Ванхи
Тшай. Том II
Джек Вэнс

Александр Фет Переводчик

Yvonne Less Дизайнер обложки

© Джек Вэнс, 2021

© Александр Фет, перевод, 2021

© Yvonne Less, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-4485-6597-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

В трех тысячах километров к востоку от Перы аэропаром, летевший в глубине Мертвой степи, вздрогнул, какое-то время плавно скользил по воздуху, после чего начал проваливаться и крениться самым угрожающим образом. Адам Рейт в смятении обернулся к бельведеру управления на корме, подбежал туда. Открыв бронзовую крышку спиральной раковины двигателя, он всматривался в хитросплетения ажурных завитков, гравированных цветочных орнаментов и ухмыляющихся бесовских рельефных масок, с почти злонамеренной капризностью скрывавших устройство двигателя. К нему присоединился дирдирмен А́нхе-ат-афрам-Аначо. ¹

Рейт спросил: «Что-то не так – ты в этой системе разбираешься?»

Поглаживая бледный нос, Аначо пробормотал что-то о «старомодных драндулетах часчей» и «заведомо безрассудной экспедиции». Рейт привык к маленьким слабостям тщеславного дирдирмена – тот не хотел ни признавать свое невежество, ни заниматься вопросом, с его точки зрения недостойным изучения.

Воздушный паром затрясся мелкой дрожью. Одновременно из установленной в раковине черной деревянной коробки с четырьмя рогами по углам послышались тихие скребущие звуки. Аначо надменно постучал по коробке костяшками пальцев. Вибрация и скрип прекратились. «Коррозия, – поставил диагноз Аначо. – Износ, вызванный побочными электромагнитными эффектами; оборудованию не меньше ста лет. По-моему, это привод Хейзакима Бурса – неудачная система, дирдиры ее не применяют уже лет двести».

«Отремонтировать ее можно?»

«Откуда мне знать? Предпочел бы не иметь дела с такими вещами».

Они стояли, прислушиваясь. Двигатель равномерно журчал. В конце концов Рейт закрыл раковину и вернулся вместе с Аначо на носовую палубу.

Траз, отстоявший ночную вахту, спал, свернувшись клубком на узком диване. Под вычурно разукрашенным носовым фонарем в зеленом кресле с мягкой обивкой сидела Йилин-Йилан. Волосы ее развевались на ветру. Подложив под себя ногу, она оперлась на фальшборт, опустила подбородок на руки и неподвижно смотрела на восток, в сторону Катта. Так, не говоря ни слова, она просиживала часами. Рейт затруднялся объяснить себе ее поведение. В Пере она томилась тоской по Катту – только и говорила, что об удобствах и красотах Синежадентного дворца, о том, как благодарен будет ее отец, когда Рейт привезет ее домой. Она расписывала восхитительные балы, феерии, банкеты на воде, маскарады, игры и танцы, занимавшие воображение яо по мере наступления тех или иных «раундов». («Что вы называете раундами?» – спросил как-то Рейт. Йилин-Йилан, Роза Катта, засмеялась радостно и возбужденно: «То, как вещи происходят, какими они становятся – не больше и не меньше! Каждый должен знать о переменах, а самые догадливые готовятся заранее – потому-то они и догадливые! Все это ужасно весело». ) Теперь, когда они наконец отправились в Катт, Йилин-Йилан изменилась. Замкнутая, отстраненная, она уклонялась от расспросов. Рейт только пожимал плечами и отворачивался. Близости между ними уже не было. «Наверное, так лучше и для нее, и для меня», – уговаривал он себя. Тем не менее, ему не давал покоя вопрос: почему?

Цель полета была двоякой. Во-первых, Рейт выполнял обещание вернуть девушку к отцу; во-вторых, в Катте он надеялся найти технические возможности для постройки космического корабля, пусть даже небольшого и примитивного. Выполнению второй задачи помогло бы содействие господаря Синежадентного дворца, вероятное в случае достижения первой цели. Так или иначе, требовалась поддержка влиятельного лица.

Путь в Катт лежал через Мертвую степь, вдоль южных отрогов Ойзан-Алайских гор, на северо-восток по степи Лок-Лу, через пустыню Жааркен и пролив Аченкина в город Нерв. В Нерве, на северном берегу Чарчана, было налажено регулярное сообщение с Каттом. Поломка воздушного парома на любом этапе до прибытия в Нерв означала бы катастрофу. Как будто для того, чтобы подчеркнуть это обстоятельство, паром время от времени кренился и терял высоту, но всякий раз выправлялся и продолжал лететь плавно.

Шли дни. Под паромом в бледных лучах Карины 4269 стелилась чуть волнистая равнина мышастых серовато-коричневых тонов – Мертвая степь. Перед заходом солнца аэронавты пересекли величественную полноводную реку Ятль, после чего летели всю ночь, озаряемые двумя лунами – розовой и голубой, Азом и Бразом. Поутру с севера показались приземистые холмы, мало-помалу повышавшиеся, чтобы со временем превратиться в крутые вершины Ойзан-Алая.

Ближе к полудню путники приземлились у небольшого озера – требовалось пополнить запасы воды. Траз опасливо озирался: «Зеленые часчи где-то поблизости». Он указал на лес в полутора километрах к югу: «Прячутся, следят».

Баки еще не наполнились, когда из леса ринулась банда зеленых часчей – сорок всадников на двуногих скакунах. Йилин-Йилан возвращалась на палубу с непонятной медлительностью, Рейту пришлось ее подгонять. Аначо дернул рычаг управления подъемниками – пожалуй, слишком резко. Паром стало подкидывать и бросать из стороны в сторону в такт чихающим перебоям двигателя.

Рейт подбежал к раковине на корме, распахнул ее и огрел кулаком черную коробку – раз, другой, третий. Шумы прекратились. Паром неохотно поднялся в воздух, когда передовые бойцы, вращавшие трехметровыми мечами, были уже в двух шагах. Натянув поводья, всадники вскинули арбалеты – взметнулся град длинных железных стрел. Но паром набирал высоту: только две или три стрелы на излете ударились в днище и отскочили.

Лихорадочно содрогающийся летательный аппарат несло на восток. Зеленые часчи бросились в погоню. Двигатель шипел и стучал. Паром, кренясь и рыская, то и дело головокружительно нырял носом. Преследователи постепенно отстали.

Тряска становилась невыносимой. Рейт снова и снова колотил черную коробку, но без заметного эффекта. «Так дальше нельзя, двигатель нужно ремонтировать!» – сказал он дирдирмену.

«Можно попробовать. Сперва мы должны приземлиться».

«В степи? За нами часчи!»

«В полете ничего не починишь».

Траз показал на север, где выветренное плечо предгорий кончалось группой отдельно стоящих утесов: «Лучше всего спуститься на столб с плоской вершиной».

Аначо осторожными толчками повернул паром к северу, чем вызвал пугающую бортовую и килевую качку – нос парома стал совершать прерывистые круговые движения подобно собирающемуся упасть волчку.

«Держись!» – кричал Рейт.

«Боюсь, до первого столба не дотянем», – бормотал Аначо.

«Садись на второй!» – гневно приказал Траз. Действительно, в отличие от крайнего, следующий каменный палец с отвесными склонами послужил бы превосходным убежищем – если паром мог удержаться в воздухе достаточно долго.

Аначо сбавил скорость до минимума. Порхая подобно брошенному перу, дрейфующий паром преодолел в наклонном спуске провал между останцами и приземлился на вершине второго. Отсутствие движения опьяняло, как тишина после оглушительного грохота.

Разминая одеревеневшие руки и ноги, путешественники спустились с палубы. Рейт с отвращением взирал на пустынный горизонт – трудно было представить себе место, более отрезанное от мира, чем вершина стодвадцатиметрового утеса в глубине Мертвой степи. Всякая надежда на быстрое и безопасное прибытие в Катт испарилась.

Подойдя к краю обрыва, Траз смотрел вниз: «Отсюда мы не слезем».

В аварийный комплект, оставшийся у Рейта после крушения разведочного бота, входили пистолет, стрелявший взрывчатыми иглами, аккумулятор, электронный бинокль-телескоп, нож, антисептические средства, зеркало и триста метров крепкого тонкого шнура. «Спуститься-то мы спустимся, – сказал Рейт, – хотя я предпочел бы лететь». Повернувшись к Аначо, укоризненно созерцавшему аэропаром, Рейт спросил: «По-твоему, его можно починить?»

Аначо брезгливо потер ладони длинных белых рук: «Тебе должно быть известно, что меня не готовили к такой работе».

«Покажи, что сломалось, – сказал Рейт. – Я как-нибудь разберусь».

Шутовская физиономия Аначо вытянулась пуще прежнего. Рейт был ходячим опровержением его самых заветных аксиом. Согласно традиционному учению дирдирменов, они и дирдиры вылупились из одного первородного яйца на родной планете дирдиров, Сиболе. Истинными, чистокровными людьми были только дирдирмены. Остальные, малоразвитые недолюди, возникли по прихоти природы. Аначо не мог совместить знания и способности Рейта со своими предрассудками и относился к нему с причудливо противоречивыми чувствами завистливого неодобрения, ревнивого восхищения, неохотной преданности. Теперь, ни за что желая позволить Рейту превзойти его еще на одном поприще, Аначо поспешил на корму аэропарома – его продолговатая голова с бледным лицом паяца скрылась в раковине двигателя.

На выветренной вершине останца полностью отсутствовала растительность. Местами попадались неглубокие промоины, полузасыпанные крупнозернистым песком. Йилин-Йилан бродила по площадке вялыми капризными шагами. На ней были серые шаровары, блуза и черный вельветовый жилет поверх блузы – наряд жителей степей. Рейту пришло в голову, что ее изящные ножки в мягких черных туфлях, скорее всего, были первыми, ступившими на шершавый серый камень утеса… Траз стоял на краю обрыва и пристально смотрел на запад. Рейт подошел туда же, взглянул на далекую безрадостную степь, но ничего не увидел.

«Зеленые твари знают, что мы здесь», – сказал Траз.

Рейт снова внимательно изучил степь, от низких черных холмов на севере до туманной дымки южного горизонта. Не замечая ни мимолетного движения, ни облачка пыли, он вынул сканоскоп – бинокль-фотоумножитель – и стал вглядываться в буровато-серую мглу. Вскоре он различил прыгающие, как блохи, темные точки: «И правда, вот они!»

Траз кивнул без особого интереса. Рейт усмехнулся, забавляясь мрачновато-величественной житейской мудростью подростка. Вернувшись на паром, он спросил дирдирмена: «Как дела?»

Плечи согнувшегося Аначо раздраженно дернулись: «Смотри сам».

