Боги грядущего
Вадим Волобуев

Дизайнер обложки Александра Шарова

© Вадим Волобуев, 2017

© Александра Шарова, дизайн обложки, 2017

ISBN 978-5-4485-6467-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

Глава первая

Человечек вдали – меньше ногтя. В левой руке у него кривая палка, правую завёл назад, к мешку на спине, и тут же изящно поднял её над головой. Потом опустил, прикрыв ладонью правую щёку, сложил пальцы щёпотью и поднёс к уху – сотворил заклинание.

Ездовые собаки его заходились лаем – чихвостили волков, шедших с подветренной стороны; серые спины хищников так и мелькали меж сугробов. В небе разливалось сияние: колыхались, выгибаясь, разноцветные сполохи, растекались молочные потоки, загоралась багровая заря.

Человечек опустил правый локоть, потом снова завёл руку за спину. Один из волков вдруг подпрыгнул, вскинув передние лапы, и хряпнулся в сугроб. Остальные прыснули в стороны, рассыпались полукругом, заметались суматошно.

– Эк! – крякнул Сполох. – Ловко он его!

Незнакомец прикоснулся кончиками пальцев к правому уху, вытянул вперёд левую руку, и ещё один волк, задрав лапы, зарылся в снег.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – вдруг заорал Огонёк. Сорвавшись с места, он запрыгнул в сани, ударил остолом собак и принялся суетливо разворачивать упряжку, шаря вокруг обезумевшим взглядом.

Старик Пламяслав дёрнул за повод, понукая лошадь, замахал рукой, отводя порчу. Просипел неистово:

– Великий Огонь, спаси и сохрани! Отведи злые чары и всякую нечисть, избавь от наветов и сглаза, будь нам отцом и матерью! Великий Огонь, не оставь заботой…

Головня, перепугавшись, поднял лошадь на дыбы, ухватился за плеть, висевшую на запястье, хлестанул по мохнатому боку.

– Пошла, пошла, родимая! Выноси!

Взметнув белую порошу, лошадь помчалась прочь – подальше от страшного места, где чародей крушил заклятьями волков. Духи снега и мороза ударили Головне в лицо, студёная серая мгла сомкнулась перед глазами, крылатые демоны замелькали вокруг. Загонщик прижался к холодной шерстистой шее кобылы и крепко сжал поводья, напрочь забыв о товарищах и о деле, ради которого оказался посреди ледяных полей.

А сзади, словно глас с небес, доносилось:

– От болезни и порчи, от недобрых людей, от искушения и коварства – спаси и сохрани!

Снежная пыль вдруг извергла из своей утробы Сполоха на белоглазой кобыле. Сын вождя лихо натянул поводья и грянул, полный лихорадочного восторга:

– Чтоб мне провалиться, хо-хо, если мы не встретили колдуна!

И тут же пропал в серой мгле.

Сколько мчался Головня? Он и сам не помнил. Устав нахлёстывать лошадь, он остановился и стал озираться. Вокруг не было ни единой души: ни колдуна, ни волков, ни родичей. Одна лишь снежная равнина и едва заметные холмы вдалеке.

Кобыла потянулась было носом к снегу, распаренная, жаждущая влаги, но седок дёрнул за повод, похлопал её по мокрой шее – не хватало ещё застудить животину.

Слова заговора сами полились из уст:

– От сглаза и порчи, от наветов и обмана… От демонов болезней и страха… Спаси и сохрани. Спаси и сохрани…

Он привстал на стременах, посмотрел вдаль, шмыгнув носом. Из головы всё не выходили волки, сражённые неведомой силой. Силён колдун!

Подраспахнув меховик, Головня нащупал старый материн оберег – скукоженный чёрный комочек, весь в царапинах, твёрдый как камень. Опасливо зыркнув туда-сюда, приложился губами.

Головня соскочил с лошади, взял её под уздцы, крикнул что есть силы:

– Эй, люди! Слышит меня кто?

Тишина.

Вот же досада! Один посреди ледяных полей – хуже не придумаешь. Не место здесь лесовику, в этом проклятом месте, среди вздыхающих валунов и носящихся повсюду духов смерти. Да и зверолюди… Наткнёшься на них – поминай как звали. Сожрут в один миг.

Головня постоял, всматриваясь в полумрак. Что же делать? Придётся возвращаться. Авось колдун уже ушёл. Где ещё искать своих?

Он вздохнул и повёл за собой усталую, кротко моргающую кобылу. А чтобы тишина не давила на уши, принялся рассуждать вслух:

– Может, не колдун это был, а? Может, ошиблись мы? Демоны водят, без них не обошлось. Сначала гололедица, потом коров обрюхатели, теперь вот это… Огонёк, сволочь, сбил с панталыку. Да и Пламяслав, опять же… Сам рассказал о колдуне, а как увидал его – душа в пятки. Эх, старик! Я-то тебя другим помню. Совсем другим.

Вспомнилось Головне, как много зим назад, в становище, сидя у очага, старик разглагольствовал перед собравшейся ребятнёй. На угольях мерцала синеватая слизь огня, по устланному старыми шкурами полу скользили осторожные тени, на ворсистых стенах плясали духи, а Пламяслав вырезал из лиственничной баклуши ложку и толковал об устройстве жизни.

Он говорил: «Род подобен упряжке. Загонщики в нём – лошади, а бабы и дети – поклажа. Вождь – это тот, кто направляет общину, подобно вознице. А ещё есть следопыт, указующий путь: он обвязывает себя сухой жилой и идёт впереди, проверяя прочность наста. Без следопыта род бессилен, он точно слепец, бредущий по тундре. Следопыт – это Отец…»

– Ты был следопытом! – выпалил девичий голос.

Все обернулись на дерзкую. То была Искра, белокурая дочь рыбака Сияна. Подавшись вперёд, она жадно смотрела на старика горящим взглядом. На щеках её пылал румянец, а в распахнутых глазах танцевали крохотные льдинки.

– Я не Отец, я простой разведчик, – усмехнулся старик. – Лишь тот достоин зваться Отцом, кто родился в семье Отца. Не загонщик, не кузнец, не гончар, не каменотёс, но только сын Отца и дочь Отца. Так повелось с тех пор, когда первые Отцы ходили по тундре, пророчествуя о Боге. Их избрал Огонь, дабы открыть людям глаза на истину. В их жилах течёт особая кровь, напитанная чистотой верхнего неба и свежестью пещерных родников. Передавая эту кровь потомкам, они хранят тлеющее пламя веры, берегут его от покушений мрака и холода…

Он поворошил в костре бронзовой палкой с костяной рукояткой, и Огонь очнулся от дремоты, окатил собравшихся жаром, заплясал на угольях.

Но кто-то – кажется, Сполох – вопросил некстати: «А кто же тогда колдун? Может, он тоже Отец, только со злой кровью?»

Старик задумчиво поковырял в ухе и спросил:

– А видел ли кто детей колдуна? Знает ли кто его жену?

Он помолчал, обводя слушателей взглядом бесцветных ввалившихся глаз. Те молчали. И тогда Пламяслав сказал, подняв заскорузлый палец:

– Лёд, давший ему могущество, сделал его одиноким. Хочет ли кто такой участи?

И все сжались, устрашённые жуткой карой. Одиночество – незавидный удел. Даже для колдуна.

Старику была дана долгая жизнь и хорошая память. Волею Огня он застал время, когда люди ещё ходили на тюленей. Он знал старые заговоры и непонятные слова, помнил древних Отцов и прежних вождей, он умел делать из веток зверей и птиц. Вечерами он приносил их в жилище, и они оживали: урчал медведь, наевшись свежих ягод, кричали казарки, высматривая место для гнезда, пели евражки, призывая подруг, билась в тенётах селёдка. А ещё он видел чёрных пришельцев.

До уха Головни вдруг донёсся чей-то далёкий возглас: «Эге-ге-ге-гей!». Кричавший виднелся на самом окоёме, его фигура чётко вырисовывалась в окружении серого неба – угольная чёрточка на меловой стене. Головня быстро проговорил про себя молитву и завопил в ответ:

– Эге-ге-ге-е-е-ей!

И тут же в ответ раздалось:

– Сюда-а-а! Сюда-а!

Человек махал ему рукой.

Обрадованный, Головня запрыгнул на лошадь (та аж присела, бедолага) и ударил её пятками по бокам.

– Вперёд, родимая. Кажись, нашли своих.

Он не ошибся. Вождь, Сполох и Пламяслав расположились в ложбине, заросшей по склонам стлаником и кустами голубики с засохшими, сморщенными ягодками. Пока старшие разводили костёр, вычернив проплешину среди сугробов, сын вождя забрался на огромный зелёный от лишайников камень, нависший над склоном, и вертел башкой в бахромчатом колпаке, высматривая опасность.

Головня слез с кобылы, осторожно свёл её, хрустя веточками стланика, вниз по склону.

– А остальные где?

Вождь хмуро глянул на него. Не отвечая, спросил:

– Куда ломанулся-то?

– Все ж струхнули. Не один я.

Вождь смерил его тяжёлым взглядом.

– Ладно, бери снежак, и за дело.

Головня отошёл к лошади, поскидывал с неё тюки, навешанные с боков, отцепил от седла кожаный чехол с ножом.

У костра переговаривались вождь и Пламяслав.

– Слышь, дед, а может, это пришелец твой был?

Старик ответил, почесав клочковатую бородёнку:

– Те чёрные были. А этот вроде нет.

– Чего ж удирал тогда?

– Не знаю. Чувство какое-то… вроде наваждения. Морок. Духи смутили.

Головня отошёл на несколько шагов в сторонку, начал тыкать ножом в сугробы, подыскивая хороший снег: чтобы не жёсткий, ломающийся в руках, и не мягкий, прилипающий к ладоням, а только глубокий и ровный снизу доверху.

Невдалеке бродили лошади, рыли копытами сугробы, возили мордами по бурому, почти коричневому в сумерках, мху. Наверху, над склоном ложбины, всё так же торчал Сполох, крутил головой, наблюдал за местностью. Скосив глаза на Головню, он ухмыльнулся и сказал, присев на корточки:

– Удрал – сам виноват, земля мне в ноздри. Отец же вас, дураков, хотел остановить, орал вам… эх.

Головня отвернулся, не желая этого слушать.

Вождь сказал старику:

– Пойдём глянем. Он же тела волков не увёз, бросил как есть.

– Что ж, пойдём!

Сполох заволновался, спрыгнул с валуна, закосолапил к ним, проваливаясь в снегу.

– Меня возьмите. Тоже хочу глянуть.

– Здесь останешься, – отрезал отец. – За лошадьми присматривай.

Он подошёл к своей кобыле, потрепал её по холке, взобрался в седло. Лошадь не шелохнулась – стояла прямо, будто из камня вытесанная. Она была бесплодной и потому очень сильной.

Пламяслав тоже вскарабкался в седло. Сполох, завидуя, глядел вослед старшим товарищам.

В мечущемся красноватом свете костра краски помутнели, всё вокруг стало зыбким и обманчивым: сугробы теперь смахивали на пепельные холмы, тени превратились в зверей, а звери – в привидения. Головня сердито вырезал снежные брикеты, досадуя на себя за мимолётное малодушие.

В небе опять засияло, заискрило, покатились красные, белые и синие волны, точно кто-то опрокинул на лёд бадьи с краской. Кончик ножа вдруг скрежетнул обо что-то твёрдое, и Головня остановился, проведя рукавицей по снежной пыли. В чёрной земле, среди выцветшей жухлой травы и ягеля, слабо переливалось нечто блестящее, прозрачное, как талая вода. Небесные огни отразились в находке и растеклись по ней, тускло извиваясь. Головня извлёк из чехла поясной нож и поддел вещицу, выковыряв её из мёрзлой почвы.

Вещица древних – вот что это было. Реликвия ушедшего мира.

И сразу стало нестерпимо жарко, будто внутри возгорелся огонь. Непростая то была реликвия, а «льдинка» – великая редкость, достающаяся лишь избранным. Длиной с полпальца, гладкая и тонкая, изогнутая, словно кривая сосулька, вещица не таяла в руках, а искрилась тёмно-зелёным светом, будто внутрь ей напихали толчёных иголок. Чудо, а не вещь! Диковина.

От волнения на лбу выступил пот. Головня задышал часто-часто, весь окутавшись белым паром. Неужто правда? Он, загонщик из общины Отца Огневика, держал сейчас в своих руках древнюю «льдинку» – запретную вещь, которую злой бог изредка подкидывал смертным, чтобы растлить их души.

Но владыка тьмы прогадал. У Головни было приготовлено средство против него.

Прикрыв глаза, загонщик прошептал:

– Злобный дух, злобный дух!
Уйди прочь, пропади.
Не касайся ни рук, ни ног,
Ни головы, ни тела,
Ни волос, ни ногтей,
Ни нарт, ни одёжи.
Что моё – то моё.
Что твоё – то твоё.
Ты – от Льда, я – от Огня.
Да будет так!
Теперь и навсегда!

Вот и всё. Теперь находка была очищена от скверны, её можно было хранить у себя и втайне показывать другим, чтоб завидовали. Лишь бы не прознал Отец Огневик. Застукает – не поздоровится Головне.

Загонщик снял рукавицу, плюнул на пальцы и потёр вещицу, соскребая с неё грязь. Соблазн, великий соблазн! Но как чудесно было прикоснуться к нему! Будто не зелёная льдинка, а сам Огонь запрыгнул к нему на ладонь.

– Дошли наши, – услышал он голос Сполоха. – Разглядывают что-то.

Сыну вождя было скучно. Он стоял, притоптывая, на одном месте и неотрывно следил за вождём и стариком. Тонкое продолговатое лицо его будто одеревенело, превратилось в маску, в прорезях которой двигались маленькие глубоко посаженные глаза. Короткая русая бородёнка подрагивала от лёгкого ветра. И весь он – широкоплечий, осанистый – скукожился от мороза и ветра, утонув в меховике.

Головня поднял на него глаза, сказал:

– Глянь-ка, что нашёл.

Сполох рассеянно опустил взор, потом раскрыл рот и торопко сбежал вниз по склону.

– Чтоб мне провалиться… Дай-ка посмотреть. – Потянул к находке руки, но тут же одёрнул ладонь. – Заклинание творил уже?

– Первым делом.

– Надо ж, зелёная, как изумруд… Я таких не видал никогда. – Сполох благоговейно принял вещицу и затаил дыхание, словно боялся сдуть «льдинку» с ладони. Прохрипел, подняв глаза на Головню: – Хорошо, что Светозара нет, земля мне в глотку. Он бы тут хай поднял…

– Ну ладно, – сказал Головня, отбирая находку. – Хорош пялиться.

– Чего задристал-то? – усмехнулся Сполох. – Всё равно же узнают. Такую вещь в тайне не сохранишь.

– Ну да, если ты много болтать станешь…

Сполох прищурился, хмыкнул.

– Я-то смолчу. Сам не сболтни, земля мне в уши.

И отошёл к затухающему костру, подбросил в него стланика. А Головня вернулся к работе. Но дело не спорилось. Из головы не выходили мысли о находке. Если и впрямь узнают, что тогда? Отец Огневик со свету сживёт.

Так он и пыхтел, огрызаясь на лукавые остроты товарища, пока не вернулись вождь со стариком. Издали было слышно, как они спорят.

– Сам говоришь, что подслеповат, – напирал вождь. – Может, обмишулился?

– Как же, обмишулился! – язвительно отвечал Пламяслав. – Ты из меня дурака-то не делай. Я в Небесные горы ходил и большую воду видел. Я сказы древние помню и с прошлым Отцом, как с тобой, толковал. Огневик тогда мальчишкой был, пацаном несмышлёным! А я уже за Большим-И-Старым ходил. Думаешь, из ума выжил?

Они спешились, вождь крикнул сыну, чтобы расседлал лошадей. Затем бросил взгляд на Головню.

– Не торопишься, я вижу. Сполох, подмогни ему. – От гулкого голоса вождя прокатывалась трясучка по всему телу. Не голос – гром. Да и лицо было ему под стать: скуластое, с широкой бородой, а глаза выпуклые – не глаза, а блестящие камушки.

Старик снял со своей лошади тюки, развязал один из них, потащил наружу кусок кровавой мёрзлой требухи. Вождь повернулся к нему.

– Так, значит, не видел таких ран, говоришь?

– Что ж я, совсем без памяти? – Пламяслав бросил требуху, выпрямился, глянул гневно на вождя: угольки чёрных глаз так и сверкнули. Нижняя губа задрожала от обиды. – Я расскажу тебе, как встретил чёрных пришельцев, вождь. В тот день я держал путь к большой воде – там были места, богатые тюленями. Мы жили тогда близ Великой реки, кормились птицей и рыбой, а Большим-И-Старым мы звали не рогатого и копытного, а усатого и плосконогого. Я искал новые лежбища тюленей для общины, потому что старые оскудели: зловредный Лёд уводил от нас добычу, ослаблял наши тела. Я ехал на собаках. Лёд загромоздил крыльями небо, напрочь стёр окоём, так что равнина слилась с пеленой облаков. В какой-то миг я заметил, что псы забирают вправо. Я обернулся, посмотрел на свой след: так и было, полоса искривлялась, я больше не ехал к большой воде. Неведомая сила тянула собак в сторону, словно их манили кормёжка и сон. Я подумал: «Лёд ворожит. Хочет погубить меня и собак». Впереди я высмотрел облачка сизого дыма – будто подпалины на боках оленя. Я не знал, что это было: призраки, скользящие в слюдяной дымке неба, или угольная сажа. А псы вдруг ухнули в разверзшуюся пропасть, и я ухнул вслед за ними, полетел вниз по косогору. То была балка, широкий овраг. На дне оврага я заметил две собачьих упряжки: горбы из шкур топорщились на коротких и широких санях. Из горбов торчало по скошенной трубе, испускавшей слабый чёрный дымок, а рядом с санями отдыхали собаки, полузасыпанные порошей. Едва я появился на склоне, псы вскочили и залаяли, точно свора крикливых бесенят. Шерстяные бугры затрепетали, пошли волнами, и наружу выскочили существа, от вида которых меня чуть не стошнило. Их лица были черны, как зола, и уродливо безбороды, а одежда желтела выскобленной кожей, будто из неё вырвали все до единого волоски, зато на ногах она трепетала густыми лохмами. Головы демонов, увитые песцовым и лисьим мехом, походили на угольные шары, а зубы, блеснувшие в прорези вывернутых губ, сверкали, как лёд. Без сомнения, передо мной были духи земли, тёмные демоны, забирающие души. Я смотрел в их разъятые очи и шептал молитву Огню. Бог тепла помог мне. В последний миг я сумел укротить ошалевших псов и крикнул им: «Хей, хей! Уходим отсюда». Собаки взяли влево и помчались прочь, а демоны защёлкали языками, досадуя, что я ушёл от них. Вот как было дело! – Пламяслав перевёл дух и закончил: – Ежели мы встретили пришельца, то где жилище на нартах? Где труба? Не было там ни того, ни другого, сам видел. А стало быть – колдун.

