики, их отчисляют, как правило, никто не хочет возиться с ними. Но я стараюсь в это не вникать, с ними по возможности не пересекаться и об их проблемах не разговаривать. Наверное, это трусость и бегство. Но я никак не могу изменить их сущность, больную, несчастную. По крайней мере, сейчас я не вижу никакого выхода. И мне становится пусто и страшно, поэтому я прячусь, закрываюсь и блокирую все входы и выходы в свою душу с помощью строчек Пушкина или Есенина, или Блока. Не всегда это помогает. Но сейчас помогло.

Тетёрка поговорила-поговорила еще, да и отпустила меня.

– Какая-то ты… нездоровая, – сказала она мне напоследок. – Все девочки как девочки – нормальные. Живые. А ты – как мертвая. Ты вообще что-нибудь чувствуешь?

Я подняла на нее глаза. Да, чувствую. Конкретно сейчас мне было просто жалко Тетёрку, потому что она, как большая, глупая, растерянная девочка, стояла сейчас передо мной, широко расставив крепкие ноги, яркая жирная помада ее размазалась, на бок сбился большой пунцовый бант на платье… Жалко, потому что она плохо выглядела, явно плохо себя чувствовала, всеми ногами завязнув в своем собственном тухлом болотце. И оттуда что-то кричала, кричала мне… Но если бы я ответила хоть слово, то увязла бы вместе с ней. И потом долго бы отмывалась от этой болотной жижи и плесени. Поэтому я промолчала.

– Какая, а… Ну точно, нездоровая! – изо всех сил отмахнулась от меня Тетёрка. – Просто идет от тебя какая-то… черная сила!.. Точно! Ты ведьма, да? Ну-ка покажи, у тебя глаза разные, да? Разные? Один фиолетовый, другой зеленый? Или нет… черные!.. Так я и знала.

Я пожала плечами. Повернулась и ушла. Глаза у меня совершенно обычные, темно-серые, кажутся то светлее, то темнее в зависимости от освещения и одежды. Какая же глупая Тетёрка! А ведь она читала те же самые книги, что и я. Учила те же стихи. Да мало того, она всю жизнь преподает русскую литературу. Формально, ничего не соображая, что она говорит изо дня в день. Вот сегодня темой занятия был «Гуманизм Достоевского». Что бы сказал Достоевский, если бы услышал наш с ней разговор? Схватился бы за перо, и стала бы Тетёрка каким-нибудь второстепенным персонажем. А я? Каким бы персонажем я была у Достоевского? Хотя ведь у него не было однозначно положительных персонажей. Он сомневался, искал ответы, и они тоже сомневались во всем… Пока я не знаю, как буду преподавать литературу. Но у меня есть еще впереди несколько лет. Два с половиной года в училище и, я очень надеюсь, пять лет в институте. Ведь я поступлю в институт, в самый лучший – в МГУ, на бюджет. Всё сделаю для этого.

После занятий я немного задержалась, долго одевалась, думала, как ответить на Пашино сообщение «Привет!». Если написать в ответ «Привет», он начнет набиваться на встречу. Говорить с Пашей категорически не о чем. Когда он был младше, то мог просто таскаться за мной хвостом. Стоял всегда рядом, смеялся, в школе садился сзади, в столовой – так, чтобы видеть меня и чтобы я могла видеть все его активные выступления, шутки, легкие драки.

Потом Паша подрос и стал прятаться в подсобке, где хранились шампуни, мыло, порошки, с Дашкой Алёхиной, узнал вкус интимных радостей и… начал приставать ко мне уже активно. Страдать, настаивать… Все его мысли и желания сосредотачивались в одной точке – затащить меня в подсобку, где в плохую погоду наши устраивали свою личную жизнь, или в лес, окружавший наш детский дом, и куда парочки уходили в теплое время.

Паша был уверен, как и практически все, что я встречаюсь с Виктором Сергеевичем, разубедить его было невозможно – иначе люди не хотели понимать нашей дружбы. Мне стоило больших усилий отстоять себя в середине девятого класса. Но мне это удалось. Это была моя победа над силами зла – так я сама определила тогда это для себя. Не первая, но огромная. Отец Андрей советует мне всегда жалеть своих врагов… Но жалеть можно врагов поверженных. А если жалеть врагов, которые идут на тебя с огнем, желая уничтожить, ненавидя, врагов сильных и беспринципных… Жалость может помешать бороться. Вот ответила бы я сейчас Тетёрке – может, она бы и прикусила язык. Или… мне бы прищемила хвост на экзамене, как она часто нам обещает.

Поразмыслив, Паше отвечать я ничего вообще не стала.

Только когда опустела раздевалка, я тоже вышла. Иногда меня удручает мое полное одиночество. Раньше, когда я жила в детском доме, я так остро его не чувствовала. Там у меня была моя маленькая «сестра», подружка, подопечная, Люба Горячева, о которой я заботилась и которая была ко мне искренне привязана. Там все время рядом болтался, требуя любви, Паша Веселухин. Там я рвалась на танцы, где был Виктор Сергеевич, и мне было тепло от его дружбы… А сейчас одиночество просто космическое.

В училище у меня со всеми нормальные отношения и есть приятельницы, но у нас настолько разные интересы, что настоящей дружбы не получается.

Дружеское расположение Виктора Сергеевича стало каким-то двусмысленным, Паша – это вообще отдельный разговор, главное, не встретить его случайно в городе… А если встретишь – правильно ответить, чтобы он не рассвирепел, не убежал прочь, стуча ногой по всем встречным столбам и мусоркам, и не примчался ближе к ночи на «последний разговор», который он устраивает регулярно раз в месяц, дебоширя у входа в наше общежитие или прямо в коридоре, если ему удается прорваться… Мне кажется, он уже привык так жить. Поорет, проклиная свою судьбу, меня, все на свете, месяц собирается с силами, копит страдания и потом – всё снова-здорово.

Меня утешает лишь то, что все герои русской литературы очень одиноки. И Печорин, и Онегин, и Татьяна, и Чацкий, и князь Мышкин, и Раскольников… Кто-то потом обретает дружбу и любовь, а кто-то, наоборот, во всем окончательно разочаровывается и все теряет…

Странно, наверно, сравнивать себя с самыми лучшими героями русской литературы. А с кем мне себя еще сравнивать? Не с теми же бывшими детдомовцами, которые пропадают один за одним, только выйдя «на свободу» в пятнадцать лет… Так я точно не хочу.

Мамы давно нет, уже семь лет, как она умерла, и эти семь лет прошли, с одной стороны, быстро, а с другой – это целая другая жизнь. Вся моя жизнь делится на две половины – до детского дома, куда я попала через месяц после ее смерти, и после. Маму я помню хорошо. Помню многие ее слова, помню лицо – тем более у меня есть ее фотография, помню, как она просила меня быть хорошим человеком и не врать. Не врать совсем получается. Потому что, скорей всего, мама имела в виду что-то другое. Если говорить всем правду и только правду, мир взорвется от обиды и взаимной неприязни. Но теперь уже не спросишь.

С кем мне себя сравнивать? И с кем разговаривать? Раньше я разговаривала обо всем с Виктором Сергеевичем. Пока он относился ко мне, как к маленькой девочке, которую можно изредка поцеловать и поскорее отойти от нее, чтобы неровен час не переступить грань…

Размышляя, я пошла по улице. Погода была просто прекрасной, день не испортился, пока мы сидели в училище, вовсю пели птицы. Надо узнать, кто же может так петь в самом конце января… Ведь птицы еще не прилетели из дальних краев. Значит, запела какая-то зимующая птица, запела, чувствуя близкую весну.

Очень хотелось есть. Обед, который был два часа назад, пролетел незаметно. Я стала придумывать, что бы я приготовила, если бы у меня были деньги. Я помню несколько блюд, которые так вкусно готовила мама. Тушеное мясо, целиком запеченная курица, многослойный пирог с грибами, картошкой… Но я точно не знаю, как надо готовить, чтобы получилось так, как у мамы.

Помучив себя такими мыслями, я зашла в попавшуюся мне по дороге булочную и купила свежий белый батон. На самом деле что может быть вкуснее такого хлеба? Отломив кусочек, я убрала в сумку оставшееся, решив не есть на улице, как бродяжка.

– Руся!.. – натолкнувшаяся на меня около булочной девушка ахнула от неожиданности. – Ты?..

И я тоже ахнула. Я не видела Машу с прошлого года, когда, поступив в училище, радостная, позвонила ей, мы встретились, долго гуляли, обещали больше не расставаться. Я надеялась, что Машина мама, которая не очень приветствовала нашу дружбу, теперь будет относиться ко мне по-другому, поймет, что я никак не могу плохо повлиять на Машу.

Маша пришла к нам в класс, в котором учились и детдомовские, и домашние дети, в тот год, когда я оканчивала школу, девятый класс. Она, разумеется, осталась учиться в десятом. А у нас так заведено – в пятнадцать лет практически все выпускаются из детского дома и продолжают учебу в профессиональном учебном заведении. Большинство идет в строительный техникум. Я же мечтала поступить в педагогическое училище, а потом – в институт, на специальность «русский язык и литература», потому что моя мама была учительницей русского языка, и это когда-то казалось мне практически нереальным.

Училище – лучшее в области, многие идут в него, потому что потом легче поступить в хороший московский вуз. Попасть в наше училище на эту специальность, плохо сдав экзамены за девятый класс, невозможно, только разве что на платное место. Но я сдала все предметы, включая математику, на самые высокие баллы и поступила.

Мы с Машей тогда погуляли, договорились еще встретиться. Но Маша больше не написала. Я ждала-ждала, несколько раз принималась сама ей писать, но не отправила ни одного сообщения, даже просто картинку или улыбку. Я все поняла. Ее мама поставила ей какие-нибудь условия.

Теперь мы расцеловались, и я сказала:

– Тебе в какую сторону?

– Я домой. – Маша неопределенно махнула рукой.

– А мне – туда. – Я тоже показала, только в противоположную сторону.

Маша отвела глаза. Потом все-таки сказала:

– Давай сейчас пойдем ко мне? Мама посмотрит, какая ты…

Я пожала плечами. На работу к Елене Георгиевне и Петру Львовичу мне еще не скоро…

– Давай попробуем.

Маша обрадовалась. Мы медленно пошли в сторону ее дома. Город у нас небольшой, но не крохотный, весь за час не обойдешь. Отсюда до Машиного района было довольно близко.

Маша стала рассказывать мне о своей жизни в школе. Надо же… Школьные проблемы показались мне такими далекими, хотя они были совсем недетскими.

– Серафима часто тебя вспоминает, – улыбнулась Маша. – В пример ставит. «Руся быстро решала, для Руси бы это было не то, что для вас…»

– Ага, лучше бы она меня хвалила, когда я училась.

– А Песцов!.. Ты даже не представляешь… Такой наглый стал! Считает, что он уже поступил в МГУ, и так со всеми себя ведет…

– В МГУ? – засмеялась я. – А что ему там делать? Ботинки свои замшевые показывать?

– Ботинки у него теперь другие… Нет, почему, там есть факультеты, где науки мало. Он на платное поступит. Организация выставок, глобальная политика, даже есть факультет искусств – не путать с искусствоведением.

– А он куда идет?

Я знала, что отца Песцова, наконец, выгнали из администрации города. И он занялся, понятное дело, каким-то прибыльным бизнесом.

– Он… Кажется, на факультет политики… Там есть что-то в этом роде…

– Жаль. Еще одним гадом в политике станет больше.

– У него роман с училкой одной, кстати. Новая пришла.

– Столько сейчас таких случаев, надо же… Почему так? Или всегда так было? Почему тогда это кажется странным и неправильным?

– Руся… – Маша с такой теплотой посмотрела на меня, что я в ответ сразу почувствовала, как тепло и хорошо стало у меня на душе.

Ни с кем никогда мне не хотелось так дружить, как с Машей. Если бы тогда, еще два года назад, не ее мама и, главное, не Паша Веселухин, тершийся рядом и влезавший во все, в том числе – невольно – и в дружбу с Машей…

– Руся, как мне не хватало таких разговоров. Я только с тобой говорю об этом.

– А с мамой?

Маша не успела ответить. Впереди я увидела Пашу с его детдомовской пассией, Алёхиной. Дашка, которая непонятно как пережила тот год, когда их вынужденно разлучили с Веселухиным (она на полтора года младше), теперь жила вместе с ним в общаге в одной комнате. Как это им разрешили – непонятно, но, по крайней мере, она мне сама радостно это сообщила еще в начале учебного года, когда мы случайно встретились на улице.

Сейчас Паша, заметив меня, сначала застыл, как вкопанный (у Паши все эмоции налицо, этим он выгодно отличается от многих сверстников), потом покрепче обнял Дашку, та прижалась к нему и обвила его руками. Дашка так и не выросла, наверно, потому что с двенадцати лет живет с Пашей, и ее гормонам роста пришлось туго – все силы организма уходили на преждевременную выработку женских гормонов. Возможно, ничего особенного в их романе не было бы (вот няня Татьяны из «Евгения Онегина» вышла замуж в тринадцать лет, и ее муж был еще младше), если бы они поженились, стали бы работать и как-то нормально жить как муж и жена. Паше уже семнадцать, скоро будет восемнадцать. Но Паша-то ведь считает себя совершенно свободным человеком и постоянно добивается моей взаимности, не понимая, что это в принципе недостижимо, как допрыгнуть до Луны, скажем.

– А! – от неожиданности крикнул Паша, когда понял, что мы сейчас с Машей так и пройдем мимо, и больше ничего не будет. Вообще ничего.

Дашка попыталась его удержать, но удержать Пашу никто никогда не мог. Паша рванулся за мной, хотел схватить за плечо, попал по голове, сбил с меня шапку, сам ужасно растерялся, взялся поднимать эту шапку, толкнул Машу, та не удержалась на ногах, поехала на скользком тротуаре, приземлилась на одно колено.

К нам подбежала маленькая Дашка, не доросшая до моего плеча, стала бить кулачком Пашу и беспомощно материться. Беспомощно и как-то ужасно. Иногда слышишь мат и понимаешь – лучше бы ты сейчас был японцем или греком и смысл русского мата разобрать не мог, даже если бы учил русский. Наверно, те, кто говорит на мате, совсем не вдумываются в его истинный смысл, иначе бы они удивились, какой бред они говорят. Как липкие бесконечные кошмары, которые снятся, если у тебя высокая температура при пищевом отравлении, скажем. Хотя мне до такой степени ужасное не снилось, наверно, никогда.

– Заткнись! – сказала я Дашке.

– А то чё? – подбоченилась Дашка. – А то чё? Чё те вообще надо?

– Маша, пойдем, – потянула я Машу.

Надо же было в один и тот же день встретить и Машу, и Веселухина… Но так и бывает. Законы нашего мира странные, нелинейные, непростые и не материальные. Я давно это поняла. Иначе такого просто не могло было бы быть. У нас не слишком маленький город, и Машу я ни разу не встречала с прошлого года.

– Что ты хотел, Паша? – как можно нейтральнее спросила я Веселухина, беря у него свою шапку, с которой он так отчаянно стряхивал снег и грязь, что оторвал помпон, и теперь протягивал мне мой рыжий помпон, сделанный из какого-то бедного кролика или кота, отдельно, на ладони, как подарок, как свой жалкий, дрожащий, мокрый хвост – если бы он у него был. «Вот как присушила!» – сейчас сказал бы наш сторож, дядя Гриша, о котором я даже немного скучаю – не о нем самом, а о наших разговорах.

Мою нейтральность Паша принял, понятное дело, за дружелюбие, любящее сердце тут же дружелюбие приняло за радость, а где радость, там и надежда, а где надежда, там и обещание, которого, кстати, никогда не было…

– Ага! – радостно выдохнул Паша и продолжал стоять рядом, молча, глупо улыбаясь.

Паша слегка заматерел за последнее время, поправился, что ли… Чем-то Дашка умудряется его откармливать. Денег у них, я понимаю, еще меньше, чем у меня. Оба курят, наверняка и попивают. Так что на питание остается мало. Помогать им вряд ли кто помогает. Может, Паша подрабатывает где-то? Они оба пошли учиться в строительный, живут в другом общежитии, в подробностях я об их жизни ничего не знаю.

– Ну, как живешь? – зачем-то спросила я.

Я услышала, как тихо рядом вздохнула Маша, отлично помнящая все наши бесконечные сложности с Пашей. Паша дерется с Виктором Сергеевичем, Паша гоняется за мной по двору детского дома, чтобы как можно быстрее убедить меня в своей неистраченной любви, Паша залезает на крышу нашего старого двухэтажного здания и ждет, пока я приду и залезу к нему, чтобы «сфоткаться» и вместе прыгнуть… Ну как он может теперь жить? Плохо.

На Машу, с которой тоже вместе учился в одном классе, Веселухин не обращал никакого внимания. Дашку, все рвущуюся вперед, он отодвинул себе за спину и там держал одной рукой, крепко обхватив за голову. Я видела только один страдающий Дашкин глаз, сильно намазанный черно-фиолетовой краской, и размотанные по куртке волосы, которые Дашка тоже покрасила в лиловый цвет.

– Это… – сказал Паша. – Ты куда?

– Вот, с Машей гуляем. А ты как? – постаралась я обычным разговором сбить Пашины внезапно вспыхнувшие чувственные воспоминания обо мне. Воспоминания о том, чего никогда не было, но чего он хотел так, что полностью терял разум. Паша – страстный и упорный человек.

Если бы не Пашина неразвитость, он бы даже был очень симпатичным парнем. Понятно, почему Дашка так в него влюбилась. Высокий, фигуристый, блондинистый, с довольно правильными чертами лица. Только вот глупый. Поэтому выражение лица такое… Дашка что-то пикнула из-за его спины, Паша слегка лягнул ее ногой.

Я покачала головой.

– Ну ты, конечно… тиран…

Паша неуверенно и одновременно самодовольно улыбнулся. Как это может быть вместе? Я попробовала обойти Пашу, перегораживавшего мне путь, но не тут-то было. Паша отпустил Дашку и вдруг обеими руками схватил меня за плечи, встряхнул и, приподняв над землей, быстро и сквозь зубы спросил:

– Ты с ним, да? С ним?

– Да отпусти ты меня, в самом деле, ты что? Сто лет же не видел…

Поэтому он так и потерял контроль. От неожиданности. Я обернулась на Машу. Она развела руками. Я засмеялась. Паша засопел, надулся, но не покраснел. Курит, наверно, столько, что кожа потеряла способность мгновенно вспыхивать от Пашиных неудержимых эмоций.

– Я… это… напишу… – пробормотал Паша, махнул рукой Дашке и огромными шагами потопал прочь, не оборачиваясь.

Взрослеет понемножку. Главное, чтобы не стал воровать, чтобы Дашка его к этому не подтолкнула, тем более что у Паши ограничителей нет. Пока мы жили все вместе в детском доме, каким-то еще ограничителем была я, да и то относительным.

Мы с Машей пошли дальше, некоторое время молчали, переживали встречу.

– Мне жалко его, – сказала наконец Маша. – Неужели он так тебя любит?

– Мне тоже его жалко, – ответила я. – Не знаю даже. Не знаю, что такое любовь, Маша.

– А как же… – Маша чуть помедлила. – Как же Виктор Сергеевич?

– Я его не люблю, – пожала я плечами. – Иначе бы все было по-другому.

– Точно?

– Кто же может это точно сказать! – засмеялась я. – Наверно, не люблю. Мне кажется, любовь – это что-то такое огромное, не помещающееся в тебя, то, что везде. Вот тогда это любовь. Я маму любила, это точно.

– Мама это мама…

– Не знаю. Любовь она и есть любовь. Или есть, или нет. Вот как у Паши. Он же сам не рад, что так с ним происходит. Видит меня, и что-то у него перещелкивает в голове.

Машина мама взглянула на меня так, как будто последний раз видела вчера.

– Привет, – сказала она совершенно обычным тоном. – Заходи. Есть будешь?

Я посмотрела на Машу. Она уверена, что мы правильно сделали, что пришли вместе и без предупреждения?

Маша немножко напряженно засмеялась, выправляя из-под шапки длинные волосы.

– Будем, мам, конечно! Ты же с нами?

Ее мама пожала плечами и прошла на кухню. Я обратила внимание, что она вся в черном – черные брюки, черная водолазка. И тут же увидела портрет Машиной бабушки с черной лентой. Я перевела взгляд на Машу. Она вздохнула.

– Ну… да.

– Переживала мама?

– Да, очень. Хотя ей теперь легче живется.

– А ты?

– Я? – Маша нахмурилась. Потом опять засмеялась. – Вот не было тебя, и никто таких вещей не спрашивал! Я – нет! Почти. И мне самой противно от этого. Но просто… Мы так умаялись с бабушкой… Особенно мама… Мне было ее ужасно жалко… Не знаю… Неправильно это все как-то…

– У вас траур, да?

Я не знала, как это происходит в семьях. У нас же никогда не было траура. Нет, был, когда умерла бабушка, но я плохо помню. Моя бабушка, бывшая балерина, прожила очень мало, так же, как и моя мама, и когда умерла, ей еще не было и пятидесяти лет.

– Да… – неохотно сказала Маша.

– Зря я пришла, ты же не сказала.

– Да нет, уже больше двух месяцев прошло. Просто мама так переживает… А мне стыдно, я как будто предаю ее, не могу все время грустить…

Машина мама вошла в большую комнату с низким потолком, где мы с Машей сейчас стояли, с кастрюлей в руках.

– Помогай, – кивнула она Маше.

Другая реальность… Я бы все отдала, чтобы сейчас быть на месте Маши, то есть чтобы моя мама была жива. Но наверно, у меня это превратилось, как у многих детдомовских, в навязчивую мечту. И я читала, что надо от этого избавляться, потому что иначе все свои жизненные планы и особенно неудачи я буду связывать с тем, что я сирота. «Вот если бы у меня была мама!..» Нет. Тем более что я не полная сирота – у меня есть какой-никакой биологический отец. И теперь я почти взрослая, первый шаг во взрослую жизнь сделан, и именно такой, как я хотела. Надо рассказать об этом Машиной маме, похвастаться.

– Ну, говори, как ты живешь, – кивнула мне Машина мама, налив нам с Машей супу и накидывая на плечи большой русский платок – не черный, цветной, с темно-синими цветами на бежевом фоне.