Рейт тоже нагнулся, всмотрелся в лабиринт мелких компонентов, заполнявший вскрытую черную коробку. «Отказ вызван коррозией и старением металла», – сказал Аначо, показал пальцем: «Здесь – и вот здесь – я попробую установить новые контакты. Без инструментов и подходящего оборудования это непросто».

«Значит, сегодня мы не улетим?»

«В лучшем случае справлюсь к полудню завтрашнего дня».

Рейт обошел вершину останца по краю – не больше трехсот-четырехсот метров – и слегка приободрился. Со всех сторон спускались отвесные стены, ребристые выступы образовывали расщелины и пещеры только в основании утеса. Он не видел, каким образом зеленые часчи могли бы незаметно или быстро взобраться наверх, и сомневался в том, что они решились бы на столь опасное предприятие ради банального удовольствия прикончить несколько человек.

Старое бурое солнце низко висело на западе – длинные тени Рейта, Траза и Йилин-Йилан растянулись поперек плоской вершины. Девушка, долго стоявшая в молчании лицом к востоку, наконец повернулась к спутникам, понаблюдала за Тразом и Рейтом, медленно, нехотя пересекла разделявшую их полосу песчаника и присоединилась к ним: «На что вы смотрите?»

Рейт показал, протянув руку. Зеленых всадников можно было различить невооруженным глазом – темные пылящие пятнышки, бесшумно дрожащие, подпрыгивающие в далекой бешеной скачке.

Йилин-Йилан вздохнула: «Нас преследуют?»

«Надо полагать».

«Мы можем отбиться? У нас есть оружие?»

«На пароме стоят пескометы. Если часчи заберутся на утес в темноте, это может плохо кончиться. Днем беспокоиться не о чем». ²

Губы Йилин-Йилан покривились, задрожали. Она сказала, почти беззвучно: «В Катте я спрячусь в самом дальнем гроте Синежадентного сада – навсегда. Если я когда-нибудь вернусь».

Рейт обнял ее за талию – она неподатливо застыла.

«Конечно, ты вернешься – и станешь жить-поживать, как ни в чем не бывало».

«О, нет! Другая станет Розой Катта – ну и ладно, ну и прекрасно… пусть только не выбирает Йилин-Йилан цветком из своего букета».

Рейт не понимал ее пессимизма. Раньше девушка стоически переносила испытания, а теперь, когда можно было рассчитывать на возвращение, замкнулась. Рейт глубоко вздохнул и отвернулся.

Зеленые бандиты были меньше чем в двух километрах. Рейт и Траз отошли от края площадки, чтобы не привлекать внимание – на тот случай, если часчи не знали, где приземлился паром. Всякая надежда на это скоро исчезла. Зеленые часчи подскакали к подножию останца, спешились и теперь стояли, глядя вверх на отвесные стены. Осторожно выглядывая, Рейт насчитал сорок толстоногих, толсторуких существ, ростом больше двух метров, покрытых зеленой чешуей с металлическим отливом, наподобие ящеров-панголинов. Их маленькие лица под нависшими буграми черепных коробок напоминали увеличенные под микроскопом жестокие черты хищных насекомых. Часчи носили кожаные передники и наплечные ремни. Любые рапиры, шпаги и мечи на Тшае казались Рейту чрезмерно удлиненными и неудобными в обращении. Тяжелые трехметровые мечи часчей только подтверждали это наблюдение. Некоторые разбойники зарядили арбалеты – Рейт отскочил, чтобы не подвергаться обстрелу. Он подумал, что на головы нападающих можно было бы сбрасывать валуны, но, осмотревшись, не нашел на вершине подходящих больших камней.

Снова взобравшись в седла, четверо часчей стали объезжать останец, осматривая обрывистые склоны. Траз бежал вдоль края площадки, следя за ними.

Часчи-разведчики скоро присоединились к основной группе, разразившейся приглушенным рокочущим ворчанием. У Рейта возникло впечатление, что их не слишком привлекала перспектива рискованного скалолазания. Часчи разбили лагерь, привязали скакунов, вложили в бледные пасти животных какие-то темные липкие комья, развели три костра и стали варить такие же комья для себя. Наконец, присев на корточки и пригнувшись, как огромные жабы, бандиты принялись безрадостно поглощать содержимое котелков. Солнце поблекло в западной дымке и скрылось, степь погрузилась в темно-коричневую мглу. Аначо отошел от парома и взглянул с обрыва на зеленых часчей. «Малые занты, – объявил он. – От великих зантов и других орд их отличают удлиненные височные шипы – смотри, их заметно даже отсюда. Несущественное племя».

«В сложившейся ситуации они выглядят достаточно существенно», – возразил Рейт.

Траз неожиданно встрепенулся и протянул руку вниз. В расщелине между вертикально уплощенными ребрами основания утеса застыла высокая тень: «Фунг!»

Рейт достал сканоскоп – действительно, под останцем стоял фунг. Откуда он взялся, трудно было сказать.

Фунг – трехметрового роста, в мягкой черной широкополой шляпе и черном плаще – выглядел гигантским кузнечиком в судейском облачении.

Рейт наблюдал за медленными движениями хитиновых пластинок-усиков, жующих воздух над ввалившимся подбородком. Фунг созерцал зеленых часчей с философским безразличием, хотя те сгорбились над горшками меньше, чем в десяти метрах от него.

«Юродивая тварь! – шептал Траз, блестя глазами. – Подожди, сейчас он начнет выкидывать фортеля!»

Фунг дотянулся до земли сухими длинными руками, поднял небольшой тяжелый валун и рывком подбросил его очень высоко в воздух. Камень свалился точно на спину пригнувшемуся к котелку ящеру.

Зеленые часчи вскочили, свирепо воззрившись на вершину утеса. Фунг стоял неподвижно – тень среди теней. Пришибленный часч лежал лицом в пыли, совершая конвульсивные плавающие движения руками и ногами.

Фунг украдкой подобрал другой увесистый булыжник и снова высоко подкинул его – но на сей раз его движение не осталось незамеченным. С яростным визгом часчи схватились за мечи и бросились в атаку. Фунг величаво шагнул в сторону, после чего, развевая плащом в хаотическом вихре прыжков и поворотов, выхватил огромный меч из руки ближайшего часча и принялся рубить и колоть – пританцовывая, стремительно кружась, вращая и размахивая мечом, как спичкой, во всех направлениях, бесцельно, как попало. Часчи рассыпались кто куда. Трое или четверо упали, подкошенные. Фунг скакал с места на место, кромсая и рассекая все вокруг – воздух, пламя костров, зеленых часчей – как вышедшая из повиновения заводная игрушка.

Пригибаясь к земле и увертываясь короткими зигзагообразными перебежками, часчи снова окружили фунга, стали наскакивать, колоть, подсекать. Фунг внезапно отбросил меч, как ужаленный – и был мгновенно изрублен на куски. Кувыркаясь в воздухе, отделенная от туловища голова упала, все еще в мягкой черной шляпе, в трех метрах от костра. Рейт рассмотрел ее в сканоскоп. По-видимому, голова сохраняла сознание и невозмутимо созерцала огонь – челюстные пальпы медленно шевелились.

«Голова живет несколько дней, пока не высохнет, – хрипло сказал Траз. – Понемногу замрет, отвердеет».

Не обращая внимания на останки фунга, выжившие зеленые часчи тут же навьючили пожитки, оседлали скакунов и через пять минут скрылись в темноте. Голова фунга одиноко предавалась размышлениям в отсветах пламени.

Какое-то время Рейт и его спутники провели, сидя на корточках у обрыва и глядя в ночную степь. Траз и Аначо опять спорили о природе фунгов. Траз утверждал, что фунги появляются на свет в результате неестественного совокупления пнумекинов с трупами пнуме: «Семя развивается и растет в гниющей плоти, как древесный червь в трухлявом пне. В конце концов кожа рвется, и из трупа вылезает молодой фунг, похожий на лысого ночегонча».

«Вздор, детский лепет! – с безмятежным снисхождением отвечал Аначо. – Несомненно, они размножаются так же, как пнуме – процесс сам по себе поразительный, если верить тому, что я слышал».

Траз, заносчивостью не уступавший дирдирмену, холодно возражал: «Ты говоришь с такой уверенностью, будто сам участвовал в процессе. Приходилось ли тебе видеть двоих фунгов вместе или фунга, охраняющего детеныша?» Траз презрительно выпятил губу: «Нет! Они живут порознь, отшельниками – безумие не позволяет им плодиться!»

Аначо покачал пальцем нравоучительно поднятой руки: «Пнуме тоже почти никогда не встречаются группами, их и поодиночке-то редко увидишь. Тем не менее, они преуспевают, размножаясь своим достопримечательным способом. Поспешные обобщения рискованны. На самом деле мы практически ничего не знаем ни о фунгах, ни о пнуме, хотя давно уже заселили их планету».

Достаточно рассудительный, чтобы признать убедительность логики Аначо, Траз был слишком горд, чтобы отказаться от своей точки зрения, и ограничился нечленораздельным ворчанием. Аначо, в свою очередь, не показывал, что придает какое-то значение достигнутому кратковременному преимуществу. Рейт подумал, что со временем эти двое, может быть, даже научатся ладить друг с другом.

Утром Аначо снова возился с двигателем, пока остальные ждали, стуча зубами – с севера налетали порывы ледяного ветра. Траз угрюмо предсказал дождь. Небо стало постепенно затягиваться сплошной пеленой, с вершин северных холмов пополз туман.

Наконец уставший дирдирмен с отвращением бросил инструменты: «Я сделал все, что мог. Можно лететь, но контакты снова перегорят, и довольно скоро».

«Сколько, по-твоему, они продержатся? – спросил Рейт, замечая, что Йилин-Йилан повернулась к ним и прислушивается. – Дотянем до Катта?»

Аначо прихлопнул ладонями, быстро перебирая пальцами – забыв, что дирдирская жестикуляция непостижима для его спутников: «До Катта, по запланированному маршруту? Не выйдет. Двигатель разваливается на глазах».

Йилин-Йилан опустила глаза и отвернулась, ломая руки.

«Повернув на юг, мы могли бы долететь до Коада на проливе Дван-Жер, – продолжал Аначо, – а оттуда переплыть Драшад на корабле. Такой путь значительно дольше, но в конце концов позволит добраться до Катта».

«Как видно, у нас нет выбора», – сказал Рейт.