Вождь пожал плечами – мало ли какие пришельцы бывают?

– Ты видел раны у волков, – говорил он. – Будь это колдун, он бы наложил заклятье. А тут словно зверь рогом пронзил. Пришельцы и есть.

Головня и Сполох, прислушиваясь к спору, выкладывали по кругу снежные брикеты – один на другой. Сполох толкнул товарища в бок, прошептал:

– Покажи им находку.

– Не буду.

– Покажи, дурак!

– Отстань.

Вождь подсел к костру, принялся устанавливать по бокам от него стояки с развилкой поверху, чтобы разогреть кровянку. От огня шёл густой дым. Ложбина погрузилась во мрак, сделавшись похожей на мутный омут среди серебристого озера. Небо было глухое и морщинистое, точно слепленное из глины.

Подумав немного, вождь сказал сыну:

– Поднимись, глянь ещё раз, нет там наших?

Сполох сорвался с места, взлетел на возвышенность, постоял, всматриваясь. Потом замахал кому-то, крикнув:

– Эгей, сюда!

Вождь встал и тоже поднялся по склону.

– Вон они, вон! – тыкал рукавицей Сполох, показывая куда-то.

Пламяслав отрешённо сидел у костра. Чуть поодаль бродили лошади – пробивали копытами наст, подцепляли зубами прошлозимнюю несытную траву и ягель.

– Ладно, иди Головне помоги, – сказал вождь.

Сполох вернулся к товарищу, задорно бросил ему на ходу:

– Едут, голубчики.

Спустя некоторое время, они услышали далёкий голос Огонька:

– Мы думали, ты это… за холмы ушёл, вождь. А там, за холмами-то, ну… мёртвое место. Обманул нас Большой-И-Старый. Вот так.

Вождь смолчал.

Вскоре пропавшие родичи въехали в ложбину – все трое. Впереди – Светозар на кобыле, за ним – Жар-Косторез, последним – Огонёк на собачьей упряжке. Светозар сполз с лошади, захрипел, вытаращившись дико:

– Мртвй мст. Нд хдть.

Огонёк соскочил с нарт, затараторил:

– Мёртвое место, вождь! Надо это… уходить. Нельзя тут оставаться.

Он переводил речь отца. Сам Светозар говорил с трудом. Пять зим назад медведь своротил ему челюсть, и с тех пор вместо слов у того получались лишь отрывистые звуки, которые он проталкивал сквозь плотно стиснутые зубы.

– Клдн, – гудел он. – Йг чр.

– Да, да, проклятые чары колдуна, – поддакнул Огонёк.

Жар-Косторез взял обеих лошадей под уздцы, похлопал их по мордам. Лошади нагнулись было к снегу, но Косторез дёрнул их за поводья, чтоб не застудили нутро. Огонёк пытался унять разбушевавшихся собак: те дрались, рычали друг на друга и лаяли. Распрягать их было опасно.

– Хоч, хоч, заполошные! – кричал Огонёк, прохаживаясь по их спинам остолом.

Вождь принялся расспрашивать Жара-Костореза о метаниях по тундре. Ответов его Головня не услышал (мешал собачий лай), но по потемневшему лицу вождя сообразил, что дело плохо. Вождь перехватил взгляд Головни, крикнул ему и Сполоху:

– Закончили, бездельники?

Головня окинул взглядом незавершённый снежный купол. Постройка уже выросла до уровня человеческого роста, пора было смыкать наклонные стены.

– Сейчас закончим.

За его спиной не утихал шум: повизгивали собаки, фыркали лошади, потрескивал костёр. Вождь распоряжался:

– Огонёк, накорми собак. Жар, привяжи лошадей к нартам, копыта проверь. Светозар, садись сюда, потолкуем.

Так буднично звучало это всё, словно и не было где-то там, в серой мгле, страшного колдуна с его волшебством, не было мёртвого места за холмами, не было вещи древних, жгущей Головне грудь. А были ледяные поля и загон, а завтра ещё будет Большой-И-Старый. Всё как всегда.

– Закончили, – объявил Сполох, втыкая снежак в землю. – Принимайте работу.

Снежное жилище наполнилось туманом. Маслянисто дымили светильники, расплывчато темнели очертания сидящих. Из тумана выпрастывались руки, хватали с устланной шкурами земли куски мяса и рыбы, втягивались обратно в туман.

Закончив есть, вождь откинулся к стене, поковырял в зубах, глядя поверх голов товарищей.

– Завтра покажешь нам следы Большого-И-Старого, Светозар, – объявил он.

Тот замер на мгновение, неспешно вытер о меховик жирные пальцы.

– Нв бд хчшь нвлчь?

– Новую беду хочешь навлечь? – тихо перевёл Огонёк.

Все как по приказу перестали жевать, уставились на вождя и Светозара.

– Завтра покажешь следы, – упрямо повторил вождь.

Загонщики ждали ответа Светозара. Он был зятем Отца Огневика. Ему одному позволено было спорить с вождём. Даже Пламяслав, старейший в общине, не смел этого делать.

Светозар принял вызов. Полосы шрамов на левой щеке побелели.

– Чрз тб нпсть пршл.

– Через тебя напасть пришла, – перевёл Огонёк. И продолжил, повторяя за родителем: – Все беды – через тебя. Дожди пали и луга замёрзли – через тебя. Коровы молоко потеряли – через тебя. Никак ты не уймёшься. С Отцом Огневиком, тестем моим, враждуешь. Потому и покинул нас Огонь. Теперь ещё это… в мёртвое место нас тащишь. Мало тебе грехов? Хочешь всех погубить?

Вождь побагровел, задрал густую сивую бороду, выкатил глаза. Хотел ответить что-то, но сын, Сполох, опередил его.

– Вы, Павлуцкие, вечно ноете. Хочется вам – идите в общину. А мы, Артамоновы, пойдём за Большим-И-Старым, земля мне в зубы.

Светозар грозно заворочался, засопел, раздумывал, оскорбляться ему или нет. Вождь, опережая его, повернулся к Пламяславу, спросил недобрым голосом:

– Помнишь, ты рассказывал нам о загонщике, который ослушался вождя?

Тот закивал важно, опустил веки и заговорил, поглаживая бороду:

– Помню времена, когда пищей нам служили тюлени, а вождём был Суровый Тепляк. Славное то было время. Великое время! Всяк знал своё место, и все были как пальцы на одной руке. Потом озеро оскудело, превратилось в ледяную пустошь, и мы ушли к Большим Камням. Нас вёл Пар – сын однорукого Искромёта. А Отцом тогда был Сиян. Мы прошли через Гиблую лощину, обогнули Медвежьи поля, а потом миновали обширное мёртвое место. Ах, натерпелись мы страху! И голод, голод!.. Ни в жизнь вам не испытать такого голода. Когда выходили, было нас пять раз по пять пятков, а к Тёмному ущелью дошла едва половина. А потом, в великую тишь, когда вождём был ещё один Пар, отец Пепла – лучшего из всех загонщиков – а зрящим был всё тот же Сиян, и мы кочевали до самой безбрежной воды на западе, и жилось нам тогда привольно и сыто… что за времена! Многих, многих я помню, многие общины повидал, пока был следопытом. Но куда бы ни пришёл, кого бы ни встретил, везде и всюду загонщики ходили под вождями, и не было такого, чтоб общинник ставил себя над вождём. Так-то.

Он умолк, сложил узловатые ладони на животе и, выпятив челюсть, важно обозрел сидящих. А потом вдруг брякнул ни с того, ни с сего:

– Вас, сопляков, учить и учить. Чтоб роздыху не знали. Возить мордами по дерьму. Намаетесь – будете впредь умнее. Меня-то, думаете, меньше гоняли? Суровый Тепляк спуску не давал…

Все молчали, озадаченные его словами, а вождь подытожил:

– Община ждёт, что мы вернёмся с добычей. Придём без Большого-И-Старого – проклянут. И если Огонь послал нам зверя, мы должны принять Его дар, хотя бы даже и в мёртвом месте. Я сказал.

Огонь белесыми нитями просочился сквозь пелену дымных демонов, молочно растёкся над тундрой. Серое покрывало снега пучилось холмами, морщилось, шло комками. Казалось, будто огромная рука плеснула масла на горячий металл: вместо ровного пространства – сплошные складки и бугры. Таково оно было, мёртвое место.

Вспомнилось, как Пламяслав наставлял когда-то молодых загонщиков: «Дайте волкам растерзать вас, дайте холоду сковать ваше тело, дайте демонам отравить вас, но никогда не подходите к мёртвому месту. Тот, кто попадёт туда, не выйдет обратно. А если выйдет – недолго протянет».

Вот оно, мёртвое место. Средоточие Ледовой скверны. Одно из многих. А сколько их разбросано по земле? Бог весть…

Но старик отчего-то был спокоен. Будто и не в мёртвое место они притопали, а вернулись в родное стойбище.

– Видение было мне во сне, – объяснил дед, когда Головня спросил его об этом. – Явился мой отец и сказал заветное слово. Не страшно нам больше это место.

– Что ж за слово-то?

– А этого тебе знать не положено.

И сразу отлегло от сердца. Уж если Пламяслав говорит – значит, так и есть. Ему-то мудрости не занимать. Самый старший в общине. Даже Отец Огневик – и тот младше.

С утра помолились за удачу дела и за оборону от злых сил. Головня тайком извлёк шейный оберег, дотронулся до него губами, сжал крепко в ладони, проговорил заклятье от духов тьмы.

Светозар повёл родичей по вчерашнему следу. Ехал чуть поодаль, словно нарочно сторонился их. За ним, поотстав, двигался вождь, потом – Головня и Сполох, затем – Пламяслав, ну а последним – Огонёк на собачьей упряжке.

Они держали путь к холмам. Казалось бы, холмы и холмы – эка невидаль! Но под этими холмами, скрытые землёй и снегом, прятались разрушенные жилища древних. В этих жилищах обитали предки перед тем, как Лёд, рассорившись с Огнём, обрушил на людей всю силу своего гнева. Где-то там, в недрах, лежали неописуемые сокровища, каких не видел свет. Великий Ледовый соблазн, которым господин холода искушал нестойких.

Неугомонный Сполох, кичась своей смелостью, спросил Пламяслава:

– Дед, а ты встречал кого-нибудь, бывавшего в мёртвом месте? Неужто будем первыми, земля мне в уши?

Старик ответил ему, нахохлившись:

– Я был за Великой рекой, где земля превратилась в лёд, а люди пребывают в спячке, подобно гнусу в лютый холод. Я доходил до Небесных гор, на вершине которых, вечно затянутых чёрными тучами, обитал злобный бог, прежде чем сойти на землю. Я своими глазами видел мёртвое место – столь огромное, что собачья упряжка не могла обогнуть его за целый день. А ещё я встречал чёрных пришельцев, странствующих по большой воде в громадных лодках, и ужасных чудовищ величиной с холм, от которых тряслась земля. Я исходил эту землю вдоль и поперёк: от Медвежьих полей до Ветвистых урочищ. Но лишь единожды, в детстве, когда чрева породивших вас ещё не познали Подателя жизни, я встречал человека, бывавшего в мёртвом месте. То был белогривый чужак с глазами широкими и круглыми, как галька. Он принёс нам цветную «льдинку», искрившуюся на огне, словно прозрачные камни из пещер. Он просил за неё половину табуна. Прежний вождь, который был дедом Жара, – он был согласен на обмен, но Отец, старый Отец, не нынешний, запретил ему делать это. Вождь уступил, хотя и ворчал, а потом у него почернели ноги, и он ушёл к Огню…

– Божье возмездие! – выпалил сзади Огонёк.

Старик промолвил, обернувшись к нему:

– Я был тогда младше всех вас, но уже умел вязать петли и ездить в седле. Люди в то время быстро взрослели, не то что сейчас. А теперь никого не осталось из сверстников, все ушли по морошковому следу. Я – последний! – Он задрал бороду и оглядел каждого. – Последний! Уйду, и никто уж не поведает вам, каков был Отец Сиян. Так-то!

Все смолчали, благоговея перед ним.

Головне вспомнилось, как Пламяслав наставлял ребятню в общине:

– Знайте, сорванцы – Большой-И-Старый послан нам в пропитание. Дряхлый зверь – от Огня, а молодой – ото Льда. У дряхлого душа рвётся наружу, у мелкого держится за плоть – злая, упрямая. Мы берём старых зверей, ибо они пожили своё и готовы сами поделиться своей плотью. Но если демоны по грехам уведут от нас старого зверя, придётся брать молодого. Слаб человек, жрать хочет! Да и то, если подумать: помрём все – кто за Огонь вступится? Вот и знай: ежели ловишь юного да прыткого, твори заклинание – авось Огонь-то не прогневается.

И странно, и жутко было вспоминать всё это. Будто услышал сказ о древних загонщиках, а эти загонщики раз – и явились во плоти, живёхонькие. Вчера ещё и представить было страшно, что они, чада Огня, потащутся в мёртвое место. А ныне – шли! Боялись, но шли. Надеялись на старика. Раз старик сказал, что спасёт, значит, спасёт.

Путь пролегал по лощинам и распадкам, среди выветренных скал и заснеженных груд валунов. Холмы волдырями громоздились на окоёме. След был хорошо заметен: широкая полоса вытоптанного снега среди нескончаемых сугробов, будто стремнина среди спокойной воды. Во многих местах снег был изрыт, чернела земля, валялись ошмётки ягеля.

– Теперь-то уж не уйдут, – плотоядно предрёк Сполох. – Даже если пурга налетит, отыщем.

Собаки то и дело порывались вперёд, но Огонёк тормозил их остолом, покрикивал на вожака:

– Куда погнал, Крестоватик? Охолони.

Крестоватиком называли вожака за серый крест-накрест пояс бурого меха вдоль хребта и по лопаткам – точь-в-точь как у молодого песца. Пёс был рьяный, быстро шалел в упряжи, в запале напрыгивал на лошадей, по-волчьи рвал их зубами.

Собак лесовики не шибко привечали. Если хотели кого оскорбить, говорили: «Чтоб тебе сдохнуть как шелудивому псу». В хозяйстве собаки были бесполезны, только мясо жрали. Ездить на них желающих не находилось: смрад источали такой, что хоть из нарт выскакивай. Годились только для загона, но зато там проявляли себя во всей красе. Поймаешь Большого-И-Старого, погрузишь на кладовые нарты: собаки везут, красота! В некоторых общинах ещё оленей впрягали, но для Артамоновых олень – зверь священный, кроваворогий. Ему по воле Огня только Большим-И-Старым быть.

Пояс мелкоснежья огибал скальный выступ и спускался в широкую балку, за которой начинался крутой подъём на очередной холм. Светозар вдруг остановился, грузно сполз с лошади, наклонил голову, разглядывая что-то под ногами. Держа кобылицу под уздцы, он прошёл в одну сторону, потом – в другую, развернулся, посмотрел вокруг, не поднимая головы. Вождь подъехал к нему, наклонился к земле, поддел горсть снега рукавицей. Объявил, глянув на остальных.

– Отсюда пойдём.

Всадники спрыгнули с лошадей, поснимали тюки, бросили их в нарты. Наскоро перекусили стерляжьей строганиной с заболонью и сушёной брусникой, покормили кобылиц сеном с рук, а собакам бросили остатки кровяницы. Ели молча, только Жар-Косторез проговорил, стуча зубами:

– С-слава Огню, ч-что до мёртвого м-места не доехали.

Закончив с едой, опять сели на лошадей, сняли притороченные к сёдлам длинные жгуты из сыромятной кожи с петлёй на конце, обвязали эти жгуты вокруг пояса, другой конец спустили вниз локтя на три, придерживая ладонью. Огонёк вернулся к нартам, устроился поудобнее, сдвинув все тюки назад, к деревянной спинке с двумя сосновыми поперечинами.

Вождь проговорил вслух молитву, затем сказал:

– Отсюда – во весь опор.

Ударил лошадь пятками, та всхрапнула, едва не встав на дыбы, и рванула вперёд. За ним почти беззвучно – только глухой топот от копыт – полетели остальные всадники. Огонёк ударил собачьего вожака остолом:

– Вперёд, Крестоватик! Вперёд, белоухий!

Кобыла у вождя была что надо: неплодная, поджарая, с глазами-бельмами, будто самим Льдом рождённая. Такая сутки может идти и не упадёт: знай только корму подкидывай. А уж прыть у неё похлеще, чем у любого оленя. Остальные с ней соревноваться не могли, поотстали.

Резвым галопом вождь скатился в ложбину, с разгону взлетел на гребень холма и снова бросил бельмастую вниз по склону. Товарищи его ещё поднимались, а он уже мчался вниз, в новую балку, на дне которой, словно жемчужная россыпь в серебряном блюде, теснились олени: пять раз по пять пятков, или тьма-тьмущая. Завидев всадника, зверьё кинулось прочь, заметалось, сталкиваясь рогами и телами, взметнуло облако снега и бросилось прямиком к мёртвому месту. Вождь засвистел, раскручивая петлю над головой.

Первый бросок был неудачен – Ледовым наитием зверь сумел увернуться, и петля шмякнулась на снег. Выругавшись, вождь сбавил скорость, принялся на ходу наматывать жгут обратно на плечо. За спиной его грянул голос Сполоха:

– Левей бери, Головня!

Вождь обернулся: родичи уже летели, скатывались вниз, будто валуны с горы. Первым мчался Жар-Косторез на каурой лошади. За ним, отстав на корпус, скакали Головня, Светозар и Сполох, потом – Огонёк на санях, и последним – старик.

Вождь опять ударил пятками кобылу, присвистнул лихо, радуясь подмоге. Припустил за удирающим стадом, пригнувшись к лошадиной гриве, чтобы ветер не бил в лицо.

А небо неумолимо мрачнело и уже сыпало мелким снежком, точно предупреждало загонщиков: не ходите – хуже будет. Глаз Огня, и без того едва видимый сквозь вечную пелену дымных демонов, совсем пропал, оставив людей один на один со Льдом. Но вождь не видел этого. Не видел он и того, что Светозар вдруг остановился и начал заворачивать лошадь, махая остальным рукой: «Нзд! Нт пт!». И Огонёк, заметив это, с испугом заорал товарищам: «Стойте! Дальше нельзя!».