Я даже засмотрелась – таким красивым мне показался платок, и побыстрее опустила глаза, потому что поймала вопросительный взгляд Машиной мамы.

Суп был жидкий, невкусный. Я не поняла, из чего он. Но не есть было неудобно. Я быстро все съела и сказала:

– Я хорошо живу. Поступила в педагогическое училище.

– А! – сказала Машина мама. – Здорово.

Она даже не представляет, чего мне это стоило. Да и не расскажешь. Как я занималась, сидя на окне, как невозможно было подойти ни к одному из двух наших компьютеров – они всегда были заняты, как то, что обычно для каждого домашнего ребенка – сесть в своей комнате или хотя бы в своем углу и сказать: «Не трогайте меня, у меня завтра экзамен за девять классов, и от него зависит, поступлю ли я в училище», для меня было совершенно невозможно. Хорошо, что стояло лето, и можно было найти какое-то уединенное место во дворе. Но в этом уединенном месте меня всегда находил Паша, пять минут сидел рядом молча, потом начинал смеяться, гыкать, ухать, хватать меня за коленки, и мне приходилось уходить.

– А что дальше? – спросила Машина мама, кутаясь в платок. У них было довольно холодно. Я почувствовала, как у меня озябли ноги.

– Дальше я буду поступать в институт.

– А!..

Я видела, что ей очень тяжело и совершенно неинтересно со мной разговаривать. Я помнила, что сама Машина мама – переводчик редкого языка, венгерского. И, переехав сюда два года назад, чтобы ухаживать за Машиной бабушкой, ее мама продолжала переводить какие-то венгерские романы и статьи. Может, спросить ее об этом? Или это невежливо? С некоторых пор я стала думать о том, что можно говорить, что нельзя. И совершенно непонятно, на чем основываться. На романах девятнадцатого века, в которых правда и ложь, добро и зло расставлены по своим местам? Да и то не всегда. У Достоевского, например, так сразу и не скажешь, кто прав. Но про приличия там не написано. На чем тогда? На глупых постах в Интернете? «Улыбнитесь, прежде чем спрашивать человека о чем-то. Если хотите спросить о чем-то очень важном, убедитесь, что человек на вас смотрит…»

Прошло то время, когда я была уверена в себе, в том, что я все делаю правильно. Наверно, так мне казалось, пока я была в детском доме. Я знала, что я «НЕ»: не курю, не пью, не прячусь в подсобке с Веселухиным, не обжимаюсь с ним напоказ во дворе, не пользуюсь явным расположением Виктора Сергеевича, не ночую у него в его замечательной холостяцкой квартире, где большой черный шкаф, откидываясь, мгновенно превращается в огромную кровать…

А теперь всё стало как-то гораздо сложнее. Раньше я могла уйти к себе в детский дом, там была маленькая Люба, любившая меня без рассуждений, там была моя кровать, окно, в которое я смотрела, когда просыпалась раньше всех, там был двор, дядя Гриша, его собаки…

В комнату вошел белый пушистый кот с рыжими подпалинами, сел как статуэтка. И стал смотреть на нас ярко-оранжевыми глазами. Я вспомнила этого кота, он ходил по тропинкам в Машином саду, тогда была осень, и он, чтобы не замочить лапки, аккуратно переступал через влажные листья клена.

– Цезарь! – улыбнулась Маша. – Красивый, правда? Мы его на рынке купили. За пятьдесят рублей. Помнишь, где вы тогда с Пашей грибы продавали?

Я видела, как Машина мама сжала губы. Я хотела сказать ей, что она не того боится. И что от меня вреда Маше не будет никакого. Даже наоборот. Но как это сказать?

Я присела на корточки к коту и протянула руку. Он отвел голову и прошипел.

– Не трогай его, не дается, – засмеялась Маша. – Как будто и не на рынке его взяли, а на выставке элитных кошек. Просто царь. Я его Васькой сначала назвала, но какой он Васька. Да, Цезарь?

Я смотрела на Машиного кота. Как же я хотела бы иметь кота. Или собаку. Когда у меня будет своя квартира или хотя бы комната, я обязательно заведу себе кого-то. Или даже двоих. Мне мама обещала купить собаку на двенадцать лет. Не знаю, почему именно на двенадцать. Но когда мне исполнилось двенадцать лет, мамы уже два года как не было на свете.

Я посмотрела на Машину маму. Я ее понимаю. Мне тоже было плохо, когда умерла мама. Хотя я была в четыре раза младше Машиной мамы.

– Сначала очень трудно, – сказала я. – А потом будет легче. Только на кладбище плохо бывает. Но я редко езжу, потому что кладбище в Москве.

Машина мама медленно подняла на меня глаза, обведенные коричневыми кругами.

– Ты что? – тихо спросила она. – Ты вообще, что ли, не понимаешь, о чем можно говорить, о чем нельзя? Маша, зачем ты опять ее привела? Я тебе разве в тот раз не все сказала о ней?

Я встала. Кажется, я что-то не то сейчас сказала. Но я же искренне, от души хотела с ней поговорить. Иногда это оборачивается совсем противоположным.

– Спасибо, что вы мне тогда в больницу деньги прислали, год назад, – сказала я, чтобы как-то повернуть разговор.

Машина мама посмотрела на меня, потом на Машу.

– Сколько? – спросила она Машу.

– Полторы тысячи, – с небольшой заминкой ответила Маша.

– А в больнице ты что делала? – перевела глаза на меня Машина мама. – Аборт?

Я сразу все поняла. Деньги, значит, Маша принесла мне от себя. Скопила из карманных.

– Нет. Я упала с крыши.

– А на крыше что делала? – бесстрастно спросила Машина мама.

Я бы не стала продолжать разговор. Но мне было жалко Машу, да и маму ее тоже, которая видела во мне что-то совсем другое, плохое, опасное для ее домашней Маши, то, чего во мне нет.

– На крышу залез Паша. Это мальчик, который… – Я чуть замялась.

– Говори, говори! – усмехнулась Машина мама.

– Который учился с нами в одном классе. Он хотел спрыгнуть с крыши, а я хотела его снять.

– Ты? – уточнила Машина мама. – Не МЧС и не пожарные, а ты?

– Ну да, – пожала я плечами. – А что же ждать МЧС и пожарных, если человек хочет упасть с крыши и сломать себе шею?

– Ну и как? Упал? Сломал?

– Нет. Я упала и ударилась головой, у меня было сотрясение мозга. Поэтому Маша… – Я видела взгляд Машиной мамы и дальше продолжать не стала. – Спасибо! – сказала я обеим и вышла из комнаты, взяла в темной прихожей со старого, вылезшего из стены крючка свою куртку, и вышла во двор, не дожидаясь, пока за мной пойдет Маша. Или не пойдет.

Почему так? Наверно, что-то во мне есть такое, что отпугивает некоторых людей, хороших, нормальных. Что? И у кого это спросить? Я как-то не так выгляжу? Плохо одеваюсь? Не так смотрю? У меня плохая речь? Я неискренняя? Я говорю глупости?

Я побыстрее прошла через двор, смотря на обветшалые постройки старого бабушкиного двора, Маша с мамой почти ничего здесь не делали, не меняли. Потемневший сарай, уличный туалет с полуоторванной узкой дверью, умывальник, в котором сейчас лежал снег. У них есть умывальник в доме, но тоже без труб, надо выносить на двор ведро. Из пустой собачьей будки выглядывала ржавая оборванная цепь. У них ведь раньше была собака? Или нет? Я бы собаку обязательно запомнила.

Мне показалось, что хлопнула входная дверь, и Маша вышла на крыльцо, когда я уже перешла улицу и быстро пошла прочь. Мне было ужасно обидно. Я не сделала ничего такого, чтобы ко мне так плохо относиться. Сказала что-то не то… Ведь не в этом дело. Странно. Но человеческое «нравится – не нравится» иногда так субъективно, так неуловимо…

В кармане раздался звук сообщения.

«Не обижайся, – писала мне Маша. – Я тебе потом все объясню».

«Ладно», – сразу ответила я.

Ведь правда, может быть, Маша объяснит мне все, и то мерзостное, ужасное чувство невозможности изменить несправедливость, неправильное устройство мира у меня пройдет? А с этим чувством так трудно жить. Единственное спасение – взять какую-нибудь книжку позапрошлого века, уйти туда с головой, пытаться разобраться в нравственных проблемах, переживаниях героев. Это ведь бегство от реальности, разве нет? Но многие люди бегут от реальности, потому что она невыносима. Смотрят подряд все телепередачи, глупые фильмы, похожие друг на друга, играют, лишь бы не думать. Как странно создана жизнь. Неправильно.

У забора, за которым был давно заколоченный старый дом, сидела мохнатая, очень грязная собака. Я чуть приостановилась, но у меня ничего не было, чтобы ей дать. Собака посмотрела на меня вопросительно.

– У меня ничего нет, – сказала я. – Привет.

Собака подняла голову и качнула ею, как будто ответила мне. Я подошла и присела перед ней на корточки. Наверно, это какая-то порода… Или помесь… Я не очень разбираюсь в собаках. Но в глазах – и людей, и собак – разбираюсь. У этой собаки были такие хорошие, такие добрые глаза, что сомнений не было. Я протянула руку и погладила ее. Если бы собака зарычала и укусила меня, я бы на время вообще бы потеряла веру в этот мир. И подумала бы, что в нем все неправильно. Все – от начала до конца. Что сам этот мир – ошибка. «Пустая и глупая шутка», – как писал юный Лермонтов.

Но собака только посмотрела на меня и лизнула мне руку. Я погладила ее по мягким, грязным ушам. Да… Вот помыть бы ее… А где? Представляю, если я приведу ее в общежитие, скажу вахтеру тете Даше или ее сменщику, дяде Боре: «Я хочу собаку в нашем душе помыть». Что тогда будет…

– Пойдем, – сказала я собаке. – Машка…

Не знаю даже, почему я так назвала собаку. Просто сказала, не задумываясь. И она опять как будто кивнула головой. Собака пошла довольно бодро. Она была не старая. Большая, крупная, не слишком худая – или так казалось из-за клочковатой спутанной шерсти. Но я-то видела – если ее помыть, причесать, она будет необыкновенно красивая! Белая, с рыжим пятном на спине и черным на умной, хорошей морде.

Мы дошли до магазина. Я знала, что у меня оставалось до стипендии сто сорок рублей. И на эти деньги еще надо жить неделю – на карточке у меня «золотой запас», энзе, две тысячи рублей с лишним, которым я пользуюсь в самом крайнем случае.

Но сейчас поступить по-другому я не могла. Я видела, что Машка смотрит на меня с надеждой, и надежду эту я разбить не могла.

Я зашла в магазин, долго выбирала, что бы ей купить. Ни на что не хватало денег. Можно было бы купить костей и наварить из них бульон, я знаю, читала, что так кормят собак. Но костей я не нашла, да и как объяснять Машке, что я принесу ей еды через три часа? Я все выглядывала в окно, боясь, что собака уйдет. Продавщица за кассой с невероятным подозрением смотрела на меня. В городе много наших, и бывших, и тех, кто еще в детдоме, продавцы нас боятся.

– Что?! – нервно спросила наконец она. – Нашла, что хотела? Пробивай и вали.

Да, точно. Я похожа на всех наших. Чем? Взглядом? Одеждой? Надо спросить Виктора Сергеевича. Похожа в плохом смысле. Никогда бы продавщица так не сказала Маше.

Я взяла большой пакет дешевого развесного печенья, и у меня еще остались деньги себе на хлеб и кефир.

Когда я вышла, Машка сидела чуть поодаль двери и ждала меня. Да, вот, наверно, это мне и было нужно. Чтобы кто-то вот так ждал меня. С таким взглядом.

– Давай отойдем, – сказала я Машке.

И у меня было полное ощущение, что она понимает все слова.

Мы дошли до парка. Было холодновато, но я стала кормить собаку, понимая, что лучше этого у меня ничего сейчас в жизни нет. Вот, оказывается, что мне было нужно. Кормить кого-то и заботиться. Только куда я теперь ее дену? У нас есть небольшой закуток около входа в общежитие, может быть, Машка сможет там жить?

Никогда в жизни у меня не было собаки. Это ни с чем не сравнимое чувство. Когда ты идешь, а рядом с тобой, на расстоянии шага, собака, которая повторяет все твои движения – ты остановилась, и она остановилась. Ты свернула, и она – за тобой…

– Побудь пока здесь! – сказала я Машке, когда мы подошли к общежитию.

Я показала ей закуток – три ступеньки вниз, и площадку перед заколоченной дверью в подвал. Но она туда не пошла, осталась у крыльца. Я видела ее взгляд, полный надежды – сначала. И полный тоски и отчаяния, когда Машка поняла, что я сейчас уйду, закрою дверь, а она останется, как обычно, одна на улице. Я вернулась.

– Ну что я могу сделать? – тихо сказала я. – Что? У меня нет своего дома. Пока. Вот будет, мне дадут обязательно комнату… и ты будешь со мной жить! Только надо потерпеть. Понимаешь? Я вот умею терпеть. Вот туда иди и жди меня там.

– Брусникина! – окликнула меня тетя Даша, вышедшая на крыльцо покурить. – Ты с кем там разговариваешь? А-а-а… Ясно… Слушай, ты мне тут собак грязных не приваживай!

Я распрямилась.

– Нет, это…

– А я тебе говорю – не приваживай! Яду насыплю ей! Нечего тут мне! Она ж посидит-посидит, да и расплодится! Или покусает кого пьяного… Они пьяных не любят, ты в курсе?

– Я тоже пьяных не люблю… – пробормотала я.

– Чего?.. Вот давай гони ее, гони… Гони, я тебе сказала! Борьке скажу, так он винтовку с солью принесет из дома…

Я стояла совершенно растерянная. Рядом со мной сидела собака, которую я сама сюда привела. Это всего лишь бродячая собака, уличная. Животное. Мы не знаем, что у собак в голове. Говорят, некоторые ходят на могилу к хозяину еще много лет. Собаки работают спасателями, саперами, ищут наркотики, ищут след… Что они понимают? Мы не знаем. Но точно знаем, что они умеют любить, страдать, чувствовать очень остро. А разве не главное в мире – любовь и чувства? Разве главное – это наш мозг? Жестокий, изворотливый, коварный? Разве не об этом главный, самый спорный, самый неразгаданный библейский миф? О том, как жестокий и коварный разум ворвался в душу человека и разорвал ее? Но мы такие – какие мы есть, и вечный спор разума и чувств неизбежен для человека.

У собаки тоже есть разум – она не ходит второй раз туда, где ее били и обижали. Просто у нее иной разум.

– Так, ну всё… – Тетя Даша с наслаждением затянулась последний раз, далеко бросила сигарету, зачем-то разогнала рукой клубы дыма, в которых она стояла, как маленькая коренастая ведьма – с крошечной головой, большим фиолетовым носом, огромными серьгами в длинных ушах с обвислыми мочками, взяла сломанную швабру, которой она обычно закрывала дверь изнутри на ночь, и пошла с этой шваброй наперевес на Машку. – Давай, давай, пошла отсюда!.. Ненавижу собак! Мне вон собака руку прогрызла! – Тетя Даша на ходу задрала рукав и показала мне руку. – Поняла? Многие тут пытаются… То кошку пронесут, то собаку… Болезнь какая-то, честное слово…

– Пошли, – кивнула я Машке.

Я не знаю, что именно поняла собака – крик тети Даши, мою расстроенную и виноватую интонацию, но она потрусила за мной.

– Понимаешь, – негромко объясняла я собаке, которая шла за мной в сторону частного сектора, откуда мы с ней и пришли. – Тетю Дашу укусила какая-то злая собака, теперь она всех боится. Так и Машина мама. Она видела или слышала, что детдомовские часто воруют, рано начинают пить, ну и вообще… И всё. Когда Маша пошла в школу, где учатся детдомовские вместе с обычными детьми, у Машиной мамы в голове уже была схема. И эту схему сломать очень трудно или невозможно. И поэтому она никак не может смириться с тем, что мы с Машей так похожи и нам хорошо вместе. Что мы были бы настоящими подругами, если бы Машина мама по-другому к этому относилась. А прятаться, обманывать ее – наверное, не стоит. И так вот Маша, оказывается, тайком со мной дружила. Я-то думала, ее мама поняла, что от меня вреда не будет…

Собака шла теперь не сзади, а рядом со мной и время от времени взглядывала на меня умными глазами. Не знаю, может, я все это и придумываю, но я просто видела, как менялось выражение ее глаз от моих слов. То сочувственное, то вопросительное, то одобрительное…

Я теперь уже немного опаздывала к Елене Георгиевне и Петру Львовичу, но они никогда не сердятся, если я прихожу не точно ко времени, хотя сами, не работая, живут по часам. Ровно в девять – новости, потом еще новости в двенадцать, в час – обед, потом отдых, прогулка… Даже странно для людей, всю жизнь проработавших в театре, так расписывать свою жизнь. Я представляю работу в театре как-то совсем по-другому. Смутно помню свою бабушку, бывшую балерину, в длинных фиолетовых перчатках, огромной удивительной шляпе с полупрозрачными розами, колышущимися при каждом ее шаге, с тонкой длинной сигаретой, помню, как она смеялась, стряхивала пепел в горшки с комнатными цветами, а мама сердилась… Или не сердилась… Так мне хочется попасть иногда в тот мир, где все было по-другому, где я жила дома… А память не пускает. Стерлось.

Но с бабушкой связано что-то острое, неправильное, яркое… Мама однажды сказала бабушке в сердцах, и я это случайно услышала и запомнила: «Зачем было меня от старика рожать? У меня поэтому здоровье слабое…» Но ведь бабушкин муж, тоже артист балета, был совершенно не старый. Они развелись с бабушкой до моего рождения, и я знала из каких-то разговоров, что это не мой дедушка. А кто тогда мой дедушка?

Когда я лежала в девятом классе в больнице с сотрясением мозга, я случайно познакомилась со стариком, которого привезли в нашу завалящую районную больницу с его дачи, а потом родственники перевезли в Москву, в хорошую клинику, и я не успела с ним договорить. Я только запомнила его фамилию. Ростовцев… Народный артист, когда-то снимавшийся в кино, работавший в Москве в очень известном драматическом театре… Теперь ему уже восемьдесят с лишним лет… И он, увидев меня, сказал: «Галя… Это же моя Галя…». Галей звали мою бабушку, балерину. Так я и не смогла понять, правда ли он узнал во мне бабушку – ведь, значит, он может быть моим настоящим дедом. Или это ему все показалось в бреду, ему было тогда очень плохо. Я потом пыталась разобраться, искала в Интернете, нашла старые фотографии балерин, но бабушка меняла фамилию, выходила замуж, может быть, и не раз, я точно не помню… Старик Ростовцев называл ее Виноградовой, а на памятнике, на могиле, где похоронена и мама, и она, написано: «Галина Артемьева…»

Я решила спросить у Елены Георгиевны и Петра Львовича – не встречали ли они когда-то мою бабушку. Конечно, где Москва, а где мы – двести с лишним километров в сторону и совершенно другая жизнь… И они работали в драматическом театре, а бабушка – в музыкальном… Но вдруг?

Машка дошла за мной до дома Елены Георгиевны и Петра Львовича и очень осмотрительно остановилась за несколько метров до входа, к калитке не подошла. Из чего я сделала вывод, что собака каким-то образом понимает, видит образы, которые у меня в голове. Я ведь как раз хотела ей сказать – сюда заходить не надо, здесь в доме своя собака живет. Собака у них маленькая, злая, даже странно, как у добрых, радушных людей такая собачонка. Но ее привез их сын, собака все время чем-то болеет, старики недавно возили ее на операцию. Может быть, поэтому она и злая – от постоянного недомогания. Когда я прихожу, она всегда одинаково заливается страшнейшим лаем, перетряхивающим все ее хилое тельце. Монарда – Моня (так зовут собачку) – умудряется сорвать голос за несколько минут и потом только подлаивает, подвывает, подвякивает, сипло, но отчаянно, запертая в дальней комнате их безалаберного, но довольно большого дома.

Моня, торчащая сейчас в окне «светёлки» – так по-старинному Елена Георгиевна называет комнату окнами на улицу, увидела-таки Машку и, понятное дело, заливисто залаяла.

– Я скоро буду! Никуда не уходи! – сказала я Машке и для верности дала еще одно печенье. Слова-то словами…

Моня, которую хозяева не успели запереть, бросилась на меня и пыталась укусить за ногу. Я не боюсь собак, но ощущение было неприятное. Пару раз ей удалось ухватить меня за икру, когда я снимала ботинки. И если бы не плотная джинсовая ткань моих темно-серых брюк, я бы могла вечером потягаться с тетей Дашей укусами – кого сильнее укусила собака.

– Начинай, Леночка…

Елена Георгиевна дозналась в самый первый раз, что мое имя Руся, которым меня зовут все, кроме моего биологического отца, – не совсем настоящее, а производное от фамилии. Но все так привыкли к нему, и в детском доме, и в училище, что я сама иногда забываю, что я – Лена, по свидетельству о рождении и по паспорту. Я собираюсь поменять имя в восемнадцать лет, когда не нужно будет разрешение отца и опекунского совета. Я уже придумала, что поменяю Елену на Русину – есть же такое имя. Чуть-чуть неудобно мне перед мамой, ведь она так меня назвала…

Но я сходила в церковь, где служит отец Андрей, помогавший мне, когда я попадала в трудные ситуации в детском доме, поставила свечу на поминальный столик, большую, длинную, и спросила маму: «Мама, можно я поменяю имя?» Я загадала – если свечка будет гореть ровно, значит, мама согласна. Если пламя будет неровно колебаться, свечка заплачет восковыми слезами или даже потухнет – значит, мама против. Все свечки ведут себя совершенно по-разному, хотя стоят рядом, и рационального объяснения этому никакого нет. Свеча горела абсолютно ровным пламенем, не колыхнулась ни разу. Из чего я заключила, что мама согласна.