Глава 2

Некоторое время они летели на юг вдоль широкой реки Набиги над самой водой – в этом режиме пневмореактивные подъемники аэропарома подвергались наименьшей нагрузке. Набига плавной дугой повернула к западу, отделяя Мертвую степь от Аманской. Продолжая путь на юг, паром летел над негостеприимной страной сумрачных лесов, трясин и болотистых лугов. Уже через день под ними снова расстилалась степь. Вскоре они заметили далекий караван – вереницу фургонов на высоких колесах, громоздких домов на подводах. В другой раз им повстречался отряд кочевников с красными оперенными амулетами на плечах. Кочевники бешено скакали по степи наперерез и долго не прекращали погоню, но мало-помалу отстали.

Ближе к вечеру воздушный паром мучительно медленно перевалил через беспорядочное скопление холмов с бурыми и черными склонами. Управляемый Рейтом дряхлый летательный аппарат нырял и рыскал, черная коробка издавала зловещий кашель, днище почти задевало за вершины черных древовидных папоротников. Проскользнув над хребтом на высоте человеческого роста, паром внезапно оказался посреди стойбища пляшущих, скачущих существ в развевающихся белых мантиях – по всей видимости, людей. Увертываясь и падая на землю, прыгуны негодующе вопили, а напоследок дали залп из мушкетов. Паром избежал попадания только благодаря случайно блуждающей траектории полета.

Некоторое время они летели на юг вдоль широкой реки Набиги над самой водой – в этом режиме пневмореактивные подъемники аэропарома подвергались наименьшей нагрузке. Набига плавной дугой повернула к западу, отделяя Мертвую степь от Аманской. Продолжая путь на юг, паром летел над негостеприимной страной сумрачных лесов, трясин и болотистых лугов. Уже через день под ними снова расстилалась степь. Вскоре они заметили далекий караван – вереницу фургонов на высоких колесах, громоздких домов на подводах. В другой раз им повстречался отряд кочевников с красными оперенными амулетами на плечах. Кочевники бешено скакали по степи наперерез и долго не прекращали погоню, но мало-помалу отстали.

Ближе к вечеру воздушный паром мучительно медленно перевалил через беспорядочное скопление холмов с бурыми и черными склонами. Управляемый Рейтом дряхлый летательный аппарат нырял и рыскал, черная коробка издавала зловещий кашель, днище почти задевало за вершины черных древовидных папоротников. Проскользнув над хребтом на высоте человеческого роста, паром внезапно оказался посреди стойбища пляшущих, скачущих существ в развевающихся белых мантиях – по всей видимости, людей. Увертываясь и падая на землю, прыгуны негодующе вопили, а напоследок дали залп из мушкетов. Паром избежал попадания только благодаря случайно блуждающей траектории полета.

Всю ночь путники летели над дремучим лесом. Наутро они смогли рассмотреть его – сплошной ковер черных, зеленых и коричневых полос, развернувшийся до горизонта. Траз объявил, что Аманская степь кончилась, и под ними теперь леса Большого Дадуза. Аначо снисходительно настаивал на том, что Аманская степь продолжается, и в подтверждение демонстрировал карту, указывая длинным белым пальцем на топографические обозначения.

Всю ночь путники летели над дремучим лесом. Наутро они смогли рассмотреть его – сплошной ковер черных, зеленых и коричневых полос, развернувшийся до горизонта. Траз объявил, что Аманская степь кончилась, и под ними теперь леса Большого Дадуза. Аначо снисходительно настаивал на том, что Аманская степь продолжается, и в подтверждение демонстрировал карту, указывая длинным белым пальцем на топографические обозначения.

Сердитое широкое лицо Траза упрямо хмурилось: «Это леса Большого Дадуза – дважды, будучи вождем-Онмале, я водил сюда крутов собирать целебные и красильные травы!» ³

Аначо отложил карту. «Наименование местности несущественно, – сказал он. – Лес это или степь, нам еще лететь и лететь». Услышав очередной подозрительный хлопок в кормовой раковине, он критически прищурился: «По-моему, в лучшем случае мы едва дотянем до окраин Коада. К тому времени от двигателя останется куча ржавого хлама».

«Но мы будем в Коаде?» – бесцветным тоном спросила Йилин-Йилан.

«По-видимому. Берег в трехстах километрах».

На мгновение девушка оживилась: «Теперь все будет по-другому! В прошлый раз меня привезли в Коад монахини, я ничего там не видела». Подавленная воспоминанием, она снова погрустнела.

Приближалась ночь. До Коада оставалось еще полтораста километров. Лес редел, превращаясь в рощи колоссальных деревьев с золотисто-черными кронами, разделенные торфяными прогалинами, где паслись приземистые шестиногие животные, ощетинившиеся клыками, рогами и шипами. Ночевать на земле было бы непредусмотрительно, причем Рейт не хотел прибывать в Коад до утра, с чем согласился и Аначо. Поэтому они остановились в воздухе и привязали паром к верхушке дерева. Слегка покачиваясь, аппарат провисел до утра на пневмореактивной тяге.

Поужинав, Роза Катта удалилась в каюту за небольшим салоном в рубке парома. Траз внимательно осмотрел небо, прислушался к доносившемуся снизу хрусту и ворчанию жвачного стада, завернулся в плащ и растянулся на диване.

Рейт облокотился на поручень. Розовая луна, Аз, стояла в зените; голубая, Браз, только начинала всходить над высокими кронами дальних рощ.

К нему присоединился Аначо: «Каковы твои планы на завтра?»

«У меня нет никаких сведений о Коаде. Скорее всего мы выясним, можно ли сесть на корабль, отправляющийся через Драшад».

«Ты все еще намерен сопровождать женщину в Катт?»

«Разумеется», – отвечал удивленный вопросом Рейт.

Аначо процедил сквозь зубы: «Достаточно посадить ее на корабль, нет необходимости ехать вместе с ней».

«Верно. Но я не собираюсь оставаться в Коаде».

«Почему нет? Даже дирдиры время от времени посещают этот город. Если у тебя есть деньги, в Коаде можно купить все, что угодно».

«Например, космический корабль?»

«Вряд ли… Твоя одержимость космосом напоминает помешательство».

Рейт рассмеялся: «Называй это как хочешь».

«Не скрою, я в затруднении, – продолжал Аначо. – Настоятельно рекомендовал бы тебе удовольствоваться наиболее правдоподобной гипотезой – а именно признать, что ты страдаешь амнезией и подсознательно сконструировал легенду, объясняющую твое существование. Разумеется, ты искренне веришь в достоверность легенды».

«Разумная гипотеза», – согласился Рейт.

«Несколько обстоятельств, однако, не поддаются объяснению, – размышлял вслух Аначо. – Ты пользуешься весьма примечательными устройствами – электронным телескопом, лучевым оружием, другими странными инструментами, по качеству не уступающими оборудованию дирдиров. Не могу понять, где они изготовлены. Скорее всего, на родной планете ванхов – не так ли?»

«Если я страдаю потерей памяти, откуда мне знать?»

Аначо сухо усмехнулся: «И что же, ты все-таки собираешься в Катт?»

«Конечно. А ты что будешь делать?»

Аначо пожал плечами: «Для меня одно место ничем не лучше другого. Сомневаюсь, однако… Представляешь ли ты, что тебя ожидает в Катте?»

«Говорят, это цивилизованная страна. О Катте я знаю только понаслышке».

Аначо снисходительно пожал плечами: «Там живут яо – раса, ревниво преданная ритуалам и праздничным феериям, склонная к чрезмерным проявлениям темперамента. Приезжему сложно разобраться в условностях их иерархии и этикета».

Рейт нахмурился: «Надеюсь, в этом не будет необходимости. Девушка заверила меня, что господарь будет благодарен за ее возвращение – это должно упростить ситуацию».

«Несомненно, формальная благодарность будет выражена».

«Формальная? Не фактическая?»

«То обстоятельство, что ты вступил с девушкой в эротическую связь, существенно усложняет дело».

Рейт выдавил кривую улыбку: «Наша „эротическая связь“ давно себя исчерпала». Он обернулся к рубке: «Честно говоря, я чего-то не понимаю. Возникает впечатление, что возвращение ее скорее расстраивает, нежели радует».

Аначо неподвижно смотрел в темноту: «Неужели ты настолько наивен? Вполне естественно – ее ужасает перспектива ответственности за представление троих бродяг светской элите Катта. Если ты отправишь ее одну на корабле, она будет вне себя от радости».

Рейт горько рассмеялся: «В Пере она пела другую песню, умоляла меня сопровождать ее».

«Тогда возможные затруднения казались ей далекими и зыбкими. Теперь она вынуждена иметь дело с действительностью».

«Чепуха какая-то! У всех свои трудности. Траз, например, остался самим собой. Ты не перестал быть дирдирменом – в чем тебя, конечно, трудно упрекнуть…»

«В моем случае, как и в случае кочевника, не возникает особых сложностей, – сказал дирдирмен, элегантно поигрывая пальцами. – Наше происхождение известно: следовательно, наше общественное положение может быть определено. С тобой дело обстоит по-другому. Если ты отправишь девушку домой с рыбаками, нам всем будет только легче».

Рейт стоял, глядя на спокойное море озаренных лунами древесных крон. Даже допуская, что замечания Аначо справедливы, ситуация представлялась далеко не столь однозначной и ставила его перед необходимостью выбора. Не поехать в Катт означало поступиться самой многообещающей возможностью постройки космического корабля. Единственной альтернативой была бы попытка похитить звездолет дирдиров, ванхов или, на худой конец, синих часчей – опасное предприятие, способное обернуться катастрофой. Рейт спросил: «Почему бы меня приняли в Катте хуже, чем тебя или Траза? Из-за „эротической связи“?»

«Разумеется, нет. Яо больше заботятся о классификации общественного положения, нежели о фактическом характере поступков. Меня удивляет твоя неосведомленность».

«Считай, что тому виной потеря памяти», – с иронией ответил Рейт.

Аначо пожал плечами: «Прежде всего – возможно, в связи с „потерей памяти“ – ты не можешь занимать ту или иную ступеньку общественной лестницы яо, играть осмысленную роль в каттском „раунде“. Будучи чужеземцем, родства не помнящим, ты станешь источником путаницы и смятения – как заморский ящер-зизил, ввалившийся в танцевальный зал. Во-вторых, противоречие усугубляется твоим мировоззрением, в наши дни весьма непопулярным в Катте».

«Ты имеешь в виду мою „одержимость“ возвращением на Землю?»