Ничего этого вождь не видел и не слышал. Раскрутив петлю, он что есть силы метнул её в лохматого тёмно-серого самца. Петля зацепилась за рога, оленя дёрнуло назад, а вождя выбросило из седла. Грохнувшись лицом в снег, он сплюнул пресную жижу, выступившую на языке, и быстро поднялся на одно колено, уперев другую ногу в землю. Олень яростно бился в петле, волоча загонщика за собой.

– Светозар, Сполох, вяжите ему ноги! Где вы, Лёд вас побери?

Он хрипел и ругался, сражаясь с оленем, а зверь рвал сыромятную кожу, бил копытами землю, фыркал и мотал головой. Вскочив на ноги, вождь медленно тянул его к себе. Наконец, подоспели Головня и Сполох. Соскочив с лошадей, они подбежали к зверю, Головня схватил его за рога, а сын вождя повалил оленя на снег.

– Вяжу! – крикнул он, затягивая кожаный узел вокруг передних ног Большого-И-Старого.

Подъехал Пламяслав, весь в пару, тоже слез с лошади, начал связывать зверю задние ноги.

– Где остальные? – рявкнул вождь, вытирая пот со лба.

Он отпустил петлю, подошёл к добыче.

– Струсили, – откликнулся со злобой Сполох. – Зассали, чтоб им провалиться.

– Дристуны проклятые…

Вождь огляделся: в запале погони он и не заметил, что заехал в мёртвое место. Со всех сторон его окружали холмы с торчащими из них обломками каменных стен и ржавыми прутьями. Сверху на всё это безучастно взирало суровое тёмно-серое небо. Тут и там виднелись следы всякой живности: зайцев, песцов, евражек. Ложбина между холмами была вытоптана копытами оленей.

Вот, значит, какое оно, мёртвое место.

Вождь опустил глаза на зверя: тот лежал на взрыхлённом грязном снегу, бока его подрагивали.

Старик встал перед оленем на колени, сложил молитвенно руки:

– Прости нас, великий, что творим насилие над тобой. Но ты пожил своё и готов соединиться с Огнём. Мы же заберём твою плоть. Каждый общинник воздаст тебе хвалу за то, что ты позволил нам утолить голод. Благодарим тебя, Большой-И-Старый, за твою милость к нам.

Головня прошептал:

– Ты от Льда, я от Огня… Прочь, прочь, прочь… Уйдите, демоны злые…

Вождь погладил пышные усы, сказал с нарочитой бодростью:

– Пусть Отец Огневик отмаливает этого зверя, мы своё дело сделали. А эти бздуны, заячьи души… – он задохнулся от ярости, не находя слов. – Пусть пеняют на себя. – Повернувшись к сыну, добавил: – Слетай-ка за нартами, Сполох.

– В один миг, отец.

Вождь посмотрел на Пламяслава.

– Где там твоё средство от скверны, старик? Самое время.

Пламяслав вздохнул, подняв лицо к небу, прикрыл глаза и зашептал что-то. На бескровных губах стали набухать и лопаться, как весенний снег, маленькие пузырьки слюны. Пальцы его задрожали, и весь он стал как будто бесплотным, превратившись в тень. Затем поднялся, закряхтев, сделал шаг от поверженного зверя и покачнулся, словно наткнулся на порыв ветра. Совладав с накатившей слабостью, расправил плечи и двинулся прочь от загонщиков. Родичи удивлённо молчали. Каждый хотел крикнуть: «Ты куда? Ошалел? Здесь же смерть», но крик этот, барахтаясь в груди, глох где-то в горле, не прорываясь наружу, ибо все вдруг поняли: старик отдавал себя Льду. Он спасал товарищей от скверны, жертвуя собой.

Полные трепета, загонщики смотрели, как Пламяслав уходит всё дальше и дальше, торя себе тропу в снегу. Казалось, вместе с ним уходит живая память общины, связь с усопшими предками, отгоревшее прошлое. Он, этот лысый обрюзгший следопыт, учил детвору отличать добро от зла. Он вещал родичам о минувшем и настоящем. Он говорил о многообразии мира. От него, неутомимого разведчика, общинники узнали о далёких краях, где Огонь сияет с неба, а земли свободны от снега, где бродят говорящие медведи и живут люди с оленьими головами, где растут деревья в два пятка обхватов, задевающие кронами облака.

В детстве Головня часто убегал к Пламяславу, чтобы не слышать постоянных ссор родителей. Он спрашивал у него: почему Отец Огневик не позволяет людям расходиться, если они не хотят жить друг с другом?

Тот важно отвечал:

– Потому что так велит Огонь – тело к телу, рука к руке. Слепившихся единожды разлучит лишь смерть.

Головня спрашивал:

– Отчего зима сменяет лето, а лето – зиму?

Старик объяснял:

– Летом Огонь подступает близко, и тёмные духи прячутся под землёй, унося холод. А зимой Огонь, устав греть, возвращается на верхнее небо, и демоны вылазят на поверхность, воя от восторга, – так приходит стужа.

А ещё старик говорил о прошлом. О том безмерно далёком и потерянном прошлом, которое не застали ни деды, ни прадеды. Он говорил: «Жизнь тогда была легка и привольна. Всего было вдоволь: еды и тепла. Огонь свободно сиял с небес и был так ярок, что нельзя было глядеть на него, не сощурившись. Люди тогда не кочевали с места на место, а жили огромными скопищами, потому что мягкая жирная земля питала их. Большая вода была далеко на полуночи, а не подступала к нам с севера и запада, как сейчас. Повсюду росли леса, полные зверья и птиц, а лето тогда длилось столько же, сколько и зима, ибо Огонь и Лёд находились в равновесии. День тогда был светел, как самое сильное пламя, а ночь темна, как глубокая яма. Дивное, чудесное время! Время древних людей».

Мнилось, что Пламяслав вечен: рождённый в начале времён, он покинет этот мир лишь с концом света. Но он уходил сейчас, и словно что-то ломалось в порядке вещей, что-то неуловимо рушилось без остатка. Он брёл сквозь сугробы, не оглядываясь, а загонщики смотрели ему вслед, боясь вздохнуть. Так и смотрели, пока он не пропал в колкой дымке изморози.

Глава вторая

– Пурга и хвори, и все несчастья земные да обрушатся на ваши головы! Как смели вы, ничтожные, польститься на Ледовый посул? Как не отсохли ваши руки и не отнялись ваши ноги? Как отважились вы явиться сюда, в средоточие Огненной благодати, после того, как прикоснулись к мерзости? Еретики и вонючие падальщики, вам не место среди людей! Вам место среди таких же, как вы, – отверженных и презренных. Уже сейчас вижу скверну, разъедающую вас, чувствую гниль, пронзающую ваши члены. Как ни рядились вы в личины правоверных, вам не обмануть Огонь и Его слуг. Думаете, не вижу ваши червивые душонки? Срам и поругание вам и вашим детям! Помните: врага мы познаём не по словесам, кои всегда лживы, не по поступкам, кои лицемерны, но по блеску глаз и скрежету зубовному, по страху и злобе, поражающему души. Не тот огнепоклонник, кто стоит в стороне от соблазна, но тот, кто давит искус везде, где заметит его. А вы, поддавшиеся прельщению, – губители рода человеческого, худшие из людей! Чрез вас терпим мы муку и страдание, чрез вас сидим без еды. Вы, отступники, – корень всех бед, а главный корень – ты, вождь…

Так приветствовал их Отец Огневик, когда они привезли добычу в становище. Отец разорялся, порицая загонщиков за слабость духа и податливость Льду, а те стояли, потупив очи, и только Светозар с Огоньком злорадно ухмылялись, радуясь такой встрече. Это они донесли Отцу, что Большой-И-Старый был взят в мёртвом месте.

Зверь лежал связанный в санях: головой – к спинке, задом – к вознице, рога примотаны сушёными жилами к перекладинам. Под пегим шариком хвоста приторочен мешочек из евражьего меха – весь в замёрзших испражнениях. Собаки повизгивали, виляя хвостами – радовались возвращению загонщиков. Лошади, гружёные тюками, тревожно поводили ушами и косились на хозяев, будто спрашивали: за что ж так взъелся на вас Отец?

– Помни, помни, вождь, – продолжал Отец Огневик, – худо тебе придётся, если не отмоешься от скверны. Подонком и мерзостью станешь ты пред Господом.

– Я чту заветы Огня, Отче.

В сердцах плюнул Отец Огневик и побрёл прочь, а понурые загонщики начали снимать тюки с кобыл. Собратья, сбежавшиеся встречать родичей, молча взирали на них, боясь приближаться. Даже Ярка, жена Светозара, не смела подойти к мужу. Скверное получилось возвращение, что и говорить. Вместо почёта и славы – оскорбления и страх, вместо радости – печаль.

– Головня, Сполох, отведите лошадей, – распоряжался вождь. – А ты, Огонёк, вези Большого-И-Старого в загон.

Стойбище раскинулось на ровной возвышенности, зажатое меж речной низиной и пологим холмом, который до самой верхушки зарос чахлой, в наростах, лиственницей, сосной и елью. Кое-где меж заснеженных стволов проглядывали хилые берёзки и рябины, утонувшие в зарослях можжевельника, боярки и шиповника. На возвышенности, полукругом, уперев концы в края склона, выстроились сосновые избы с хлевами, до самых крыш обмазанные глиной и навозом. Вокруг каждой избы протянулся земляной вал. В окнах тускло мерцали грязно-серые льдины. У коновязей переминались печальные тощие кони. Скирды сена, ещё недавно стоявшие плотными рядами вокруг становища, теперь изрядно поредели и сделались похожими на полуразвалившиеся срубы.

По ту сторону скованной льдом реки бродили коровы: их охраняли мальчишки с деревянными колотушками. А ещё дальше над занесённым снегом хвойным бором тут и там торчали голые верхушки сопок. Летом они слегка желтели от ягеля, но зимой неизменно окрашивались пепельной серостью, растворяясь в окружении столь же серого неба. Под ними в пойме реки угадывались переплетения ракитника и ивы. Общинники называли эти заросли Ледовой паутиной.

Пока загонщики вели лошадей, к ним несколько раз подбегали собаки, скулили, просили покормить. Головня не обращал на них внимания – слишком был занят своими мыслями. Сполох брякнул:

– Смотри, о своей находке не проболтайся. Иначе нам вообще конец, земля мне в зубы.

– Ты сам трепись поменьше, – процедил Головня.

Вокруг не было ни души: все убежали глазеть на Большого-И-Старого. Становище словно вымерло, только слышался гул голосов со стороны оленьего загона, да вились дымки над избами. Головня и Сполох миновали цепочку срубов и вышли к изгороди по ту сторону жилища вождя. Внутри изгороди паслись две облезлые кобылы. Сполох присвистнул.

– Дрянь дело. Ты посмотри на них. Совсем кормить нечем, чтоб мне провалиться.

Головня открыл плетёную калитку, впустил внутрь лошадей, привязал их мордами вверх к обитому медью высокому шесту с кольцами. Затем вместе со Сполохом расседлал животных, отёр их от инея, прочистил им ноздри. Сложил сёдла возле изгороди и зашагал к оленьему загону.

Загон – обширная площадка, окружённая высокой, до плеча, саманной стеной – был полон родичей. Окружив стоявший в середине железный кол, возле которого лежал Большой-И-Старый, люди негромко переговаривались, выспрашивали у загонщиков про мёртвое место и колдуна. В толпе то и дело раздавались ахи, слышались заклинания против Ледовых прихвостней. Собравшиеся волновались, гадали, с какой стороны зверь обойдёт колышек, когда встанет: справа или слева. Если справа – быть беде, если слева – быть благу. Ставили на кон песцовые шапки и ходуны из оленьей кожи.

Большой-И-Старый лежал на правом боку, косил чёрным глазом, фыркал. Шея его была перетянута кожаной петлёй с цепью, которая тянулась к железному колу. Несколько раз он пытался подняться, но всякий раз падал, не в силах размять затёкшие от долгой неподвижности ноги.

Головня протиснулся вперёд, обежал глазами собравшихся. В толпе не было ни Светозара, ни Огонька, ни матери его, Ярки, – видать, ушли к Отцу Огневику советоваться, как бы ещё нагадить вождю. Зато здесь была Огнеглазка, дочь Светозара. А рядом с ней – Искра, отрасль рыбака Сияна. Подружки стояли почти напротив Головни, не замечая его, – обе заворожённо следили за оленем. В какой-то миг Искра перехватила взгляд родича и подняла на него глаза, улыбнувшись. Загонщик пробрался к ней, шепнул:

– Ты жди. Приду к тебе сегодня.

Она чуть заметно кивнула, делая вид, что продолжает наблюдать за оленем.

– Ну давай.

– Ей-богу приду! – пообещал Головня.

Огнеглазка вдруг заверещала:

– Встаёт, встаёт! Искорка, гляди!

Большой-И-Старый всё-таки сумел утвердиться на дрожащих ногах и теперь громко сопел, покачивая рогами. Родичи подались назад, перешёптываясь:

– Попотеть придётся… Сильный зверь.

– Рога бы отрезать… Насадит ещё…

– Жилистый. Выносливый.

– Собак не пускать. Разорвут в клочья…

– Три пятка дней его кормить, пока дозреет…

Постояв немного, зверь пофыркал и вдруг рванулся прочь, едва не сшибив Сполоха. Цепь, загремев, натянулась, как потяг, дёрнула его обратно, и олень, взревев, рухнул на снег. Люди выдохнули в едином порыве.

Олень бился как рыба в сетях, мотал головой, пытаясь сбросить ошейник, скрёб копытом по обнажившейся мёрзлой земле, но цепь держала крепко. По толпе прокатился смешок: ишь как его корчит, Ледовое отродье, – хочет Огненных чад без мяса оставить, бесова душа.

Головня легонько похлопал Искру по спине и направился в мужское жилище, чтобы отоспаться после трудного пути. Мужское жилище находилось на самой опушке, нарочно вынесенное на отшиб, чтобы парни по ночам не бегали к девкам. Предосторожность напрасная – бегали всё равно, а бывало, что и девки к парням заглядывали, смеясь над строгостью Отца Огневика. Жилище было без углов, продолговатое, выстроенное из сосновых брёвен и брусьев, со всех сторон обложенное дёрном.

Внутри было темно и вонюче. На истёртых прокисших шкурах валялись обглоданные кости, разбитые черепки, под ногами хрустел песок и высохшая рыбья чешуя. В полумраке терялись два очага с деревянными шестками, набитыми глиной. Слева, возле входа, угадывались очертания больших и малых котлов. Вдоль стен шли нары, тоже прикрытые шкурами. В жилище было морозно, Головня пробрался ощупью к нарам и брякнулся на них, не снимая ходунов. Но едва закрыл глаза, услышал вкрадчивый голос:

– Слышь, Головня, а ты там в мёртвом месте-то ничего не находил? А то махнёмся не глядя, а? У меня две железячки есть – почти не ржавые! – и кривая штуковина. Гибкая, как ветка. Я пробовал. Меняемся?

Головня вздрогнул, поднял веки. Разглядел в полумраке белобрысого лопотуна Лучину. Тот сидел рядом с ним, подогнув под себя ноги, и всматривался жадным взором в лицо загонщика.

– Меняемся, а?

Головню взяла досада. Неужто Сполох проболтался? Грёбаное трепло. По башке ему… Хотя нет, едва ли. Сполох – товарищ верный. Понятно же: наобум явился Лучина – услыхал россказни про мёртвое место и припёрся. Знай он, что у Головни есть «льдинка», мигом бы разнёс по общине. «Льдинка» – вещь завидная, редкая, иной её за всю жизнь не встретит.

– Нет у меня ничего, проваливай.

Лучина огорчился.

– Так уж и ничего? Ну хотя б крохотной вещицы, а? Ты же был в мёртвом месте… А я для тебя что хочешь сделаю. Вот хочешь, новые ходуны сварганю? У тебя, я гляжу, совсем старые, прохудились.

– Иди отсюда, пока в зуб не получил.

Выгнав назойливого просителя, Головня на всякий случай сунул руку в мешочек из горностаевого меха, подшитого изнутри к меховику (подарок Искры), проверил, на месте ли находка. Пальцы ощутили знакомую шершавость окаменевшей земли, скользнули по гладкой поверхности. Надо будет спрятать её куда-нибудь, пока родичи не наткнулись. Найдут – плохо ему будет. Отец Огневик живьём сожрёт. Старику только дай волю – выкинет из общины все реликвии до последней. Не успокоится, пока не избавит родичей от «скверны».

С этой мыслью Головня и задремал.

Вечером, отоспавшись после загона, он пошёл к Искре. Она жила вместе с отцом и мачехой в срубе у старой рассохшейся сосны, и жила несчастливо. У мачехи было двое собственных детей, совсем маленьких, в которых она души не чаяла, а отец о дочери вспоминал, лишь когда надо было заштопать меховик, принести воды или подоить коров. Ласкового слова от него Искра не слышала – батя будто мстил ей за мать, так и не сподобившуюся на сына. Мечтал сбыть дочь поскорее, выдать её за кого-нибудь из Ильиных или Павлуцких, как уже выдал двух старших сестёр. По слухам, не раз уже заговаривал с Отцом Огневиком насчёт сватовства. Старик, вроде, обещал похлопотать. Дело было за малым: найти жениха, который согласился бы дать за Искру хороший выход. Головне нужно было торопиться.

По правде говоря, он не представлял, как сумеет добиться своего. Всё было против него: и обычай, и судьба, и время. Родители умерли, когда ему не исполнилось и двух пятков зим, а без родителей кто поможет? Кто наберёт хабар, чтобы дать отцу невесты? Кто сосватает отпрыска? Другим сиротам пособляла община, собирала вскладчину подарки, отправляла сватов, уговаривалась о дне торжества. Отцы съезжались, говорили красивые речи, загонщики устраивали лошадиные бега, девки плясали до упаду. Но то – другим, не ему. Ежели придёт он к Отцу и скажет: «Отче, хочу жениться на Искре, дочке Сияна-рыбака. Дай своё благословение», тот посмотрит на него как на безумца и ответит: «Да ты не рехнулся ли, малый? Забыл, что брачеваться со своими – мерзость для Огня? Иди себе подобру-поздорову». Как тут извернуться? Как пойти наперекор обычаю? Вопрос!