Потом я рассказала отцу Андрею об этом, он пожурил меня, объяснил, что ничего загадывать в церкви нельзя, что христианская церковь категорически против всякого суеверия, примет… Я поняла и услышала, что именно он имеет в виду. Я поняла его резоны. Всё и все мы в руках Божьих. Мы не знаем замыслов Божьих, иногда совершенно неправильно их понимаем, пытаемся бороться, что-то менять, настаиваем на своем, мало того – приходим в церковь просить сделать по-нашему. Жизнь идет по Божьему велению, а мы приходим и говорим: «Нет, делай по-моему. Так не хочу, хочу вот так. Помоги!» И что это совершенно бесполезно, даже вредно. Бог не то чтобы рассердится за то, что мы перечим ему, но уж точно слушать таких просьб не станет.

Я это все понимаю и не верю. А надо наоборот. Надо верить, не понимая и не пытаясь понять. Возможно, тем, у кого это получается, живется гораздо легче. И церковные устои, если им следовать от и до, помогают жить. Не надо ни за что бороться. Не надо пытаться ничего изменить. Надо за все быть благодарным и радоваться всему, даже тому, что у тебя что-то не получилось, что у тебя что-то отнимают… Например, я должна радоваться и покорно благодарить Бога за то, что он так рано отнял у меня маму. Когда я начинаю приставать к отцу Андрею с такими провокационными вопросами, он не то чтобы уходит от ответа, но умудряется отвечать уклончиво и сложно, так, что ответа точного не получается. Конечно, плохо, что моя мама умерла так рано… Но неизвестно, что бы ее ждало потом… Ведь у нее было слабое здоровье… Бог избавил ее от мук… Взял ее к себе… А я могла ожесточиться, разувериться в Бога, если бы мама болела долго… Так бывает… Люди просят о выздоровлении, а их близкий не выздоравливает, и человек ожесточается…

Я поняла, что отец Андрей сам ответа не знает, потому что ответа нет и быть не может. Мы же не понимаем замысла Бога. Если он есть.

Иногда меня посещают серьезные сомнения в существовании Бога. И не потому что какие-то события в жизни не похожи на Божий промысел. А потому что я не могу увязать свое знание о мире с тем, что нам известно о Боге. Я не могу увязать истории, изложенные в Ветхом Завете, с историями Нового Завета. Случайно познакомившись с отцом Андреем (я пришла однажды темным осенним вечером во двор церкви, когда ехала из Москвы с кладбища и уже никак не попадала к себе в детский дом – к нам была сложная дорога, два километра от автобуса по лесной просеке), я стала задумываться о таких вопросах, что-то читать. Тем более что сейчас вся литература доступна – только читай. Всё можно прочитать в телефоне, если интересно. Вот я и прочла, чтобы понимать, что говорит отец Андрей, чтобы разговаривать на равных с учителями, с Виктором Сергеевичем… Нет, это не главное. Чтобы понимать что-то о мире, в котором я живу совершенно одна. Одно время мне казалось, что, веря в Бога, перестаешь быть одинокой. Но потом это ощущение прошло. Слишком Бог далеко, и слишком все, связанное с ним, непонятно. А я не могу жить просто «истинной верой». Тем, кто не учился хорошо в школе, наверно, проще.

Я не стала поправлять Елену Георгиевну и говорить в который раз, что меня зовут Руся. Думаю, ей было приятно, что у нас с ней одинаковое имя. Пока я мыла пол, протирала пыль, непонятно откуда берущуюся (машин на их улице очень мало, стройки рядом нет, но пыль летит и летит, как будто образуется сама), Моня рвалась с рук Елены Георгиевны и хотела меня укусить или хотя бы хватануть за брюки. Елена Георгиевна отнесла ее в спальню и заперла там. Собака стала скрестись и бросаться на дверь.

– Почему она так меня не любит? – спросила я.

Петр Львович, лежавший с книгой на кушетке, поднял голову.

– Как-то ты это грустно сказала, у тебя все хорошо?

– Всё хорошо, – кивнула я. – Я вот хотела спросить… Вы никогда не встречали Ростовцева? Алексея Ростовцева?

Петр Львович нахмурился, а Елена Георгиевна переспросила:

– Ростовцева, который много снимался?

– Ну да… – неуверенно сказала я.

– А что такое?

Я поколебалась – говорить ли им, что я думаю, что он может быть моим настоящим дедом, или не говорить… Обычные жалкие байки наших – теперь-то я отлично понимаю, чего они стоят. Раньше я тоже слушала, как кто-то рассказывал о своем отце, или дяде, или старшем брате, которые живут в Канаде, в Израиле, на нашем Севере, на худой конец… О родственниках, которые их обязательно найдут. Часть из этих рассказов были правдой, но в основном те, где папа или брат сидели и скоро собирались выйти. Или те, где мама отказалась когда-то, а сейчас ищет и никак найти не может. В такое я могу поверить.

– Зачем он тебе? – Елена Георгиевна как-то так спросила… Она добрая, но все ведь знают наши враки про знаменитых, богатых или просто живущих где-то в другом месте родственников. И она тоже знает.

– Нет, так… – покачала я головой. – Видела фильм… Думала, вдруг вы его знаете… Хороший актер…

– Леночка тоже очень хорошая актриса, – вступил в разговор Петр Львович. – Только вот ей не повезло, не снималась. А играла как… Идет по городу, все узнают…

Я стала слушать обычные рассказы о том, как они были молодыми. Что-то я уже знала наизусть, что-то сегодня было по-другому. Например, оказалось, что Елену Георгиевну чуть не утвердили на роль княжны Мэри… Сорок лет назад…

– Ну, заканчивай, да и пообедай, наверняка не ела ничего, – сказала Елена Георгиевна. – У нас вчера плов остался, разогрей там…

Не знаю почему, но мне все сегодня казалось невероятно обидным. И то, что мне предложили разогреть плов, который «остался» вчера. И то, что Елена Георгиевна насмешливо переспросила про Ростовцева… И то, что разнесчастная рыжая Монарда, лохматая и глупая, лаяла, выла, скреблась в дверь с одним желанием – выскочить и покусать меня.

– Спасибо, я не голодна, – сказала я.

– Обиделась? – спросила Елена Георгиевна. – На что?

– Нет. Просто меня ждут, – ответила я.

Я видела, как Машка переходила с места на место за забором, поглядывая на окна. Ведь она не могла быть уверенной, что я выйду. Мне не хотелось, чтобы она подумала, что я ее обманула.

– Ладно. Возьми тогда… вот… – Елена Георгиевна протянула мне деньги и еще пирожки в прозрачном пакете. – Леночка, бери, покушаешь в общежитии. Одни с картошкой, другие – с луком и яйцом, самые полезные.

Поколебавшись секунду, я пирожки все-таки взяла, недовольная своей слабостью. Я знаю вкус этих пирожков, на самом деле я хотела есть, потому что я в принципе почти всегда хочу есть, уже через час после еды. Знаю вкус, и не смогла отказаться. И взяла их не для Машки (не брать же еду у старых, не очень богатых людей для уличной собаки!), а для самой себя.

Проклиная себя за жалость к самой себе – а как иначе объяснить обиду вообще на вся и всех, за малодушие и прожорливость, я попрощалась с хозяевами дома, на ходу завязывая шарф и маша рукой собаке, тут же вскочившей и потрусившей навстречу мне.

– Вот, не зря ты меня ждала, видишь.

Машка почувствовала запах пирожков и вопросительно взглянула на меня. Вздохнув, я дала ей один пирожок. Машка удивительно деликатно для бездомной собаки съела его, осторожно взяв у меня прямо из руки. Собаки – как люди, есть наглые, хамские, неряшливые, а есть с тонкой душой. Потому что я убеждена, что душа у них есть. А чем тогда они любят и страдают?

Пока мы шли к общежитию, уже совершенно стемнело, и я чувствовала себя с собакой совершенно непривычно. Если бы еще она шла на поводке, вообще бы было, как будто я обычная девушка, у меня есть дом, в доме – или во дворе, неважно – живет собака… Ко мне просто так никто не задерется. Машка, правда, не производит впечатление бойцовой или хотя бы сторожевой собаки… Но когда мимо нас прошла стайка парней, заржавших и что-то неприличное бросивших мне, Машка как-то неожиданно пристроилась рядом с моей ногой, как будто бы шла на поводке, и независимо и довольно грозно гавкнула им в ответ. Один парень бросил в нашу сторону снегом. Но не бутылкой же. И не камнем. И они прошли мимо, так и не задравшись по-настоящему ко мне. А ведь могли – переулок в конце частного сектора очень темный, из освещения один столб, и тот далеко, кричи – не докричишься, если что…

– Молодец! – сказала я Машке и потрепала ее по грязнущей голове. – Ну что, давай я тебя помою… Нехорошо девочкам ходить такими грязными и немытыми… У меня есть план…

Самое сложное оказалось объяснить Машке, чтобы она ждала меня около общежития и никуда не уходила. Вроде она смотрела мне в глаза, доверчиво тянулась мордой, но когда я пошла к двери, собака медленно пошла за мной. Я обернулась:

– Я же сказала тебе – жди меня! Так, пошли! – Я снова отвела ее за угол общежития. – Тут вот сиди. Скоро я за тобой приду. Только надо, чтобы все легли спать.

План у меня созрел простой, теперь надо было терпеливо дождаться ночи. Я дала Машке еще один пирожок, как можно более доходчиво объяснила, что за мной идти не надо, но и уходить тоже не надо. Судя по ее взгляду, она все поняла. Села у стены общежития и молча смотрела, как я вхожу в дверь.

Из моего окна ее не было видно, но я несколько раз подходила к окну на лестнице и видела в свете фонаря, как Машка терпеливо сидит, потом легла на снег, грустно положив голову на обе лапы.

Время шло медленно. Моя соседка хотела разговаривать со мной – о чем угодно, лишь бы не молчать. У нее кончились деньги на телефоне, в Интернет она выйти не могла, поэтому болтала и болтала. О том, где лучше познакомиться с богатым парнем, о том, как она сразу поймет, что он богатый, он том, как надо одеться, чтобы он не понял, что она бедная, практически нищая…

– Лен, – не выдержала я, – а если он – плохой человек? Подлый, грубый, неприятный?

Лена отмахнулась.

– Ерунду не говори! Как богатый может быть плохой? Если у него все есть. Вот он и добрый. А мне, кстати, добрый и не нужен. Какая разница – добрый, злой… Вон Якуп злой, а мать его любит. За что?

Когда надо спорить с каждой фразой, лучше не затеваться. Я молча слушала разглагольствования Лены и пыталась одновременно делать упражнения по русскому. Хорошая тренировка мозга – делать одновременно два интеллектуальных дела, даже если одно и очень примитивное и глупое – как разработка Лениного плана по поимке богатого жениха. Вот купит Лена материал, сошьет точно такое же платье, как у дочки миллиардера… Она видела в журнале… Сама сошьет, хоть шить не умеет… А что там шить! Подумаешь… И еще есть один магазин, куда сдают хорошую обувь, мало ношеную… Там можно купить дорогие туфли за четверть цены, неновые… И тогда богатый парень подумает, что она тоже богатая…

– И дальше что?

– А потом он влюбится, и ему будет уже все равно…

Внешность у моей соседки – самая обычная. Некрасивой ее не назовешь, но до красавицы ей очень далеко, особенно когда Лена встает утром и ходит ненакрашенная. Волосы, стриженные со всех сторон, много раз перекрашенные, торчат разноцветными клочками, кожа бледная и нездоровая, глаза тусклые, невыразительные, фигура несовершенная… Конечно, иногда бывает, что везет независимо от цвета волос, глаз и состояния кожи. Но мое представление о том, что такое «везет», и Ленино очень отличаются. Я отлично помню, что самый богатый в нашем классе – Аркаша Песцов – был и самый подлый. И никакое богатство тогда не нужно. Но Лена или не встречала богатых – она училась в поселковой школе, может, там и не было богатых – или видела в них что-то свое.

Меня детдом приучил видеть главное – подлый человек или нет. Может он у тебя взять что-то или не может, может подвести или нет. Будет стоять и смотреть, как кого-то одного бьют, или хотя бы сбегает за воспитателем, если уж не полезет разнимать дерущихся. Мне никто ничего в голову не вкладывал, кроме мамы и самой жизни. Наверно, то, чему учила меня мама, так глубоко внутри меня, что я считаю это своей сущностью. А уж детский дом что-то подкорректировал.

Лене было скучно – и говорить со мной, и листать все тот же журнал, она напилась чаю с сушками и легла спать, попросила выключить свет. Я оставила маленький фонарик, чтобы доделать русский, никак не кончающийся, и, главное, чтобы самой не уснуть, а то из моего плана ничего не получится.

Когда Лена уснула, я еще подождала, пока стихли все звуки в коридоре. Обычно к двум часам ночи в будние дни у нас все более-менее успокаиваются, если ни у кого нет дня рождения или другого праздника – по случаю окончания сессии, например. Гостям у нас оставаться запрещается, кто-то может сунуть вахтерам сто рублей, но они разрешают по настроению. Иногда и не берут деньги, если гости очень страшные – себе дороже, может случиться буйная пьянка или драка в комнате, с порчей имущества и вызовом полиции.

Я спустилась к входной двери. Тетя Даша мирно похрапывала в своей каморке – крохотной комнатке без окон рядом с проходной. Входная дверь была заперта на ключ, торчавший прямо в замке, и еще для верности закрыта той самой сломанной шваброй. Лампа на столе была выключена. Я осторожно прошла, легко отперла дверь. Как только я вышла на крыльцо, Машка, спавшая неподалеку, подняла голову. Я махнула ей рукой, и она тут же вскочила и потрусила ко мне.

– Тихо! – шепотом сказала я, пропуская ее в дверь.

Машка остановилась в нерешительности на крыльце и все же зашла в дом с опаской. В темноте я видела ее вопросительный взгляд.

– Иди, иди, не бойся! – Я так же без единого звука заперла дверь, но когда втыкала палку, она выскочила у меня из рук и ударилась о пол.

Храп в комнате прекратился. Я замерла с палкой в руках, которую только что подняла. Машка прижалась ко мне обледенелым боком.

В комнатке было тихо. Я слышала, как заворочалась, заохала тетя Даша. Если она сейчас встанет, мало не покажется. Ор будет на все общежитие. Но тетя Даша не проснулась.

Мы тихо-тихо прошли с Машкой на наш третий этаж. В какой-то комнате еще веселились, но в меру. Был виден свет, включена негромко музыка. У кого-то из обитателей нашего общежития даже есть телевизоры. Мы прошли по слабоосвещенному коридору в самый конец, где у нас находится душевая. Я заранее захватила с собой кусок мыла.

Машку пришлось подтолкнуть, чтобы она зашла под душ. Она обернулась, посмотрела на меня несчастными глазами, но не сопротивлялась. Вода с нее лилась такая грязная, что я мылила ее три раза. Когда же Машка вышла из душа вся мокрая, с прилипшей к телу шерстью, оказалось, что она неимоверно худая, такая, что можно было в полном смысле слова пересчитать все ее ребрышки. Худая и белая-белая. Ее сероватая шерсть на самом деле была белоснежной. Чем вот только ее вытереть. Я думала об этом, но у меня не нашлось в комнате ничего, чем бы можно было вытереть собаку. У меня же нет лишних вещей. И всего два полотенца – для лица и тела.

– Сохни! – сказала я Машке. – Фена у меня нет, полотенца лишнего тоже. Так что вставай вот к батарее.

Собака, чуть испуганно поглядывая на меня, покорно подошла к батарее. Не могу сказать, что она была очень довольна происходящим, но слушалась.

– Какая ты красивая… Настоящая моя собака… – Я погладила Машку по быстро сохнущей морде. – Интересно, сколько тебе лет… И было ли у тебя когда-то другое имя…

Но теперь ты – моя собака Машка. Навсегда. Сейчас подсохнешь, и я тебя отведу вниз…

– Это чё?

В душевую ввалилась крупная девушка Нина, с которой я раньше никогда не разговаривала. Она училась на старшем курсе и в училище всегда стояла с полным юношей, азербайджанцем, который тоже зачем-то поступил в педагогическое училище, но на занятия почти не ходил. В хорошую погоду сидел во дворе с телефоном, в плохую – в коридоре, тоже с телефоном и с этой Ниной, обнимая ее хамски, даже лапая, но как-то без эмоций, как большой куль с мукой – надо держать, чтобы не рассыпался и кто-то не унес, но нежности и страсти к этому кулю словно особой и нет.

– Блин… Псина какая-то… Это чья? Фу… – Девушка начала ругаться матом, хотя повода не было никакого. – Ты чё, собаку здесь держишь? Вот блин… А я думаю, чем воняет…

– Ничем здесь не воняет.

– Ты кто вообще такая?

Я пожала плечами. Отвечать? Она хотела ссориться, это было видно. Но мне ссора с ней сейчас совершенно не была нужна.

– Я со второго курса.

– Ты обалдела? Собаку здесь мыть? Откуда ты ее взяла?

– Хорошая собака, Нина, посмотри, какая умная. Это моя собака.

– Твоя? А ты сама откуда?

– Из… – Я подумала, вспомнила, откуда у нас есть девочки в группе. – Из Лопаткина.

– Это где? – нахмурилась Нина.

– Там, – я неопределенно махнула рукой. – Триста километров отсюда.

– А… зачем собаку привезла?

– Просто… сейчас ее не с кем оставить…

– А… – Нина еще раз подозрительно оглядела собаку и меня. – А если у меня от нее вши будут?

Мне очень хотелось ответить Нине что-нибудь такое, чтобы она прикусила язык, но я решила не ссориться.

– Не будут. Она чистая, домашняя собака. Посмотри.

– Ага… – Нина кивнула, скинула халат и полезла в соседний душ. – Смой всю грязь там после нее. Хлоркой смой.

– Хорошо.

Я на самом деле помыла пол в душевой. Хотя прекрасно знала, что здесь моют и грязные сапоги, и тазы, и вообще всё, что не влезает в небольшую раковину. Но спорить не стала.

Машка, молча сидевшая у батареи и тут же вставшая, как только Нина начала ругаться, подошла ко мне и прижалась теплым боком. Один бок у нее был еще мокрый. Я не знала, можно ли так выводить ее на улицу. Вдруг она заболеет – из-за меня?

– Пойдем, – почти беззвучно сказала я Машке, – посмотришь, как я живу.

Мы зашли в мою комнату. Лена спала, разметавшись на кровати. В комнате было душно – Лена категорически не разрешала открывать на ночь форточку. Я иногда открывала, когда она засыпала, но соседка тут же просыпалась от холодного воздуха и начинала ругаться.

– Ложись, – я показала Машке на угол около моей кровати. – Вот тут будешь до утра.

Машка легла, но когда я сама забралась под одеяло, она подошла к моей кровати и легла рядом на полу. Никогда у меня не было собаки. И я думала, что это очень далекая мечта. И вот сегодня каким-то чудом эта мечта осуществилась.

Я протянула руку и погладила мягкую, чистую шерстку собаки, пахнущую моим собственным мылом. Я в этом месяце купила мыло хорошее, дорогое, решила на это деньги не жалеть. Все равно ни на что не хватает, даже с подработками.

– И-и-и-и-и…

Я проснулась от страшного визга.

Лена стояла на кровати, прижавшись к стене, закрывшись одеялом, и показывала рукой на Машку, которая, вскочив, пятилась от нее, вжимаясь в угол между моей кроватью и стеной.

– И-и-и-и-и… Что это? Уйди!

– Ты что орешь? Ты что? Она тебя укусила?

– Кто? Нет… и-и-и… откуда это… я проснулась… а тут морда какая-то смотрит на меня… и-и-и…

Лена орала и материлась. За окном было еще темно, я взглянул на телефон. Через три минуты должен был раздаться сигнал будильника. Но Лена, которую обычно не добудишься, отчего-то сегодня проснулась раньше.

В нашем общежитии крики и вопли – не редкость, но Лена уж так визжала, что через минуту в нашу дверь уже изо всех сил стучали.

– Открывай, – сказала я Лене, пытаясь убедить испуганную Машку забраться под кровать и там сидеть.

Лена, трясясь, больше напоказ, пошла к двери. Испугаться Машку в темноте еще можно, от неожиданности, а сейчас, глядя на белую, чистую, растерянную собаку, с лохматой головой, большими умными глазами, бояться было нечего. Но Лена, отчего-то прихрамывая и сгибаясь пополам, как будто у нее одновременно болел живот и колени, открыла дверь, второй рукой держась еще и за грудь.

В дверь тут же вломились любопытные. Со второго этажа прибежали ребята. Общежитие наше очень старое, построено еще в советское время, после войны. Когда-то у него было два входа, с разных сторон. Одна часть общежития была мужской, другая женской, и попасть друг к другу можно было разве что по карнизу и водосточной трубе. Но лет двадцать назад вдруг обнаружили, что если в одном месте проломить стенку и сделать там дверь, то обе части общежития легко соединятся. Стенку проломили, проход никак не заделали, так он, ободранный, и есть. Когда видишь первый раз, жуть берет, но потом привыкаешь. И общежитие постепенно перемешалось. У нас есть и «семейные» комнаты, и главное, есть возможность постоянно ходить друг к другу «в гости». В нашем училище мальчиков мало, и поэтому на «мужском» этаже несколько комнат сдаются непонятно кому, а в двух или трех живут обычно старшие девочки.

Сейчас в нашу комнату заглядывало сразу несколько очень веселых и любопытных физиономий, заспанных и помятых.

– А чё там? А чё у них? А чё? А чё? – наперебой спрашивали все.

– Зарезали кого-то… – услышала я.

– А кто там? Кто? Кого зарезали?

– Там… там… – все так же трясясь, Лена показывала под кровать, куда я все-таки запихнула бедную Машку и приставила туда свою большую сумку, с которой я хожу на учебу.

Лене уже было не страшно, но она продолжала притворяться. Я давно заметила, еще в школе, что некоторые учителя как будто неправильно выбрали когда-то профессию. Им надо было становиться актрисами или, на худой конец, культмассовыми работниками – вести концерты, выступать, ходить в красивых платьях, говорить специальными голосами. И у нас некоторые девочки, которые учатся на учителя, явно не поступили в театральный. Или не решились туда пойти. А хотят они не преподавать географию или русский. Они хотят выступать. Наряжаться, переодеваться, в кого-то перевоплощаться… Вот как сейчас Лена.