«К сожалению, – сказал Аначо, – в наши дни враждебность яо к таким идеям не уступает по накалу страстей их приверженности тем же идеям, отличавшей предыдущий цикл «раундов». Сто пятьдесят лет тому назад группу ученых-дирдирменов изгнали из академий в Элиазире и Анисимне за пропаганду небылиц. Явившись в Катт, они принесли с собой свое инакомыслие и тем способствовали возникновению тенденциозной модной организации – так называемого «Общества страждущих невозвращенцев» или, в просторечии, «культа». Символ веры приверженцев культа противоречит общеизвестным фактам. Они утверждали, что все люди – дирдирмены наравне с недолюдьми – иммигранты, прибывшие с далекой планеты в созвездии Клари, из райского мира, где сбылись надежды человечества. В Катте, наэлектризованном энтузиазмом культа, соорудили мощный радиопередатчик и стали передавать сигналы в направлении Клари. Кое-кому эта затея чрезвычайно не понравилась; кто-то запустил межконтинентальные торпеды, уничтожившие Сеттру и Бализидр. Как правило, в этом обвиняют дирдиров – полнейший абсурд! Почему бы дирдиры стали беспокоиться из-за пустяков? Уверяю тебя, они могущественны до безразличия, их не интересуют человеческие поветрия. ⁴

Так или иначе, кто-то приказал бомбардировать Катт, и дело было сделано. От Сеттры и Бализидра не осталось камня на камне, культ был дискредитирован, диссидентов-дирдирменов изгнали, возобновилось традиционное чередование «раундов». Теперь даже упоминание о культе считается непристойным – и это касается тебя самым непосредственным образом. Не подлежит сомнению, что тебя подвергли влиянию культа и заставили воспринять его догму. Это проявляется во всех твоих воззрениях, поступках и целях. Ты потерял способность отличать факты от игры воображения. Честно говоря, в этом отношении ты настолько дезориентирован, что приходится подозревать психическое расстройство».

Рейту хотелось дико расхохотаться, но он крепко сжал зубы – внезапное веселье только предоставило бы Аначо лишнее свидетельство сумасшествия. Едва удерживаясь от дюжины иронических замечаний, готовых сорваться с языка, Рейт в конце концов сказал: «Во всяком случае, благодарю за откровенность».

«Пустяки, – безмятежно отозвался дирдирмен. – Надеюсь, мне удалось разъяснить характер опасений твоей спутницы».

Часто моргая, Аначо поднял лицо к Азу, розовой луне: «Пока девушка не ощущала себя участницей „раунда“, находясь в Пере и в других диких местах, ничто не мешало ее сочувствию и привязанности. Теперь же, когда возвращение в Катт неминуемо…» Не закончив, дирдирмен вернулся в салон и улегся на диван.

Рейт подошел к пульту управления, освещенному большим носовым фонарем. Прохладный воздух обвевал его лицо, воздушный паром лениво дрейфовал у вершины дерева. Из-под деревьев донесся тихий хруст крадущихся шагов. Рейт прислушался – наступила тишина. Потом хруст возобновился, стал удаляться и затих в лесу. Рейт посмотрел на небо, где розовый Аз и голубой Браз перемещались с заметной глазу скоростью, обернулся к рубке, где спали его спутники: подросток – бывший вождь племени бандитов-кокард, человек с лицом паяца – представитель расы, выведенной по своему образу и подобию тощими длинными инопланетянами, и прекрасная девушка-яо, считавшая его безумцем. Внизу снова захрустели шаги. Может быть, он действительно спятил…

Наутро к Рейту вернулось самообладание. Теперь нелепость ситуации даже слегка забавляла его. Он не видел достаточных оснований для изменения планов. Аэропаром продолжал неуверенный, рыскающий полет на юг. Лес постепенно сменили заросли кустарника. Скоро стали попадаться отдельные плантации и выгоны, пастушеские хижины, сторожевые башни для предупреждения о приближении кочевников, редкие дороги с глубокими колеями. Воздушный паром заметно терял устойчивость, проявляя раздражающую тенденцию к движению носом вверх и кормой вниз. Ближе к полудню впереди показалась гряда низких холмов. Чтобы перевалить через нее, требовалось подняться на сто или двести метров – паром отказался себя утруждать. По счастливой случайности обнаружился узкий овраг, позволивший пересечь возвышенность всего в трех метрах от земли.

Их взорам открылись пролив Дван-Жер и на берегу – Коад: плотно застроенный город, создававший впечатление устоявшейся древности. Дома из потемневших от времени бревен увенчивались непривычно высокими остроконечными крышами с карнизами набекрень, причудливо изогнутыми коньками, бесчисленными слуховыми окнами, мансардами, длинными печными трубами. По волнам пролива к причалам спешила дюжина парусных кораблей. Вдоль набережной, напротив длинного ряда контор торговых посредников, пришвартовались больше десятка судов. Ближе к северной окраине города, рядом с большим пустырем, окруженным постоялыми дворами, тавернами и складами, находилась конечная станция караванов. Пустырь казался удачным местом для посадки – Рейт сомневался в способности парома продержаться в воздухе еще пару минут.

Паром упал кормой вниз. Двигатели надрывно взвыли, содрогнулись предсмертным вздохом и замолкли. «Ну вот, – сказал Рейт, – все хорошо, что хорошо кончается».

Путники собрали скудные пожитки, сошли с палубы и оставили паром посреди пустыря.

Отойдя в сторону, Аначо расспросил торговца навозом – тот объяснил, как пройти к «Континенту», лучшей гостинице города.

В Коаде бурлила жизнь. По кривым улочкам, то пропадая в тени, то появляясь в пьяняще-янтарных солнечных лучах, спешили мужчины и женщины всевозможных каст и рас – желтокожие и чернокожие жители архипелагов, закутанные в серые халаты торговцы корой с острова Хорасин, похожие на Траза белые кочевники из Аманской степи, дирдирмены и метисы с примесью дирдирменской крови, развлекавшие прохожих музыкой карлики-сьепы с восточных склонов Ойзан-Алая. Порой встречались бледные люди с круглыми плоскими лицами – обитатели юго-восточного побережья Кислована. Местные жители, таны, учтивые и хитрые, отличались лоснящимися широкими скулами, заостренными подбородками, темно-русыми или темно-каштановыми волосами, подстриженными под горшок. Обычно они наряжались в бриджи до колен, расшитые узорами жилеты и плоские черные шляпы в форме перевернутых тарелок. Низкорослые кряжистые люди со странно удлиненными носами и волокнистыми черными волосами – очевидно, представители особой расы – тащили многочисленные паланкины. По наблюдению Рейта, они всюду выполняли исключительно обязанности носильщиков. Впоследствии он узнал, что это уроженцы острова Гре-Ни, что у восточного выхода из пролива Дван-Жер, севернее Хорасина.

Краем глаза Рейт заметил уходившего с балкона дирдира, но не успел как следует приглядеться. На перекрестке Траз схватил Рейта за локоть и украдкой указал большим пальцем назад. Обернувшись, Рейт увидел двух сухопарых субъектов в свободных черных штанах, черных плащах с высокими воротниками, почти закрывавшими лица, и мягких черных цилиндрах с широкими полями – вылитых карикатурных персонажей водевиля о шпионских тайнах. «Пнумекины! – шипел шокированный, возмущенный Траз. – Полюбуйся на них! Мы для них не существуем – они и думают-то не о том и не так, как все!»

Странники подошли к гостинице – хаотичному трехэтажному сооружению с кафе на передней веранде, рестораном в просторном крытом павильоне на заднем дворе и выходящими на улицу балконами. Портье за стойкой в вестибюле взял деньги, раздал прихотливо украшенные чугунные ключи величиной с ладонь и объяснил, как пройти в номера.

«Мы проделали долгий путь по пыльной степи, – заявил Аначо. – Нам потребуются ванные, высококачественные втирания и свежее белье. Потом мы отобедаем».

«Как вам будет угодно».

Через час, вымывшись и освежившись, четыре путешественника встретились в вестибюле на нижнем этаже. Здесь к ним обратился черноволосый черноглазый человек с грустным исхудалым лицом. Он говорил тихо и вежливо: «Вы только что прибыли в Коад?»

Аначо, тут же подозревая неладное, надменно выпрямился: «Не совсем так! Мы хорошо известны, нам ничего не нужно».

«Я представляю гильдию рабоснабжения и могу дать примерную оценку вашей стоимости. Девушка пойдет за большие деньги, за парня дадут меньше. Дирдирмены, как правило, бесполезны – на невольников, выполняющих канцелярские и административные обязанности, нет спроса. На рынке за вас дадут не больше, чем за сборщика береговых улиток или чистильщика орехов, мизерную сумму. Ваш спутник, независимо от происхождения, выглядит способным к тяжелой работе и будет продан по стандартным расценкам. С учетом всего сказанного, ваша страховка составит десять цехинов в неделю».

«И от чего же мы будем застрахованы?» – поинтересовался Рейт.

«От пленения и продажи в рабство, – почти прошептал агент. – Спрос на компетентных работников постоянно растет. Но всего за десять цехинов в неделю, – заявил он, торжественно повысив голос, – вы можете ходить по улицам Коада ночью и днем в полной безопасности, как если бы у вас на плечах сидел демон удачи Харастай! Если вами неправомочно завладеет работорговец, гильдия немедленно распорядится о вашем бесплатном освобождении».

Рейт отошел в сторону – в нем отвращение преобладало над любопытством. Аначо гнусаво произнес: «Покажите удостоверение».

«Удостоверение?» – осунувшись, спросил вымогатель.

«Документ – заверенную гербовую бумагу, патент, подтверждающий права. Как? У вас нет удостоверения? Вы нас за дураков принимаете? Ступайте прочь!»

Нахмурившись, незнакомец удалился. Рейт спросил: «Он действительно агент – или мошенник?»

«Кто знает? Но всему должен быть предел. Пойдемте обедать. Неделями питаясь отварными бобами и стручками пилигримов, я нагулял здоровый аппетит».

Путники заняли места в обеденном зале – просторном павильоне с высоким стеклянным потолком, пропускавшим бледный свет оттенка слоновой кости. По стенам вились черные лозы, в углах росли лиловые и бледно-синие папоротники. Был теплый день, из зала открывался вид на пролив Дван-Жер и взлохмаченные ветром кучевые облака.

Половина мест была занята. Обедавшие сидели за столами, уставленными блюдами из черного дерева и чашами из красной обожженной глины, тихо разговаривали, со скрытым любопытством разглядывая других постояльцев. Траз беспокойно озирался, неодобрительно поднимая брови при виде столь безудержной роскоши. Он впервые имел дело с изысканной обстановкой и утонченными манерами – с его точки зрения, прихотливыми излишествами.