Погода стояла безветренная. Столбы чёрного дыма, поднимавшиеся над скошенными трубами изб, упирались в набрякшее свинцовое небо. Речная низина отливала серебром, заросли тальника казались присохшей медной накипью на бронзовом блюде.

Вечера Искра обычно проводила не у родителей, а в женском жилище – там она могла хоть немного отдохнуть от понуканий отца и ворчания мачехи. Женское жилище – поставленные крест-накрест жерди и лесины, прикрытые полосами берёзовой коры – рядом с прочими строениями выглядело как игриво разодетая девка рядом с насупленными парнями. Стояло оно над косогором, сразу за крайней избой, в которой обитал Жар-Косторез с семьёй. Головня шёл к жилищу, петляя меж свежих коровьих лепёх, раскиданных на всём пространстве становища.

Со стороны реки поднимались бабы с коромыслами, где-то плакал младенец, мычал скот в холодных, насквозь пропахших мочой, хлевах. Из дома вышел Лучина, понёс бадью с рыбьими очистками на корм Большому-И-Старому. Возле жилища Отца Огневика пыхтела чёрным дымом дерновая чадница, в которой томились ровдуги. Рядом с чадницей две собаки с рычанием рвали старый, задубевший на морозе меховик. Чуть поодаль, в загоне, Сполох вытряхивал на грязный снег сено из мешка. Лошади сгрудились вокруг него, тянули длинные морды.

Подходя к женскому жилищу, Головня услышал доносившиеся изнутри звонкий смех и чей-то низкий голос. Нахмурился – кого ещё Лёд принёс? Очередного бродягу? С бродягами загонщики не ладили: слишком часто после их ухода в общине рождались дети, не похожие на своих отцов. Пламяслав говорил: «Общине нужна свежая кровь – без неё род киснет и хиреет». Он говорил это, поглаживая куцую бороду, а в глазах его загорались лукавые искорки. Он говорил: от кузнецов и следопытов не рождаются уроды. Всякий чужак чист перед Огнём.

Вход в жилище был завешен медвежьим пологом, изнутри шёл приторный запах копчёной рыбы и забродившего моняла – полупереваренного мха из желудка оленя.

Головня постоял, прислушиваясь. Потом откинул полог и ступил внутрь.

Так оно и было: возле очага спиной к нему сидел рослый мужик с чёрными от сажи ладонями, в щегольском тканом нательнике светло-серого цвета. Его волосы, длинные, как лошадиная грива, буланой копной топорщились над костяным ободом.

Ещё один чужак. Кузнец или следопыт. В общем, бродяга. Все кузнецы – бродяги, лишённые общины. Свежая кровь, как говорил Пламяслав.

Перед чужаком полукругом расселись девки. Их было немного, пяток всего. Головня заметил в потном сумраке жилища Искру и пухленькую Огнеглазку, чуть подальше – двух маленьких дочур покойного Золовика-Короеда и рыжую Горивласу, совсем кроху, родившуюся без отца после праздника Огня, когда Артамоновы соседили с Павлуцкими и Ильиными. Позади девчонок, угнездившись на нарах, чинно восседала старуха Варениха: поглядывала сверху суровым оком, жевала смолу и сплёвывала её в коричневую сморщенную ладонь. Искра и Огнеглазка сучили нить: расщепляли зубами сушёные оленьи жилы и скручивали получившиеся волоконца на бедре, время от времени смачивая их языком.

На огне, прицепленный кожаными жгутами к перекладине под потолком, висел котелок, в котором булькало мутное варево. В липком сером пару болтались копчёные хариусы и караси, подвешенные на нитях из конского волоса. Под нарами виднелись берестяные туески и короба с резными завитушками и загогулинами, горшки из чёрной глины, в углу стояло деревянное изваяние Огня работы Жара-Костореза – высотой до пояса, изжелта-красное, с багровыми зрачками. Дальний закут был перекрыт ровдужным пологом.

Услыхав за спиной шум, чужак обернулся, вскинул мохнатые брови. Был он пятка на два зим старше Головни, бурые сильные пальцы сплетены на скрещённых ногах. Все глаза устремились на вошедшего, и загонщик криво ухмыльнулся, сразу почувствовав себя лишним.

– Каково вечеряете?

– Слава Огню, – улыбнулся чужак. – И ты подсаживайся.

– Искромёт нам байки травит, – оживлённо сообщила Огнеглазка.

Головня кинул взгляд на Варениху, но та смолчала – знать, улестил её чем-то чужак, иначе шиш бы он попал сюда.

– Кузнец, что ли? – спросил Головня гостя.

– Плавильщик.

Загонщик опять посмотрел на Варениху.

– Я войду?

Та приподняла пальцем губу, начала ковырять в зубах.

– Войди уж, коли пришёл.

Сделав несколько шагов, Головня остановился в поисках свободного места. Плавильщик подвинулся.

– Сигай сюда, друг.

Говор у него был необычный: мягкий, с проглатыванием звуков. Головня такого и не слыхал никогда. Должно быть, из дальних краёв прибыл человек.

– Ты голодный, небось? – продолжал чужак. – А ну-ка, девоньки, что у вас там есть… Метайте сюда.

И сразу несколько рук протянули загонщику туески с сушёной заболонью, толчёной рыбой и раскисшим в воде мхом.

– Ты вроде из сегодняшних загонщиков? – продолжал плавильщик. – Слыхал, вы встретили в тундре колдуна. Лихое дело!

– Лихое, – кивнул Головня, устраиваясь рядом с ним.

– От колдуна, говорят, хорошее средство – это вещь древних, – поучал бродяга. – У меня-то, понятно, их нет, я с мерзостью дела не имею, но слухи по тайге бродят…

– Искромёт зовёт их артефактами, – вставила Искра, вся сияя от восторга.

«Артефактами, значит», – подумал Головня, с каким-то ожесточением смакуя про себя незнакомое слово. Поглядим, что тут за артефакты.

Он взял у девок рыбью толчёнку и моняло, начал жадно жевать, исподлобья поглядывая на Варениху. Как же она впустила этого Искромёта? Немыслимо, невероятно.

– Да и ни к чему они мне, – продолжал чужак. – Я знаю средство повернее. Такое, что ни одна зараза не пристанет.

– Какое? Какое? – загалдели девки.

– А такое: возьмите три сосновых шишки да суньте их на ночь под сани. И идите на боковую. Но спать нельзя! Если пролежите так до утра, никакой демон, будь он хоть сам Лёд, не будет вам страшен.

– И всё? – недоверчиво пропищала Горивласа.

– Нет, не всё. Надо ещё за всю ночь ни разу подумать о зайце. Если подумаете хоть раз, всё насмарку. Такие дела.

Девки переглянулись. Варениха подозрительно приподняла мохнатое веко.

Чужак повернулся к Головне.

– А ещё слыхал, от вас старик в мёртвое место ушёл. Недобрый это знак. Совсем недобрый.

– Куда уж хуже, – буркнул Головня. – И так уже на одной заболони сидим.

– Знать, прогневался на вас Огонь.

– Выходит, что так.

Плавильщик осторожно глянул на него, моргнул – будто тень взмахнула крылом в глазах.

– Знаешь, о чём я думаю, парень?

– О чём?

– Старик себя в жертву принёс. Кабы не он, сожрал бы вас колдун с потрохами.

Головня пожал плечами. Вспоминать о колдуне не хотелось – будто ворошишь насквозь гнилое, червивое мясо.

Его одолевала досада. Не вовремя он пришёл говорить с Искрой, совсем не вовремя. Искромёт этот, да ещё Варениха над душой висит… Может, уйти?

А чужак продолжал беззаботно:

– Помню, отец мне говорил: «Счастливую я прожил жизнь. Под старость сохранил силы, что были в молодости». «Это как же?» – спрашиваю. «А так. Вон видишь, валун лежит под деревом? Я и в юности не мог его поднять, и сейчас не могу».

Девки грохнули смехом, а плавильщик объяснил:

– Это он к тому говорил, что не след людям хвататься за непосильное. Кем тебе предназначено быть на роду, тем и станешь. Да вот закавыка: когда родитель мой ушёл к Огню, я тот валун взял да и выворотил. А потом ещё и зашвырнул в ручей. А кабы не сказал он мне про него, я бы и стараться не стал. Значит, можем мы переломить судьбу, а?

– Потому ты и стал плавильщиком? – спросила Огнеглазка, сгорая от любопытства.

– Плавильщиками у нас в семье все мужики были. Правда, они бронзу да медь плавили, а я золото.

И он ловко, двумя пальцами, вытащил откуда-то из-под нательника две маленькие золотые серьги – круглые, с напаянными по краю шариками, с тоненькими цепочками понизу. Девушки ахнули, а Головня чуть не выронил туесок с толчанкой. В свете костра серьги янтарно заискрились, как две масляные капли, засияли холодным мягким переливом. Девицы зачарованно уставились на них – не оторвёшь. Будто околдовал их проклятый чужак. Искромёт же покатал серьги между пальцев и снова спрятал за пазуху.

– Такие дела, красавицы.

Головне ужасно захотелось прихвастнуть своей находкой, чтобы сбить спесь с этого чурбана, но он переборол себя и вместо этого спросил:

– Как же ты сподобился?

– Да тайна немудрёная. Надо не обычный уголь в горн бросать, а каменный, из древних шахт, что в Серых Ямах остались. От него хороший жар идёт.

– Я слышал, в этих Серых Ямах еретики-лёдопоклонники сидят. Не сунешься к ним.

– А у меня от еретиков средство есть. Отец присоветовал. Надо, говорил, всегда носить с собой волчьи зубы, которые пролежали зиму в заговорённом ларце. Видишь? – он оттянул нательник, показал шею. На сушёной жиле болтался пожелтевший волчий клык. – Ни один еретик не страшен!

Девки так и остолбенели. Искра спросила:

– А других у тебя нет? Я этих еретиков жуть как боюсь.

Искромёт задорно подмигнул.

– Думаешь, пролежали бы они у меня целую зиму, если б я раздавал их всем подряд? – но тут же рассмеялся: – Завтра приходи – подарю.

– И мне! И мне! – загалдели девчонки.

– Всем достанется, – успокоил их плавильщик.

Головню аж передёрнуло. Он отставил туесок и вытер рот.

– Ну ладно, пойду. Доброй ночи! И тебе доброй ночи, бабушка, – отдельно сказал он Варенихе.

– Уже? – просил Искромёт. – А про загон рассказать? Мы ж в нетерпении.

– В другой раз, – ответил Головня. – Благодарю за угощение.

Он вышел наружу. Сердце его прыгало от бешенства, в уголках губ играли желваки. Он злился на себя и на чужака, но больше всего – на богов, которые привели бродягу в общину. Из памяти не выходило лицо Искры, каким она смотрела на чужака, – зачарованное, полное немого восхищения и восторга. Много бы дал Головня, чтобы Искра хоть раз взглянула так на него!

На тайгу опустились сумерки, лес превратился в сплошное скопище призраков, шершавые полосы красного тальника багровели, как свежие рубцы на руке. От мороза трескались деревья. Собаки попрятались в дома, и только лошади продолжали безучастно жевать сено, бродя по загону.

«Ничего, – думал Головня. – Поглядим ещё, каков этот плавильщик. Увидим, крепка ли у него кость».

Каждый день, когда девки приносили в плавильню обед (сухую заболонь, кровяницу, моняло и рыбу), Искромёт рассказывал им весёлую историю. Например, такую:

– Навязчивые объедалы – как они ненавистны нам! Вваливаются в любое время и требуют угощения. И вот однажды я проучил их. Как-то раз моим родичам довелось поймать на редкость крупного Большого-И-Старого. Нахлебников слетелось – тьма! И каждый, что любопытно, был дальней роднёй мне или моему тестю. Я кормил их днём и ночью, а чужаков не убывало. И вот, устав от них, я спросил вновь прибывших: вы кто такие? «Мы родственники двоюродной тёти сестры твоего тестя». Что ж, тогда я растопил для них снег и подал пустую воду. «Что это?» – спросили они. «Это похлёбка из похлёбки, сделанной из похлёбки, приготовленной из оленьих бёдер», – ответил я.

Искромёт умел рассказывать. Он делал это так ловко, что даже говор его, странный для лесовиков, становился незаметным. Всё больше людей приходило его послушать. Иногда у плавильни собиралась половина общины. Приходили и вождь, и Сполох, и Огонёк, и даже Светозар. Лишь Отец Огневик, верный обычаю, не привечал бродягу.

– У одного парня через несколько дней после свадьбы родился первенец, – гнул другую историю плавильщик. – Счастливый родитель положил рядом с ним загонную петлю. Его спросили: «Зачем ты делаешь это?». Он ответил: «Если младенец так быстро прошёл путь от зачатия до появления на свет, через месяц он станет загонщиком».

Он многое знал, этот Искромёт! Даже то, что знали лишь Отцы. К примеру, счёт месяцев. Или молитвы древних, полные странных, непонятных слов.

– Одному некрасивому человеку жена сказала: «Горе нам, если ребёнок будет похож на тебя». «Горе тебе, – ответил он, – если наш ребёнок не будет похож на меня».

Бабы валились от смеха, слушая его. Мужики усмехались в бороды и подозрительно поглядывали на своих жён. Все обожали плавильщика, ведь он принёс радость в трудное время. Он развеял тоску!

А вечером, когда парни собирались в мужском жилище, он рассказывал вот что:

– Как-то я поспорил с одним Отцом, что выпью реку. Он не поверил мне, поставил на кон Книгу и священный посох. Тогда я сказал ему: «Перекрой все ручьи, впадающие в реку, и я выпью её». Отец был так раздосадован, что мне стало его жаль. Я сказал: «Признаю, что слукавил. Дабы не сердить тебя, я готов выполнить любую твою просьбу». Он взял срок до следующего дня, чтобы подумать. Назавтра он явился ко мне, но я сказал ему: «Ты уже попросил у меня срок до сегодняшнего дня. Я выполнил твою просьбу. Чего же больше?»

Возвысился чужак необычайно. Мужики, всегда враждебные бродягам, признали его своим. Даже вождь говорил с ним уважительно. Казалось, Огонь послал его на замену Пламяславу, чтобы не было так тяжко на душе.

А Искромёт не унимался.

– Один Отец заявил: «Есть правда и есть ложь. Правда исходит от Огня, ложь – от Льда. Отличить одно от другого очень просто: не бывает благодатной лжи, как не бывает порочной истины. Нам следует говорить правду, и мы станем ближе к Огню. А закоренелых лжецов следует подвергать изгнанию – пусть отправляются ко Льду». Тогда я спросил его: «Знаешь ли ты, зачем я пришёл в твою общину?». Он ответил: «Конечно. Ты явился, чтобы плавить металлы». «Совсем нет. Я пришёл, чтобы вы сняли с меня одежду и, раздетого, выгнали в ледяные поля. Такова моя цель». Он обомлел: «Я не верю тебе!». «Значит, я лгу, и тебе придётся вышвырнуть меня как закоренелого лжеца. Но тогда окажется, что я говорил правду».

Зубоскалить над Отцами все горазды. Но чужак оказался самым язвительным. Он не смеялся над Отцами, нет – он издевался над ними, он глумился над их благолепием, он выставлял их ханжами. Ересью тянуло от его словес, смрадным дыханием Льда, но никто не замечал этого, опьянённый его остроумием. Он застил общинникам глаза весёлым смехом, опьянил безудержной радостью, одурманил близостью счастья. То было колдовство, тлетворный морок, и люди поддались ему, полные восторга перед чужаком.

– В молодости один Отец негодовал на моё небрежение верой. Сам он отчаялся наставить меня на путь истинный и отправил в соседнюю общину к другому Отцу, поопытней. Я послушал его наставления, а на следующую зиму вернулся к своим. Отец спросил меня: «Что ты понял из его речей?» «Я понял, что вера – как сочный корень белянки: самое вкусное скрыто под землёй, а вокруг всегда полно кротов».

Никого не ужасали эти слова. Загонщики готовы были слушать его целыми днями и требовали добавки. Он покорил их своим задором.

Головня, видя это, набухал злостью. Его раздражало, что девки так и льнут к чужаку. Однажды не выдержал, пошёл к Искре, хотел потолковать. Та как раз готовилась варить обед: сидя на перевёрнутых санях возле родительского крова, вязала сушёной жилой лапы щенку, а глупый зверь повизгивал от восторга и норовил цапнуть её за палец, не замечая кадки с кипятком, стоявшей подле.

Изба таращилась на Головню толстым куском льда, закрывавшим единственное окно. Прямо под окном, наскочив передними лапами на изрядно просевший от времени земляной вал, две собаки жадно лизали рыбью чешую. В хлеву, стоявшем стена к стене с жилищем, глухо топтались коровы – сквозь потемневшие от мочи и навоза щели сочился пар. Из-под жирного, испещрённого птичьими следами слоя снега на крыше торчали засохшие корни и побеги: Сиян делал кровлю из дёрна, не заботясь о корье. Коновязь у него покосилась, в сеннике, наспех слепленном из кривых лесин, гулял ветер. Хозяин он был скверный, зато рыбак – от бога. Каждый знал: в самый лютый голод, когда нет ни мяса, ни молока, беги к Сияну, тот рыбёшкой покормит. Да не простой, вроде линя, а омулем или тайменем. Другие пробавлялись мелкотой, а у Сияна в любое время – и копчёная стерлядь, и сушёный чир. В доме рыбий дух – не войти, с ног шибает, зато и толчёнка, и вар всегда под рукой. Без рыбы Сиян себе жизни не мыслил.

Головня подступил к Искре, замялся, не зная, с чего начать. Оробел! Вот ведь: перед медведем не пасовал, факелом ему в рожу тыкал, пурги тоже не боялся – скоренько нырял под сани и отлёживался, а тут растерялся. Неопытен он был в таких делах. Зелен. На Большого-И-Старого петлю накинуть, с товарищем полаяться – это всегда пожалуйста, а как с девкой объясниться, не знал. Язык будто к нёбу присох, а в башке – кавардак.

Он медленно приблизился к Искре, постоял, разглядывая девку. Та улыбнулась ему, потом нагнулась к щенку и, подхватив его обеими руками, небрежно кинула в воду. Зверёк заорал, забултыхался, с шипением уходя в кипяток. Волны бились о края кадки, выплёскивались на снег, оставляли чёрные проплешины.

Искра устремила рассеянный взгляд вдаль – туда, где над остроконечными верхушками плюгавых сосенок бился, рассекаясь на бледнеющие язычки, чёрный дымный родник. Она следила за этим родником, и ресницы её мечтательно подрагивали.

– Огонь в помощь! – сказал Головня.

– Благодарствую, – улыбнулась Искра, проясняясь взором.