Я видела, как она рада публике, как старается произвести впечатление. Как ей самой уже не только не страшно, но и смешно, а она изо всех сил играет и играет, тяжело дышит, трет виски и все повторяет: «Я такая слышу, а она такая на меня смотрит… А я такая… а она такая…» Ленин неистребимый сорняк «такая, такой», с помощью которого она описывает все ситуации, постепенно вытесняет многие ненужные слова, и ее рассказы часто сводятся к тому, что Лена говорит: «Я такая…», а дальше просто показывает, что она делала – испугалась, удивилась, обрадовалась. И сейчас она все снова и снова открывала рот и глаза и показывала, как она «такая» страшно испугалась, а собака «такая» на нее страшно смотрела и хотела разорвать.

Я подошла к Лене и оттащила ее от двери. Лена крупнее меня, но за счет жира, а не за счет мышц, поэтому я с ней справилась легко. Но это была моя самая главная ошибка. Лена заверещала так, что я услышала, как кто-то заорал ей в ответ с другого этажа. Все, теперь разбирательства не избежать.

Генка, тощий длинный парень, решительно прошел к окну и стал оглядываться. После того как он не сдал летнюю сессию, его должны были забрать в армию, потом передумали, и он то ли учится у нас, то ли не учится, берет какие-то академические отпуска, уезжает куда-то на два-три месяца, потом опять появляется. Генка пытался ухаживать за пухленькой Леной, но та его решительно отшивала. Генка на лицо несимпатичен, фигурой не вышел и небогат, так что шансов завоевать Лену у него мало.

За Генкой сейчас потянулся еще кто-то, и еще…

– Так! – сказал Генка неуверенным голосом и заглянул к Ленке под кровать.

Я села на свою кровать, закрывая ногами Машку. Собака моя не издавала ни одного звука и не шевелилась. Но, увы, Лена, вскочила на свою кровать, точно так же, как и вначале, и, показывая рукой вниз, заикаясь, стала говорить:

– Т-т-т-там…

Мне было ужасно противно. Я видела, что она устраивает весь этот цирк просто так, ради удовольствия, ради того, чтобы привлечь всеобщее внимание, и не знала, как ее остановить. Противно и обидно – ведь мы второй год живем в одной комнате, почти что дружим. Зачем же она так?

Генка, согнувшись пополам и еще раз пополам, встал одним броском на колени и попытался заглянуть под мою кровать.

– Уйди отсюда, – сквозь зубы сказала я.

– Он там! – радостно воскликнул Генка. – Там! Я вижу! – И потянулся длинной рукой под кровать.

Тут уже Машка не выдержала и зарычала.

Что тут началось! Лена опять начала визжать, Генка отшвырнул мои ноги и стал тыкать в Машку нашим веником, который ему кто-то тут же протянул. А тут и тетя Даша подоспела, которая не успела смениться с дядей Борей. Пересменка у них в восемь тридцать, через час.

Тетя Даша, подбоченившись, широко шагая на коротких коренастых ножках, раздвигая любопытных – в основном девчонок, в халатах и ночных рубашонках, продвинулась в середину комнаты и тоже заглянула под кровать.

– Ага! – сказала она. – Ну, понятно. Я тебя предупреждала, Брусникина?

– Я просто… – пробормотала я. – Я ее на минуту завела. Сейчас я отведу ее на улицу.

– Сейчас уже поздно! – усмехнулась тетя Даша.

– Да что в этом такого-то? – зачем-то стала спорить я. – Что случилось, я не пойму?

Я видела, что среди девчонок стоит Нина, и умоляюще посмотрела на нее, чтобы она молчала и не говорила, что она видела нас с Машкой в душе. Нина в ответ на мой взгляд пожала плечами и ушла, но бдительная тетя Даша проследила это. Пойдет потом к Нине шушукаться…

– Ага! – снова сказала она. – Вы еще крокодилов к себе притащите! Давай, выбрасывай ее!

– Да что, собака – тряпка, что ли, чтобы ее выбрасывать… Сейчас я ее отведу на улицу, – кивнула я.

Все постепенно стали уходить, понимая, что больше ничего интересного не будет. Лена, к которой все сразу потеряли интерес, вышла с Генкой в коридор, снова и снова рассказывая ему, как она, «такая», в темноте открыла глаза, а из-под моей кровати на нее смотрит «такая», очень страшная.

А тетя Даша стояла около меня и молча сопела. Что я должна была сделать? Жизнь в детском доме научила меня в такие моменты затаиваться и ждать, что сделает противник. И еще я точно знаю – если себя не отстаивать, тебя раздавят. Хотя могут раздавить и так – если окажешься один против всех. Но это бывает редко. Обычно враг один. И просто он собирает себе подмогу – тех, кто на самом деле к тебе никакой ненависти не испытывает.

– Ну? – сказала тетя Даша. – Я жду.

Я наклонилась к Машке, сказала: «Пойдем». Взяла с крючка свою куртку, накинула ее прямо на ночную рубашку и хотела выйти. Машка уже вылезла из-под кровати и стояла, прижавшись к моей ноге.

– Жду объяснений, – сказала тетя Даша.

Наверно, я все делала тогда не так. Мне нужно было подыграть тете Даше, которой очень хотелось быть главной. Нужно было извиниться, пообещать, что так больше никогда не повторится, повиниться, пожалиться, рассказать, какая я бедная сирота, у которой никогда не было собаки…

Но я молча вышла, поскольку круглая коренастая тетя Даша перегораживала проход – комната у нас очень небольшая, я еще сказала: «Можно?» и, обходя ее, поскольку она не двигалась с места, слегка задела ее локтем.

Тетя Даша схватилась за бок, ахнула, выругалась… В общем, разочарованная, что я не прошу прощения, обозлилась. Я не знаю, почему я не стала притворно извиняться. Я понимала, что так нужно сделать и, получается, полезла на рожон.

– Ну, Брусникина, я тебя запомнила… – сказала мне вслед тетя Даша.

Я слышала, как что-то все приговаривала Лена, всплескивая руками, а Генка ей поддакивал. Быстро спускаясь по лестнице с Машкой, я думала о том, что мне ведь с Леной придется жить дальше. Поменяться с кем-то нереально, да и Лена – не самая худшая соседка. Только очень глупая. А глупость – источник огромного количества бед. Зачем так было орать? Собака не рычала на нее, не кусалась… Я бы не оставила ее жить в комнате, я понимаю, что это невозможно. Так на самом деле кто-то заведет собаку, кто-то кота или двух, а кто-то приведет поросенка, козу или принесет ворону. Они тоже все умные и с ними можно дружить.

Я вывела Машку на улицу. Двора у нас нет, общежитие стоит прямо на дороге. Когда-то здесь был зеленый скверик, я видела старые фотографии. Но потом его вырубили и спрямили дорогу, проведя ее под нашими окнами. Может, поэтому Машка не захотела вчера спускаться в закуток у подъезда – здесь слишком шумно.

– Ну вот… – сказала я собаке, чувствуя себя предательницей. – Я забыла тебе взять хлеб… Ты же голодная… Я сейчас. Подожди меня вот здесь. – Я отвела Машку за дом, но она тут же вернулась со мной и стала смотреть на меня верными и грустными глазами. – Нет, подожди… Ты не грусти… Ты теперь моя собака… Просто ты будешь здесь жить, а я буду приносить тебе еду…

Я в точности не знала, где я буду каждый день брать для Машки еду. Может быть, договорюсь в столовой в училище? Там наверняка что-то остается… Отличная идея! Я понимала, что до встречи со мной Машка ведь как-то жила – ела, находила если не теплое, то сухое место для сна… Но я теперь чувствовала ответственность за нее.

– Жди меня, я быстро!

Я утром в детском доме обычно бегала с малышами во дворе, в любую погоду. Точнее, это они бегали за мной, два или три младших мальчика. Здесь в городе бегать не так здорово. Район у нас близко к центру, воздух не очень хороший, если дует ветер с юга или востока, то наносит неприятную гарь от огромного химического предприятия, которое расположено на въезде в город.

Но я все равно почти каждый день бегаю, стараюсь сразу свернуть во дворы и добежать до городского парка, минуя утренние пробки. Теперь со мной будет бегать моя собака! Я видела такие пары – хозяин и его веселая собака… Или не очень довольный пес – не всем же охота бегать… Но для собаки важнее слово хозяина, чем свое собственное желание. И это не рабское послушание. Это – дружба.

Я просто взлетела на третий этаж, быстро умылась, оделась, взяла остатки хлеба. Меня прямо на выходе уже задержала Лена, которая опять улеглась в постель, отправив Генку восвояси. Она вдруг стала ныть и жаловаться на жизнь, перебирая руками мой шарф. Она зачем-то взяла его с крючка на стене и крутила сейчас и так и сяк, приглаживая.

– Вот, какой у тебя шарфик… У меня такого нет… Подари мне, а? У меня вообще ничего нет… Лучше сиротой быть, вот как ты… Чем как у меня… Ненавижу, убью этого Яшку… Всё из-за него… Мать как сбесилась с ним…

– Лен… – Я терпеливо дослушала до паузы, попыталась взять у нее свой шарф.

– Нет, не дам… Подари мне его… Мне идет… А тебе твой Витя еще купит…

– Я не зову его Витей, – сухо ответила я. – Отдай шарф.

– Зовешь… Просто не хочешь говорить… А почему ты у него не живешь? Он женат, да?.. Ты мне ничего не рассказываешь… Мне же интересно… Девчонки спрашивают, а я такая: «Не знаю…» А они не верят… Думают, я вру… И все из-за тебя… Ты такая… Всем же интересно… Классный он… Вообще… Если бы у меня такой был, я бы вообще…

Я выдернула из ее рук шарф, Лена притворно зайокала и схватилась за руку, стала дуть на нее. Актриса, точно. Не нужно ей учиться на преподавателя. Вот так будет всю жизнь в классе юродствовать, детей мучить.

Когда я выбежала на улицу, Машки рядом с подъездом не было. Я поняла, что умная собака ушла подальше от дороги, по которой уже активно ехали машины и автобусы. Я пошла туда, где Машка спала. Нет, и там ее не было. Обошла дом, заглянула в закуток, который я предлагала ей вчера для сна… Нет. Снег вокруг общежития был нечищеный, но плотный, грязный, слежавшийся, поэтому собачьих следов, конечно, видно не было. Я еще раз обошла дом, в другую сторону. Спросила у людей, стоявших на остановке метрах в двадцати от общежития – не видел ли кто собаку. Все только пожимали плечами. Одна пожилая женщина покачала головой: «Вот я так кота-то выпустила, а его задрали собаки…»

Я побегала вокруг общежития, сделала несколько больших кругов, заглядывая под лавки, за углы домов, за помойки… Собаки моей нигде не было.

Я вернулась в общежитие. Пора было собираться на учебу, первая пара у Тетёрки, опаздывать нельзя. Мне все казалось, что сейчас я обернусь, а сзади стоит Машка – чистенькая, белая, с умными коричневыми глазками и смотрит на меня, не решаясь близко подойти, пока я не позову ее.

Тетя Даша уже восседала на своем месте и, когда я вошла, как раз с аппетитом откусывала бутерброд с колбасой. На меня она принципиально не смотрела.

– Тетя Даша, а вы Машку не видели?

– Это какую еще Машку?

– Собаку мою.

– У тебя есть собака? – усмехнулась тетя Даша. – То-то я думаю – чё ж ты такая гордая!

– Тетя Даша…

– Я тебе сказала – отравлю псину. Ты меня не услышала, потащила в комнату. Теперь не ной.

Я похолодела.

– Что? Я не понимаю…

– Чего ты не понимаешь? Думаешь, самая лучшая, если тебя на машине привозят? Ты теперь можешь делать, что хочешь?

Что она говорит? При чем тут вообще Виктор Сергеевич, что он всем дался?

– Тетя Даша, где моя собака? – как можно тверже спросила я.

– Так котлетку она мою скушала, с крысиным ядом, да и подыхает лежит где-то. Он быстро действует. Я так всех мышей вывела у себя дома. Гораздо лучше, чем мышеловка, гораздо! Так пищит, орет, а так – хоп! – и нету. Немецкая отрава. Один глоток – и всё.

Я замерла. Нет, она не могла так поступить. И… где в таком случае Машка? Ведь я обошла все кругом… Нет, конечно, она просто пугает меня.

– Тетя Даша…

Вахтерша нарочито громко отхлебнула чай и включила маленький старый телевизор, в котором изображение дрожало так, что непонятно было, что там показывают. Но тетя Даша стала внимательно слушать и кивать каждому слову. Шла какая-то передача о здоровье. Как быть здоровым, не болеть, жить долго, заботиться о своей печени…

– Так я и говорю, – соглашалась тетя Даша, перекатывая во рту еду, – не переедать… Вот именно… И… прям так это… вот именно… Дак до поста-то и можно… Чё ж теперь – не есть?

Я подошла поближе к ней. Мне хотелось вырвать у нее стакан, стукнуть проклятую тетку по голове, выключить телевизор, встряхнуть ее как следует, чтобы она перестала издеваться надо мной и ответила, куда делась собака. Но я просто молча смотрела и ждала, когда ей надоест, и она скажет мне что-то внятное.

– Иди отсюда! – повернулась ко мне тетя Даша. – Иди-иди! Не маячь тут! Скажи спасибо, если я не напишу на тебя коменданту. А то за нарушение правил тебя выгонят. Тогда вот Таньку выгнали? Выгнали. А я ее предупреждала. Тоже все котов приволакивала. Провоняли мне тут все…

Я знаю, что надо очень постараться, чтобы тебя выгнали из общежития, чего у нас только не бывает – и драки, и пьянки, и гости в окна лезут, но за полтора года пока никого не выгнали. Таньку эту, приводившую котов, я не застала. Если, конечно, тетя Даша сейчас с ходу это не придумала.

Я решила, что после занятий буду ходить по городу и искать Машку, пока не найду. Времени прошло мало, далеко тетя Даша отвести ее не могла. В то, что она ее отравила, мне верить не хотелось. Завела куда-то, может, заперла… Спит сейчас просто где-то Машка…

Я вернулась в комнату.

– Руся, Руся, говорят, тетя Даша пса-то отравила этого, которого ты приводила… Нинка сказала, ты его мыла и на кухне потом кормила… – Лена сидела на кровати, надев мой свитер. – Идет мне, правда? Подаришь мне? Дашь поносить, а? Грудь увеличивает… Да?

– Подожди… Что ты сказала? Откуда ты знаешь?

– Все знают… Я умываться ходила, там все говорят… Яда ей в колбасу насыпала. Та и сожрала, и померла сразу… А ее пацаны в машину мусорную закинули… Как раз приезжала… Жалко, конечно…

Я села на кровать, чувствуя, что к горлу подступают слезы. Нет, так просто не может быть. За что? За то, что я ее помыла? Бедную собаку, которая жила и жила, пока меня не встретила. Или за то, что я не стала расстилаться перед тетей Дашей, показывать ей, что она здесь хозяйка… Если думать, за что все в жизни происходит, то не только в Бога верить не будешь, а и в человека. Сколько бы мне отец Андрей ни объяснял, что испытания даются по силам, что это все должно укреплять веру, у меня так верить не получается. У меня есть голова, и она мне мешает верить. Но спрятаться в веру я тоже могу. Вот сейчас пойду в церковь – вместо уроков, поставлю свечку маме, постою в темноте, послушаю голоса – иногда как будто слышишь голоса, ненастоящие, они начинают что-то тебе говорить, понимаешь происходящее по-другому.

Я силой заставила себя не рыдать, сходила умылась, под насмешливыми и сочувственными взглядами, взяла сумку и пошла на занятия. Нет, я не буду пропускать уроки. И не из-за Тетёрки. Машку я пойду искать ровно через четыре часа, если в этом есть хоть какой-то толк. Судя по тому, как победно взглянула на меня тетя Даша, толку в этом не было.

– Ну что, кто готов отвечать по Грибоедову? Опоздавшая Брусникина – как, есть у тебя что сказать? А то вплыла сегодня пррросто как королева… – Тетёрка прокатилась по всем «р», с наслаждением вступая в схватку.

Она была настроена воинственно, как, впрочем, практически всегда. Ее учительская позиция – это бой. Возможно, она привыкла биться с теми, кто приходит в училище просто пересидеть, получить диплом, не учиться в школе, не сдавать там государственные экзамены за выпускной класс. Здесь правда тоже надо сдавать зачеты и экзамены, два раза в год… Но зато мы уже все как будто взрослые, у нас другие права, другие обязанности.

– Чацкый… – Тетёрка произносила фамилию через «ы», как говорили в старых фильмах середины прошлого века, – был не согласен… С чем он был не согласен? Давай, Брусникина, блесни!

– Просто он был умнее остальных. И ему было тошно от этого.

– Тошно, оттого что он умнее? – засмеялась Тетёрка.

– Пьеса называется «Горе от ума», – негромко сказала я, понимая, что бесполезно. Тетёрка ничего этого не понимает. Всё знает. И ничего не понимает. Потому что если бы она жила во времена Грибоедова, она бы была с другой стороны, стояла бы, сложив руки на тугом животе, и смеялась бы над «Чацкым».

– Главное, – ответила Тетёрка, – это не фантазировать. Надо знать материал и его правильный анализ. Не свой собственный, а правильный. Ничего придумывать не надо. Обычный школьный курс, повторяем все произведения. У меня один учебный час на Грибоедова. Суть – коротко. Раз-два, всё! Учитель начальных классов должен быть грамотным человеком. И не путать Грибоедова с Тургеневым. Что написал Тургенев? «Му-му». Что с собакой стало? Утонула. Что крикнул Чацкый в конце пьесы? «Карету мне, карету!» Всё. Ты грамотный человек. Придет к тебе чей-то родитель права качать, а ты ему…

– Карету мне карету… – негромко проговорила я. – Му-му…

– Издеваешься, Брусникина?! – стала заводиться Тетёрка. – Издеваешься? Ну, издевайся, издевайся… Придешь сдавать, поговорим… Прищемлю тебе хвост-то! А то задрала слишком высоко!..

Я пожала плечами. Не переубедишь и не переспоришь, тем более что в чем-то она права. Я хочу учиться дальше, но для кого-то вся учеба окончится на училище, на «колледже», как почему-то на американский манер теперь называются средние профессиональные учебные заведения, наше в том числе. Русские люди во все времена любили произносить иностранные слова к месту и не к месту, при том что наш язык намного сложнее, образнее и богаче.

Учиться здесь оказалось гораздо скучнее, чем я думала, когда мечтала сюда поступить. Если бы у меня была возможность окончить одиннадцать классов, как у Маши, например, я бы не стала тратить время на эту учебу. Но все детдомовские в основном выходят после девятого класса. Наверно, потому что мы слишком взрослые, и жить вместе нам сложно и даже опасно. Девочки начинают рожать, мальчики пить, воспитатель уже перестает быть хоть каким-то авторитетом. И нас выпускают «на свободу». Редко кто остается.

Я же не была уверена, что смогу в школе подготовиться к единым государственным экзаменам так хорошо, чтобы по их результатам поступить в МГУ. А так, может быть, я бы и осталась в школе и детдоме еще на два года. В чем-то мне там было комфортнее. Там была маленькая Люба, общение с которой доставляло мне много радости. Иногда ее наивные и даже глупые вопросы заставляли меня по-другому взглянуть на себя и на то, что с нами со всеми происходит. И я знала – постоянно, каждый день, что я ей нужна. Как старшая сестра. Да и Виктор Сергеевич, пока я жила в детдоме, считался и был моим другом. Кто он сейчас – не очень понятно.

Я вполуха слушала, что говорит Тетёрка – к сожалению, ничего интересного она сказать не могла – и думала о том, что мне мой ум как-то стал мешать. Чем больше я читаю – а мне это на самом деле интересно, – тем сильнее становится пропасть между мной и моими сверстниками. Я и раньше, в детском доме, ощущала эту пропасть, но просто не анализировала. Наверно, она углубляется и расширяется с каждой прочитанной книгой. Достоевский, Толстой, Чехов, Тургенев, Некрасов, Булгаков… Те проблемы, которые волновали их, совсем не волнуют и непонятны людям, с которыми я общаюсь. Что, человек стал настолько мельче? Или просто они – великие писатели и мыслители – и в свое время были намного выше остальных?

Мысль о собаке не давала мне покоя весь день. Я с трудом досидела до конца занятий, быстро пообедала в столовой и решила обойти, пока не стемнело, все близлежащие к общежитию дворы. Ведь времени тогда прошло слишком мало, и далеко Машку отвести тетя Даша не могла. Поверить, что вахтерша на самом деле ее отравила, я не хотела.

День был промозглый, как бывает в середине зимы, когда кажется, что весна не наступит никогда. Уже так давно зима, уже много снега, который не тает до конца даже в теплые дни, только плотнее становятся сугробы. Уже бодрее поют птицы, но дует ледяной ветер, с изморозью, так зябко, стыло… Может быть, у меня одежда неправильная? Через полтора часа блуждания по дворам я замерзла настолько, что не смогла толком ответить женщине, которая спросила меня, как пройти к автовокзалу.

– Ав-ва… – начала я, а женщина, испуганно отмахнувшись, поспешила прочь.

Машку я не нашла. И чем больше я ходила, тем четче у меня возникало неприятное ощущение – я делаю это напрасно. Ее здесь нет. Что на самом деле произошло, куда могла деваться собака, я не знаю, но найти ее сейчас не получится. Тетя Даша уже сменилась, теперь придется дождаться ее следующей смены, чтобы снова о чем-то спрашивать.

Я решила дойти до церкви, куда иногда сами несут ноги, а иногда, наоборот, я понимаю, что делаю круг, чтобы не проходить мимо. Потому что пройти и не зайти – как-то нехорошо. А заходить без душевного порыва тоже не очень. Меня никто этому не учил – не знаю, может быть, что-то в этом роде говорила мама. Но это было так давно, я конкретно почти ничего не помню, чему она учила. Мамины слова стали частью меня самой, но я не знаю, какой именно части.

Недавно на психологии нам объясняли, что подростки начинают в какое-то время отрицать своих родителей. А я сидела и думала: а как же со мной? Папу я и так отрицаю, всегда. С нами он не жил и ко мне отнесся совсем не по-отцовски, я ведь не только попала в детский дом, но и осталась без квартиры по его решению. А маму… Я стала прислушиваться к себе – но как-то пока не заметила этого.