Рейт заметил, что Йилин-Йилан широко открыла глаза, изумленная чем-то на другом конце зала, но сразу потупилась со стыдливым смущением. Рейт проследил направление ее взгляда, но не нашел ничего необычного. Опасаясь натолкнуться на холодное молчание, он решил не спрашивать о причине ее смятения. Парадоксальная ситуация! Рейт неловко усмехнулся – девушка нарочно воспитывала в себе неприязнь к нему. Понятное стремление, если доверять объяснениям Аначо. По меньшей мере, язвительный дирдирмен избавил его от замешательства, вызванного апатией каттской красавицы.

«Обрати внимание на субъекта за столом у стены напротив, – пробормотал Аначо, – в зелено-сиреневом сюртуке».

Слегка повернувшись, Рейт увидел молодого головореза приятной наружности, с тщательно ухоженной прической и поразительно пышными ярко-золотыми усами. На нем был элегантный, хотя слегка измятый и потертый наряд – китель из мягких кожаных выкроек, окрашенных в зеленый и сиреневый цвета, и бриджи из плиссированной темно-желтой ткани, застегнутые на коленях и лодыжках пряжками в виде фантастических насекомых. На голове красовался сдвинутый набекрень квадратный берет из мягкого меха, окаймленный золотыми бусинами подвесок, а нос украшала экстравагантная продольная полоска филигранной работы, тоже золотая. Аначо заговорщически наклонился к Рейту: «Вот увидишь! Он скоро заметит твою вертихвостку и начнет к нам приставать».

«Кто это?»

Пальцы Аначо раздраженно дрогнули: «Имя его мне неизвестно. Но он занимает высокое положение – по меньшей мере в собственных глазах. Это кавалер из страны яо».

Рейт не мог не видеть, что Йилин-Йилан краем глаза следила за молодым кавалером. Как по волшебству, ее манеры преобразились. Девушка оживилась, сосредоточилась, хотя явно нервничала и поеживалась от неуверенности. Бросив быстрый взгляд на Рейта, она увидела, что тот на нее смотрит, и покраснела. Наклонившись к столу, она сосредоточенно занялась выбором закусок среди блюд с кистями серого винограда, сухими печеньями, копчеными морскими насекомыми, маринованными стручками папоротника. Кавалер без особого энтузиазма жевал пикули и что-то вроде ржаного кекса с тмином, с отсутствующим видом глядя в морской горизонт. Он пожал плечами – видимо, в ответ на свои неутешительные мысли – повернулся на стуле и обнаружил Розу Катта, бесхитростно изображавшую поглощенность деликатесами. Кавалер изумленно наклонился вперед и в безудержной радости вскочил на ноги, чуть не опрокинув стол. Тремя длинными шагами он пересек павильон и опустился на колено, описывая в воздухе приветственный взмах беретом, угодившим Тразу в лицо: «Синежадентная принцесса! Дордолио к вашим услугам. Мои надежды сбылись!»

Йилин-Йилан наклонила голову с точно рассчитанным выражением сдержанного удивления приятной неожиданностью. Рейта восхищала ее самонадеянность. «Рада случаю встретиться в далекой стране с кавалером из Катта», – проворковала она.

«О „случае“ не может быть и речи! Не меньше дюжины рыцарей отправились на поиски, мечтая заслужить награду, обещанную вашим отцом – к чести своих дворцов и вашего дворца. Клянусь тремястами бородавками верховного дьявола пнуме! Мне выпало вас найти!»

Аначо вкрадчиво спросил: «Значит, вы много и долго искали?»

Дордолио встал, смерил беглым взглядом Аначо, Рейта и Траза, обошелся тремя сухими кивками. Йилин-Йилан весело махнула рукой, как если бы три спутника составляли ей случайную компанию на пикнике: «Мои преданные поклонники – все оказали бесценную помощь. Без них меня, наверное, уже не было бы в живых».

«Если так, – заявил кавалер, – они могут положиться на безусловное покровительство Дордолио из Золотого дворца Карнелианов. Им подобает обращаться ко мне, пользуясь боевым именем: Звезднозолотой Элатрин». Дордолио приветствовал одним широким жестом всех троих, после чего прищелкнул пальцами, подзывая служанку: «Будьте добры, подайте стул. Я обедаю за этим столом».

Служанка бесцеремонно пододвинула стул. Дордолио уселся, обратился к Розе Катта: «Полагаю, вам пришлось пережить ужасные невзгоды, мучительные тяготы. Тем не менее, вы ничуть не выглядите измученной – напротив, как всегда, излучаете свежесть».

Йилин-Йилан смеялась: «В наряде кочевников? Я не успела переодеться. Прежде чем вам показываться, мне нужно было купить десятки самых необходимых вещей».

Покосившись на ее серый костюм, Дордолио небрежно отмахнулся: «Я ничего не заметил. Вы нисколько не изменились. Но если вы не против, мы вместе займемся покупками – коадские базары великолепны».

«Конечно! Расскажите о себе. Вы говорите, мой отец обратился с воззванием?»

«Именно так, и посулил большую награду. Самые галантные рыцари откликнулись на призыв. Мы проследили ваш путь до Спанга, где выяснилось, что вас похитили жрицы-монахини святилища Женских Таинств. Многие отказались от поисков, считая, что вы погибли – но только не я. Мое упорство вознаграждено! С триумфом мы вернемся в Сеттру!»

Йилин-Йилан загадочно улыбнулась в сторону Рейта: «Разумеется, мне не терпится вернуться домой. Как удачно, что вы оказались в Коаде!»

«Удивительное совпадение, – сухо заметил Рейт. – Не прошло и часа, как мы прибыли из Перы».

«Пера? Где это?»

«На крайнем западе Мертвой степи».

На мгновение Дордолио тупо уставился в пространство, после чего снова обратился к Розе Катта: «Какие лишения вам пришлось перенести! Но теперь вы под защитой Дордолио! Мы немедленно отправимся в Сеттру».

Обед продолжался. Дордолио и Йилин-Йилан оживленно болтали. Траз, плохо справлявшийся с незнакомыми столовыми приборами, бросал мрачные взгляды, подозревая, что над ним насмехаются. Аначо игнорировал разговор. Рейт молча ел. Наконец Дордолио откинулся на спинку стула: «Ладно, вернемся к прозе жизни. Пакетбот „Язилисса“ стоит у причала и скоро отплывает в Верводель. Вам грустно будет расстаться с эскортом – несомненно, любезнейшими и полезнейшими помощниками – но о вашем возвращении следует позаботиться безотлагательно».

Рейт сказал сдержанно и ровно: «Между прочим, мы все направляемся в Катт».

Дордолио воззрился на него с бессмысленно-вопросительным выражением, как если бы Рейт произнес нечто невразумительное. Кавалер встал, помог подняться Йилин-Йилан. Они вышли прогуляться по террасе за павильоном. Служанка принесла счет: «Пять цехинов, пожалуйста, за пять обедов».

«Пять?»

«Яо ел за вашим столом».

Аначо насмешливо следил за тем, как Рейт открывает кошелек и отсчитывает деньги: «Присутствие яо по сути дела полезно – по прибытии в Сеттру он поможет тебе не привлекать лишнее внимание».

«Возможно, – отвечал Рейт. – С другой стороны, я надеялся на благодарность отца девушки. Мне пригодится любая помощь».

«Время от времени события складываются так, будто им свойственна собственная воля, – заметил Аначо. – Дирдирские телеологи сделали по этому поводу ряд интересных наблюдений. Припоминаю анализ совпадений – кстати, произведенный дирдирменом, одним из безупречных…» Пока Аначо развивал свою мысль, Траз вышел на террасу полюбоваться крышами Коада. Дордолио и Йилин-Йилан медленно прошли мимо, не обратив на него внимания. Траз вернулся к Рейту и Аначо, кипя негодованием: «Щеголь-яо убеждает ее порвать с нами. Она обзывает нас кочевниками – неотесанными, но честными и надежными!»

«Пусть, – сказал Рейт. – У нее своя судьба, у нас – своя».

«Ты практически сам добился этого! Мы могли бы остаться в Пере или уехать на Счастливые острова, а теперь…» – Траз раздраженно взмахнул руками.

«События развиваются вопреки ожиданиям, – признал Рейт. – И все же, кто знает? Может быть, это к лучшему. По крайней мере, так считает Аначо. Будь так добр, попроси Йилин-Йилан подойти на минуту».

Траз вышел на террасу, сразу вернулся: «Она ушла с яо – покупать то, что у них называется „приличной одеждой“. Вздор! Я ношу одежду степных кочевников всю жизнь – и нахожу ее приличной и удобной».

«Несомненно, так оно и есть, – сказал Рейт. – Однако пусть они делают, что хотят. Может быть, нам тоже следовало бы позаботиться о внешности».

По дороге в порт был базар. Здесь Рейт, Аначо и Траз приобрели одежду поприличнее – рубашки из мягкого тонкого полотна, жилеты с короткими рукавами, свободные черные бриджи с застежками на лодыжках, туфли из мягкой серой кожи.

Пристань оказалась в двух шагах – Рейт и его спутники решили осмотреть суда. Их внимание немедленно привлекла «Язилисса», трехмачтовый корабль чуть больше тридцати метров в длину, с пассажирскими каютами в испещренной окнами высокой кормовой надстройке и с рядом кают на средней палубе шкафута. Над причалами нависли грузовые стрелы – тюки с товарами поднимались, зависали над пристанью, качались над палубой, опускались в трюмы.

Поднявшись по сходням, они нашли суперкарго, сообщившего, что «Язилисса» снимется с якоря через три дня, зайдет в порты островов Гре-Ни и Хорасин, проследует к Паг-Чоду мимо Облачных островов, остановится в Туса-Туле, обогнет мыс Гаис на западной оконечности Кащана и прибудет в Верводель на Каттском берегу. Весь путь занимал от шестидесяти до семидесяти дней.

Расспрашивая о возможностях проезда, Рейт узнал, что все каюты первого класса заказаны и будут заняты до Туса-Тулы, и что пустует только одна дешевая каюта на средней палубе. Свободным оставалось также обширное палубное пространство. По словам суперкарго, пассажиры могли удобно устроиться на палубе, где им ничто не мешало, кроме тропических ливней. Моряк не отрицал, что такие ливни часты.

«Нам это не подойдет, – сказал Рейт. – Потребуются по меньшей мере четыре каюты второго класса».

«К сожалению, ничем не могу помочь – если какие-то заказы не отменят, что вполне вероятно».

«Хорошо. Если освободятся места, свяжитесь со мной. Меня зовут Адам Рейт, я остановился в гостинице „Континент“».

Суперкарго развел руками: «Адам Рейт? Вас и ваших попутчиков уже занесли в список пассажиров!»

«Боюсь, это невозможно, – ответил Рейт. – Мы прибыли в Коад сегодня утром».