– Потрошить-то сама будешь или кого на подхват возьмёшь? Могу пособить.

– Да уж справлюсь. У тебя небось своих дел хватает, чтоб ещё мне пособлять.

Головня засопел, раздумывая: играет она с ним или вправду отлуп даёт? Лёд их разберёт, крольчих этих. Всё у них шиворот-навыворот. Нет бы прямо сказать: «Гуляй, мол, ненаглядный, не пара ты мне». Нет, вилять будут, хвостом махать, а правды не скажут.

– Я чего пришёл-то… Вещица у меня одна есть. Хотел тебе показать. – Головня помялся, решаясь. – Встретиться бы надо. Чтоб подальше от чужих глаз. Вещь тайная, не всем о ней знать можно.

– Что ж, и встретимся.

– Сегодня вечерком зайду.

– Сегодня? Сегодня мы гадаем. Туда парням нельзя.

– Тогда завтра.

Она вскинула на него глазищи: бедовые, дымчатые, блескучие. Спросила одними губами:

– А не обманешь ли, Головня? Завлечёшь почём зря, да наврёшь с три короба. Вы, парни, такие.

– Огонь свидетель, правду говорю! – побожился загонщик.

– Велика ли вещица-то?

– Маленькая совсем. Редкостная.

Искра посмотрела на бездыханное тело щенка, раскисшей шкурой плававшее в кипятке. Повернулась к Головне, промолвила, сложив пальцы:

– Достанешь его?

Головня толкнул ногой кадку, и кипяток разлился, сожрав снег вокруг. От засеребрившейся земли поднялся пар, мокрое тельце зверька застряло в переплетениях корявых ветвей. Искра взяла из нарт длинную палку и брезгливо вытолкала ею на снег мёртвого щенка, чтобы остудить горячую шкуру.

– Отец-то твой дома, что ли? – спросил загонщик, наблюдая за ней.

– Не, на реку ушёл… У него одна забота – в проруби ил гонять. Или по гостям шляться.

Вдруг дверь распахнулась, и на мороз выскочил мальчишка зим четырёх от роду, в наспех накинутом меховичке и больших, не по ноге, рваных ходунах. Колпак на нём сидел криво, закрывал один глаз. Увидев Головню, мальчишка замер и поправил колпак, чтобы разглядеть пришедшего. Из жилища грянул женский голос:

– Дверь прикрой, заполошный.

Мальчишка вздрогнул и бросился закрывать дверь.

– Ну ладно, бывай тогда, – сказал Головня. – Про уговор не забудь.

Искра выпрямилась, с чувством разогнув спину, хитренько глянула на него.

– Не забуду.

Головня вперевалочку двинулся к мужскому жилищу. Нынче там было пусто: парни разъехались – кто за дровами, кто в летник за сеном, кто в тайгу на поиски общинного табуна. Головня и сам только вчера пригнал волов из летника и потому сегодня бездельничал. Думал почесать языком с бабами, но тем, как назло, было недосуг: они варили еду, тачали одежду, кормили скотину, выгребали навоз из хлевов. Раньше в такие дни Головня развлекался болтовнёй с Пламяславом, но теперь старика не было, и загонщик изнывал от скуки.

Так он промаялся до вечера. Надвигающиеся сумерки принесли оживление в общину: приехал Сполох, доставивший на собачьей упряжке сено; вернулся из тайги Жар-Косторез, пригнавший сани с дровами; прискакал вождь, так и не разыскавший табун; притопал Сиян со связкой мороженых рыбин за спиной. Плавильщик тоже закончил свои труды и уже вещал что-то собравшимся девкам – его низкий голос далеко разносился над стойбищем.

Головня сунулся было послушать его, но увидал Искру и шарахнулся прочь. Сам не ожидал от себя такого. С чего вдруг? Вроде и не ссорились они с Искромётом, не задирал он его, как, бывало, мужики задирали чужаков, а всё же не мог рядом с ним находиться. Сразу в горле что-то вспухало, будто ком подкатывал, и зверски хотелось сплюнуть.

Ноги сами понесли его к жилищу Отца Огневика. Головня остановился в замешательстве, созерцая возникшую перед ним добротную дверь из лиственничных отломов, украшенную треугольными резами. Отступил на шаг назад, снова остановился. Протянул руку к дверце, но спохватился: «Что же я творю? Как в глаза родичам смотреть буду?». Но тут ему вспомнился мечтательный взор Искры, устремлённый в сторону плавильни, и он отбросил сомнения. «Моя правда, – подумал Головня. – Видит Огонь, не хотел я этого».

Старик будто знал, что он придёт. Не удивился, когда Головня бочком протиснулся в жилище, путаясь в складках медвежьего полога, висевшего с внутренней стороны. Лишь поднял на загонщика взгляд и ободряюще мигнул. Отец был не один: возле жарко пылающего очага сидели его дочь Ярка и зять Светозар. Увидев Головню, Светозар прищурился.

– Чг тб?

Загонщик взглянул на его тёмный лик с отметиной от медвежьих когтей во всю щёку, перевёл взор на Отца. Тот не говорил ничего, лишь смотрел на него, плотно стиснув губы. И Головня заговорил, опуская взор:

– Тут это… такое дело…

– А? Чего? Говори, поторапливайся, – закаркал старик противным голосом.

– Я про чужака… про плавильщика.

Слова опять застряли в горле. Удивительно даже: ещё не нарушил ничего, не преступил заповеди, а чувство такое, будто подличать прибежал. С чего бы?

Отец Огневик тяжело поднялся, подошёл к Головне, прошил остреньким взором – снизу вверх. Тот поразился, насколько молодым казалось его лицо в свете костра – куда моложе, чем у Светозара. Отец крючковатыми пальцами ухватил загонщика за локоть и зашипел, извергая смрад из глотки:

– Ну, выкладывай, Головня. Что там про плавильщика? Да об Огне не забывай. Он, Огонь-то, всё видит!

Глаза у него были – как две дыры в истлевшей шкуре: неровные, чёрные, не глаза даже, а пробоины от кольев. Такие глаза не щупают – обволакивают холодом. А внутри, на страшной глубине, льдинки зрачков – словно камешки на дне глинистого ручья.

Головня вздохнул. Нет, не мог он предать человека. Не мог отдать его на расправу. Пусть даже негодяя – не мог.

Но сказать что-то надо было, и он забормотал, пряча глаза:

– Я к тому, что присмотрел бы ты, Отче, за внучкой. Сам знаешь, как оно выходит… Ходят всякие, с панталыку девок сбивают, а те потом на сносях…

– А тебе что за печаль?

– Да мне-то никакой печали… А всё ж таки приглядеть бы надобно. Внучка Отца как-никак. Если осрамится, позор на всю общину…

Он уже чувствовал, что несёт околесицу. Не ему, сироте-загонщику, давать советы Отцу. Но что ещё говорить? Как выкрутиться?

– Приглядеть, значит, – повторил старик. Твёрдые пальцы его с длинными ногтями медленно расцепили хватку. – Никак, сам на неё виды имеешь, зверёныш? Гляди – обрюхатишь девку, пойдёшь на корм волкам.

Ярка выкрикнула злобно:

– На загоне-то иное пел, к вождю ластился. Слыхали уж.

Толстые щёки её возмущённо заколыхались, пухлые губы скривились в презрении.

Головня поднял взор, сказал твёрдо:

– А всё ж приглядеть за ней надобно. Не ровён час – пропадёт.

Отец Огневик ответил строго, но уже без гнева:

– А ты крамолу за плавильщиком знаешь ли? Иль и впрямь из-за девки пришёл?

Вот он, решительный миг! Ради крамолы и пришёл – рассказать о словесах неслыханных, что вещает чужак вечерами в мужском жилище. Там ведь не просто шутки – ересь! Скажи: «Знаю», и чужака завтра же не будет в общине. Но как сказать такое? Как выдавить из себя роковое слово?

Головня втянул носом спёртый воздух.

– Крамолы не знаю. Только вот боек он слишком… и всё по девкам. Не к добру это.

– Всё ли сказал, что хотел?

– Всё, Отче.

– Ну, ступай себе с Огнём.

И Головня вышел, раздосадованный.

Но оставлять плавильщика безнаказанным, отпустить его с миром Головня не мог. Решил сам с ним потолковать, без помощи Отца, благо тот обитал отдельно от всех, в земляном жилище по ту сторону холма. Однако идти туда, в чад и гарь, Головня гнушался, да и боязно было: о плавильщике всякое болтали, мог и чары наслать. Перехватить бы его ночью, по пути в женское жилище, объяснить бы доступно – мол, не след на девиц зариться: можно и по рылу получить. Заодно спасти Искру от позора – первый раз, что ли, бабы от перелётов рожают? Свежая кровь, будь она неладна…

Вечером он нарочно заявился в мужское жилище попозже, чтобы занять место ближе к выходу. Ребятня даже удивилась – место было непочётное, студёное, каждый, кто выходил до ветру, должен был переступать через спящего. Головня лишь отмахнулся. Дождавшись, пока все заснут, выкарабкался из-под старой оленьей шкуры, натянул меховик и ходуны, лежавшие свёрнутыми под головой, и бросился к женскому жилищу.

Входить, конечно, не стал. Присел за изгородью загона, чтобы был виден и вход в жилище, и тропинка в становище. Прислушался.

Страшно ему было до одури. Боялся демонов болезней и холода, трепетал при мысли об Обрезателе душ. А ещё опасался, что Искромёт обернётся мышью или мелкой птицей да и проскользнёт незамеченным. Где бродяги, там и нечисть – это всякий знает.

Сидя в стылом сумраке, он слышал, как сопят коровы в хлеву, видел, как пробегают мимо голодные псы в поисках еды, чуял, как над скошенными верхушками жилищ парят приспешники Льда. Где-то далеко в тундре свивались в вихре демоны тьмы, превращаясь в Ледовые очи, а сумрак густел, принимая его образ, и Головня отчётливо зрил огромную снежную бороду, которая метелью стлалась по земле, и слышал клацанье челюстей, дробивших камни. Ужас, лютый ужас!

«От дурного глаза и недоброй руки,
От злого слова и лукавства,
От греха вольного и невольного,
От козней брата Своего и присных его,
Великий Огонь, спаси и сохрани!
Спаси и сохрани!».

И вот он увидел: исторгнутый Льдом, завихлялся юркий призрак, полетел, невесомый, по стойбищу – прямиком к женскому жилищу. Мгновение Головня наблюдал за ним, не в силах пошевелиться от страха. Потом лёгкий хруст снега донёсся до его уха, и у загонщика отлегло от сердца. Ну, конечно! Не призрак то был, а человек, создание из плоти и крови. Кто-то крался к женскому жилищу! Уж не плавильщик ли?

Головня вскочил и помчался наперерез ему. Тот услышал его и обернулся – лицо утонуло в меховой оторочке колпака. Хищно зарычав, Головня с разбега прыгнул на бродягу. Чужак оказался неожиданно щуплым и мягким. Головня повалил жертву лицом в снег и плотоядно изрёк:

– Вот и всё, Ледовое отродье. Попался.

Он перевернул чужака на спину, и что же? На него, измазанная грязным снегом, взирала Рдяница, жена Костореза!

Руки Головни ослабли, перед глазами вдруг запрыгала хохочущая маска демона: «Обмишулился, простак!».

– Пусти! – услышал он сдавленный шёпот.

– Зачем ты здесь, Рдяница? – прошептал он в ответ.

– А ты зачем?

Они уставились друг на друга, тяжело дыша, облака пара окутывали их лица.

– Слезь, мальчишка.

Головня поднялся. Рдяница села, отёрла лицо от снега, сплюнула и зафыркала, точно медведица, забравшаяся в паутину.

– Что ты тут делаешь, Рдяница?

– Не ори!.. Беду накличешь.

Головне стало худо. Беда обступала со всех сторон: тьма липла к коже, окунала в бездну.

– Что ты здесь делаешь?

– А ты?

– К чужаку бегаете, да? Кровь нашу оскверняете, да?

Рдяница задиристо ответила:

– Собачкой Отца заделался, да?

– Да уж лучше собачкой, да!..

Он увидел её зубы – стёсанные, мелкие, жёлтые, как моча. Она тихонько хихикала, прикрыв веки, и с ресниц сыпалась снежная труха.

– Кабы все были такие, ты бы на свет не появился, да!

И смех её, частый, злорадный, словно ударял его по голове молоточками: тук-тук-тук.

– Думаешь, Отец-то не знает? – продолжала она. – Всё знает, хитрый дед. Его лукавства на пятерых хватит. Иди! Не нужен ты здесь. Ступай отсюда.

Головня поколебался, но потом всё же развернулся и побрёл – оглушённый и раздавленный. Отойдя на несколько шагов, вновь бросил на неё взгляд.

– Так ты про моих родителей знаешь что-то, да?

Она опять захихикала и расплылась вся, как масло по горячему блюду. И пропела небрежно:

– Все знают. Все-е!

А затем поднялась и нырнула в женское жилище.

На следующий день, ввечеру, съездив на волах за дровами, Головня снова направился в женское жилище – теперь уже открыто, не таясь. Хотел выполнить обещание и отдать девке реликвию. Шёл – и будто душа пела, хоть и голодно было. Не предала зазноба-то, осталась верна ему. А может, батя не пустил. Кто его знает. Главное – с плавильщиком не спуталась. Если уж тот сошёлся с Косторезовой женой, то на других баб не взглянет, – у Рдяницы с этим строго. Быстро разум вправит, даром что замужняя. Супруг у неё в кулаке, не пикнет, это всякому известно.

Головня подступил к женскому жилищу, сдёрнул колпак и потянул на себя дверное кольцо.

– Здорово повечерять, девоньки! Можно к вам?

Прищурился, разглядывая обстановку. Боком к нему сидел тщедушный Лучина, с сосредоточенным видом теревший ладонями плечи. Поближе ко входу полукругом расселись девки: Искра, Огнеглазка и Горивласа. Дочка Сияна держала маленькую жёлтую костяшку с двумя глубокими царапинами поверху. В двух плошках по сторонам от неё горели слабые огоньки – пляшущие тени скользили по склонённым жердям, по пустому мешку от кумыса, висевшему за очагом, по тюкам с барахлом, по ровдужному пологу. Огнеглазка сидела, скрестив на груди полные руки и наморщив лоб. Горивласа ожесточённо жевала прядь волос.

Увидев Головню, Искра поднесла к губам указательный палец, а Огнеглазка спросила, подбоченившись:

– А подарок принёс ли какой?

– А меня уже недостаточно что ль? – ухмыльнулся Головня, просачиваясь внутрь. – Гляжу, у вас тут недобор…

– Будто и не знаешь, какие нынче подарки нужны: оленьи рёбра, говяжий язык, кобылье молоко, медвежий жир… А то всё рыба да заболонь с мочёным мхом. – Внучка Отца Огневика потёрла нос.

Головня не обратил на неё внимания.

– Варенихи нету, что ли? – спросил он.

– К Пылану ушла. Жароокая занедужила, вот и ушла. Не слыхал разве?

– Я ж за дровами ездил. А что, сильно занедужила? – загонщик присел возле Искры, подтянул колено к подбородку.

– А как все недужат? Без мяса тело слабнет, а уж болезни тут как тут.

Огнеглазка говорила медленно, с растяжкой, как сквозь сон. Головня и сам был точно в тумане, постоянно одолеваемый дремотой. Мяса, настоящего оленьего или говяжьего мяса, он не видел с того самого дня, когда у загонщиков кончилась кровяница. Подумать только – кровяница! Это же требуха, пища для собак и зверолюдей. В другое время она и за еду-то не считалась.

– Гадаете, что ль? – спросил Головня.

– Гадаем, – хмуро ответила Огнеглазка.

– На что гадаете-то?

– На еду, на что ж ещё?

Головня сказал, подумав:

– Я вам другое гадание предложу – на еретиков.

Не просто так сказал – с намёком на Искромёта.

– Это зачем ещё? – спросила Огнеглазка подозрительно.

– Что, струхнули?

– Ха! – выдохнул Лучина. – Я не струхнул.

– Отец Огневик за такое шкуру спустит, – тихо промолвила Искра.

Головня и ухом не повёл.

– Лучина вон за оракула – продолжал он. – Мы – вопрошающие. Искра будет костяшку бросать. Что, готовы?

И все недоверчиво уставились на него, поражённые. Горивласа что-то зашептала Искре, косясь на Головню, Лучина глупо улыбался, будто не понял сказанного. А у стены, полускрытое в сумраке, выглядывало изваяние Огня – тёмно-багровое, с разъятыми очами, смахивающее сейчас больше на господина ужаса, чем на подателя благ. В наступившей тишине стали отчётливо слышны возгласы из стойбища:

– Ктой-то, ктой-то там ярится?

– Не опои лошадь, сорванец. Не то я т-тебя…

– Рдяница, где муж-то твой, милая?

Устав ждать ответ, Головня промолвил:

– Вот вам первый мой вопрос, духи судьбы: есть ли еретики в Сизых горах?

Лучина вздрогнул, повернулся к нему спиной, засопел, размышляя. Потом изрёк:

– Есть.

Искра нахмурилась, сжав костяшку. Потом уронила её на землю. Остальные вытянули шеи, всматриваясь, сколько царапин выпало – две или одна.

– Нет! Нету их там, – объявила Огнеглазка с облегчением.

Головня сказал:

– Если несогласие, надо ещё раз бросить.

Искра бросила ещё раз. Выпала одна царапина. Головня почесал подбородок.

– Хм. А в Каменной лощине есть?

Лучина не колебался:

– Нет. Точно знаю, что нет.

И впрямь, не было. Костяшка подтвердила это.

Горивласа ляпнула шепеляво:

– А здесь, в общине? Есть они среди нас, а?

Все оцепенели, ошарашенные вопросом.

– Права малая, надо и это узнать, – сказал Головня. – Есть они в общине?

Искра сказала тихо:

– Давайте прекратим.

– С чего это? – злорадно вскинулся Головня. – Спрашивать – так уж всё.

– Глупости это. Не хочу знать.

Но Головню было не остановить.

– Ну что там, Лучина? – нетерпеливо выкрикнул он. – Давай, рожай уже.

И Лучина, задрожав всем телом, пролепетал:

– Нет. Нету их здесь.

Искра долго не хотела бросать костяшку. Держала её в сжатом кулаке и мотала головой. Головне пришлось уламывать её, чтобы она согласилась дать слово судьбе. Наконец, костяшка упала на шкуру. В полном молчании Головня огласил приговор:

– Есть. Есть они здесь.