Может быть, отрицают только живых родителей? И, отрицая, взрослеют. А я и так взрослая, давно уже. По количеству принятых решений, самостоятельных шагов, отказов от чего-то и моих личных побед – например, поступления в училище. Я сдала экзамены гораздо лучше, чем нужно было для поступления, но чего мне это стоило, знаю одна я. Да ведь и не рассчитаешь, все равно надо было сдавать все по максимуму. Вот я и «перелетела». Со своими баллами могла два раза поступить в училище.

В церковном дворе никого не было, а в самой церкви тихо у икон стояло несколько человек. Обрядов в это время уже не проводится, а до вечерней службы еще было полчаса. Отца Андрея видно не было, он просто так, наверное, не заходит в церковь.

Я постояла молча у знакомой мне иконы, нашла в кармане монету в пять рублей, опустила ее в прорезь на деревянном ящике для пожертвований и взяла маленькую свечку, поставила ее перед иконой. Нет, я не знаю, что сказать, о чем просить. Сегодня не чувствую никакой связи с Богом. Наверно, моя вера совершенно неправильная… Хотя кто знает, что такое правильная вера. Церковники думают, что знают они, но они ведь тоже люди, которые ошибаются, часто руководствуются ложными, чисто человеческими мотивами. Отец Андрей давал мне книгу, где написано, что как раз такие размышления заводят в тупик. Надо верить безоговорочно – и в Бога, и священникам. Но у меня так не получается. Особенно после того, как я по его совету стала читать Библию. Начала, понятное дело, с Ветхого Завета и совершенно растерялась, узнав какую-то иную историю человечества, иного древнего Бога – своевольного, жестокого, руководствовавшегося не всегда понятными, но абсолютно человеческими, не высшими резонами.

Я прошла по церковному двору раз, другой, поглядывая на высокую лестницу, ведущую в дом отца Андрея. Как бы мне хотелось сейчас с ним поговорить! Пусть даже я не со всем согласна, что он говорит. Я видела, что в доме горит свет. Подниматься по лестнице и стучаться я не стала. Если он выйдет, я к нему подойду. Нет – значит, я пойду прочь одна со своими сомнениями. Между «есть Бог» и «нет Бога» – лежит громадное поле, которое проходит с большим трудом умный человек – так сказал об этом когда-то Чехов, мой любимый русский писатель, самый для меня тонкий и близкий, непредсказумый и совершенно безграничный.

Я уже выходила из церковных ворот, когда услышала голос отца Андрея.

– Руся? – негромко окликнул он меня, но я услышала, тут же повернулась.

– Здравствуйте, отец Андрей.

– Куда пропала? Не вижу тебя на службах.

Я не стала оправдываться, лепетать что-то. Правду не скажешь – я не чувствую постоянной потребности ходить на службу, ему такая моя правда не нужна. Врать мне не хотелось.

– У тебя всё хорошо?

Я видела, что народ потянулся к церкви, наверно, скоро должна была начаться вечерня. Чуть поколебавшись, я сказала отцу Андрею:

– Я хотела с вами поговорить.

– Хорошо, после службы зайдешь к нам, поговорим.

Я рада была, что пришлось остаться и простоять всю вечерню. Иногда на службе возникает странное ощущение – я думаю, что не у меня одной – ты как будто растворяешься в музыке, в певучем монотонном голосе священника, не понимая, что он говорит, в плотном невидимом поле, которым наполнено пространство церкви. Оно ощутимо, оно тебя держит на ногах, ты не устаешь стоять, оно отгоняет твои посторонние мысли, ты становишься частью чего-то большего, теряешь границы своего собственного «я», возникает странная, ни на что не похожая радость – от соприкосновения с тайной, вечной, высокой, от веры в высшую силу, которая все расставит по своим правильным местам, не требуя от тебя решений, ты только должен поступать правильно, хорошо, верить в добро, в изначальное, огромное добро, создавшее наш мир… Потом это проходит, иногда задерживается в душе частичка этого светлого чувства, иногда нет.

В церкви часто можно увидеть очень неожиданных людей. Никогда бы не подумала, что вот этот хорошо одетый мужчина, с легким кожаным портфельчиком, придет и простоит целую службу. Или вот эта девушка, намотавшая на голову пестрый вязаный шарф, в блестящих сапогах, поднимающихся выше колена, в растрепанной меховой жилетке, на которую ушло как минимум шесть бездомных мурзиков – у нас такими изделиями торгуют на рынке парни, которым можно сдать кота за пятьдесят рублей. Поймать и сдать – из него сделают помпон, варежки, шапку, жилетку… Одному такому коту повезло – его взяли Маша с ее мамой, он стал Цезарем, а не помпоном.

Отец Андрей говорил о человеколюбии, о прощении, говорил, как обычно, простыми человеческими словами. А я, слушая его, думала о том, как далеко то, во что мы хотим и должны верить, от реальности. Неужели так всегда было? Наверное… Если бы все в мире было хорошо, не было бы законов морали и никаких ограничений. Ведь культура это и есть система ограничений. И когда сегодня говорят: «У каждого свое мнение», это означает, что человек не хочет принимать этих ограничений, у него своя собственная мораль и границ никаких нет. Это и есть свобода, о которой кричат американцы и за ними многие, кто вместо чтения книг, в которых накоплена мудрость человечества, читают посты в Сети, которые пишут такие же, как они – толком не прочитавшие ни одного мудреца и только смеющиеся над всем, что было сказано и написано раньше, выбирающие несколько ничего не значащих фраз, которые красиво звучат: «Чтобы быть счастливым – будь им!» Получается, что такая свобода это просто свобода от всех законов – человеческих законов…

После службы я подождала отца Андрея. Ждать пришлось долго, потому что к нему выстроилась целая очередь женщин, каждая из которых хотела рассказать свою историю, попросить совета… Собственно, как и я. Только я своей очереди ждала в сторонке, пользуясь тем, что ближе знакома с отцом Андреем, чем те женщины.

Я стояла и думала – ведь это же слабость? То, что я пришла сюда, выстояла всю службу, подсознательно зная – потом я сяду и буду рассказывать отцу Андрею, что произошло, жаловаться на тетю Дашу, точно зная, что я права, а тетя Даша – нет. Слабость…

– Пошли, – кивнул мне отец Андрей, когда наконец вышел из церкви. – Храни Господь! – ответил он какой-то женщине, которая все кланялась и крестилась, крестилась и кланялась – то церкви, то отцу Андрею.

– Как только у вас хватает сил на всех, на все истории… – проговорила я.

– Какие тебя вопросы стали волновать! – улыбнулся отец Андрей. – Взрослеешь на глазах. Хватает сил, а как же еще!

– А вы потом записываете эти истории? Я же читала вашу книгу, два раза даже… Она на основе вот таких рассказов?

Отец Андрей чуть нахмурился.

– И да, и нет. Я ничьих секретов не раскрываю. Проходи! Татьяна в Москву уехала, повезла младшего к врачу, а старший на тренировке. Так что давай хозяйничать. Тебе сколько лет, кстати, уже?

– Семнадцать скоро будет, в апреле.

Дом у отца Андрея снаружи – как старинные палаты, двухэтажный, с высоким крыльцом, резными ставнями, а внутри – абсолютно современная обстановка, которая потрясла меня, когда я несколько лет назад случайно сюда попала. За эти годы я была у отца Андрея раза четыре, не больше. У него всегда одинаково чисто, нет лишних вещей, ничего не валяется. И нет ни кота, ни собаки, к сожалению.

– Сделай чай, – кивнул он мне на красивый электрический чайник, расписанный в стиле старинного русского фарфора. – Есть будешь? – Не дожидаясь ответа, он открыл большой холодильник, достал кастрюлю. – Разогревай, я пойду переоденусь.

Я осторожно включила плиту, села на краешек стула. Неужели у меня тоже когда-нибудь будет большая семья, свой дом или хотя бы квартира? Некоторые вещи, привычные для домашних детей, кажутся мне совершенно недостижимыми. Вот так прийти домой, помыть руки в своей ванной, в которой больше никто не моется, кроме тебя и твоих родных, сесть на свой собственный стул, залезть в свой холодильник, откуда продукты не могут пропасть… Но это все не главное. Главное – что есть твои родные люди, которые тебя понимают, прощают, которые в тебя верят… Возможно, я все это придумываю, потому что у меня ничего такого нет, а в настоящей жизни все не так прекрасно.

– Рассказывай, вижу – есть что рассказать, – сказал отец Андрей, когда мы доели, и я убрала обе тарелки. – Возьми вон там ложки и варенье.

Я хотела рассказать про собаку и тетю Дашу, а вместо этого сказала:

– Я чувствую, что я другая. Чем больше я читаю, тем мне скучнее говорить о ерунде с девочками.

Отец Андрей с интересом взглянул на меня:

– Тебя это беспокоит?

– Конечно. Я чувствую себя белой вороной.

– А еще что тебя мучает?

– Одиночество.

– Чаще приходи в церковь, – легко ответил мне отец Андрей, как будто ничуть не удивившись моему ответу. Наверно, ему привычно это слышать. Или же люди ему столько жалуются, что он уже не удивляется ничему.

Любому другому человеку я бы сказала, что скорей всего это самообман – искать общения с невидимыми и непонятными сущностями, вместо того, чтобы пытаться наладить контакт с реальным миром. Но отцу Андрею я не решилась перечить. У него своя правда, в которую он не просто верит, он ей учит других. И вряд ли ему интересно, что по поводу его правды думаю я.

– Что такое Ветхий Завет? – спросила я, ведь лучше отца Андрея мне никто об этом не расскажет.

Священник улыбнулся.

– Мучают сомнения?

Он говорил со мной как врач. А мне хотелось, чтобы он говорил со мной на равных. Или хотя бы как учитель.

– Нет, не мучают. Просто мне интересно. И я ничего не понимаю. Если все, что там рассказано – о настоящем Боге, то почему он так вникал в какие-то очень практические вещи, например, давал чертеж ковчега и скинии евреям, а если это люди сами придумали и говорили от имени Бога, то почему тогда мы считаем это Священной книгой? Зачем?

– Сложные вопросы задаешь, Руся. И боюсь, ответы уведут тебя совсем в другую сторону. Без религии человек оказывается в пустоте.

– А как же было раньше, в советское время? И даже в девятнадцатом веке не все были такие уж верующие. А некоторые и вовсе не верили в Бога. Чехов, например.

– И сколько он прожил?

– Мало… Но вот Лермонтов верил, а прожил всего двадцать семь лет.

Отец Андрей вздохнул.

– Хочешь поспорить со мной, нужна ли религия?

Я покачала головой.

– Нет. Но мне же интересно, с чего все началось.

– Сказано: «В начале было Слово», – улыбнулся отец Андрей.

– Почему так все запутано, непонятно?

– Чтобы ты всю жизнь разгадывала. А другие чтобы верили, не рассуждая. Расскажи лучше, как ты живешь. Ведь ты не просто так пришла.

– Не просто так.

– Где ты теперь живешь?

– Я учусь, живу теперь в общежитии. – Я помнила, что в прошлом году весной отец Андрей точно так же меня об этом спрашивал, но ему столько людей рассказывают о себе, что неудивительно, что он забыл.

– Есть верующие?

Отец Андрей так светло это спросил, так открыто на меня смотрел, как будто радовался чему-то… Это поза, игра? Или это его суть? Его радует его собственный вопрос? Не понимаю, совсем его не понимаю. Раньше общалась, шла за советом и теплом, а сейчас хочу понять.

– Не знаю. Безобразники есть и безобразницы. Может быть, среди них есть и верующие.

– Я дам тебе почитать хорошие книги, по истории православия, теологические, – все так же светло и невозмутимо ответил мне отец Андрей. – Раз тебя стали мучать всякие вопросы об истории нашей религии.

Я кивнула. Вряд ли я буду их читать – у меня своя программа чтения, огромная. Наверно, надо это сказать, хотя и очень неудобно.

Отец Андрей, видя, что я передумала откровенничать, стал сам рассказывать – о своих детях, о новом приходе, который открывается недалеко от города и который возглавит его товарищ по семинарии. Я слушала его внимательно, это все на самом деле было интересно, гораздо интереснее наших разговоров с Леной и моими однокурсницами в училище, и думала – зачем он все это мне рассказывает? Если бы на моем месте сидел кто-то другой, он бы говорил то же самое? Теми же словами?

Чувствуя себя не очень ловко – вроде сама напросилась на разговор, а сказать ничего толком не могу и не хочу, все, что говорю, получается неискренне, я побыстрее допила чай, поблагодарила отца Андрея и ушла. Как-то раньше, когда я была младше, многие вещи казались мне гораздо проще…

Когда я спускалась по высокой лестнице, какие-то две женщины просто замерли, увидев меня. Потом стали тихо переговариваться, и выражение их лиц мне так не понравилось. Может быть, я обожглась на молоке и дую теперь на воду – но я не забуду тот страшный скандал, который разразился в школе и в поселке, когда Вульфа приревновала меня к Виктору Сергеевичу в девятом, моем выпускном классе.

Я не стала возвращаться в общежитие, а пошла опять искать Машку. Я не могла поверить, что тетя Даша могла сделать с ней что-то плохое – никаких поводов для такой жестокости не было. Отвела куда-то подальше… Я уговаривала саму себя, хотя понимала, что это не так. У тети Даши не было времени далеко отвести Машку.

Проходив по городу еще часа два, окончательно замерзнув и промочив ноги, я вернулась к себе. Я видела, что звонил Виктор Сергеевич, раз, другой, третий. И не отвечала.

Когда я подошла к подъезду, там стояла знакомая машина. Виктор Сергеевич быстро вышел из машины и подошел ко мне, перегородив путь.

– Что такое? – спросил он, не здороваясь.

Я молча посмотрела на него. Не понимаю… Себя не понимаю…

– Что у тебя произошло? Что-то произошло? Звоню тебе, не отвечаешь…

Я кивнула:

– Не отвечаю.

– Садись в машину.

– Мне…

Я хотела сказать, что у меня совершенно мокрые ноги, но остановилась. Как-то неловко говорить об этом мужчине. В каких я с ним отношениях? Сама не знаю. Ни в каких.

Я колебалась, стояла рядом с машиной, Виктор Сергеевич взял меня за плечи и слегка подтолкнул к машине.

– Поехали.

– Куда?

– Ко мне.

Я прямо посмотрела ему в глаза.

– Зачем?

Виктор Сергеевич постарался выдержать мой взгляд, все-таки отвел глаза, стал смеяться, взъерошил волосы…

– Глупый вопрос какой-то, Руся. Ни за чем. Поговорим. Расскажешь, что у тебя.

– Хорошо.

Как-то мне вдруг стало все равно. Когда с утра до вечера ведешь незримую борьбу с окружающим миром, это забирает много сил. Просто жить, радоваться, принимать все, как есть – это самый распространенный сейчас лозунг. Если бы люди так жили, то у нас до сих пор было бы крепостное право. Или нет, нас бы уже не было – мы бы давно перемешались с татаро-монголами и исчезли бы как этнос, как, например, в болгарах трудно найти сейчас славян, так долго они были под властью турок.

– Ты голодна?

Я пожала плечами и, поколебавшись, кивнула. Два часа назад я вроде ела у отца Андрея, я же не растущий мальчик, чтобы так быстро проголодаться. Но, наверное, от ходьбы по городу, от холода аппетит пришел очень быстро.

– Вот и хорошо! У меня даже что-то домашнее есть, мама приносила.

Виктору Сергеевичу, сердцееду и совсем взрослому человеку, мама приносит еду. Наверное, это трогательно, только сегодня меня уже ничего не трогало. Рассказать ему историю, что я вчера решила, что нашла свою собаку и сама ее, по глупости, сразу же и погубила? Рассказать про тетю Дашу?

Виктор Сергеевич, как будто услышав мои мысли, не снимая левой руки с руля, правую положил мне на ладонь, погладил, пожал и сказал, тепло и негромко, как верный и хороший друг:

– Здесь ты можешь говорить всё, что думаешь. Ты такая напряженная, замкнутая сегодня…

Я молчала и думала о том, как удивительно устроен человек. Пока я не начала читать в большом количестве русскую литературу, задумываться о каких-то серьезных проблемах, жила в детском доме, мир мне казался гораздо проще, понятнее. Сейчас я понимаю в три раза меньше, чем в четырнадцать лет. И замыкаться от него – это мой единственный способ избежать новых проблем и боли. Другого способа я пока не знаю.

На машине от нашего города до большого поселка, где была моя школа и где живет Виктор Сергеевич, было совсем близко. Автобус шел, объезжая полгорода, собирая людей из разных мест, а с Виктором Сергеевичем мы сейчас доехали минут за двадцать. Может, и правда, ходить в молодежную группу танцевать? Тем более я солистка… В прошлом году я об этом даже не думала – очень боялась первой сессии и второй, потому что рассказывали, что на первом курсе многих отчисляют, особенно тех, кто учится на бесплатном, и на их место берут знакомых или кого-то за деньги. Но я сдала все отлично. Тем летом я видела Виктора Сергеевича пару раз. Мне казалось, что у него есть какая-то новая женщина. Что-то в нем изменилось. Несколько раз он звонил, мы ездили вместе на реку, он по-прежнему обращался со мной как очень добрый старший… четвероюродный брат. Как-то так.

В квартире Виктора Сергеевича я была один раз, в девятом классе, когда еще жила в детском доме. Мой тренер тогда спросил меня, чего бы мне больше всего сейчас хотелось, а я ответила – посидеть в ванне, как когда-то сидела дома. И я потом долго грелась в его огромной черной ванне, рассматривая узоры на стенах. Большая плитка на них была тоже черная. На каждой плитке был свой блестящий узор, но вместе получался повторяющийся затейливый рисунок. Я думала тогда, что, наверное, Виктор Сергеевич принимает душ по утрам и, глядя на эти диковинные узоры, придумывает нам танцы. В ванной его было красиво и мрачно, но танцы, которые ставил Виктор Сергеевич, всегда были веселые и позитивные. Мы в них никогда не умирали, не страдали, не изображали муку и боль.

Я бы и сейчас, наверное, ездила заниматься, если бы дорога не была такой неудобной и не занимала полтора часа в один конец, занятия ведь идут в школе. А до нее мне надо добираться на двух разных автобусах, которые ходят очень редко. Виктор Сергеевич предлагал мне отвозить меня обратно, но я пока это не решила.

– Заходи, заходи, Брусникина. Я помню, как ты тогда оглядывалась с прищуром, все своими прекрасными глазами сразу поняла… И как я, как последний дурак, сидел около тебя на полу…

– Вы на корточках сидели, – ответила я и зачем-то добавила: – И потом поцеловали меня в лоб.

– А сейчас ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? – с ходу спросил Виктор Сергеевич, бросив все и подойдя ко мне.

Я пожала плечами и отступила от него на шаг. Странный вопрос.

– Не знаю, – искренне ответила я. – У меня ноги мокрые. Я ходила по городу два часа с лишним, искала собаку.

– Собаку? – Виктор Сергеевич внимательно на меня посмотрел и опять придвинулся. – Искала собаку… Ты бы хотела иметь собаку… Я – тоже. Представляешь? А давай совместим эти два желания в одно, я куплю собаку… – Говоря это, Виктор Сергеевич одной рукой обнял меня за шею, а другой провел по волосам, свою промокшую от влажного снега шапку я стянула еще в машине.

Как-то незаметно для себя я оказалась у него в руках. Мне было неловко и хорошо одновременно. Хорошо, тепло, приятно. Я бы так и стояла рядом с ним, прячась в его объятиях. Но Виктор Сергеевич приблизил ко мне свое лицо и провел губами по моей щеке.

– Молчи сейчас, хорошо? – прошептал он.

Не знаю, как бы я повела себя, если бы у меня не был такой день сегодня… Но сейчас я отступила от него на шаг. Он вопросительно посмотрел на меня.

– Ты – хочешь – погреться – в ванной. Так?

Я видела, что мой тренер, которого на самом деле я прекрасно знаю, видела в самых разных ситуациях, заставил себя улыбнуться. Взъерошил волосы, которые он стал стричь короче, и это не очень ему идет, открывая высоковатый лоб и не самые красивые уши.

– Нет, я бы выпила горячего чаю.

– А у меня есть, знаешь… – Виктор Сергеевич, крепко-крепко обняв меня, повел из «прихожей» на «кухню» – на самом деле это части одной довольно большой комнаты, в которой есть все – и вешалка для верхней одежды, и плита с холодильником, и огромные зеркальные шкафы, и низкие креслица. – У меня есть такая вещь… Тебе ведь уже можно спиртное, правда? Вообще время так пролетело… И статья за совращение малолетних…

– Еще действует, – подсказала я.

– Да не выдумывай! Сколько тебе лет? И потом, я же не собираюсь тебя… – Виктор Сергеевич замолчал, остановился, опять обнял меня, теперь уже двумя руками за шею. И поцеловал.

Не могу сказать, что мне это было противно. Я чувствовала вкус мятной жевачки, знакомый запах его одеколона – резковатый, но приятный, его теплые и сухие губы. Но я отстранилась.

– Что? – спросил Виктор Сергеевич. – Что не так?

– Всё не так, – ответила я.

– Ладно! – весело ответил он. – С тобой ведь всё не так, как с другими, правда, Брусникина?

– Правда.

Когда он назвал меня по фамилии, как обычно называл в группе, я почувствовала легкую грусть. Да, наверно, я бы очень хотела опять танцевать. Когда танцуешь несколько раз в неделю по два-три часа, мир кажется другим. Даже не знаю, как это объяснить. Я думаю, что это где-то глубоко в природе человека – двигаться под музыку. Одному или вместе с кем-то.

– О чем думаешь? – Тренер обернулся на меня. Он уже отошел и, быстро вскипятив воду, бросил по пакетику чая в чашки.

– О танцах.

– О, вот это правильно. Да ты даже не представляешь, что мы с тобой сделаем, если… – Он долгим взглядом посмотрел на меня.

– А если не сделаем? – уточнила я.

– Какая ты… – покачал головой Виктор Сергеевич. – И ведь никто не учил тебя этому, правда?

– Чему? – спросила я, не двигаясь с места. Как-то мне стало совсем не по себе у своего бывшего тренера дома.

– Да вот так пацанами вертеть.

– Вы не пацан.

– Разницы никакой. Что твой этот бешеный мачо, на которого, я помню, тоже девки все бросались…

– Тоже – в том смысле, что они и на вас бросаются?