«Только что – не прошло и получаса – на борт поднялась пара яо, кавалер и женщина из благородных. Они заказали от имени Адама Рейта большую каюту-люкс в кормовой рубке, из двух отдельных комнат с личным салоном, и места на палубе для трех человек. Я попросил их оставить залог. Они заявили, что в ближайшее время на корабль явится Адам Рейт и внесет всю плату за проезд, составляющую две тысячи триста цехинов. Вы и есть Адам Рейт?»

«Я – Адам Рейт, но не собираюсь платить две тысячи триста цехинов. Можете отменить заказ, я тут ни при чем».

«Вы что, дурачиться изволите? – вскипел моряк. – Я не расположен шутить!»

«А я еще меньше расположен плыть через Драшад под проливным дождем. С претензиями обращайтесь к яо».

«Еще чего! Пустая трата времени! – прорычал суперкарго. – Вольному воля, будь по-вашему. Если вы гонитесь за дешевизной, поговорите с капитаном „Варгаса“ – фелуки у крайнего причала, видите? Не то завтра, не то послезавтра „Варгас“ отплывает в Катт. У них для вас найдется место».

«Благодарю за полезные сведения».

Рейт и его спутники прошли по набережной до стоянки «Варгаса» – короткого двухмачтовика с возвышенным ютом, закругленными обводами бортов и длинным, высоко задранным бушпритом. На реях обвисли спущенные треугольные паруса; команда нашивала заплаты из новой парусины.

Рейт с сомнением осмотрел фелуку, пожал плечами и поднялся на борт. В тени кормовой рубки сидели два субъекта – за столом, заваленным бумагами, чернильными карандашами, печатями, тесьмой. Посреди бумаг стоял кувшин вина. Один производил внушительное впечатление – дюжий дородный мужчина, обнаженный до пояса, с грудью, заросшей жесткими черными волосами. На другом – тощем, болезненно хрупком и желтокожем – был желтый жилет под цвет кожи, поверх свободного белого халата. Длинные усы уныло свисали вдоль опущенных уголков его рта, на поясе красовался ятаган. «Судя по внешности, пара пиратов и мошенников, заключающих темную сделку», – подумал Рейт.

«Да, что вам угодно?» – спросил дородный пират.

«Меня интересует проезд в Катт – по возможности, комфортабельный», – ответил Рейт.

«В этом нет ничего невозможного, – полуголый хозяин фелуки поднялся из-за стола. – Покажу вам все, что могу предложить».

После непродолжительных переговоров Рейт внес залог за две небольшие каюты для Аначо и Йилин-Йилан, а также за двухместную каюту побольше – ее он намеревался делить с Тразом. Помещения, тесные и душноватые, не отличались особой чистотой, но Рейт ожидал худшего.

«Когда вы снимаетесь с якоря?» – спросил он здоровяка.

«Завтра к полудню, с началом прилива. Рекомендую быть на борту заблаговременно – у меня на корабле строгий порядок».

Путники вернулись в гостиницу по извилистым улочкам Коада. Роза Катта и Дордолио еще не появлялись. Ближе к вечеру их привезли в паланкине, в сопровождении трех посыльных, тяжело нагруженных узлами. Дордолио спустился на землю и помог Йилин-Йилан выйти из паланкина. Они вошли в гостиницу с посыльными и одним из носильщиков, представлявшим остальных.

На Йилин-Йилан было изящное длинное платье из темно-зеленого шелка с темно-синим прилегающим лифом. Ее прическу украшала и скрепляла очаровательная маленькая шапочка из усыпанной хрустальными блестками сетки. Увидев Рейта, она поколебалась, повернулась к Дордолио и что-то тихо ему сказала. Дордолио дернул себя за ус поразительного золотого оттенка и решительными шагами направился туда, где сидели Рейт, Аначо и Траз.

«Дела идут превосходно! – заявил Дордолио. – Я занял пассажирские места для всех на борту „Язилиссы“ – судна с превосходной репутацией».

«Боюсь, что вы понесли неоправданные расходы, – вежливо ответил Рейт. – Я сделал другие приготовления и уже позаботился о нашем проезде».

Дордолио в замешательстве отступил на шаг: «Но вы не посоветовались со мной!»

«Не вижу, почему я должен с вами советоваться».

«На каком корабле вы отправляетесь?» – потребовал ответа Дордолио.

«На фелуке „Варгас“».

«Как? На „Варгасе“? Это же плавучий хлев! Я предпочел бы сойти на каттский берег с приличного корабля».

«Вам и не придется поступаться предпочтениями, если вы едете на «Язилиссе».

Дордолио потянул себя за ус: «Синежадентная принцесса предпочитает путешествовать на борту „Язилиссы“ – на других судах нет таких удобных кают».

«Удивляюсь вашей щедрости, – сказал Рейт. – Проезд пятерых человек на роскошном судне обойдется недешево».

«Я сделал только то, что в моих силах, – великодушно признал Дордолио. – Так как финансовые расчеты всей группы поручены вам, со второстепенными вопросами обращайтесь к суперкарго».

«Ни в коем случае! – возразил Рейт. – Надеюсь, вы не забыли, что я условился о проезде на „Варгасе“».

Дордолио капризно прошипел сквозь зубы: «Несносная ситуация!»

Посыльные с тюками и бригадир носильщиков паланкина приблизились, поклонились Рейту: «Разрешите предъявить счета».

Рейт поднял брови: наглости Дордолио не было предела!

«Почему же нет? Разумеется, предъявляйте – тому, кто обратился к вам и пользовался вашими услугами».

Поднявшись, Рейт направился к номеру Йилин-Йилан и постучал в дверь из плетеного тростника. Внутри послышался шорох – девушка посмотрела в глазок, приоткрыла на ширину пальца раздвижную верхнюю панель.

Рейт спросил: «Можно войти?»

«Я одеваюсь».

«Раньше нам это не мешало».

Дверь открылась. Йилин-Йилан отступила со строптивым видом. Рейт вошел. Повсюду валялись узлы, в большинстве своем уже распакованные. Из них высыпались наряды, кожаные перчатки и обувь, кисейные тапочки, расшитые узорами корсеты, филигранные головные уборы. Рейт осматривался в изумлении: «Твой приятель безудержно расточителен!»

Роза Катта начала было оправдываться, но прикусила губу: «Для возвращения домой мне требуется самое необходимое – буквально пустяки. Не могу же я появиться в Верводеле одетая, как судомойка!» Никогда еще она не говорила с Рейтом так высокомерно: «Затраты на приобретение одежды – не более, чем издержки, связанные с поездкой. Будь так добр, веди учет их стоимости. Мой отец возместит любые расходы к твоему полному удовлетворению».

«Ты ставишь меня в трудное положение, – сказал Рейт. – Так или иначе, мне придется потерять лицо. Заплатив, я опозорюсь, как деревенский дурак. Не заплатив, окажусь бессердечным скрягой. По-моему, ты могла бы проявить больше такта».

«Вопрос о такте не возникал, – ответила Роза Катта. – Я пожелала иметь эти вещи. Я приказала, чтобы их принесли».

Лицо Рейта подернулось гримасой: «Не будем спорить. Я пришел, чтобы сообщить следующее: мы едем в Катт на фелуке „Варгас“, отплывающей завтра – я условился с капитаном. Это простое судно, без особых удобств – тебе понадобится простая одежда без прикрас».

Роза Катта растерянно замерла: «Звезднозолотой Элатрин заказал места на „Язилиссе“!»

«Если он желает прохлаждаться на „Язилиссе“ и может себе это позволить – скатертью дорога. Я только что поставил его в известность о том, что не намерен платить ни за его экскурсии в паланкинах, ни за его проезд в Катт, – Рейт обвел рукой вокруг себя, – ни за украшения и наряды, выбранные по его наущению».

Йилин-Йилан покраснела в гневе: «Не ожидала от тебя такой скупости!»

«Глупость хуже скупости. Дордолио…»

«Это дружеское имя, – вполголоса, злобно сказала Йилин-Йилан. – Тебе подобает пользоваться боевым именем или называть его формально, благородным кавалером из Золотого дворца Карнелианов».

«Как бы то ни было, завтра „Варгас“ снимается с якоря. Будь на борту – или оставайся в Коаде. Тебе решать».

Рейт вернулся в фойе. Посыльные и носильщики ушли. Дордолио стоял на веранде перед гостиницей. Сверкающие драгоценными камнями золотые пряжки в виде насекомых больше не украшали его колени.

Глава 3

Фелука «Варгас» – широкопалубная, с высоким узким форштевнем, глубоким открытым миделем и многоэтажной кормовой надстройкой – степенно переваливалась, постукивая причальным брусом по пирсу. Как и все вообще на Тшае, судно отличалось преувеличенно прихотливой конструкцией, подчеркнутыми деталями, ярко выраженным характером – обводы корпуса вычурно изгибались, бушприт торчал в небо, беспорядочные заплаты придавали парусам бесшабашный вид.

Роза Катта молча взошла на борт вслед за Рейтом, Тразом и дирдирменом Аначо. Носильщик подвез ее багаж на ручной тележке.

Через полчаса на набережной появился Дордолио. Пару минут он оценивающе поглядывал на «Варгас», потом быстро поднялся по сходням, сказал пару слов капитану и бросил на стол кошелек. Капитан, державший свои мысли при себе, смолчал, но хмуро покосился на кавалера из-под мохнатых черных бровей. Открыв кошелек, он пересчитал цехины – их оказалось недостаточно, на что капитан не преминул указать. Устало вздохнув, Дордолио порылся в наплечной сумке и отыскал требуемую сумму. Капитан ткнул большим пальцем в сторону кормовой рубки.

Дордолио подергал себя за усы, поднял глаза к небу, подошел к сходням и подал знак паре носильщиков, затащивших на палубу его багаж. Отвесив чопорный поклон Розе Катта, кавалер отошел к правому борту и хмуро отвернулся к проливу Дван-Жер.

Показались еще пятеро пассажиров – коротенький толстый купец в смугло-сером кафтане и высоком цилиндре и семья с Облачных островов: муж, жена и две дочери, хрупкие рыжие девушки с нежно-белой кожей и раскрасневшимися лицами.

За час до полудня моряки подняли паруса и отдали концы. «Варгас» круто отвалил от причала. Издалека крыши Коада казались темно-бурой зазубренной чешуей на склонах холмов. Матросы чуть подобрали паруса, свернули швартовы в бухты, сняли с креплений громоздкую лучевую пушку и перетащили ее на палубу носовой надстройки.

Рейт спросил у Аначо: «Кого они опасаются? Пиратов?»