Всем стало жутко, будто еретики уже стояли тут, рядом, готовые наброситься и сожрать. Огнеглазка заявила:

– Фу, Головня, пришёл и всё испортил. Как хорошо без тебя было!

Загонщик ответил ей насмешливым взглядом.

– Что ж, не веришь духам? – спросил он.

– Да что мне твои духи! Я от Огня рождённая.

– Ты-то от Огня, а мы, значит, прах у твоих ног, так?

Искра распахнула глаза.

– Что ты такое говоришь!

Головня помял кулак в ладони и произнёс глухо:

– Мне с тобой потолковать надо, Искра. Пойдём-ка на воздух. При всех несподручно.

Девка вдруг покраснела. Огнеглазка зловеще усмехнулась, а Горивласа вытянула в их сторону маленький пальчик:

– Жених и невеста, будет много места…

Лучина вскочил.

– Да и мне пора. Побегу я.

И выскользнул из жилища.

Искра независимо пожала плечами, поднялась и нахлобучила колпак, повозившись немного с непослушными волосами. Вышла наружу.

В становище было тихо. Мутно мигали ледяные окна в избах, утёсами темневших над утонувшей в белесой зыби речной долиной. Заросли ивняка испятнали её, как опавшая кора заснеженную крышу. Чёрные покрытые лесом холмы подпирали кучерявое небо, из непроглядного мрака тайги тянуло пещерным холодом. В доме Пылана слышались глухие удары бубна: Варениха камлала, заклиная духов болезни. В оленьем загоне, в нескольких шагах от Большого-И-Старого, горел костёр для острастки волков и медведей. Вдоль домов, похожие на остатки сгоревших строений, тянулись хлипкие изгороди, коновязи и прислонённые к стенам сани. Мороз стоял такой, что стыли зубы и слипалось в носу.

Головня посмотрел сверху вниз на Искру. Она стояла, глядя в сторону, лица её не было видно под колпаком.

– Искра…

Трудно, ох как трудно было решиться на такое. Вчера говорилось легко, а как дошло до дела – хоть ложись да помирай.

– Я же к тебе шёл, подарок нёс…

– Да? – она подняла на него взгляд. Белокурая чёлка упала на лоб, скрыв глаза. Зрачки её мерцали, как льдинки сквозь опушённый снегом ивняк. – Я уж думала – обманул.

– Ты никому его не показывай, лады?

– А что за подарок?

Головня втянул носом студёный воздух.

– Ты пообещай, что никому не покажешь.

– Обещаю, – прошептала Искра, улыбаясь.

Головня оглянулся на женское жилище.

– Давай отойдём в сторонку. Не для чужих глаз…

Искра неуверенно пробормотала:

– Домой мне пора… Мачеха рассердится.

– Плюнь на неё.

Девушка задумчиво поёжилась.

– Холодно. Мёрзну. И Варениха вот-вот вернётся…

– Да и Огонь с ней! Искромёт заходил, ничего ему не было.

– Искромёт… – Искра усмехнулась. – Искромёт умеет говорить. Подбирает слова – заслушаешься. Ты так не можешь.

– Очень надо, – буркнул Головня. Он полез за пазуху. – Вот, – сказал он, вручая девке реликвию. – Для тебя берёг.

Искра придушенно вскрикнула, беря вещицу, подняла её вверх. И сразу же, словно по знаку, на светло-буром небе растеклись огни: зелёный, синий, белый. Росинками рассыпавшись в находке, они замигали приветливо, и Головня восхищённо замер, не в силах отвести взор от чудесного зрелища. Искра тоже не двигалась. Подняв руку, она поворачивала реликвию так и этак, наслаждаясь игрой света, и вещица набухала огнями, как тугая почка, готовая разродиться побегом. Находка была маленькая, с мизинец толщиной, похожая на крохотный росток, внизу тоненькая, наверху распахивалась чешуйчатыми крылами, меж которых торчала острая головка с двумя чёрными глазами. Великий дух древних, воспрянувший к жизни после долгой спячки. Казалось, ещё немного, и он зашевелится, зашипит и начнёт извиваться как червяк.

– Это… необыкновенно, – промолвила Искра. – Необыкновенно.

– Её сделали древние, чтобы поклоняться Огню.

Девчонка спрятала вещицу в кулачке, потом посмотрела на Головню и, привстав, поцеловала его в щёку.

– Ты только не говори никому, – напомнил Головня. – Скажешь – худо нам будет.

– Не скажу, – пообещала она, восхищённо глядя на него.

Головня удовлетворённо хмыкнул.

Внезапно распахнулась дверь Пыланова жилища, и оттуда тенями выплыли два человека. В мелькнувшем кругу рыжего тёплого света Головня успел заметить лица Отца Огневика и Варенихи.

Искра ахнула. Не говоря ни слова, она метнулась в сторону родительского крова, помчавшись, как перепуганная птаха. Головня шарахнулся в другую сторону, рухнул в снег и спрятался за низкой щербатой оградой.

Вышедшие из жилища неспешно направились к срубу Отца Огневика. Старик вышагивал важно, голову держал высоко и что-то втолковывал бабке, а та бормотала без умолку и кивала истово, словно торопилась согласиться со спутником. Головня смотрел, как они медленно идут мимо почерневшего хлева с просевшей слегка крышей в сторону широкого и пузатого жилища Отца. Протопали несколько шагов, остановились. Голоса стали громче, Отец Огневик даже зарычал, как пёс. Головня услышал:

– Колдовством этим… довольна… а не скажешь… пенять на себя…

Варениха бормотала, как умалишённая, – похоже, оправдывалась перед стариком. Тот слушал-слушал, а потом вдруг завернул в олений загон. Бабка семенила за ним, как птенец за матерью. Головня вжался в снег, спрятал лицо, молясь, чтобы не заметили. Надо было дождаться, пока родичи обогнут изгородь и повернутся к нему спиной, тогда он сможет отползти в сторону женского жилища и уйти опушкой леса, – авось не увидят.

Слова становились всё громче, связываясь в предложения. До Головни долетело:

– Прогноз, прогноз, прогноз, диагностика…

Это бормотала бабка. Бормотала без всякого выражения, талдычила непонятное заклинание, не проникаясь смыслом.

– Да замолчи ты, трухлявая, – рявкнул Отец Огневик. – Беду ещё накличешь, несносная. Все это – гнусный искус, Ледовое прельщение. Не было и нет волшебства древних, а есть только благость и скверна. Так и знай. А ежели плавильщик тебе иное молвил, значит, соврал, а ты ему поверила, глупая.

Варениха бубнила:

– Благодарю тебя, Отец мой, что наставил и спас. Уже было окунулась я в этот омут, ушла с головой. Воистину прельщение. Тьфу-тьфу-тьфу, летите, гагары, с полуночи на полдень, через поля ледяные и горы крутые, по-над речками да озёрами, ниже туч быстрых, выше холмов чистых, весть мою несите да не оброните… Прогноз, прогн… Тьфу, моченьки моей нет. Сглазили меня, Отче. Он же и сглазил, плавильщик этот. Его ворожба, больше некому. Уж ты отвадь его от меня, горемычной! Уж ты пособи, чтоб отстал он со своим прельщением. Сил уже нет, всё твержу и твержу пакостную присказку…

У Головни волосы под колпаком встали дыбом. Холод отступил, стало жарко до испарины. Сердце билось в самое горло, рвалось наружу. Бабкино заклятье прижало его к земле, царапнуло душу. В башке роились мысли, одна другой жутче: «Неужто Лёд воду мутит? А что же Отец? Он-то куда глядит? Или тоже на их стороне? Сон, сон, всё – сон. И ведь не расскажешь никому – засмеют. Скажут – придумал, обделался с испугу. Как же быть-то?».

Он приподнял голову, глянул. Старуха так и крутилась вокруг Отца Огневика, так и вертелась, точно собака, клянчившая подачку. И бормотала, бормотала без остановки, будто одолеваемая бесами.

Они подступили к Большому-И-Старому, встали шагах в двух от догорающего костра. Дальше начинался свет, слабый, умирающий, едва тлеющий. Головне померещилось, будто из полумрака вокруг них выпрастываются когтистые лапы, сплетаются чёрные тела, лязгают клыками злобные создания. Большой-И-Старый неловко вскочил, выставил рога – цепь натянулась, громко звякнув.

Отец Огневик некоторое время смотрел на зверя, затем подступил к костру, подбросил валежника и дров. Пламя радостно озарило его лицо: гладенькое, тонконосое, с замусоленной бородёнкой.

– Нагрешила ты много, Варениха. Но это полбеды. А вот то, что грешишь, даже когда каешься, – подлинная беда и есть. Небось и оберегами себя обвешала, карга старая? Не тревожься, смотреть не буду. Знаю, знаю, все вы искусу податливы. Ни один не устоял! Так же и ты…

И старуха снова забубнила, скорбно соглашаясь с этим выводом.

Дверь Сиянова дома вновь отворилась, и оттуда выпорхнули две девицы – сироты Золовика. Засиделись, дурёхи, в гостях, теперь торопились прошмыгнуть в женское жилище, пока Варениха не заметила. Головня услыхал их щебет, замер, точно лиса перед броском. Отец Огневик его видеть не мог – мешала изгородь загона, а вот идущие девки – запросто. Что же делать? Подниматься или нет? Лежать было глупо. Но глупо было и вставать – старик не слепой, углядит. А углядев, сообразит, что Головня подслушал его разговор с Варенихой – разговор, как видно, сокровенный, не для чужих ушей.

Девицы приближались. Головня услышал, как одна говорит другой:

– Гляжу в глаза-то, а у неё там – стылость и смрад, аж моченьки нет. Думаю: «Прочь, прочь, отступи». А у самой-то тяготение какое-то, прямо не поверишь. Так и хочется самой туда заглянуть, посмотреть, что делается. Прямо не знаю, как удержалась. Огонь спас…

Вторая отвечала:

– Отец-то что сказал, помнишь? Не ступайте, говорит, окольными путями. Куда ж тогда ступать, ежели путей вовсе нет? Замело всё, старицу от луговины не отличишь. Только и надежда на заклятье…

Обе заметили старика, бродившего вокруг оленя, и остановились как вкопанные. Небо как раз погасло, впитав в себя разлившиеся краски, и разразилось снегопадом. Огромные снежные хлопья мягко ложились на тяжёлые ветви лиственниц и на вспученные сугробами крыши строений, точно пепел, летящий с пожарища.

Старик тоже увидел девок. Замолчал. А те поклонились одновременно и шмыгнули в жилище. Головня перевёл дух. Не отвлекись они на старика, обязательно приметили бы его.

Он начал отползать, извиваясь, как червяк, отталкиваясь локтями и тяжело дыша, будто волок на спине тяжёлый груз. Спавшие в загоне лошади всхрапывали во сне, мотали спутанными гривами, вздрагивали. Одна даже вскочила, вспугнутая кошмаром, пошла к ограде, качая головой, словно пыталась сбросить накативший дурман. Отец Огневик и Варениха снова начали пререкаться, бродя вокруг зверя. В женском жилище слева от Головни раздавались какие-то возгласы и смешки. «Небось о нас с Искрой треплются», – зло подумал Головня, не спуская глаз со старика. А тот отмахнулся от назойливой Варенихи и зашагал к себе. Бабка устремилась было за ним, но Отец Огневик так рявкнул на неё, что она стремглав бросилась вслед за девками. По счастью, Головня уже был по ту сторону жилища, и Варениха не заметила его.

Дождавшись, пока старик исчезнет в доме, загонщик вскочил и что есть силы припустил к мужской избе.

Глава третья

День последнего загона. По милости Огня люди принимают Его дар и отдают Ему душу Большого-И-Старого.

Радость для людей, для Огня и для Большого-И-Старого.

Праздник жизни и надежды.

Он был бы ещё радостнее, если бы сам Огонь не довёл людей до крайности. Суровый бог, Он лишил общину Своей защиты, а Лёд пролил на луга поздние дожди. Огонь обрюхатил коров и оставил Своих чад без молока. А Лёд забрал силы у лошадей и принудил загонщиков бегать по снегу с факелами в руках. В довершение всех несчастий померла Жароокая. Как ни камлала Варениха, тщась отвадить демонов ночи, как ни молился Отец Огневик, ничего у них не вышло. Отошла баба, оставив Пылана с двумя малыми детьми. Всё отнял жестокий бог: мясо, молоко и надежду.

В загон явились все от мала до велика. Пришёл и Искромёт – беззаботный, в меховике нараспашку, встал возле земляного вала, сложил руки на голой груди: дескать, чем удивите, парни? Девки сгрудились вокруг него, ахали, кокетничали. Огнеглазка лезла вперёд, улыбалась, разодета в пух и прах: в песцовом меховике с разноцветной тесьмой, подпоясанном кушаком с медными наклёпками, блестящими, как слеза.

Отец Огневик одиноко стоял в стороне, опершись на посох – не человек, а ледышка, каменный истукан, закутанный в одёжу. Постояв немного, вздохнул и неспешно заковылял к загонщикам.

– Огня боишься ли, вождь? – спросил он.

Лицо его под колпаком казалось мертвенно-сизым.

Вождь повернулся к нему, задрал бороду.

– Боюсь, Отче.

– А Льда боишься ли? – продолжил Отец.

– И Льда боюсь, Отче.

– Кого же больше?

Вождь облизнул губы, смахнув незримых демонят с языка.

– Землю мне в глотку, если понимаю, о чём ты толкуешь, Отец.

– Бога видишь ли, недостойный? – старик простёр руку к чуть посветлевшему небу. – Там сейчас пребывает Пламяслав, о твоих грехах повествует. Скоро и я там буду, тоже молчать не стану. Смекаешь, вождь? Встретив колдуна, разве не понял ты, чей то был знак? Лёд проник в тебя, растравил душу, растеребил духов злобы и зависти. Обуянный гордыней, вместо смирения ты поддался соблазну, усугубив один грех другим. Ты привёз этого зверя из мёртвого места. Словно падальщик, жрущий гнилую требуху, ты падок на грязное и отвратное. Но помни: от мерзости не будет добра. Твоя алчность погубит нас! Даже Большой-И-Старый, великий дар Огня, становится мерзок от твоего прикосновения к нему.

Но вождь, хитрый вождь, не стал пререкаться с Отцом. Потупив очи, он смиренно промолвил:

– Тяжко мне слышать это, Отец!

А кругом стояла тишина, и слышно было, как фыркает олень, привязанный к колышку.

Большой-И-Старый был голоден. Его не кормили два дня, чтобы очистить брюхо. А перед тем давали жрать до отвала. Людям нужен был хороший, жирный зверь.

От голода олень свирепел. Он скрёб копытом по голой земле и недобро покачивал рогами.

– Обретённое порочным путём не принесёт счастья, – подытожил Отец Огневик. – Помни об этом!

Он приблизился к оленю и громко произнёс благодарственную молитву Огню. Затем повернулся к загонщикам и возгласил:

– Дерзайте, не увлекаясь, братья, ибо отнявший жизнь у творения Огня проклят навеки.

Странное заклятье. Старик всегда произносил его перед последним загоном. Но что означало оно? Отнять жизнь? Вот же нелепость! Как можно отнять холод у зимы? А темноту у ночи? Сотворённое богами неподвластно человеку. Жизнь отнимают вода и пламя, пурга и свирепый зверь, но не загонщики. Они могут лишь подчинить демонов смерти своим желаниям, принудить сделать то, что нужно. Но не отнять жизнь.

Жившие раньше научили лесовиков, как подчинять своей воле демонов смерти.

Можно гнать зверя к обрыву или яме, и там земля разлучит искалеченное тело с душой.

Можно оставить зверя без пищи, чтобы душа сама нашла выход из плоти.

Можно столкнуть зверя в омут: вода – хороший помощник, вмиг вынесет душу наружу.

Всё это – хорошие, добрые приёмы. Но родичи Головни поступали иначе. Они кормили зверя до отвала, пока жир не начинал плескаться у него в глазах, а потом, выдержав два дня без еды, выпускали на волю. Большой-И-Старый бросался наутёк, и тогда загонщики верхом на лошадях провожали его, не давая роздыху, пока он не падал бездыханный. Толстый олень далеко не убежит. Жир рвёт ему вены. Иные удальцы преследовали его на своих двоих.

Сегодня им всем предстояло стать такими удальцами. Истощённые голодовкой, лошади дремали в стойбище. А загонщики, взяв по факелу, выстроились в широкое кольцо, чтобы освещать путь блудной душе Большого-И-Старого.

Светозар поднял цепь, которой был прикован Большой-И-Старый, потянул на себя. Зверь упирался, мотал головой, фыркал. Светозар ухватил его за рога и пригнул к земле. Вождь снял с оленя кожаный ошейник.

– Благодарим тебя за то, что ты проведал нас, – сказал он. – Мы сытно тебя кормили и вкусно поили. Расскажи об этом Огню – пусть осыплет нас милостями. А теперь ступай!

Он отпустил зверя, и олень пошёл. Неуверенно сделал несколько шагов, будто удивляясь внезапной свободе, потом встрепенулся и как ошпаренный кинулся вперёд. Вождь и Светозар схватили воткнутые в снег факелы и устремились за ним.

Гоняли его полдня. Дымом от факелов затянуло полнеба. Вождь махал руками, раздавая приказы. Загонщики орали, перекрикивая друг друга. Визжали дети, ахали бабы. Рёв Большого-И-Старого тонул в общем шуме.

– Держи! Не упускай!

– Землю мне в уши!

– Сторонись! Не мешай!

– Во имя Огня и присных Его…

– Сюда, сюда, ближе…

Душа Большого-И-Старого долго маялась, не желая покидать тело. Злые духи сбивали её с толку, тянули назад – Лёд не уставал в своих кознях! Подбиваемый тёмными силами, зверь впал в неистовство, норовил поддеть людей рогами, пёр напролом. Загонщики отмахивались от него факелами, прижигали оленю бока и грудь, орали, пугая его, но несносные духи вновь и вновь заставляли зверя кидаться на людей.

Зло бушевало вовсю.

А в стороне, заволакиваемый дымом, голосил Отец Огневик:

Узри тех, кто вседневно взывает к Тебе!
Пригрей тех, кто всенощно стенает по Тебе!
Помоги тем, кто неустанно печётся о Тебе!
Простри к ним длань Свою, порадей о заботах их!
Прими к сердцу печали их, раздели с ними радости их!
Изгони чёрных духов из плоти!
Очисть тело от скверны!

Демоны, сидевшие в звере, огрызались: они не хотели выходить, им нравилось его тело, оно было молодым и сильным.