Виктор Сергеевич смотрел на меня, смеясь, и закусив губу.

– Чай перелился, – кивнула я. – Залили весь свой стол.

– А и ладно. Нет, слушай… Что-то в тебе не так, честное слово. – Сказав это, тренер снова подошел ко мне, снова поцеловал. Теперь уже он целовал меня как-то по-другому, долго, обнимая, даже что-то пришептывая.

А я, к своему ужасу, ничего не чувствовала. Никаких горячих токов в теле, никакого удовольствия. Может, так и должно быть? Или нет… Или вообще никто не знает, что должно, а что нет… Побежавшие мысли как-то неожиданно расстроили меня. Я сняла его руки.

– Ясно. Да. Ладно. Так, а у нас есть чай. И… что тут моя маман принесла мне? Хочешь, кстати, с моей мамой познакомиться?

Я пожала плечами.

– Вряд ли ей это интересно.

– Зря ты так говоришь. Она тебя очень хвалила, когда ты у меня танцевала.

– А она знает про скандал в поселке?

– А кто же про это не знает! – усмехнулся Виктор Сергеевич. – И ведь самое обидное, что все думаю, что мы с тобой… А ты вот даже и поцеловать меня не хочешь. Почему?

– Глупый вопрос, Виктор Сергеевич. Доставайте, что там вам мама принесла. И… у вас есть сухие чистые носки? А то у меня все ноги мокрые.

– Что ты раньше не сказала! Есть… – Виктор Сергеевич быстро нашел в своем огромном шкафу новую пачку крохотных… женских носочков, подошел ко мне, сел на корточки, попытался сам стянуть мои мокрые носки.

Я быстро убрала под себя ноги.

– Нет уж.

– Лучше бы ты, как глупая ревнивая девочка спросила, откуда у меня женские носки! – в сердцах сказал Виктор Сергеевич и встал с корточек.

– Вы же сердцеед. Вот и покупаете женское белье для всех своих девушек.

– Дура какая! – засмеялся Виктор Сергеевич. – Слушай, ну ты стала такая красавица… Я как-то на улице вообще тебя не так видел… Звоню, разговариваю, а даже не знаю, с какой красавицей разговариваю…

– Не подбивайтесь! – остановила я его.

– Давай ты меня будешь на «ты» называть.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я хочу опять ходить на танцы. Дорога только трудная. А так у меня время есть. Если платить за молодежную группу не надо.

– Кстати! – Виктор Сергеевич, перекладывавший мамины пирожки из большого пакета в тарелку, замер с пирожком в руке. – Деньги! У тебя ведь наверняка совсем нет денег. Как мы будем это решать? Витя знает, как… У тебя же есть карточка, тебе на нее должны какие-то деньги каждый месяц переводить, правильно?

Я испуганно замерла. Вот это искушение, как сказал бы сейчас отец Андрей. Самое настоящее искушение. Тепло, уютно, сухие носочки, красивый молодой тренер – неженатый, приятный, в которого когда-то я сама была влюблена, еще хочет мне какие-то деньги переводить… За что?

– За что? – так и спросила я.

– Руся… – Виктор Сергеевич опять оставил всю еду и сел на подлокотник моего креслица, обняв меня. Потом сам снял руку. – Нет, что-то я так плохо соображаю… Витя, соберись! – Он подошел к зеркалу, сделал красивое па, обернувшись на одной ноге вокруг себя. – Вот так, Витя, тобой и девушка крутит. Потом встанет и уйдет, а ты останешься тут один, нелюбимый и никому не нужный.

– И позвоните другой, а она сразу прибежит, – досказала я.

– Вроде того… – засмеялся Виктор Сергеевич. – Ладно, давай поедим. А то мой мозг от таких противоречивых сигналов сейчас совсем отключится. То ножки изящные, то профиль, то слова такие прямо…

Что из моих слов его так задело, что он потерял голову, мне было непонятно. Я так думала, что скорей всего это все-таки не слова.

– Знаешь, в тебе есть что-то… Не знаю… Ты ведь и не такая уж безупречная красотка… Вот так посмотришь… Ничего особенного. Ну ноги, ну фигура, ну волосы, ну глаза, ну профиль… А, собственно, что нам еще надо, правда, Витя?

– Вы всегда с собой в зеркале разговариваете? – спросила я.

– А что, странно, да? Нет, чаще с девушками, которые не сидят в этом кресле, как королевы, а бегают, наливают мне чай, кофе, вино… Кстати! Я же обещал… У меня такая наливочка есть… Точнее, это почти лекарство, с черной смородиной… Не пьяное, просто согревающее. И умиротворяющее. – Виктор Сергеевич достал из шкафчика черную толстую бутылку с фиолетовыми готическими буквами и две маленькие стопки. – Тебе же можно спиртное, правда? Мы ничего плохого не делаем? Как-то я не привык, что ты уже взрослая…

– Мне только будет семнадцать весной.

– Да, я помню… Весной… Весенняя девушка Брусникина, которая сводит меня с ума. Меня! – С последним словом Виктор Сергеевич обратился к своему отражению. – Ты понял? Тебя свели с ума, сидят, подобрав свои красивейшие ноги, и смотрят на тебя, как на идиота. А ты прыгаешь, прыгаешь вокруг. Сядь, Витя, и угомонись.

Я пила горячий чай, очень вкусный, хотя и слишком сладкий. Шутя и болтая, Виктор Сергеевич на моих глазах положил мне сахар два раза.

– Ну ты имей в виду, Брусникина, я тебя сегодня просто так не отпущу.

– В смысле? – спросила я, чуть оторопев.

Виктор Сергеевич смотрел на меня довольно странным взглядом. Слегка напоминающим мне взгляд Веселухина, когда тот однажды гонялся за мной вечером по двору – еще в детдоме – и прижимал к стене нашего корпуса. И если бы не активное вмешательство нашего сторожа дяди Гриши, не знаю, чем бы это закончилось. Веселухин здоровый, энергичный, настойчивый, и мозги у него иногда отключаются напрочь.

– В смысле… – Виктор Сергеевич потянулся и улыбнулся себе в зеркале.

– Ужасная манера постоянно обращаться к самому себе, – заметила я.

– Да? Это все от одиночества. Знаешь, какой я одинокий? Рассказать?

– Не надо.

Я видела, что на экране его телефона, который лежал на столе, в котором был отключен звук, бежали сообщения от одного и того же адресата. У адресата было какое-то сокращенное имя и цветочек рядом с именем.

– Вам пишут.

– Пусть, – легко отмахнулся Виктор Сергеевич. – А кстати, хочешь посмотреть, что пишут? – Не дожидаясь ответа, он взял телефон и показал мне экран. – Видишь? «Скучаю, люблю, когда, когда же…» А ты сидишь и делаешь вид, что ты вдовствующая королева, у которой траур по королю и к ней подойти нельзя. Ну?

Я пожала плечами.

– Ужасно. Нельзя показывать чужие сообщения.

– Да откуда ты, Брусникина, все это знаешь? Тебя в детском доме научили?

Я промолчала.

– В том числе в детском доме. Еще меня учила мама до десяти лет. И теперь я читаю книги.

– Обалдеть! А я вот ничего не читаю. Не могу. Как-то мысль не цепляется.

Я смотрела на Виктора Сергеевича. Может быть, поэтому между нами какой-то барьер? Что мы разные? Или стали разными? Раньше из всех людей, окружавших меня, он казался мне самым тонким, самым умным, самым приятным… Но разве это и есть любовь?

– Но я буду читать, если ты хочешь, Брусникина. С чего мне начать? Что там теперь все читают? Какого-то японца, что ли? Я видел у теток наших в школе…

– Я читаю Лермонтова. И Чехова.

– Так это по программе! – отмахнулся мой тренер.

– Вы очень глупый, Виктор Сергеевич.

– Еще скажи: «Мне с вами скучно».

Я засмеялась.

– Нет, вы слишком красивый, чтобы с вами скучать. Можно не слушать ваши глупости, а просто смотреть на вас.

– Да? – несказанно обрадовался Виктор Сергеевич, быстро затолкал в рот только что надкусанный пирожок, отряхнул с рук крошки, вытер рот салфеткой, скомкал ее, бросил себе в чашку и вскочил, снова, уже в который раз подошел ко мне.

Я подняла голову.

– Сядьте на место.

– Точно?

– Точно. Издалека вы мне больше нравитесь.

– Вот ты зараза какая, Брусникина!

Виктор Сергеевич стал смеяться и опять оглядываться на большое зеркало, подмигивая себе. Наверное, он привык общаться со своим отражением. Из чего я делаю вывод, что девушки у него здесь долго не задерживаются. Как и в первый раз, когда я заходила к нему, никаких признаков того, что здесь присутствует женщина в каком-либо качестве, не было.

– Я поеду, – сказала я.

– На чем? – прищурился Виктор Сергеевич.

– В смысле? – слегка похолодела я.

– А я выпил – рижской наливки, ты же видела. Ты, кстати, зря не пьешь. Для сосудов, для сердца…

– У меня молодое здоровое сердце и сосуды, – четко ответила я. – И напиваться с вами я не буду.

– Смешная ты, Брусникина. И прекрасная. Но отвезти тебя домой я, к сожалению, не могу. Сейчас везде посты стоят, ловят тех, кто выпивши, и отбирают права… – Виктор Сергеевич чуть помедлил и все-таки подмигнул опять своему отражению, – навсегда! Прикинь? Я из-за какой-то красивой, своенравной, но совершенно сопливой девчонки останусь без прав. Разве это хорошо?

Я очень странно себя чувствовала. Я понимала, что это игра. И еще понимала, что одновременно это моя жизнь. Которая может сейчас измениться. Если бы мне надо было сегодня здесь остаться, я бы не так сейчас рассуждала. Я вообще бы сейчас не рассуждала. От добра добра не ищут. Но добро ли мне сейчас предлагает Виктор Сергеевич? Я не найду ответа. Чувства мои ни к чему меня не толкают. Голова говорит: «Вставай и уходи». Но мне совершенно не хотелось злить моего бывшего тренера и… друга – он же мне друг? Не хотелось отталкивать его, он временно вернулся в свое креслице, но сидел так, как будто был готов в любой момент выпрыгнуть из него в красивом затяжном прыжке и очутиться опять рядом со мной. Но все ведь не правильно… А как – правильно? Не знаю. Я слышала рассказы девочек… Ужасные. Мне, по крайней мере, они казались ужасными – о том, как они переставали быть девочками. Я чего-то жду особого? Но, по крайней мере, не ужасного.

– Я пойду, – сказала я и встала.

– Ну, иди. – Виктор Сергеевич демонстративно налил себе наливки и выпил целую рюмочку. Потом еще. – Всё. Всё! Я поехать не могу! А сама ты не доберешься!

– С чего это? – пожала я плечами, переступая через его ровные накачанные ноги, которые он выбросил вперед, откинувшись в кресле. – Просто долго буду ехать и всё.

– Ну уж нет! – Виктор Сергеевич все-таки вскочил, как молодой, но не очень ловкий тигр, наверное, наливочка сделала свое дело. Пошатнулся, схватил меня за плечи. – Ты так играешь со мной, правда? Ты ведь не можешь сейчас уйти…

Я смотрела на его красивое лицо, которое сейчас было близко-близко, и понимала, что жизнь моя может сильно измениться. Я могу остаться здесь и, возможно, даже жить у него. Хотя этого он пока мне не предлагал. Конечно, у него жить лучше, чем с Леной в нашем убогом общежитии…

Или я об этом думала потом, когда долго ждала автобус на остановке, долго-долго, уже думала, что он вообще сегодня не приедет. Но автобус приехал, в нем было даже довольно много народу, кто-то еще возвращался с работы. Потом долго ехала до города, по темной дороге. Только фары проезжающих машин изредка освещали сугробы по бокам дороги.

Виктор Сергеевич пытался дать мне деньги на такси, но не слишком настойчиво, потому что обиделся.

Все, что произошло сегодня, было странно и неожиданно и совершенно не укладывалось пока в привычное представление о моей собственной жизни. Я всегда знала, что в самом крайнем случае могу позвонить своему бывшему тренеру, который ко мне очень хорошо относится. И попросить у него помощи. Или хотя бы поговорить с ним. Я никогда сама ему не звонила. Звонил он. А теперь? Как будет теперь? Когда он так обиделся на меня. Может, нужно была все-таки у него остаться, и я просто-напросто все усложняю и идеализирую? И представляю жизнь совершенно не такой, как она есть? А жизнь именно такая, как рассказывают наши девочки, которые все уже испытали в тринадцать-четырнадцать лет, ничему не удивляются, всё знают, ни во что не верят и мечтают встретить сына самого богатого человека нашей области. Или хотя бы сына какого-нибудь депутата. Понятно, зачем. Чтобы перестать думать, как дожить до стипендии, если до нее еще две недели, а у тебя – триста рублей долга.

Но не могла же я из-за этого остаться у Виктора Сергеевича? Никакой любви я к нему не чувствовала, просто симпатию. Наверно, одно с другим не спутаешь.

Я помню, как влюбилась в сына своего шефа, Анны Михайловны, которая писала мне около года, а потом однажды приехала познакомиться лично и привезла своего сына, моего ровесника, Андрея. Я увидела его, и что-то покачнулось у меня в голове. Или это покачнулось небо у меня над головой? Я никогда не забуду тот момент.

Анна Михайловна уехала в тот же вечер, очень разочаровавшись мной и всем увиденным в нашем детском доме. Постарался тогда Паша Веселухин, который орал непотребности и глупости, рассказывал то, чего никогда не было – о Викторе Сергеевиче и обо мне. Просто он своим чутьем что-то сразу понял, не головой (умом он вообще ничего не понимает), и сделал все, чтобы Анна Михайловна увезла Андрея.

Не знаю, почему Андрей не нашел потом меня ВКонтакте. Возможно, он не знал моей фамилии, ведь мать могла ему и не сказать. Или все-таки мать сумела его убедить, что я очень плохая девочка и надо обо мне забыть.

Сама Анна Михайловна через какое-то время написала мне одно письмо, когда я была в больнице, упав с крыши из-за Паши. И я коротко ей ответила, что у меня все хорошо. На этом наша дружба с ней и закончилась. Шефство – это удивительная вещь, которую кто-то придумал для детдомовских детей. Кто-то хороший. Только он не учел одного. То, что мы пишем о себе в письмах и какие мы есть на самом деле – это разные вещи. А может, и учел. Просто найти способ помочь ребенку, который на самом деле никому не нужен вообще, очень трудно. Кучи канцтоваров и моющих средств, которыми нас вдруг раз в год заваливали, мешки со старой одеждой и обувью – это совсем не то. Мы не виноваты, что у нас так в жизни произошло, но ведь и те люди, которые нам хотят помочь, тоже ни в чем сами не виноваты. Виновата жизнь и удивительный божий промысел, по которому одному достается все, другому – многое, а третьему – вообще ничего.

Я часто об этом думаю. Чтение русской классики очень способствует таким размышлениям. Несправедливость – это главный закон жизни. И надо уметь жить и быть счастливым, несмотря на него. С какой бы стороны удачи ты не находился. Я лично для себя это давно поняла.

Виктор Сергеевич написал мне одно сообщение, пока я ехала в автобусе. «Забудь. В понедельник жду на танцах. Твой В.» Я подумала, что он еще выпил наливки, поэтому ему уже не так обидно и все произошедшее кажется теперь ерундой, возможно, даже смешной ерундой. Хотя когда я уходила, он смотрел на меня очень недобрым взглядом. Странно. Никогда не думала, что однажды такое у меня может произойти с моим бывшим тренером. Потому что все-таки надеялась, что главное в его отношении ко мне – это человеческое, а не мужское.

Интересно, бывают дни, когда ничего почти не происходит. Идет себе жизнь и идет, день похож на предыдущий, неделя пролетает незаметно. А иногда в один день происходит столько событий – вот как сегодня, например. А я ведь Виктору Сергеевичу так толком про собаку и не смогла рассказать, потому что он увел разговор в другую сторону, переключился на себя, на свои капризы и желания…

У общежития меня ждал еще один сюрприз. На стуле около стола вахтера, прислонившись к стене, сидел мужчина в старой коричневой куртке, грязных разбитых сапогах. На вид сапоги были разные: один внятно короче и шире другого. Рядом с ним стояла довольно большая клетчатая сумка, в таких сумках обычно на рынок тащат свои товары продавцы, она сама ничего не весит. Из сумки свисал серый носок. Я застыла. Я узнала мужчину сразу, хотя не видела его лет пять. Потому что это был мой отец.

– Леночка! – сказал он, всхлипнув. Встал, пошатнувшись и схватившись за голову.

Дядя Боря, мешавший чай столовой ложкой в большой красной кружке с белыми горошинами по бокам, неодобрительно нахмурился.

Я остановилась, не зная, что сказать. Письмо от папы последний раз я получала еще в детском доме.

– Привет, – кивнула я.

– А ведь без меня тебя бы на свете не было! – сказал папа и, все так же держась за голову, шагнул ко мне.

Я уловила явственный запах алкоголя и табака. Если кто-то хочет меня взбесить и настроить против себя, ему достаточно выпить, выкурить сигарету и подойти ко мне. Что именно меня бесит в этом сочетании – сам ли неприятный запах, слабость ли человека, состояние ли неадекватности или все вместе – я не знаю, но настроение у меня портится мгновенно. А поскольку настроение у меня в этот момент и так было не слишком радостное, я просто прошла мимо этого человека.

– Ах… – громко ахнул мой папа. – Да ты что… Я же твой отец…

Я обернулась с лестницы.

– И что? Что мне теперь – плясать от радости при виде тебя? Ты зачем приехал? Что тебе надо?

Дядя Боря, размочив жесткий сухарь в чае и теперь осторожно его откусывая, покачал головой, но ничего не сказал. Наши вахтеры наблюдают очень разные сцены. И поскольку их телевизор показывает плохо, то, что регулярно происходит в общежитии, несравнимо интереснее.

– Дочка… подожди… не уходи… у меня такие обстоятельства…

Я понимала, что если папа вдруг приехал ко мне, разыскал как-то меня, да еще и привез с собой какую-то большую сумку, из которой вываливаются носки, у него были причины это делать.

– Ты у меня квартиру украл, что ты еще хочешь? – спросила я.

– Я тебе… Я же тебе телефон подарил… Деньги на него клал…

– Ага, – кивнула я. – Это когда я была маленькой, я могла радоваться твоему телефону. А теперь я понимаю, кто ты и что. Мне ты – никто. И слушать я ничего не хочу.

– Дочка… Я очень болен… И… и мне некуда идти.

Я вгляделась в лицо человека, которого когда-то очевидно любила моя мама, раз я от него родилась. Но ничего не увидела. Ни родного человека, ни болезни, о которой говорил папа. Выглядел он неважно, но на больного похож не был.

– Чем ты болен?

– Можно, мы пойдем к тебе? – спросил папа. – Я очень устал, я долго ехал, голоден…

– Гости – до одиннадцати, – проворчал дядя Боря, но как-то неожиданно мирно и ненастойчиво.

– У нас гостям нельзя ночевать, – объяснила я своему отцу. – И, кроме того, у меня нет места.

– Я на полу посплю, – торопливо сказал папа.

– Да как на полу!.. Дядя Боря… – Я обернулась к вахтеру, а он тем временем встал и, кряхтя, держась за поясницу, побрел в сторону туалета.

Вот это да. Это, наверное, мужская солидарность. Пока этот человек, являющийся моим отцом по рождению, меня ждал, он наверняка порассказал о себе дяде Боре что-то такое, что заставило нашего вахтера, в нарушение всяких правил, сейчас сделать вид, что он ничего не видит и не слышит.

Я еще раз посмотрела на мужчину, который был моим отцом. Вдруг ему на самом деле плохо? Нужна помощь? Ведь приехал он зачем-то ко мне? Бывает же так… Вспомнил, что есть на свете я…

– Хорошо, пошли, – кивнула я. – Только насчет ночевки я не уверена. У меня соседка.

– Конечно, конечно, дочка… – заторопился папа. – Я понимаю, понимаю… Тут вот какое дело…

– Поднимемся сначала, – остановила я его.

– Да, да, как скажешь… А у тебя кипяток есть?

– В смысле – кипяток? Вода кипяченая, что ли?

– Ну да, водички бы мне теплой… Таблетки запить…

– А что, дядя Боря тебе даже воды не дал?

Папа ничего не ответил, достал огромный грязнющий платок, больше похожий на тряпку, и долго сморкался. Не могу сказать, что я боюсь инфекций, я почти не болею, но если заболеть, мне приходится очень туго. В прошлом году моя прежняя соседка однажды сильно болела, и через неделю у меня тоже заломило глаза, заболела голова, взметнулась температура. Приходил врач, выписал кучу всего, из списка я смогла купить только дешевый антибиотик – для соседки, она боялась без него не выкарабкаться. Но самое трудное было дойти до аптеки и до магазина. Попросить из девочек было некого, в общежитии еще ни с кем не подружились, обе мои хорошие приятельницы из училища уехали тогда к родителям. Пашу я просить не стала – себе дороже показать Паше, что ты в нем нуждаешься. Виктор Сергеевич всполошился, прибежал, привез сока, апельсинов, с ним тут же стала кокетничать моя соседка, а когда он ушел, она вымотала мне всю душу расспросами и слишком личными вопросами, на которые я вообще никогда не отвечаю. Мы несколько дней болели вместе, и это было крайне неприятно. Так что с тех пор я стараюсь рядом с сильно больными на занятиях не сидеть.

– Ты болен? – спросила я его.

– Болен, дочка, болен… Немного мне осталось…

Я с ужасом взглянула на папу. Он приехал со мной попрощаться? Что-то вспомнил, почувствовал… Что же с ним такое?

– Мне бы сесть… Или лечь…

– Может быть, в больницу, к врачу?

– Врачи отказались от меня…

Когда мы вошли в комнату, Лена лежала на постели, в лифчике и трусах. Окно, как обычно, было наглухо закрыто, в комнате было душно и сильно пахло жареным луком. Мы договаривались готовить только на кухне. Я увидела, что на маленькой плитке, которую кто-то отдал недавно Лене, стоит сковородка с остатками картошки. Плитка у нас нелегально – за ее использование нужно дополнительно платить, потому что она ест электричество. Лена прячет плитку под подушку. Однажды она перепутала провод, включила вместо настольной лампы плитку – шнур свисал сбоку. И легла полистать журнал. Пока плитка разогревалась, мы не могли понять, что за удивительный запах, я вспомнила, как наши мальчики пытались жарить плохо ощипанных голубей… Пожара не было, но воняло в комнате долго и пришлось покупать подушку, вместо старой.