«Мера предосторожности. Если на корабле заметна пушка, пираты боятся подплывать близко. Нет оснований для тревоги – в водах Драшада морские разбойники попадаются редко. Меня гораздо больше беспокоит вопрос о пропитании. Кажется, капитан выглядит, как человек, привыкший жить в достатке, что внушает оптимизм».

Фелука легко скользила в послеполуденной дымке. Спокойный простор пролива Дван-Жер отливал перламутром. Береговая линия растворилась на северном горизонте, других парусов заметно не было. Наступило время заката – в небе за кормой расцвели бледные буровато-сизые и шоколадные разводы. Тут же налетел прохладный ветерок, из-под затупленного носа фелуки послышался плеск слабой волны.

Ужин оказался прост, но вполне съедобен: нарезанное полосками вяленое перченое мясо, салат из сырых овощей, паштет из морских насекомых, пикули, мягкое белое вино в большой оплетенной бутыли зеленого стекла. Пассажиры ели молча, с опаской поглядывая друг на друга – на Тшае любых чужаков инстинктивно подозревали в наихудших намерениях. Капитана, однако, это нисколько не смущало. Он ел и пил с завидным аппетитом, потчуя компанию остротами, воспоминаниями о былых плаваниях, шуточными предположениями относительно целей поездки каждого из пассажиров – мало-помалу атмосфера разрядилась. Йилин-Йилан едва прикоснулась к еде. Она оценила внешность двух рыжеволосых сестер – их воздушная привлекательность погрузила ее в невеселые размышления. Дордолио сидел обособленно, игнорируя побасенки капитана, но исподтишка поглядывал на двух девушек и охорашивал усы. После ужина кавалер сопроводил Йилин-Йилан на носовую палубу, где они стали глядеть на светящихся морских угрей, вьющимися молниями ускользавших от набегавшей фелуки. Другие расселись на скамьях вдоль высокого квартердека и негромко переговаривались. Тем временем розовый Аз и голубой Браз, взошедшие почти одновременно, прочертили на воде пару разноцветных дорожек.

Один за другим пассажиры тихо возвращались в каюты. На палубе остались только рулевой и впередсмотрящий.

Дни проходили незаметно. По утрам по воде стелилась прохладная перламутровая дымка, в полдень Карина 4269 жгуче горела в зените, вечером небо наливалось водянисто-пивным оттенком, ночью царила тишина.

«Варгас» ненадолго зашел в бухты пары поселков на побережье Хорасина, утопавших в серо-зеленой листве гигантских деревьев. С фелуки на причал отгружали кожи и металлическую утварь. На борт брали тюки с орехами, комья сушеного фруктового желе, пачки шпона из красивого розового и черного дерева.

Покинув Хорасин, «Варгас» вышел в открытый океан. Капитан держал курс на восток вдоль экватора, чтобы пользоваться выгодным противотечением, избегая коварных прихотей погоды, нередких на более высоких тропических широтах.

Слабый ветер часто менял направление – «Варгас» лениво покачивался на почти незаметной ряби.

Пассажиры проводили время каждый по-своему. Рыжие девушки, Хейзари и Э́дви, играли в серсо, бросая кольца в цель, и дразнили Траза, пока он тоже не втянулся в игру.

Рейт научил попутчиков играть в шашки – новое развлечение было встречено с энтузиазмом. Пало Барба, отец рыжих девушек, оказался учителем фехтования. Каждый день Дордолио, обнажившись до пояса и перевязав волосы черной лентой, в течение часа отрабатывал с ним приемы нападения и защиты. Кавалер-яо дрался, бравурно топая ногами и сопровождая выпады короткими возгласами. Пало Барба фехтовал без вычурных эффектов, строго придерживаясь традиционных позиций. Рейт иногда наблюдал за их тренировочными схватками и как-то раз даже принял приглашение Барбы помериться силами. По мнению Рейта, рапиры были длинноваты и слишком легко гнулись, но он вышел из поединка с честью. При этом от его внимания не ускользнуло, что Дордолио, наблюдавший за уроком фехтования в компании каттской принцессы, громко высказывал критические замечания. Позднее Траз, тоже находившийся среди зрителей, сообщил Рейту, что Дордолио находил его методы владения холодным оружием наивными и нелепыми.

Рейт пожал плечами и усмехнулся – таких, как Дордолио, он не воспринимал всерьез.

Дважды вдали заметили паруса. Как-то раз появился длинный черный моторный катер, угрожающе поменявший курс.

Рейт рассмотрел подозрительное судно в сканоскоп. На палубе стояли и разглядывали «Варгас» не меньше десятка высоких желтокожих усачей в замысловатых черных тюрбанах. Рейт сообщил о своих наблюдениях капитану. Тот удостоил чужаков небрежным взглядом: «Пираты. Нас они не потревожат: слишком рискованно».

Катер обогнал их в полутора километрах к югу, повернул и скрылся на юго-востоке.

Через два дня впереди показался остров – скалистый горб с прибрежной полосой, сплошь покрытой деревьями с куцыми кронами на голых стволах. «Гозед! – объявил капитан в ответ на расспросы Рейта. – Бросим якорь на пару часов. Вы бывали в Гозеде?»

«Не приходилось».

«Вас ожидает сюрприз. Хотя – как сказать? – тут капитан внимательно посмотрел Рейту в лицо. – Обычаи вашей страны мне неизвестны. Вы их, вероятно, и сами не помните? Мне говорили, что вы страдаете потерей памяти».

Рейт примирительно поднял ладонь: «Я не оспариваю мнения, составленные обо мне другими».

«Что само по себе удивительно! – заметил капитан. – Сколько ни ломаю голову, не могу понять, откуда вы. Такого со мной еще не случалось».

«Я – путешественник, – сказал Рейт. – Странник, если вас больше устраивает такое выражение».

«Порой вы обнаруживаете неосведомленность, поразительную для бывалого путешественника. Как бы то ни было, пора готовиться к стоянке».

Гористый остров заслонял добрую треть неба. Приложив к глазам сканоскоп, Рейт увидел, что вдоль прибрежной полосы ветви деревьев были обрублены, а голые корявые стволы служили опорными столбами для круглых жилищ, гнездившихся высоко над землей – поодиночке или группами из двух-трех хижин. Под хижинами и между стволами не было ни растительности, ни мусора – только чистый серый песок, явно причесанный граблями. Рейт передал сканоскоп дирдирмену. Рассмотрев селение, Аначо сказал: «Я ожидал чего-то в этом роде».

«Тебе что-то известно о Гозеде? Капитан заинтриговал меня таинственными намеками».

«Здесь нет никакой тайны. Островитяне исключительно религиозны – поклоняются морским скорпионам, населяющим прибрежные воды. Говорят, эти твари величиной с человека, а то и больше».

«Зачем хижины строят так высоко над песком?»

«По ночам скорпионы выползают из моря, находят какое-нибудь животное и откладывают яйца в его тело, где паразитически развивается их потомство. С этой целью на берегу часто оставляют женщину, так называемую „мать богов“. Личинки вылупляются и пожирают ее изнутри. На последней стадии, когда боль, яд и религиозное исступление погружают „мать богов“ в любопытное психическое состояние, она вскакивает, бежит к воде и бросается в море».

«Чудовищный обычай!»

Дирдирмен не возражал: «Тем не менее, ритуал отвечает потребностям населения. Они могли бы отказаться от него в любое время – если бы захотели. Недолюди печально известны приверженностью к извращениям».

Рейт не мог удержаться от смеха. Аначо недоуменно смерил его взглядом с головы до ног: «Хотел бы я знать, в чем заключается причина твоего веселья?»

«Мне пришло в голову, что имеется некоторое сходство между взаимоотношениями дирдирменов с дирдирами и обитателей Гозеда с их скорпионами».

«Не вижу аналогии», – ледяным тоном ответствовал Аначо.

«Очень просто: и те, и другие стали жертвами существ нечеловеческого происхождения, использующих людей для удовлетворения своих нужд».

«Гм! – пробормотал Аначо. – Не встречал еще упрямца, настолько закореневшего в заблуждениях!» Он поспешно отошел на корму и остановился, глядя в море. Рейт подумал, что подсознательные возмущения начинали выводить умного дирдирмена из равновесия.

Фелука направила нос прямо к берегу, осторожно развернулась за выступом обросшей ракушками скалы и бросила якорь. Капитан спустил шлюпку, высадился на берег. Пассажиры видели, как он говорил с группой суровых белокожих людей, практически голых – на них были только сандалии и головные повязки, стягивавшие длинные волосы цвета вороненой стали.

Было достигнуто соглашение – капитан вернулся на борт «Варгаса». По прошествии получаса к фелуке приблизилась пара небольших портовых барж. Оснастили подъемную стрелу, на борт погрузили тюки с волокном и бухты канатов. Другие ящики и тюки спустили на баржи. Через два часа после прибытия в Гозед матросы поставили паруса, подняли якорь, и «Варгас» устремился в безбрежные дали Драшада.

После ужина пассажиры сидели на палубной надстройке перед кормовой рубкой, под качающимся над головами фонарем. Разговор шел о жителях Гозеда и религиозных излишествах. Валь-Даль Барба, жена Пало Барбы и мать Хейзари и Эдви, считала гозедский обычай несправедливым: «Любопытно, что бывают только „матери богов“! Почему бы этим голым типам со свирепыми рожами самим не остаться ночью на пляже и не стать гордыми „отцами богов“?»

Капитан усмехнулся: «Как видно, столь высокой чести удостаиваются только дамы».

«В Мургене подобный обряд был бы немыслим! – с волнением вмешался купец. – Мы платим жрецам немалую десятину. На них ложится вся ответственность за умилостивление Бизме, а прихожане обходятся без лишних неудобств».

«Разумная система, – согласился Пало Барба. – В этом году мы исповедуем пансогматический гностицизм – систему верований со множеством достоинств».

«Мне она нравится гораздо больше тутеланики! – сказала Эдви. – Достаточно отбарабанить ектенью, и можно весь день заниматься своими делами».

«Ой, тутеланика страшно занудная! – поддержала сестру Хейзари. – Приходилось запоминать длиннющие тексты! И помнишь это ужасное „схождение душ“, когда жрецы позволяли себе всякие вольности? По-моему тоже, пансогла… панглосса… в общем, простицизм, гораздо лучше!»

Дордолио снисходительно рассмеялся: «Вы предпочитаете не слишком усердствовать. Склонен согласиться с таким подходом. Доктрина яо, конечно, в какой-то степени синкретична. Пожалуй, можно выразиться даже точнее: на протяжении „раунда“ всем аспектам невыразимой сущности предоставляется возможность самопроявления. Таким образом, принимая участие во всем цикле, мы демонстрируем все требуемое богопочитание».