Головня отупел от бесконечной погони. Он так устал, что пропустил мгновение, когда Большой-И-Старый выскочил на него из клубов дыма, весь в пене и искрах – божественный олень с копытами из камня, с железными рогами и ледовой шкурой, с глазами, подобными углям. Ещё мгновение – и он втоптал бы загонщика в землю. Но тут колени Большого-И-Старого подогнулись, и он зарылся мордой в снег, пуская кровавые пузыри. По телу его, покрытому свалявшейся грязно-белой шерстью, пробежала судорога, оно набухло и сразу сдулось, как дырявый мешок с молоком. Сбитые копыта с дробным цоканьем ударились о щебень.

– Слава Тебе, Огонь! – воззвал Отец Огневик, и все, тяжело дыша, повторили вразнобой: «Слава!».

Таинство свершилось. Люди проводили душу Большого-И-Старого на небо и тут же, не откладывая, бросились к его плоти. Головня услышал их ликующие вопли и смех. Он знал – сейчас начнут раздавать куски: каждому по заслугам его. Отцу – мозг из голеней; родным его – жир из брюха; вождю – спину; загонщикам – рёбра; остальным – заднюю часть, требуху и голову. Так заведено, и так будет сегодня.

Но вдруг откуда-то издали пронзительно и грозно прозвучало роковое слово.

– Нельзя!

Изумлённый, Головня посмотрел на Отца Огневика, – может, ослышался? Не померещилось ли ему?

Старик поднял растопыренную пятерню и повторил: «Нельзя».

Изумлённый ропот прокатился по опешившей общине. Все уставились на Отца, не зная, что и думать, а вождь спросил, насупившись:

– Уж не рехнулся ли ты, Отче?

Припадая на левую ногу, старик подступил к телу зверя, обернулся, сверкая гагачьим глазом. Промолвил тихо и решительно:

– Этот зверь принадлежит Огню. Его судьба – быть отданным Подателю благ, а не нам, людям. Ты, вождь, и ты, Светозар, нынче же разрежете его на части – пусть Огонь насладится запахом мяса и крови. Так будет хорошо для всех.

Вождь задрал бороду, почесал волосатое горло. С удивлением и брезгливостью взирал он на Отца, точно увидал пред собой гололицего загонщика или зубастого младенца. Наконец, произнёс:

– Не забыл ли ты о родичах, Отче?

Ноздри Отца раздулись, глаза превратились в щёлки, будто в лицо ему ударил снег.

– Ты, негодяй, смеешь говорить мне такое? Ты, погрязший во лжи, надеялся обмануть меня? Забыл, что я зрю не человеческим, а божественным оком? Ясно вижу скверну, пропитавшую зверя. Истинно говорю тебе: лишь очистительный Огонь избавит его от мерзости. Или думал, и впрямь позволю тебе отравить тела родичей мясом зверя, взятого в мёртвом месте?

– Твои уши закрыты для правды, Отче…

– Врёшь, презренный! Ясно вижу демонов, кружащих над тобой. Не меня ты обманываешь, а Огонь, Творца своего. Мало тебе было бедствий! Хочешь навлечь на нас новые! Ты очарован Льдом, и уста твои полны гнили. Оттого и встретил ты колдуна – своего духовного брата. Оттого и покинул тебя старик, не хотел мириться с двуличием твоим…

– Довольно болтовни, Отец, – прервал его вождь. – Скажи прямо – мы ходили зря. Скажи это каждому: мне, Жару, Сполоху, своему зятю и внуку. Не о благе общины ты печёшься, а о своём торжестве надо мной. Каждый это видит.

Он бросил факел и зашагал к себе в жилище – взбешённый, точно медведь, упустивший добычу. А остальные смотрели ему вслед и чувствовали, что вместе с вождём их покидает надежда.

Вечером всех ждал обряд. Но не тот, о каком они мечтали. Вечером им предстояло расстаться с надеждой на прекращение голода. Суровый Огонь устами Отца Огневика лишил их Своего дара.

– И возопил Огонь, – произнёс Отец Огневик, – и сказал он: «Не в силах противостоять Я брату Моему, ставшему Мне врагом». И ушёл Он на верхнее небо, а Лёд остался на нижнем. И стал Лёд мучить людей, насылая на них голод и холод, болезни и страх. А Огонь взирал на страдания людские и скорбел, не в силах помочь человеку, ибо Лёд не пускал Его на землю.

Перед Отцом, спиной к нему, на коленях стоял Огонёк, державший на голове раскрытую Книгу. Он моргал, смахивая с ресниц иней, глубоко дышал под тяжестью ноши. По сторонам от него стояли родители – Светозар и Ярка со светильниками в руках. Горячие капли жира падали на снег, обжигали руки. Книга – огромная, толстая, в железной обложке, завёрнутой в выдубленную кожу, прошитая белесыми жилами – топорщилась тяжёлыми страницами, бугрилась чеканкой, рябила завитушками, испещрившими каждый лист с обеих сторон.

– Но Огонь всеведущ и благ, – продолжал Отец Огневик. – Уходя, Он дал людям завет, дабы помнили они о Создателе своём и не теряли надежды на спасение. «Берегите скрижали Мои, – велел Огонь. – Не сходите с пути Моего. Лелейте в сердце надежду на возвращение Моё». Так сказал Огонь, и возрадовались люди словам Его, ибо познали великую веру, горящую словно костёр в ночи. И сказал Огонь: «Тот, кто верен будет Мне и не поддастся искусу Ледовому, кто останется праведен и крепок, тот сольётся со Мною на небесах и приблизит час прихода Моего. А тот, кто нарушит заповеди Мои и погрязнет в грехе и пороке, отправится в тёмные чертоги Льда, брата Моего, и там рассеется без следа». Так сказал Огонь, и великий страх вошёл в человека, и познал он тогда, что есть добро и что есть зло.

Большой-И-Старый горел. В сизом пожарище тонули почернелые копыта, вспыхивала шерсть, рассыпаясь красными снежинками, занимались рога, с черепа сползала шкура. Пламя разламывало части Большого-И-Старого, выложенные на железной решётке, и жадно подставляло ненасытный рот каплям мясной влаги.

Люди сидели понурые, угнетённые новой бедой. В глазах же Отца Огневика горели искорки, левая рука его, которой он водил по страницам, бросала широкие тени на Книгу, а правая, с серебряным перстнем на указательном пальце, сжимала рукоять костяного посоха, снизу доверху покрытого резными картинками – живым свидетельством Божественной воли, сподобившей Жара на такой труд.

Полные трепета, общинники чувствовали, будто оказались в Ледовом узилище. Со всех сторон их обступал сумрак, и лишь за спиной Отца разливалось жёлтое сияние, делавшее старика похожим на ожившего истукана. Слова, чарующие своей непонятностью, ласкали человеческий слух. Что такое «чертоги»? Как выглядит «час»? Никто не знал этого и ещё сильнее благоговел перед Отцом, который – единственный – был посвящён в эту мудрость.

Но вот Отец замолчал, останки Большого-И-Старого догорели, и люди начали расходиться. Мимо Головни, что-то обсуждая с Искромётом, прошёл вождь. Он шагал, сгорбившись, сжимая и разжимая кулаки. Искромёт зачем-то остановился, уставился на груду обгорелых костей, делая вид, что не замечает навязчивого внимания со стороны Золовиковых дочек. Те искательно заглядывали ему в глаза, призывно хихикали, шутливо толкали – бесполезно. Искромёт не двигался. Потом увидел Головню и кивнул ему.

– Загляни сегодня вечером ко мне. Есть дело.

И, не дожидаясь ответа, ушёл, а Головня так и остался стоять с разинутым ртом, не веря в услышанное.

В чёрном крошеве жаркого мрака – лица: жёлтые, как старая кость, плоские, как медвежья лопатка. Над лицами червиво болтаются корни, словно хвосты подземных тварей: дёрни за них, и посыпется мерзкая визгливая гадость – склизкая и вёрткая. Хуже всего, когда забываешь об этом, и хвосты налипают на лицо, как паутина: человек вздрагивает, ожидая увидеть противно клацающие челюсти, но это – всего лишь корни, они бессильно колышутся, волнуемые дыханием, и человек переводит дух, облегчённо шепча проклятье.

Никто не любит земляных жилищ – в них будто нечисть застряла. Тёмные, душные, смрадные, с запахом гнили. Заходишь – и словно ныряешь в омут ненависти: скукоженной, бессильной, кровоточащей. Под стать сегодняшнему дню, полному злобы и разочарования. Дню, когда Отец Огневик лишил загонщиков заслуженной добычи. Потому-то и решили они, ведомые вождём, собраться в жилище Искромёта, подальше от чутких глаз Отца.

Пламя жмурилось и кривлялось, извергая тучи чёрного дыма, и дым этот, точно вода из свежей проруби, рвался вверх, к отверстию в крыше, расщеплялся по краям, обтекая корни-хвосты, и впитывался в холодную рыхлую почву.

– Землю мне в глаза, если он не сдурел.

Сполох хорохорился. Грубостью хотел скрыть растерянность. Бегал затравленным взором по промёрзлым стенам, криво усмехался, а в глазах, коричневых, как свежеобожжённый горшок, плавало горькое удивление.

– К чему загоны, земля мне в уши, если Отец может так поступать?

Воистину, он был прав! Заносчивый и взбалмошный, в этот раз он был прав. К чему добывать зверя, если Отец всё равно отдаст его Огню? Зачем страдать, если не видно избавления?

– Он унизил и растоптал нас, прах его побери, а с нами – и всех загонщиков.

Правда, святая правда!

Головня вспомнил, как давным-давно спросил у Пламяслава: «Отчего пролегла вражда меж Отцом и вождём?»

Старик ответил: «Оттого, что Отец унизил вождя у всех на глазах. Было это давно, когда Сполох ещё не умел держаться в седле и не получил взрослого имени. Однажды, желая потешить дитя, вождь вырезал ему фигурку медведя и сказал при этом: „Игрушка – твоя, никому не давай её – потеряешь, новую не жди“. Сполох так и поступил: ни с кем не делился, забавлялся сам, а остальные глядели и завидовали. Когда весть о том дошла до Отца Огневика, он страшно разгневался. Вечером, на обряде, назвал вождя кощунником и святотатцем, нарушителем Огненных заповедей: „Где это видано, чтобы вещь принадлежала одному, а не многим? Прокляните того, кто скажет: это – моё, а то – твоё. Втопчите отступника в грязь“, – так сказал Отец, и вся община склонилась перед ним, негодуя на вождя. С тех пор вождь затаил злобу на Отца».

И вот они сидели в жилище плавильщика: Головня, Сполох, его отец, мачеха и Искромёт. Стыло дышали земляные стены, колыхались в волнах тепла засохшие корни под потолком. Сполох цедил проклятья и скрёб ногтями голую грудь. Вождь и Искромёт молча хлебали моховой отвар. Плавильщик шепнул что-то на ухо вождю. Тот хмуро глянул на Головню, спросил:

– Что не пьёшь-то? Не по вкусу наше угощение?

Загонщик уронил взгляд на кружку, которую держал в ладонях. Неторопливо поднёс её к губам. Отвар был злой, вонючий, яростно обжигал глотку.

– Не по вкусу, – подтвердил вождь. – А всё из-за старика. Если б не он… – Вождь побагровел, сжал кулак, потом сказал, успокаиваясь: – Я помню, как ты пошёл со мной в мёртвое место. Остальные струсили, а ты пошёл.

– Тебя отличила судьба, Головня! – промолвил Искромёт.

– Головня – наш человек! – грохнул Сполох, хлопая загонщика по плечу. – Наш!

Вождь поднял руку, замыкая ему уста.

– Отец не может отнимать у нас Большого-И-Старого. Так?

Все уставились на Головню, ожидая ответа. За спинами сидящих мокрыми пятнами расплывались каменные тени, холод вползал под кожу, и слышалось где-то: «Лё-о-од, лё-о-од!».

– Но он же – Отец, – сказал Головня, опуская взор.

– А я вождь! Кто тебе ближе – я или он?

Сполохова мачеха, Зольница, сказала:

– Старик хочет сделать вождём Светозара…

Вот уж дудки! Всякий знает – родным Отца заказан путь в вожди. А Светозар – его зять.

– Он думает, что может всё, – с ненавистью процедил Сполох.

– Если б не он, Искра была бы твоей, Головня, – проговорила мачеха.

Голос у неё был мягкий, заботливый – не женщина, а хлопотливая чайка. А слова её – подлый искус. Вся община знала про Головню с Искрой. Знала и молчала. Шашни меж родичей – обычное дело. Лишь бы не женились.

– Отцы лгут, Головня, – прошелестел Искромёт.

– Старикашка свихнулся, пора дать ему по зубам, Лёд меня подери, – напирал Сполох.

– Их надо избирать, как избирают вождей.

О духи тепла и света, куда он попал? Уходи, Головня, уходи!

Страшное подозрение осенило его. Он взглянул на Искромёта, и тот усмехнулся. Мрачным нимбом горели его волосы – чёрные и блестящие, как уголь. Не люди собрались здесь, а демоны.

Сполох – демон гнева: тревожил дремлющую ярость, тянул из Головни гнев.

Зольница – демон соблазна: искушала чужой прелестью, сулила наслаждение.

Вождь – демон честолюбия: разжигал тщеславие, лелеял хрупкий росток неуёмных мечтаний.

С ними всё было понятно. Но каким демоном был плавильщик?

И снова, как бывало не раз, в памяти Головни всплыло детство, один из дней, когда мать после семейной ссоры прижимала его к себе и горячо шептала: «Держись Отца Огневика, сынок! Меня не будет, он тебя пригреет. Держись Отца Огневика!».

Матери не стало. Но пригрел его не Отец Огневик, а Пламяслав, мудрый и печальный старик, переживший почти всех своих детей.

А вождь тряс бородой, словно медведь, и призрачно мерцали его зубы, белые как мел. Искромёт улыбался – лукавый крамольник, неуязвимый владыка зла.

И вдруг будто тёмное масло замерцало в его ладони.

– Гляди, парень, гляди! – Головня вздрогнул, подался вперёд. А плавильщик осклабился чернозубо и протянул ему под нос странную штуку. – Хватай!

Продолговатая, гладкая с выщербинами, слегка изогнутая, штука словно таяла в руке. Свет плавал в грязной желтизне. Медь?

Вещь древних! Ещё одна. О Великий Огонь…

А Искромёт, разбитной бродяга, говорил ему:

– Ох уж эти Отцы-мудрецы. Стращают вас скверной. Пугают тёмными чарами. – Он покрутил реликвию в пальцах. – Хочешь? Возьми. Мне не жалко.

Головня закусил губу.

– Отец Огневик говорит, что…

– Врёт твой Отец Огневик! И все они врут! – Искромёт поманил его пальцем и сказал, понизив голос: – Если Огонь добро, а Лёд зло, почему мы пьём воду, а не пламя? Почему в болезни нас сжигает жар, а не холод? Соображай, парень. Соображай.

Его слова перекатывались в голове, звуки плескались, как кислое молоко в мешке.

– Господь торит себе путь. Он послал вам Большого-И-Старого, чтобы вы попали в мёртвое место. А Большой-И-Старый – это всегда благо, что бы там ни говорил ваш Отец. Когда наш учитель вернулся из мёртвого места, он сказал: «Я принёс вам добрую весть». Ныне я принёс эту весть тебе и твоей общине. Знай же: истинный Господь – не Огонь, а Лёд.

Вот оно что! Лёдопоклонник!

Будто остолом ударило Головню при этой мысли, а в лицо дыхнуло холодом, хотя в жилище было жарко. Еретик! Значит, Отец Огневик был прав.

И сразу вспомнилось гадание в женском жилище, и жутко стало от мысли, что устами Головни тогда говорили тёмные демоны. Не зря он спрашивал о еретиках – то был знак, предчувствие наползающего зла, смрадное дыхание лютого бога, от которого нет спасения. Он испытывал Головню на прочность, и загонщик поддался ему, замороченный судьбой.

Искромёт произнёс, сжав кулак:

– Мы вернём твоих родичей в лоно истинной веры. Вам не придётся больше плясать под дудку Отцов.

И тут же вспомнился хищный лик Отца Огневика, и его прищуренные острые глазки, и голос – пришёптывающий, будто шуршание полозьев по голой земле: «Или Огня не боишься? Он, Огонь-то, всё видит».

А вокруг летали слова, как ошмётки пепла над пожарищем, и ядовитой крамолой насыщалось жилище.

– Отца изгнать – и дело с концом, забери его земля.

– Сам уступит. Огонь уйдёт, и он уйдёт. Так будет!

– Отцы-хитрецы, удалые молодцы! Уж сколько я с ними дело имел, а всё одно и то же…

– Собачатиной детей кормим… Если мужики не начнут, бабы голос подымут.

И дивно, и страшно было слышать это: словно под потолком кружились обрывки чужих снов, а Головня по чьей-то оплошности заглядывал в них.

Вождь перегнулся, положил ему руку на плечо.

– Помню твоего отца, Головня. Он был добрым загонщиком и верным товарищем.

Искромёт засмеялся:

– Он уже наш друг. Наш хороший друг Головня. Лёд не посылает благословение абы кому. Он знает, кого выбрать. Он выбрал тебя, Головня. Иначе ты не пошёл бы в мёртвое место. Ты – наш, Головня.

Тот сидел, слушал, а у самого перед глазами висела роковая костяшка с двумя глубокими царапинами от железного ножа, и громоподобно звучали в ушах неосторожно оборонённые слова: «А здесь, в общине, есть ли еретики?». Теперь-то он видел – не причуда то была, а провозвестие грядущего, знак, посланный… кем? Огнём ли? Льдом? Кабы знать!

И опять вспомнились слова матери, которые она, всхлипывая, повторяла: «Держись Отца Огневика, сынок. Меня не станет, он будет тебе опорой. Держись Отца, сынок…».

Искромёт улыбался, глядя на него, и от этой улыбки мороз драл по коже. Чуялось за ней шевеление подземных тварей и вой тёмных духов, летающих над тундрой, и дикий хохот Собирателя душ, скачущего на призрачных медведях. А лицо его, тёмное от въевшейся сажи, смахивало на уродливую рожу демона, рыщущего в поисках поживы.

Какое-то воспоминание внезапно кольнуло Головню. Он напрягся, пытаясь поймать ускользающую мысль, задрожал веками, нахмурился, пробегая памятью от начала загона до этого мига. Что там было? Большой-И-Старый… Отцы… Истинная вера… Искра… Вот оно! Искра. «Если б не он, Искра была бы твоей».