– Ой, Руська… – Лена наткнула на вилку большой кусок картошки. – Представляешь, на кухне негде было приготовить… Будешь картошку? Здрассьте…

Я молча открыла окно и кивнула папе, неловко остановившемуся на пороге:

– Заходи. Вот моя комната.

– Уютненько… – сказал папа. – Добрый всем вечер! А я вот Леночкин папа.

Моя соседка удивленно посмотрела на меня.

– Ну, я ведь тоже Лена, – напомнила я ей. – Просто меня так никто уже не зовет. Все привыкли, что я Руся.

– Не надо так себя называть, дочка, ты же не собака! Что это за имя, нет такого имени! Ты моя маленькая Леночка, я всем людям хорошим рассказываю – вот у меня есть Леночка…

– Которая выросла в детском доме, да? – не удержалась я.

Папа сел на мою кровать, почувствовал, что сетка качается, и стал качаться на ней, как сделал бы любой мальчик. Но папа-то не мальчик! Кровать скрипела, а папа раскачивался и раскачивался. И смеялся. Может, врачи отказались от него из-за слабоумия?

– Тебе получше? – спросила я.

– А, да… То есть нет… – Папа очень тяжело вздохнул. – Какое уж тут получше. Так вот посмеюсь, посмеюсь, да и помру. Да.

Лена, отставившая пустую тарелку и теперь ковырявшая ногти специальной острой палочкой, подняла на него глаза.

– Ты хотел рассказать что-то, – напомнила я, понимая, что совершенно не знаю, как с ним себя вести. Я не понимаю, что такое родной человек. Наверное, то, что я чувствовала сейчас, это и было родственное чувство.

– Да… Леночка… Вот тут такое дело… Жил я жил… Потом все как-то… И вот… А врач говорит… Мне-то как теперь быть! А Валя говорит – иди, делай рентген… Вот… Да, а как же…

Я взяла стул и села напротив своего отца. Слабоумие, подлость, слабость, болезнь, растерянность, проснувшаяся совесть – что из этого сейчас заставляло его говорить так путано и бессвязно, ни о чем?

– Я не понимаю, давай сначала, – сказала наконец я.

Что-то от этого человека есть во мне. Что? Кажется, у меня такие же пальцы… Или нет. Брови, нос… Что? Или что-то внутри, что с первого взгляда и не поймешь…

– Доченька… Вот тут какое дело… А это тебе… – Папа порылся в сумке и достал глиняную игрушку, дунул в нее. – Больше ничего у меня нет. Все мои вещи в этой сумке.

– Ты что, ушел из дома?

– Меня ушли, дочка. – Папа горько вздохнул. – Там в сковородке у вас осталась картошка, можно, я доем? Я два дня ничего не ел.

– Господи… – Я недоверчиво взглянула на папу. – Ну ешь, конечно.

Папа быстро и жадно, прямо руками стал хватать остатки картошки.

– А что с тобой случилось? Тебя выгнали с работы? Из дома? Что?

– Да, дочка. Отовсюду. Все мои вещи здесь. Денег у меня не скоплено. Вот, пришел к тебе, нашел с трудом, ходил, ноги топтал… Все последние деньги на билеты ушли… Ездил в детский дом, а там говорят – нету ее, уехала…

– А что же ты просто мне не позвонил? Узнал бы номер, в детском доме знают мой новый номер.

– Да что звонить, что звонить, когда жить-то осталось… Надо повидаться.

– Папа… – Я с трудом, но произнесла это. – А что у тебя болит? – Я придвинулась на стуле поближе. Очень странно было разговаривать с ним, когда Лена, откинувшись на подушке, с интересом слушала и наблюдала наш разговор.

– Да врачи они, знаешь… Вот тут болит… – Папа ткнул себе куда-то в область шеи. – А они говорят: «Вы не в ту сторону головой спите. На север надо спать! На север!» Руки у меня болят, а они говорят: «У вас голова просто неправильно прикреплена к шее, все сосуды там уже сгнили, не на чем держаться голове…»

Я внимательно слушала папу, пытаясь понять, не шутит ли он. Да нет, вроде не шутит.

– И вот я пошел, рентген-то и сделал, принес домой рентген, а Валюша, жена моя вторая, первая-то мать твоя покойница была, святая женщина, и говорит – не хочу, говорит, с больным мужем жить. Собрала вещи – и всё. Привет. Вот и хожу я теперь по свету…

– Сколько дней ты так ходишь? – спросила я, вставая и наливая себе и ему чай.

– Что? – испуганно переспросил папа.

– Я говорю, когда она тебя выгнала?

– Да уж… Две недели как… Видишь, как я весь износился.

– Папа… – У меня закончилось терпение. Я понимала, что чего-то папа недоговаривает. Или кто-то из нас сошел с ума. – Ну, как это можно – человека взрослого выгнать на улицу? И где ты спал?

– А нигде, дочка, – смиренно ответил папа. – Вот, думал, у тебя переночую. В детском доме сказали – живет она теперь отдельно, комнату ей скоро дадут…

– Пока не дали. Это не моя комната.

– Да я уж вижу… Можно мне еще хлеба? – Папа потянулся к батону, от которого я только что отрезала себе и ему по два куска. – Я уж отвык, что обо мне кто-то заботится… А маслица нет?

– Нет.

– Ну ладно… Расскажи, как ты жила без меня, дочка…

Я пожала плечами.

– Нормально жила, папа. Просто я не понимаю – ты что, теперь нигде не работаешь, сколько тебе лет вообще?

– Мне? Сорок девять… Нет, уже исполнилось пятьдесят, кажется… Или пятьдесят три… Так никто же не поздравляет меня, дочка! Даже ты!

– Подожди, нет, так не пойдет. У тебя есть сын, правильно? Он немногим младше меня. Когда ты продавал мою квартиру, ты говорил, что ему нужны деньги на лечение, правильно?

– Да, дочка… – прошептал папа, гладя свою лысоватую голову. – Так Валюша говорила. Мальчик-то хворый родился, все болел… Как ни приду домой, он все болеет… Но квартиру-то никто не купил! Кто же такую квартиру купит! С видом на кольцевую дорогу… Пришлось нам в нее переехать! Не пропадать же… Что ж стоит квартира, пропадает зря… А теперь вот… понимаешь… дом наш сносят… И ведь не старый дом-то! Аварийный, говорят, построили на какой-то подземной речке, она фундамент размывает, трещина по всему дому пошла… А нам дают новую квартиру…

– Наш дом сносят, где мы с мамой жили? А я как раз хотела поехать, найти его…

– Сносят, дочка. Да вот тут какое дело… Если бы ты там была прописана, нам бы огромную квартиру дали… восемьдесят метров… Дети-то у меня разнополые, в одну комнату уже не поселят вас! И так у нас три комнаты, каждому по комнате, я вот инвалид теперь… А что ж у нас инвалидам – много ли надо… угол дадут, да и ладно… Вот я думаю, приеду к тебе, пойдем за ручку… Там что подписать-то, трудно, что ли, тебе, ради отца, которому уж и осталось-то… У тебя все равно своя жизнь… И государство тебе даст… Кто ж узнает-то… Ведь не дали тебе еще комнату? А мне сказали, дали тебе комнату… Я всё думал – успеем, не успеем…

Я слушала-слушала папину речь, которая становилась все бессвязнее, и, наконец, прервала его:

– Подожди. То есть ты хочешь, чтобы я что-то подписала, и вам на меня в новой квартире дали еще одну комнату, так?

– Валюша сказала – хотя бы попробуем, – кивнул папа.

– Она тебя выгнала или сказала «попробуем»?

– Выгнала, – согласно кивнул папа. – И сказала «хотя бы». Чтобы толк от меня хоть какой был, понимаешь. Я же не зарабатываю ничего. Стихи пишу для газеты. Знаешь, сколько за это платят? Нисколько. Восемьдесят рублей заплатили в прошлый раз. Даже носки не могу себе купить. На стихи купить носки!… – Папа задумался. – Нет, не получается рифма. Стихи-носки – что бы мне Пушкин на это сказал? Сказал бы – иди, думай. А все потому, что мысли нет! Запомни, дочка, чтобы стихи вышли, нужна глубокая мысль!.. А какая тут мысль… Носки… Эх! Дожили! Одно мещанство кругом… О чем поэту с ними говорить…

– А я не знала, что ты поэт… – осторожно сказала я. – Мама мне не рассказывала… Или я не помню…

– Не знала! – горько усмехнулся папа. – Про отца ничего толком не знала.

– Так ты не говорил, как мне было знать? – пожала я плечами.

– А я еще сижу… – Папа замолчал, с улыбкой кивая своим мыслям. – Да-да, сижу вахтером в музыкальной школе. Но тут меня как раз выгнали. Взяли теток каких-то… из Липецка. Бабищи… – Папа высоко поднял руку: – Вот такие! Огромные! Глаза черные у них, губы красные, ручищи… Прихожу на работу, мне говорят – всё, милок, до свидания! Я к тебе сразу… Ехал-ехал… Звоню в детский дом… Говорят – все, улетела птичка… А отцу-то что делать?..

Папа снова начал путаться, но продолжал говорить, всхлипывая, сморкаясь в свой грязный платок и громко прихлебывая чай.

– Еще можно? – попросил он, протягивая мне чашку.

Вот этот не старый, но совершенно жалкий человек, который пишет стихи в газету и приехал, разыскал меня, чтобы я подписала какой-то документ и ему дали лишние десять метров в новом доме, – мой отец. И мне его, к моему ужасу, жалко. За что? Ни за что. За то, что он такой ничтожный, раздавленный жизнью, Валюшей, своей собственной никчемностью, не знаю чем. Даже если и половина из того, что он сейчас рассказал – неправда.

– Дочка… – Папа смотрел на меня с теплом, улыбался, и все протягивал мне кружку, чтобы я налила ему еще чаю.

Странно, как странно. Я не чувствую ни обиды, ни злости. Я его не знаю и не люблю, мне от него ничего не надо. Наверно, я могла бы рваться к нему, он – единственный мой живой близкий родственник («дедушка» Ростовцев – не в счет, ведь, возможно, это все просто какое-то недоразумение, и никакой он мне не дедушка).

– Папа, а зачем вам еще десять метров? Или сколько на меня дадут?

– Как же? – Папа развел руками. – А библиотека? Валюша всегда мечтала, чтобы у нас была библиотека! Или кладовка – можно не таскать все туда-сюда на дачу… Колеса, лыжи… И еще банки… Валюша заготавливает, знаешь, какие огурчики на зиму… И икру кабачковую… На хлебец берешь, мажешь…

– А я к вам могу приехать в эту комнату? – аккуратно перебила я папу.

– Жить? – испугался папа.

– Ну не знаю. Да, предположим… жить. – Я даже не знаю, зачем я это спросила. Как будто кто-то внутри меня, кто совсем не растерялся и не запутался от папиных странных слов, подучивал меня спросить это. – Учиться в институте. Я же поступать буду. Можно здесь, а можно и в Москве. Лучше в Москве. Вот, приеду, буду жить в своей комнате. А, как?

– Да зачем тебе в институт, дочка! – замахал на меня руками папа. – Сейчас, знаешь, сколько этих… кто учился… и где они? Все телефонами торгуют… и этим… всяким… Пиццу возят… На машинках в-жжик – и нет машинки, разбилась… Не надо! Не учись! По подъездам пиццу потом носить… В подъездах стоят эти… со шприцами… дворники нерусские живут по подвалам… А ты одна, с пиццей… Нет, не надо! А ты сейчас где учишься?

– В педагогическом училище, – слегка усмехнулась я.

Если бы я сама не была участником этого разговора, а мне его кто-нибудь из наших пересказывал – мол, приехал к нему вот такой вот отец и несет подобную чушь, – я бы не поверила, сказала бы: «Хватит врать».

– Ой, дочка… – Папа горестно покачал головой. – Поступила, не посоветовалась ни с Валюшей, ни со мной…

– Пап, а мы разве с тобой общались, чтобы советоваться?

– Вот о чем и речь, о чем и речь, дочка… С отцом надо общаться! А то замыкаются… Мой вон Лёха тоже говорит: «Иди лесом, сам все знаю!» Мать ему, конечно, указ, а я-то нет.

– Хоть бы не рассказывал… – пробормотала я в сердцах.

– Если отец не указ… – продолжал папа, не обращая внимания на мою реакцию, – значит… – Он запнулся, помолчал, разминая пальцами мягкие уши, старательно, как будто лепил из пластилина – взял двумя руками одно свое ухо и стал разминать.

Я молча смотрела на него. Папа вздохнул и продолжил:

– Не идут стихи. Вот, и голодный, и бездомный я, а не идут. Валюша говорила: «Ты зажрался…» А сейчас? – Папа обвел вокруг себя руками. – Это что? Где я? Потерялся. Пришел, а дочка и слушать меня не хочет. Видела бы меня сейчас Валюша… Она мне говорит: «Пешком ходи, раз поэт!» Представляешь? Сама на машине разъезжает, она у меня начальница – в управлении… как оно… ну там… распределение… забыл. Не для меня это, дочка. Я человек с тонкой душой. Мне очень больно все это, очень больно. Но! – Папа поднял кривоватый палец и посмотрел на меня. – Зато стихи рождаются, когда очень плохо. Бейте меня, бейте, я всё стерплю!..

Я смотрела на странного, жалкого человека, которого когда-то выбрала мама. Не знаю, я ведь даже не знаю, как она вышла замуж, где его встретила. Но мне и спрашивать сейчас не хочется, расскажет какую-то ерунду.

– Сейчас, еще раз попробую, – сказал папа, поудобнее устраиваясь на моей кровати, сбросив свои ужасные ботинки, с которых натекла грязная лужа, и подбирая под себя ноги. – Если отец не указ, вам не уйти от проказ… А, как? – папа горделиво посмотрел на меня.

Кажется, на сегодняшний день слишком много.

Собака Машка, душевая, тетя Даша, четыре пары в училище, две из которых – Тетёркины, ее неподвижные глаза, парализующие, давящие, холодящие кровь, потом беготня по городу в мокрых сапогах в безуспешных поисках Машки, потом неожиданный всплеск любви у моего бывшего тренера, обратно домой на автобусе, долго-долго, по темной дороге… И вот теперь папа и его стихи.

– Ты бы ехал домой, папа, – сказала я. – У нас ночевать негде. Я на полу спать не буду, даже ради тебя. Так что иди.

– Да ты что! – искренне возмутился папа.

Лена, которая давно перестала слушать наш разговор и переписывалась с кем-то в телефоне, подняла голову и снова посмотрела на моего папу.

– А ничего, – как можно тверже сказала я. – На последнюю электричку в Москву ты должен еще успеть.

– А там как я поеду? Метро уже закроется. Нет, дочка. Так с людьми обращаться нельзя. И потом мне Валюша сказала – домой без твоего документа не пустит. Так что завтра, если ты любишь своего отца, пойдем к нотариусу и в опеку, вот у меня тут написано, что нужно оформить. – Папа стал рыться в сумке, достал со дна тонкую ученическую тетрадку, зеленую, всю мятую, открыл ее. – Вот, смотри… Все по порядочку записано, как будто я и не поэт, а бухгалтер… – Папа стал тихонько смеяться, всхлипывая и утирая нос некрасивой рукой.

У меня же не такие руки? Я вытянула вперед руку и взглянула на нее. Нет.

– Я ж вообще посчитать ничего не могу! – продолжал тем временем папа. – Поэтическая душа! Мне копеечки дают, сдачу, а у меня в голове уже – фьють! – и стихи готовы! Поэмы! Эпосы! Былины!..

Я смотрела, только не в тетрадку, а на папу. И ведь он все делает абсолютно искренне. Он не играет сейчас, он просто такой. Я не знала… Надо же… Я о нем почти не думала, но… Как-то мне казалось, что мой папа поприличнее. С мамой он не жил… Или это мама с ним не жила? Мама особенно ничего не рассказывала, очень сдержанно говорила о нем, не ругала, но и хорошего ничего не говорила. И к нам он не приходил. Я помню из совсем раннего детства, как мы все однажды гуляли – он, мама и я, на какой-то детской площадке. Папа вместе со мной катался с горки… И всё, больше ничего не помню.

И вот теперь он приехал. И говорит заезженные фразы о «любви к отцу», и пытается даже учить меня, как обращаться с людьми. Отец, которого я совершенно не знаю, отец, который не приезжал ко мне в детский дом, отец, который отобрал у меня квартиру, к которой он не имел никакого отношения, нашу с мамой квартиру, в которой когда-то жила и моя бабушка, балерина, рано умершая.

Бабушка очень переживала, что пришлось уехать из центра, где она родилась и выросла в трехэтажном доме недалеко от улицы Горького, как называла Тверскую улицу бабушка. Я тот дом почти не помню, только смутно-смутно помню подъезд с огромными красивыми окнами, овальными наверху. И еще помню окно в квартире – больше я никогда таких окон не видела – и где бы мне их видеть, если я с десяти лет жила в нашем двухэтажном детском доме, в котором когда-то была размещена военная часть.

То удивительное окно в нашей старой квартире было как половина круга, а по радиусу шли перекладины, три или четыре. И они у нас были фиолетовые, как любила бабушка. Я заметила, если заставлять себя что-то вспоминать, то память неожиданно достает из каких-то закромов и закутков то одно, то другое. Я ведь думала, что совсем не помню раннего детства. А когда встретила старика Ростовцева и он заговорил про мою бабушку, я начала думать, вспоминать, и раз за разом что-то стало выплывать.

То вспомнилось, как бабушка сидела в каком-то кресле в большой ажурной шали, легкой, как дымка, и бабушка, изящно подобрав ноги в тапках с пушка`ми, курила длинную коричневую сигарету, тонкую, с золотым ободком, а мама ее ругала. Что говорила, не помню, но помню, что бабушка смеялась и пускала дым, а мама сердилась. То вдруг вспомнила, как мама незадолго до смерти плохо спала и все ходила ночью по квартире, в темноте и тихо стонала. Значит, что-то у нее болело, а что, я толком и не знаю. Не знаю, отчего умерла моя мама.

– Папа, отчего умерла мама?

– Людочка?

– Папа… – Я встала со старой табуретки, на которой сидела перед папой. – Маму звали Оля.

– Да-да, я знаю. Я просто так говорю. Я часто говорю просто так. Мне слово нравится, и я его говорю. Слово красивое – «Людочка». – Папа доверчиво улыбался.

– Ты вопрос мой слышал?

– Не знаю, – чуть помедлив, ответил папа. – Мне не сказали. Не поставили в известность. Просто сказали – все, нету твоей Лю… – Папа осекся.

– Ясно. И что дальше было? Как я оказалась в детском доме?

– Так у нас жить-то с Валюшей негде было! Одна комната! – испуганно сказал папа. – И ребенок… гм… больной…

– Ладно. – Я остановила папу и решила больше ничего не спрашивать.

Всё равно он ничего не знает. Если что и знал, то забыл. Только расстраиваться, что у меня, оказывается, слабоумный папа. И что я ничего не могу узнать о своей маме.

– Иди. Одевайся и уходи, – сказала я как можно тверже.

– Нет уж! – Папа откинулся на моей кровати и вытянул ноги. Носки у него были грязные и рваные.

– У тебя в сумке другие носки есть? – спросила я, хоть мне и не хотелось с ним больше ни о чем разговаривать. – Переодень.

– Есть! – гордо ответил папа. – Мне Валюша сменного белья дала на неделю!

– Так значит, все-таки не выгнала? – вздохнула я. – Зачем врать было? Ужас какой-то. Носки поменяй и уходи.

– Нет-нет! Даже не рассчитывай! – слабо улыбнулся папа и потер грудь. – Хоть бы знать, сколько мне осталось… Завтра пойдем к нотариусу. А сейчас я буду здесь спать!

– Мне полицию вызывать? – спросила я.

Лена отложила телефон, поудобнее устроилась на подушке, подложив под голову еще толстую вязаную кофту, и молча слушала нашу перепалку. Сейчас она вмешалась:

– Дядя, правда, давай вали отсюда!

Папа помотал головой и еще положил себе на голову мое полотенце.

– Меня нет! А меня здесь нет!

– Господи… Да что творится…

Я не знала, плакать мне или смеяться… Я ведь не стану такой дурочкой, как мой папа?

– Офигеть! – прокомментировала Лена происходящее.

– Бэфигеть! – быстро сказал папа, выглянув из-под полотенца, и сам стал смеяться, мелко-мелко трясясь всем телом и суча ногами. От носков его при этом распространялся весьма тяжелый дух.

Я подошла к окну и открыла его настежь.

– Ужас, – повторила я.

Папа, увидев, что я открыла окно, быстро залез под мое одеяло прямо в одежде и своих ужасающих носках.

– Я полицию вызываю, – предупредила я.

– Вызывай, дочка! У меня в паспорте написано, что у меня есть такая дочка – Леночка. Вызывай. Если совсем папу не любишь…

Тогда я подошла к кровати, отодвинула ее от стены вместе с папой – это было не очень трудно, папа небольшого росточка, с брюшком, но при этом довольно щуплый. И мозгов нет – голова ничего не весит, килограмма два, не больше.

– Ой, – сказал папа. – Я поехал куда-то… Куда ты меня везешь, моя добрая девочка?

– На помойку, – ответила я. Зашла с другой стороны, ближе к стене, резко подняла кровать и перевернула папу на пол. – Убирайся вон отсюда.

– Ладно, – сказал папа, поднимаясь с пола сначала на карачки, потом выпрямляясь и отряхиваясь, как будто весь в чем-то испачкался, а не сам натряс мне грязи со своих штанов в постель. – Я внизу посижу. Я уже Борису рассказал свою жизнь, он мне разрешил в случае чего у него переночевать. В каптерке. Два стула сдвину и посплю. Мне не привыкать. Я на вокзале спал.

– Врешь, – ответила я. – Только не пойму зачем.