Аначо, все еще уязвленный сравнением Рейта, повернулся к нему: «А что скажет наш эрудит-этнолог, Адам Рейт? Какими глубокими теософскими наблюдениями он может поделиться?»

«Никакими, – ответил Рейт. – Во всяком случае, очень немногими. Я думаю, что человек и его религия – одно и то же. Неизвестность существует. Верующий проецирует в пустоту неизвестности очертания своего индивидуального мироощущения, наделяя созданную им самим туманную проекцию присущими лично ему стремлениями и представлениями об относительной ценности вещей, качеств и поступков. Излагая сущность своей веры, он на самом деле объясняет самого себя. Поэтому, когда фанатик встречается с возражением или противодействием, он ощущает их как угрозу своему существованию и защищается, прибегая к насилию».

«Интересная точка зрения! – провозгласил толстяк-купец. – Как же вы смотрите на безбожников?»

«Атеист ничего не проецирует в пустоту неизвестности. Космические тайны он воспринимает как вещи в себе, не ощущая необходимости прикрывать их масками, вылепленными по образу и подобию человека. Во всех остальных случаях имеет место точное соответствие между человеком и той формой, которую он придает неизвестности, чтобы ему легче было иметь с ней дело».

Капитан поднял бокал, посмотрел сквозь вино на свет фонаря, залпом выпил: «Возможно, так оно и есть, но в этом отношении никто и никогда не изменится. Я побывал во многих странах – под блестящими шпилями дирдиров, среди садов синих часчей, в замках ванхов. Мне хорошо известны обычаи этих рас и выведенных ими пород людей. Я пересек все шесть континентов Тшая, дружил с сотнями мужчин, ласкал сотни женщин, убил сотни врагов. Я жил среди яо, среди биндов, валалукианов и шемолеев. Я торговал со степными кочевниками, болотными людьми, островитянами, каннибалами Раха и Кислована. Я знаю, чем они отличаются, знаю, в чем они одинаковы. Все стараются извлечь из существования максимальную выгоду. В конце концов все умирают, в конечном счете никто не выигрывает больше других. Мое божество? Старый добрый „Варгас“! Как еще? Пусть Адам Рейт прав, и мой корабль – мое отражение. Когда „Варгас“ стонет под штормовой волной, я содрогаюсь и скрежещу зубами. Когда мы рассекаем темные воды в розово-голубом сиянии лун, я играю на лютне, я повязываю голову красной лентой, я пью вино. Мы с „Варгасом“ служим друг другу – в тот день, когда „Варгас“ пойдет ко дну, с ним вместе провалюсь в пучину и я!»

«Браво! – воскликнул фехтовальщик Пало Барба, тоже порядком выпивший. – И знаете что? Таков и мой символ веры!» Он выхватил шпагу и высоко поднял ее – лучи фонаря отсвечивали от клинка: «Для меня шпага – то же, что для капитана его „Варгас“!»

«Папа! – возмутилась рыжая Эдви. – И все это время мы думали, что ты – добропорядочный пансогматист!»

«Будь добр, вложи клинок в ножны, – посоветовала инструктору супруга. – А то еще ненароком отрежешь кому-нибудь ухо».

«Кто, я? Ветеран фехтования? Как у тебя язык поворачивается? А? Ну ладно, так и быть. Перекуем меч на еще один кубок вина!»

Беседа продолжалась. Дордолио важно прошелся по палубе, остановился напротив Рейта. Помолчав, он произнес игриво-снисходительным тоном: «Приятная неожиданность – встретить кочевника, связно излагающего логические умозаключения и разбирающегося в тонкостях психологии».

Рейт улыбнулся Тразу: «Не все кочевники – шуты гороховые».

«Вы меня ставите в тупик, – объявил Дордолио. – Где именно находится та степь, откуда вы родом? Какого вы племени?»

«Отечество мое далеко. Народ мой рассеялся во всех направлениях».

Дордолио задумчиво потянул себя за ус: «Дирдирмен считает, что вы стали жертвой амнезии. По словам Синежадентной принцессы, вы дали ей понять, что происходите из другого мира. Парень-кочевник, знающий вас лучше всех, ничего не говорит. Должен признаться, меня одолевает любопытство – простите за назойливость».

«Любопытство – признак мыслящего человека», – ответил Рейт.

«Да-да. Позвольте задать один вопрос, хотя я безусловно допускаю его абсурдность, – Дордолио искоса, осторожно следил за Рейтом. – Считаете ли вы себя уроженцем другой планеты?»

Рейт смеялся, подыскивая подходящий маневр, потом сказал: «Существуют четыре возможности. Если я действительно пришелец из космоса, то мог бы ответить „да“ или „нет“. Если это не так, я тоже мог бы ответить „да“ или „нет“. Первый ответ причинил бы мне большие неудобства. Второй противоречил бы моему самоуважению. Третий означал бы, что я сошел с ума. Четвертый – единственный, соответствующий вашему представлению о нормальности. Таким образом, согласно вашему собственному допущению, ваш вопрос абсурден».

Дордолио раздраженно рванул себя за ус: «Вы, по случайности – все бывает! – не из числа приверженцев „культа“?»

«Скорее всего, нет. О каком культе вы говорите?»

«Разумеется, о культе страждущих невозвращенцев, нарушивших чередование „раундов“ и тем самым повинных в разрушении двух великолепных городов!»

«Насколько я понимаю, до сих пор неизвестно, кем были запущены торпеды, взорвавшие эти города?»

«Неважно! Именно „культ“ спровоцировал нападение. Причиной послужила их преступная пропаганда».

Рейт покачал головой: «Непостижимо! Враг уничтожил ваши города. Однако ожесточение яо направлено не против безжалостного агрессора, а против группы соотечественников – вероятно, искренних и проницательных людей. Я назвал бы такую реакцию малодушным вымещением раздражения».

Дордолио смерил Рейта холодным взглядом: «Ваши аналитические потуги временами граничат с оскорбительной крамолой».

Рейт снова засмеялся: «Не принимайте их слишком близко к сердцу. Мне ничего не известно о „культе“. А в том, что касается моего происхождения, я предпочитаю страдать амнезией».

«Любопытный пробел памяти – если учесть вашу явную убежденность в других вопросах».

«Интересно было бы знать, – пробормотал Рейт, будто размышляя вслух, – чего вы добиваетесь своими расспросами? Например, что бы вы сказали, если бы я претендовал на происхождение с другой планеты?»

Дордолио поджал губы, сощурился на фонарь: «Мои предположения еще не заходили так далеко. Давайте оставим эту тему. Даже представить себе трудно: древний мир, колыбель человечества… Пугающая перспектива!»

«Пугающая? Почему же?»

Дордолио неловко усмехнулся: «У человечества есть темная сторона – как у камня, наполовину вдавленного в землю. Поверхность, обращенная к солнцу и воздуху, чиста. Но приподнимите камень, загляните под него: слизь и плесень, копошащиеся насекомые… Мы, яо, прекрасно это понимаем. Эвэйль навеки с нами, повсюду с нами – ничто не положит ей конец! Но довольно об этом!» Дордолио передернул плечами, расправил их и продолжал первоначальным, слегка снисходительным тоном: «Вы твердо намерены ехать в Катт. Что вы собираетесь там делать?»

«Не знаю. Я должен где-то существовать – почему не в Катте?»

«Вы можете столкнуться с серьезными препятствиями, – сказал Дордолио. – Иностранцу трудно стать клиентом дворца».

«Что вы говорите? Никогда бы не подумал! Роза Катта утверждает, что ее отец, Синежадентный господарь, будет нас приветствовать».

«Он вынужден будет проявить формальную обходительность, но если вы думаете, что вам удастся устроиться и жить в Синежадентном дворце, то глубоко ошибаетесь. Смогли бы вы гостить на дне морском только потому, что рыба пригласила вас поплавать?»

«Что мне помешает?»

Дордолио развел руками: «Кому приятно выставлять себя на посмешище? В жизни все зависит от умения себя поставить. Манеры делают человека. Вы получили воспитание в степи – что вы знаете об изящных манерах?»

На это Рейту нечего было возразить.

«Поведение, подобающее кавалеру, складывается, подобно мозаике, из тысячи деталей, – продолжал Дордолио. – В академии нас учат различным формам обращения, осмысленной жестикуляции, искусству тщательного выбора выражений – в последнем, впрочем, я не слишком преуспел. Нам преподают правила учтивого взаимного представления перед боем и проведения дуэлей, курсы генеалогии и геральдики. Большое внимание уделяется науке хорошо одеваться и сотням других мелочей. Возможно, вам эти предметы кажутся излишне щепетильными?»

Аначо, ненароком оказавшийся поблизости, счел нужным заметить: «Лучше сказать – поверхностными».

Рейт ожидал, что кавалер осадит дирдирмена или, по меньшей мере, ответит надменным взглядом, но Дордолио безразлично пожал плечами: «Вы находите ваш образ жизни самым осмысленным? Спросите попутчиков – купца и фехтовальщика. У них может быть иное мнение на этот счет. Не забывайте, яо – народ пессимистов! Нам постоянно угрожает эвэйль, под личиной беззаботности кроется пучина мрака. Это обстоятельство важнее, чем может показаться на первый взгляд. Осознавая фундаментальную бесцельность бытия, превыше всего мы ценим быстротечные мгновения, создающие иллюзию полноты жизни. Взыскательно следя за строгим соблюдением формальностей, мы тем самым впитываем неповторимый аромат каждого стечения обстоятельств. Поверхностное легкомыслие? Упадок? Кто способен на большее?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Искусная декоративная отделка, по большей части, не служила ни украшением, ни камуфляжем, а скорее отражала одержимость синих часчей изощренностью как таковой. Даже зеленые часчи, степные варвары, отличались той же склонностью. Изучая седла, сбруи и вооружение зеленых часчей, Рейт поражался сходству их работы по металлу с земными образцами, дошедшими от древних скифов.

Вернуться

2

Пескомет: оружие, электростатически заряжающее и разгоняющее до субсветовой скорости песчинки, многократно увеличивая их инерцию и массу. После проникновения такого снаряда в цель его энергия взрывообразно высвобождается.

Вернуться

3

Круты (люди-кокарды): кочевое племя, придающее чрезвычайное значение кокардам – амулетам из металла, дерева и камня, наделенным индивидуальными именами, биографиями и характером. Воин, носящий ту или иную кокарду, вдохновляется и проникается ее сущностью, сливаясь, по сути дела, в одно целое со своей кокардой. Траз носил Онмале – верховную кокарду племени, тем самым выполняя обязанности ритуального вождя крутов.

Вернуться

4

Год на Тшае соответствует примерно семи пятым земного года и состоит из 488 суток.

Вернуться