– А завтра пойдем к нотариусу, – закончил как ни в чем не бывало фразу папа.

– Нет, – ответила я, но, видимо, нетвердо, потому что папа, уже подхвативший свою сумку и куртку, вдруг отдал мне честь и шутливо поклонился Лене.

– Не прощаюсь! – сказал он.

Моя хорошая соседка Лена особенно не стала ни о чем спрашивать. Не из деликатности, а потому что у нее есть удивительное свойство – она не любопытна. У нее хватает своих проблем с матерью, неприятным человеком Якупом, с которым живет мать, с братьями, и вникать в чужие неприятности она не любит. Перемывать, искать выход, который все равно находится где-то в другом месте, о существовании которого мы просто не подозреваем…

– Подожди! – Я быстро вышла обратно в коридор, потому что неожиданная мысль пришла мне в голову. Одна из тех, которые приходят из непонятного. Я об этом не думала – а мысль пришла.

Папа с готовностью остановился.

– А где ты учился?

– Учился? Так это давно было! – отмахнулся папа.

– Я спрашиваю – где учился, а не когда это было.

– Ты будешь хорошей учительницей, – прищурился папа и опять начал смеяться. – Как посмотришь, да ка-ак ученика с постельки сбросишь…

– Мои ученики не будут лежат на постельках, они будут сидеть за партами. Так, значит, нигде не учился?

– Почему же, – вздохнул папа. – С матерью твоей учился, с Людочкой.

– Маму звали Оля, а ты что, учился на педагогическом?

– Учился – а вот зачем? – пожал плечами папа. – Глупости всё это. Только помешало.

– Так, значит, ты – учитель? Чего? Русского и литературы?

– Я – поэт.

– Ну, почитай свои стихи, поэт.

– Нет, ну вы видите! – всплеснул руками папа, не обращаясь ни к кому в частности. Он подошел поближе, стоял теперь в дверях, из зрителей была только Лена, да и та опять перестала обращать внимание на нас. Она сбегала, быстренько закрыла окно и опять легла с телефоном. – Вы видите! Судьба поэта в России – это… да…

– Читай.

– Где ж ты был, – завел папа, – мой милый, где ж тебя носило, по другим… – Папа почесал уши обеими руками, для этого ему пришлось поставить сумку на пол. – Так, подожди… по другим… там рифма такая еще была… редкая… Нет, давай я тебе лучше новое… Это я написал по случаю… Можно, я сяду, а то ноги не держат?

Я перегородила папе путь.

– Стоя читай.

– Ладно, – папа покорно кивнул.

Наверное, он так же кивает, когда Валюша что-то ему говорит. «Езжай к ней, пусть подпишет… Мы же все равно ее на порог не пустим, зачем она нам? А что она сможет сделать? С полицией войдет? Пусть попробует…» Я прямо как будто услышала голос. Я никогда ее не видела. Но рядом с папой очень четко представляется крупная женщина, которая бьет его по голове, по мягким ушам, по неуверенной спине, по губам, которые регулярно несут всякую чушь, по плохим зубам…

– У тебя крупная жена? – спросила я папу, который стоял рядом, на полголовы меня ниже, и что-то приборматывал, видимо, вспоминал свои стихи.

– Что?! – испуганно поднял он на меня глаза. Под глазами его набрякли большие морщинистые мешки.

– Жена, говорю, очень большая? – Мне хотелось спросить, бьет ли она его, но какое-то неожиданное, совершенно новое чувство остановило меня.

– Валюша? Да, вот такая… – Папа поднял руку чуть повыше своей головы, потом подумал и еще выше задрал руку.

– Почему ты в школе не работаешь?

– Так… это… там же готовиться к урокам надо… А я все забыл уже, дочка… Я уж так… А потом у меня, знаешь… – Папа стал улыбаться щербатым ртом. – Встану иногда, такое тут вот что-то щемит, я сразу ручку беру, пишу, пишу… Не помню только… Но я тебе пришлю стихи, пришлю… Вот у меня газета была… там мои стихи…

Я почувствовала, что у меня почему-то подступили слезы. Я отвернулась, чтобы папа не увидел их. Он не так меня понял.

– Стыдишься, да? Меня Леха стыдится. На улице говорит – иди сзади.

– Почему стыдится?

– Так… А чем же гордиться? Нелепый я человек… – Папа посмотрел на меня. – Похожа ты на Людочку…

– Да папа! В самом деле! Маму звали Оля! Ты что?

– Да как-то я… Давно это было… Зацепилось в голове… Людочка – лодочка… Олечка – полечка… Прости, дочка… Пойду я к Борису, пока он не передумал…

– Стой. Я с тобой пойду.

– Зачем? – Папа испуганно оглянулся.

Я не стала отвечать, обогнала его и пошла впереди.

– Дочка, дочка… А тебе же платят стипендию? Тебе денег хватает?

– Я еще работаю.

– Молодец… А можешь мне рублей пятьсот дать?

Я обернулась. Папа не выглядел пьяницей. Я знаю, как меняется лицо сильно пьющего человека, ни с чем не спутаешь.

– А зачем тебе деньги?

– Да как зачем? – Папа стал смеяться. – Деньги всегда нужны. Мне Валюша совсем денег не дает. Я же сейчас без работы… Инвалид.

– А что у тебя за болезнь?

Папа не успел ответить, а может, и не хотел, он отстал и задержался у стены.

– Вот, болит как раз вот тут… – Папа стал растирать грудину. – Болит и болит. А на врачей денег-то нет! Медицина теперь платная! Денег нет – не лечись.

– А разве… – Я немного растерялась, я как-то не задумывалась над этим. – Разве не осталось бесплатных поликлиник?

– Осталось, но там же никого не лечат! Справку на кладбище там выписать только могут! Так и на кладбище без денег не пустят!

– Ладно, – вздохнула я.

Всё равно от папы толку не добьешься, а я в болезнях совсем не разбираюсь. Можно, конечно, посмотреть в Интернете, почитать…

– Ну что, дочка, дашь папке денег? А то, знаешь, как-то странно… Я же взрослый человек, а у меня вообще своих денег нет… – Папа стал шмыгать носом, и я увидела у него слезы в глазах, непритворные. – Я вот к тебе ехал, думал, подарок какой купить… Там… Я же тебе телефон в детский дом прислал, помнишь? Забыла, всё забыла…

Мы тем временем подошли к каморке дяди Бори. Наш вахтер уже устраивался на ночлег. Увидев нас с папой, он начал ворчать.

– Борис! – Папа прочистил горло, приложил руку к груди и заговорил как-то по-другому, не так жалко, как он разговаривал сейчас со мной. – Борис…

– Да помню, я помню… Заходь! – кивнул дядя Боря. – Что? – посмотрел он на меня. – Не пустила отца?

– Куда, дядя Боря? У меня Лена в комнате…

– Лена… А у меня вон… кошка с котятами… – Дядя Боря кивнул на коробку.

– Ах… – Я ахнула и присела около коробки. – Котята… Что с ними делать?

– Что? Понятное дело что – топить. Что обычно делают.

– Дайте мне одного…

– Да конечно! – отмахнулся дядя Боря. – Сейчас вон ведро наберу да и…

– Я помогу! – охотно вскинулся папа. – У нас кошка когда рожает, меня Валюша всегда посылает их топить.

Жалость к папе, переполнявшая меня, как-то вдруг улеглась. Я убедилась, что его не выгнали ночью на улицу, что дядя Боря правда разрешил ему переночевать, повернулась и ушла.

Утром я проснулась, сразу натянула брюки и толстовку, чтобы побегать, вышла за дверь, думая прямо по дороге умыться, не возвращаясь в комнату, а за дверью, прислонившись к окну, сидел на подоконнике мой папа.

– Дочка! – помахал он мне рукой. – Так вот он я! Жду тебя!

Я остановилась.

– Я не пойду ни к какому нотариусу, – сказала я.

– Дочка… Меня же Валюша домой не пустит. А если пустит, со свету сживет… Бить будет каждый день…

Я растерянно молчала. Я знаю, что самое сложное и непонятное – когда приходит момент, и детдомовским дают квартиру или даже дом. Дом может быть без света и не очень хороший, иногда дают такой старый, что там жить невозможно, квартира – это гораздо лучше. Но сколько историй, столько всяких обманов, сколько раз наши делали какие-то глупости и потом оказывались без квартиры. Продавали, закладывали, их как-то обманывали, заставляли что-то непонятное подписывать. Я пока еще совсем не знаю своих прав, не разобралась. Все собиралась найти законы, почитать, но руки не дошли. Я думала – рано, не завтра же мне дадут свое жилище.

– Дочка, дочка… – заторопился папа, видя мою растерянность. – Вот пойдем, там тебе нотариус все расскажет, все расскажет… Ты не сомневайся… Все хорошо… Валюша все знает… Она же у меня в управлении работает…

– Ну… хорошо, – колеблясь, сказала я.

На улице погода была премерзкая, я пробежала несколько кругов вокруг общежития и вернулась обратно. Папа все так же сидел на подоконнике, сложив руки на коленях. Лена спала, не хотела идти к первой паре. Папа зашел, тихонько, на цыпочках, сел на краешек мой кровати, как будто вчера и не валялся на ней.

Я вскипятила воды на кухне, налила чаю себе и папе.

– А поесть ничего нет? Если нет, то ладно…

Мы молча доели батон хлеба. Папа с утра был неразговорчив и хмур, уже так не веселился, как вчера.

– Стихи начал писать ночью. «Ты посмотрела на меня, и вечер был туман и глух…» Пока всё.

– «Вечер был туман» – это как? – не удержалась я.

Папа не ответил, отвернулся, держа чашку с чаем двумя руками. Я не стала больше приставать к нему. Туман так туман.

Когда мы спустились на первый этаж, дядя Боря как раз менялся с тетей Дашей.

– Тетя Даша, – я подошла к ней без всяких предисловий. – Где моя собака?

– Сдохла, – так же без заминки ответила мне тетя Даша. – Я человек добрый, но так-то тоже не надо! Приволокла, ты представляешь, псину! – обернулась она к дяде Боре, который уже натянул большую шапку-ушанку до самого носа, как третьеклассник, не умеющий еще нормально одеваться, и стоял, пытался залезть в застегнутые ботинки.

Я присмотрелась, увидела, что молнии у дяди Бори зашиты поверху, обе, иначе сапоги не надеть, только влезть, как в валенки.

– Зачем было ее… – Я отвернулась. – Скажите, что это неправда.

– Правда! Правда! И так будет со всеми, кто нарушит! Еще мне коней приведите! – Тетя Даша сама засмеялась, поглядывая на мужчин – на дядю Борю и моего папу, который читал что-то по зеленой тетрадке, шевеля губами – Валюшины предписания или, может, стихи. На нее никто особенно не обратил внимания, поэтому она нахмурилась и отмахнулась от меня, как будто я все это время к ней приставала. – Иди, куда шла! А то вот нажалуюсь коменданту, штраф тебе выпишут! – Тетя Даша подумала. – Тысячу рублей! Так-то.

Я молча вышла из общежития, решив продолжить поиски Машки. Не может быть, чтобы мою прекрасную, умную, добрую собаку убили. Тетя Даша нарочно врет.

Папа, который должен был слышать наш разговор, ничего не спросил, он уверенно топал куда-то по улице, таща свою сумку, которую он не стал оставлять в общежитии. Мне было интересно, что же у него в огромной сумке? Неужели действительно вещи, и Валюша велела ему не возвращаться без какого-то документа, который я хочу подписать.

В небольшой конторке, на которой было написано «Юридические услуги», папа оставил сумку, поздоровался с секретаршей, взял у меня паспорт, сразу прошел с ним в кабинет, как будто он здесь все хорошо знал, минут через десять позвал меня.

– Вот, – кивнула мне женщина, сидевшая за столом, – проверьте паспортные данные и подписывайте.

– А что это?

Мне никто не ответил, я хотела сесть на стул.

– Я не приглашала вас садиться, я сказала: «Читайте», – прокомментировала женщина.

Я пожала плечами и стала читать. Я сначала ничего не поняла в том, что там было написано. «В связи… по причине…» Но я собралась и попыталась сквозь странный, как будто ненастоящий русский язык увидеть смысл. И мне кажется, я его увидела.

– То есть ты хочешь, чтобы я заранее отказалась от метров, которые на меня дадут? – спросила я папу.

Папа сделал жалкое-жалкое лицо, как будто он клоун, а клоуну – не папе – только что сказали, что он плохой поэт и ничтожество. Вот как бы отреагировал клоун? Жалобно задвигал бы бровями, рот бы у него поехал на бок, губы и подбородок сильно затряслись, лоб сморщился в некрасивую гармошку, остатки пегих волос поднялись бы над вспотевшим лбом…

– Это… – ответил папа и замолчал.

– Попрошу без семейных сцен. Здесь все официально, – раздраженно сказала нотариус.

– Дочка… – прошептал папа. – Пожалуйста…

Я не знала, что мне делать. Наверно, это не имело отношения к моей квартире, которую мне когда-то, очень скоро, через пару лет должны дать, или даже раньше. Ведь я не жила с папой, и моя настоящая квартира все равно принадлежала им… Все как-то запутано и непонятно, другие законы другого мира, которых я совсем пока не знаю…

Я подписала документ. Всё равно они от меня не отстанут. И папе житья от Валюши не будет. А куда он на самом деле денется?

Нотариус, опустив глаза, негромко проговорила:

– Только не надейтесь, что это решит все ваши проблемы. Это лишь… гм… В общем, до свидания, господа.

Мне показалось, что она чем-то очень недовольна. То ли папой, то ли мной, то ли своими действиями и тем, что она сказала. Или тем, что не сказала.

– Приятно, когда тебя называют господином, правда, дочка? – засмеялся папа, выходя из кабинета, подмигивая секретарше и подхватывая свой клетчатый баул.

Я в ответ только пожала плечами. Мне мир без господ и слуг гораздо больше нравится, но папе я этого говорить не стала.

На улице папа, аккуратно убравший документ в сумку, погладил меня по рукаву.

– А теперь надо, чтобы ты поехала в Москву и прописалась к нам в квартиру.

– А сейчас я не прописалась?

– Нет! – замахал руками папа. – Это другое. Там Валюша все написала, в тетрадке. Пункт первый – отказ у нотариуса, обязательно с паспортом, обязательно! Кстати, ты не нашла мне пятьсот рублей?

Я протянула папе деньги, как раз те, что вчера мне заплатили за уборку.

– Спасибо, дочка, спасибо! – У папы снова намокли глаза. – Никто мне не давал денег. Никогда! У Валюши не допросишься… И вот дочка, наконец, поняла, как тяжело жить ее папке… Понимаешь, когда вот тут… – Папа потер себе грудину, и я думала, что он опять заговорит о болезни, но он сказал о другом: – Вот тут все время о чем-то щемит, щемит… Мысли всякие, образы, эпитеты, метафоры… слова носятся… и все хочется плакать и думать о хорошем… А тут жизнь, грубая, неправильная… Унижения, оскорбления… Как у Достоевского! Все вернулось, все так похоже! А человек и не менялся! Понимаешь, дочка?

Я неуверенно кивнула.

– Ну, поехали?

– Куда? – удивилась я.

– В Москву!

– В Москву?! Сейчас?

– Ну да, ведь мы только полдела сделали! Успеем, все сегодня успеем! Вот Валюшка-то обрадуется!

– Папа, у меня занятия в училище, я и так первую пару пропустила…

– Ничего, для дела не страшно! – легко ответил папа, решительно взяв меня под руку. – Пойдем, а то скоро электричка, как раз скоростная, всего с тремя остановками идет, надо доехать, успеть! Я узнал расписание. Мы с Борисом все узнали. Так-то, дочка! С папкой не пропадешь!

Я просто не успевала за переменами папиных мыслей и настроения. Только что просил денег, потом жаловался, вспоминал Достоевского, чем очень меня насторожил – значит, не такой он глупенький, каким прикидывается, а теперь тащит меня и куда – в Москву!

– Но…

– Давай, давай! Смелее! Так вот и бывает! Встанешь утром, не знаешь, что ждет тебя вечером… Я иногда утром думаю – а вот вдруг вечером мне позвонят и скажут – ваши стихи издают отдельным томом… С золотыми буквами… И еще вам заплатят сто тысяч… Только согласитесь у нас публиковаться… А я им, значит… «Подумаю! Может, и не соглашусь еще! Душой не торгуют!» Понимаешь, дочка? А где остановка тут у вас?

Не очень уверенная, что я правильно все делаю, я все же согласилась поехать в Москву с папой. Потому что вдруг почувствовала, что у меня есть родственник, самый близкий. Я понимаю теперь, почему Лена так переживает о своей матери, постоянно о ней говорит, ругает то ее, то Якупа, то их вместе, и говорит-говорит… Потому что у нее есть близкий, родной человек рядом. Плохой, хороший – не важно. Родной. Это как будто часть нее самой. Только отдельно. Не знаю, как объяснить, но я это почувствовала. И поэтому поехала с папой. Даже не из жалости и не потому, что поняла, что Валюша его со свету сживет. Но и поэтому тоже.

На вокзале я чуть отстала от папы, услышав знакомый голос. У киоска, в котором можно выиграть мягкую игрушку, стоял Паша Веселухин, сосредоточенно пытался достать «одноруким пиратом» розового то ли зайчика, то ли котика и вслух рассуждал, уговаривал игрушку нормально себя вести, то ласково, то матом… Я видела, как он раз подцепил, два, зайчик-котик свалился. Паша, не сдаваясь, заплатил еще, снова поехала эта механическая «рука», снова опустилась на котика, снова тот соскочил… Я подошла к Паше и подергала его за куртку.

– Паш…

Паша, как от удара током, дернулся, повернулся ко мне с совершенно ошалелыми глазами.

– Ты?.. Т-ты?

Он так чему-то удивился или перепугался, что я сама отступила от него на шаг.

– Ну я… А что ты так удивляешься?

– А… я… ты… Это… ты…

– Сосредоточься и попробуй еще раз, – посоветовала я Паше.

– А-а, да… – Паша послушно повернулся к автомату, стал шарить в кармане. –Кажется, все… – Он виновато посмотрел на меня и еще раз проверил карманы.

– Я вообще-то не это имела в виду. Снова скажи, что хотел. Ты один? А где Дашка?

– А чё она должна со мной быть? – Паша независимо пожал плечами. – Я… Это… Руська… – Паша, всегда отличавшийся непредсказуемостью и крайней смелостью в поступках, вдруг шагнул ко мне, схватил меня за плечи и так сжал, что у меня что-то скрипнуло в позвоночнике.

– Паш… – Я попыталась высвободиться, да не тут-то было! Паша держал меня крепко, выглядел при этом жалко и одновременно самодовольно.

Я принюхалась. Паша курит, это не секрет. И Паша довольно сильно душится. Почти что женатый человек, понятное дело!

– Зачем тебе игрушка?

– Так это… Я тебе хотел игрушку…

– Мне? Мне?! С чего бы это? – Я все-таки осторожно выскользнула из его рук.

Паша растерянно похлопал перед собой большими неловкими руками. Как-то он еще подрос, что ли… Мальчики ведь растут до двадцати пяти лет, особенно глупые… Как будто их организм думает – вот вырасту, может, чуть поумнею, жить легче станет. Потому что Паше от его глупости очень тяжело живется.

– Ты… это… – Паша побурел и стал смеяться.

Так, ясно. Живет он с Дашкой или не живет, а особо не повзрослел.

Я присмотрелась. Выглядит Паша неважно. Мешки под глазами, кожа помятая, нечистая, брился дня два назад, одежда грязноватая, ботинки не мыл с прошлой зимы…

– Чё? – Паша нервно отряхнулся под моим взглядом. – Чё не так?

– Да все не так, Паша. Где Даша твоя?

– Чё? Не моя она! Я… это… вообще… с Толяном теперь буду в комнате… Хочешь, приди, посмотри!..

– Не хочу.

– А ты чё здесь?

– А у меня отец приехал, – вздохнула я. И самой в этот момент стало удивительно приятно. Никто не понимает, что такое для детдомовских так сказать. Я, конечно, и раньше говорила: «Мне папа телефон подарил», «Мне папа звонил». И сейчас это уже не так остро чувствуется, как раньше… Но всё равно приятно. Даже про такого папу, как мой.

– М-м-м… – Веселухин покивал, явно не зная, что сказать. – А… это… чё хотел?

Я улыбнулась. Начать сейчас рассказывать Паше, зачем приехал папа? Паше, который на самом деле ко мне хорошо относится, и если бы он не набрасывался на меня, то я бы с ним дружила, был бы он моим самым лучшим другом.

– Хотел… так… пообщаться… – уклончиво ответила я, краем глаза видя, как нервно оглядывается папа, потеряв меня из виду.

Ничего, пусть понервничает, ему полезно. В зеленой тетрадочке Валюша ему не написала алгоритм – что делать в случае, если я сбегу, и их план не удастся? Я чувствовала себя странно. События и разговоры вчерашнего и сегодняшнего дня улеглись как-то в стройную канву. И она мне активно не нравилась. Но я уже пообещала ему, придется ехать.

Я услышала в кармане звук сообщения и сразу поняла, что это Виктор Сергеевич. Вот я случайно встретила Пашу, так зачем-то было нужно, ведь и он, и я на вокзал часто не ходим, не думаю, что у Паши есть деньги каждый день доставать игрушки из автомата. И конечно, в этот момент должен появиться мой бывший тренер. Вчера вечером он не позвонил, обижался. Даже не спросил, как я добралась. А сегодня выспался, подумал, как он неправильно поступил, заволновался…

Под нервным взглядом Паши я достала телефон.

«ПОжалст приижай!» – было написано на экране.

Нет, я ошиблась. Если Виктор Сергеевич и раскаивается в своем вчерашнем поведении, то не так очевидно, мне не пишет и не звонит. Это сообщение от Любы, моей маленькой подопечной и подружки, которую я поклялась не бросать, уезжая из детского дома. Я и не бросила, но часто общаться не получается. Телефон платный, Интернет платный. Вот когда мы последний раз виделись? Месяц назад. На Новый год. Я знаю, что человеческие отношения не должны упираться в материальное благополучие, этому меня учат русские классики, основные мои учителя. Но они же сами всегда понимали, что хоть от богатства счастья и не будет, но от бедности происходят очень большие несчастья и невзгоды.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.