Головня поднял глаза, просветлевшим взором глянул на жену вождя. Ах, милая, расцеловал бы тебя! Он опорожнил кружку, отставил её в сторону и, вытерев рукавом губы, произнёс решительно:

– Я – ваш.

Глава четвёртая

Донн-донн – разносилось над стойбищем. Донн-донн. Гулкий звон прыгал по заснеженным крышам, стелился над речной низиной, отскакивал от заиндевелых стволов лиственниц, пугал лошадей в загоне. Стояло утро, непроспавшиеся люди вылезали из домов, тревожно вглядывались в сизую хмарь, пытаясь сообразить, кому это вздумалось стучать железом в такое время. Железная палка – знак к собранию. Почём зря ею не колотят. Это тебе не трещотка, которой развлекается ребятня, не колотушка от волков. Если железом бьют о железо, значит, приспела нужда, да такая, что всем миром надо думать.

Стучал, как и полагается, Сполох. Намотав на левую руку ремень с привязанным к нему металлическим бруском, он лупил по бруску короткой железной палкой. Звук получался пронзительный, от него дрожали холмы по ту сторону долины и метались птицы в голых кронах.

С неба сыпала пороша, точно пыль с залежалого полога. Растерянные общинники торопились к месту собрания, на ходу натягивая меховики и колпаки. Переговаривались хмуро:

– Из-за Жароокой, небось, трезвонит. Отмучилась баба, а нам хоть не ложись…

– Варениха всему виной. Ополоумела совсем, карга старая…

– У Пылана вроде молодка есть на примете. Из Рычаговых. Уж он не пропадёт…

– Эхма, выспаться бы путём…

Вождь сидел у ног сына и бесстрастно наблюдал, как смыкается, волнуясь, человеческое кольцо вокруг него. Зольница сидела отдельно, на краю косогора, постелив под себя оленью шкуру. Вид у неё был как у хозяйки дома, встречающей гостей: насупленный, деловитый, цепкий – будто не на собрание явились родичи, а к ней на семейное торжество.

Отец Огневик явился одним из последних. Прошёл меж раздавшихся в стороны общинников, уселся на принесённую Огоньком подстилку из песцовых шкур. Положил рядом посох. Дождался, пока Сполох прекратит колошматить, и спросил у вождя:

– Зачем собрал нас? Или неотложное дело?

– Как есть неотложное, – ответил тот, вставая. Откинул колпак, расправил плечи. Сполох положил к его стопам палку и брус, присел на корточки. – Есть у меня для вас, родичи, важное слово, – сказал вождь. – Было у нас с вами условлено, что коли я вождь, то мне не перечь. Было такое? – он обежал взглядом лица собравшихся. Те закивали в ответ. – А раз так, то всякий, кто идёт против моей воли, есть клятвопреступник и злодей. Так?

Сидевший в переднем ряду Светозар дёрнулся, что-то рыкнув. Тёмные космы его выбились из-под колпака, скрыв лицо. Огонёк выкрикнул из-за его спины:

– Только на загоне. Здесь-то есть власть и поболе твоей.

– Воистину, – усмехнулся вождь. – Где ты там, Огонёк? Покажись, бить не буду. – Под тихие смешки родичей Огонёк недовольно наклонился вправо, выдвигаясь из-за Светозарова затылка, затем вернулся в прежнее положение. Вождь хмыкнул. – Чтоб мне оглохнуть, если ты не прав: община – всему голова. К ней-то и обращаюсь теперь. Что говорил мне Отец Огневик при избрании? Боги, говорил, на небе, а вождь – на земле. Как над богами властна одна судьба, так над вождём властна одна община. Было такое? Слово вождя – закон. Прокляните того загонщика, который не подчинится вождю. Это твои слова, Отец Огневик. Я помню их. А помнишь ли ты? Проклял ли ты зятя своего и внука за то, что они отказались идти вслед за мной?

Светозар опять что-то рыкнул, а Огонёк громко перевёл:

– Ты звал нас в мёртвое место! Отвержен всяк побывавший там.

– Отвержен тот, кто не подчиняется вождю, – прорычал вождь. – Моя воля – это воля общины. Есть ли кто выше общины? Справедливость и правда – вот чего я хочу. Отец Огневик говорит: «Господь оставил нас Своей заботой». Но кто в этом виноват? Денно и нощно я заботился о вас. Денно и нощно думал о благе общины. Мы помним тот день, когда на нас пали дожди. Помним, как валились лошади, одна за другой. За что? Чем мы прогневали Огонь? Разве наши жертвы были скудны? Разве наши молитвы были лживы? Мы помним, как ушла к Огню Яроглазая. Лихорадка сожгла её в три дня! Мы помним, как уходили её дети, и как отдал богу душу Костровик, их отец. Если б не голод, смогли бы демоны болезней так легко забрать их?

– Огонь отвернулся от нас из-за твоей нечестивости, – выкрикнула Ярка.

– Ещё одна ложь. Разве я совал нос в дела Отца? Разве подсказывал ему, какие слова он должен обращать к Огню? Нет, потому что помнил: душа – за Отцом, а плоть – за вождём. Слова эти выжжены клеймом в моей памяти. А помнишь ли ты их, Отче? Ты сказал их мне в тот день, когда я стал вождём. И я присягнул тебе пред лицом Огненным, что не нарушу завет. Я выполнил свою клятву. А ты преступил её. И будешь держать ответ перед общиной, передо мной.

Изумлённый гул прокатился по общине. Никогда ещё вождь не разговаривал так с Отцом. А тот будто окаменел: сидел, не шевелясь, только моргал подслеповато и тихонько раздувал ноздри. Снег пошёл густой, мягкий, лез в глаза, норовил лизнуть в щёки, словно ласковый пёс. Вождь стоял, весь облепленный снегом, будто пеплом. Сидевший у его ног Сполох сгорбился, поводил насупленным взором – прямо молодой волк.

– К чему ты клонишь? – выкрикнул Сиян. – Говори уже. У меня на курье рыба все верши проела.

– Подождёшь с рыбой, – отрезал вождь. – Дело важное. Всех касается. – Он засопел, опустил голову, словно раздумывал о чём-то, затем опять поднял лицо. – Когда замёрзли луга и пали лошади, Отец велел молиться Огню, ибо Он отвернулся от нас. Мы сделали по его слову, и что же? Новая беда постигла нас. Коровы обрюхатели, все до одной, оставили нас без молока, и снова Отец сказал, чтобы мы молились Огню. Мы и тогда поступили по его слову. Ушли от нас Костровик и Яроглазая, мы молились. Ушли их дети – мы молились. Ушла Жароокая, а мы всё молимся. Так и будем молиться, пока никого не останется? – он усмехнулся. – Почему Отец поступает всем наперекор? Почему от его слов только хуже? Он говорит, чтобы мы шли в загон, и отнимает у нас Большого-И-Старого. Он говорит, что нельзя носить обереги, и провожает на тот свет наших родичей. Он говорит, что мёртвое место полно скверны, а исподволь подбивает зятя и внука нарушить мой приказ.

– Берегись, вождь, – произнесла Ярка.

Тот и ухом не повёл.

– Как же так? Мы делаем всё по слову Отца, а бедствия не прекращаются. Из-за чего так происходит?

– Из-за тебя, – выкрикнула Ярка. – Из-за твоей гордыни.

– Я сделал то, ради чего вы поставили меня вождём – привёз Большого-И-Старого. Я пошёл в край зверолюдей и не испугался мёртвого места, я презрел проклятье Отца и, Лёд меня побери, поймал этого зверя, потому что я вождь. Но что я получил в благодарность? Бесчестье и позор. Он говорит, будто моей душой завладели тёмные демоны. Ха-ха! Сдаётся мне, всё как раз наоборот. Это ты, Отец Огневик, и твои родные погрязли в злобе и ненависти. Нам говорили: много грешим, из-за этого Огонь оставил нас Своей заботой. Нам говорили: скверна изливается на землю, посылая нам бедствия. Будь я проклят, если это не так! Но кто изливает эту скверну? Я ли, когда пытаюсь спасти вас от голода, или Отец, лишающий вас добычи? Я долго терпел, но и моему терпению пришёл конец. Я говорю прямо: Отец – корень всего зла. Видно, сам он закоренелый грешник, если молитвы его не достигают ушей Огня. А может, и того хуже – сговорился с тёмными силами погубить нас. Почему мы встретили колдуна? Почему нас занесло в мёртвое место? Не его ли заклятьем? А ему и этого мало! Он отнял у нас Большого-И-Старого. Кто так поступает, если не враг рода человеческого?

Люди изумлённо молчали.

– Сам ты враг, – выкрикнул Огонёк. – И место тебе – среди зверолюдей.

– Это тебе там место, – вскинулся Сполох. – Трус поганый!

Пылан, несчастный вдовец, заорал, вскакивая:

– Отец говорит: все беды от крамольников. А вождь – что от Отца. Кому верить, а? Кому верить?

Головня завопил в ответ:

– А Большой-И-Старый? Кто отдал его Огню? Вот и думай.

Общинники зашумели, заспорили.

Отец Огневик по-прежнему молчал. Родичи ждали его слова, но старик лишь щурился, стряхивая лезущий в глаза снег. Ярка что-то шептала родителю, бросая ненавидящие взгляды на вождя, – Отец не слышал. Светозар пытался изрыгнуть ругательство, грозя вождю кулаком, – Отец не смотрел на него. Огонёк рычал и в ярости грыз край рукавицы, – Отец не оборачивался. Речи вождя словно заворожили его. Когда-то грозный, теперь он выглядел подавленным. И люди, ожидавшие резкой отповеди вождю, уже начали шептаться, что ослаб Отец, растерялся.

А Сполох и Головня подначивали родичей, кричали:

– Хватит терпеть! Вождь даст нам избавление. С ним не пропадём.

Вождь поднял обе руки, призывая к порядку. Сказал торжествующе, перекрывая шум:

– Что дала нам наша преданность? Голод и болезни. Чего хочет от нас бог? Мы не знаем. Мы долго слушали тебя, Отец, но пришла пора сказать: хватит! Нет нам пользы от тебя, а один только вред. Пора взяться за ум. Согласны? – обратился он к людям.

– Давно пора! – выкрикнул Головня.

Но семейка Отца не поддавалась. Ярка вопила: «Кощунство!», Огонёк кричал: «Ересь!», а Светозар грозно приподнялся и набычился, собираясь пустить в ход кулаки.

Вождь усмехнулся.

– Когда надо, ты поджимаешь хвост, Светозар. А когда не надо, ты тут как тут. У мёртвого места не был таким храбрым, а сейчас куда лезешь? Забыл слово тестя? «Кто ослушается вождя, отвержен навеки». Или думаешь, Огонь не покарает отщепенца? Сиди, несчастный!

Светозар замер, ошеломлённый, хотел было броситься в драку, но жена и дочь кинулись к его ногам, умоляя одуматься.

– Прчь, – рычал он. – Прчь с пть.

Те не поддавались, хватали его за коленки, рыдали.

А вождь гремел:

– Нам говорили, Огонь покинул нас. Это не так. Он всегда был с нами. Потому-то и шли мы от беды к беде. Он посылал эти беды! Отец Огневик натравил Его на нас из ненависти ко мне. Ему не по нраву выбор общины! Он хочет сам распоряжаться здесь. Хочет сам ставить и свергать вождей. Слушайте меня, люди! Сейчас здесь вершится наша судьба. Хотите вы ходить в узде сумасшедшего старика или желаете быть свободными? Думайте, люди, думайте!

– Ай-й-й-й, – завопил Пылан, снова вскакивая. – Мне уж всё равно, Отец ли, вождь ли, только б всё закончилось.

Длинный, нескладный, с короткой пышной бородой и залысинами на висках, он казался древним пророком, вынырнувшим из бездны времён, – одним из тех, что несли по тайге Огненную веру. Лицо его смялось от печали, выпуклые глаза взирали с отчаянной решимостью. Ему, потерявшему жену, теперь ничего не было страшно: вождь так вождь, Отец так Отец. Лишь бы найти виноватого и выместить на нём своё горе.

И тут эхом отозвалось:

– Мне тоже всё равно! Потому что сил моих больше нет. Нет сил! Сделайте что-нибудь вы, поставленные над общиной: ты, зрящий, и ты, ведущий, – это кричала Рдяница, скинув колпак и заливаясь слезами.

Супруг её, Жар-Косторез, хотел утихомирить жену, что-то говорил ей, но та лишь отмахивалась.

И тут рядом с вождём появился Искромёт – беззаботный, с тонкой улыбкой и приподнятой правой бровью.

Откуда он вынырнул? Из какого тумана соткался? Только что его не было, и вот он уже здесь – разбитной плавильщик, покоривший сердца общинных баб. По какому праву он на собрании? Чужаки не могут мешаться в дела рода.

Но прежде чем кто-то успел возмутиться, вождь приобнял Искромёта за плечи и громко произнёс:

– Вот тот, кто знает средство от наших бед.

Искромёт открыл было рот, но тут, наконец, поднялся Отец Огневик.

– Он не расскажет ничего, потому что теперь моя очередь говорить.

И все тотчас стихли, будто у людей разом отнялись языки.

– Вождь не верит, будто Огонь покинул нас, – сказал Отец Огневик. – Он, должно быть, не верит и в скверну, которую сам же разносит. Но я потому и зрящий, что должен выискивать ересь в самых тёмных расселинах. Я нашёл её и на этот раз.

– Слыхали уже, – издевательски выкрикнул Сполох.

– Вождь сказал, что через меня льётся скверна. Воистину надо быть безумцем, чтобы заявить такое. Безумцем или… еретиком. Ибо в злобе своей он не только презрел заветы предков, но и отверг самого Подателя жизни как своего Господа. Я знаю это точно, как и то, что вождь в своих кощунствах не остановился на походе в мёртвое место. Нет! Он притащил оттуда кое-что иное, кроме Большого-И-Старого. Но об этом он, конечно, вам не скажет. – Старик обратил взгляд на Искру, сидевшую за спиной Сияна, и сказал: – А ну-ка, милая, дай мне ту вещицу, что преподнёс тебе Головня.

Та отшатнулась, закрыв рот ладонями, бросила умоляющий взгляд на Головню. Но загонщик растерялся не меньше её: лишь бегал глазами и дрожал нижней челюстью.

Родитель гневно обернулся к ней:

– Ты что, паршивка, принимала дары от этого негодника?

– Не упрямься, девка, – сказал старик. – Помни: Огонь взирает на тебя. Давай сюда вещицу.

И та, как зачарованная, распустила узелки на меховике, полезла за пазуху и достала реликвию. Находка Головни блеснула в её рукавице – ярко-зелёная, переливчатая, как листок куропаточьей травы по весне, отмытая от грязи и выскобленная до блеска. Вздох изумления прокатился по общине. Даже Искромёт – и тот изменился в лице, узрев такое. А вождь покачнулся, будто его ударили в грудь, и раскрыл рот, онемев от потрясения.

– Видите, люди? – сказал Отец Огневик, подняв реликвию над собой. – Хорошенько рассмотрите эту мерзость. Вот какие вещицы таскают дружки вождя в общину, навлекая на нас гнев Божий. Или вы думаете, Огонь слеп и не видит ваших проступков? На что ты рассчитывал, Головня, когда нёс её сюда? Неужто полагал, что грех твой останется в тайне? Или уже тогда надеялся на тёмные силы, чтобы низвергнуть меня? Нечестивцы и крамольники, вот ваш бог! Вот кому вы поклонялись в сердцах ваших, лицемерно славя Огонь. Не свет ваш удел, но тьма. А ты, лживый предводитель, Ледовым прельщением отуманивший общину, ещё надеялся отвести десницу Божию! Думал, не узнаю о кривде твоей? Как дитя неразумное, ты хотел скрыть от меня эту дрянь. От меня – очей и ушей Огненных! Подлинно, Лёд лишил тебя рассудка…

Зелёный божок извивался и прыгал в его рукавице, а Головня, потрясённый, смотрел на Искру и бессильно моргал. Искра издала сдавленный крик, спрятала лицо в ладонях.

– Чему же удивляетесь вы, если сами тащите сюда вещи, мерзкие пред Богом? На какое снисхождение надеетесь? В безумии своём вы посмели обвинять Огонь в небрежении, лукаво умалчивая о бездне своих проступков, которыми запятнали свои души. Думаете, не знаю я о реликвиях, что каждый из вас прячет у себя? Думаете, неведомо мне о оберегах, которыми вы тщитесь одолеть тёмных духов? Будто веры одной мало против нечисти, тешите демонов, ища защиту от хворей и напастей. Оттого и гневается на вас Огонь, что лицемерны вы в вере своей. Утром славите Господа, а потом читаете заговоры. Вечером возносите молитву, а на ночь целуете амулеты. Нет вам прощения за двуличие ваше! Нет снисхождения за порочность! – Отец швырнул реликвию в снег и начал яростно топтаться по ней, приговаривая: – Так я давлю гадину везде, где вижу! Так караю нечестивцев! Так изгоняю скверну.

– Дерзай, Отец, – крикнул Сиян-рыбак. – Выведи сволочей на чистую воду!

– Сам больно чистенький, – крикнула ему Рдяница. – Реликвий полон дом, без заговора наружу носа не кажешь. Думаешь, не знаем?

– Умолкни, баба! Ты тоже – не святая. Со всеми бродягами переспала…

Рдяница возмущённо всплеснула руками, обвела гневным взором сидящих, потом толкнула мужа – заступись! Тот начал нехотя подниматься, тягостно вздыхая, но тут старик опять взял слово.

– Ныне у вас на глазах совершается новое преступление, – сказал он, сипло дыша. – Отринув обычай, презрев заповедь Огня, вождь привёл на собрание чужака. Мир не видел такой наглости! Пусть унижает и оскорбляет меня – я смиренно приму его злобу и помолюсь за него, дабы Огонь открыл ему глаза. Но теперь в ослеплении своём вождь покусился на права общины! Он поставил себя выше вас! Он мнит себя лучшим! Разве спросил он кого-нибудь? Разве предупредил хоть кого-то об этом? Нет, он поступил самовольно. Помните ли, как сказано в Книге? «Нет людей выше и ниже. Все равны пред Огнём». Что же делает вождь? Он преступает обычай общины, по своему произволу вершит дела, он оскорбляет зрящего. Ест ли предел его мерзостям? Небеса вопиют от такого кощунства! А ему и этого мало! Теперь он замахнулся на самое святое – на веру Огня. Ослеплённый вседозволенностью, он решил в безумии своём поклониться владыке зла. Вот до чего дошёл вождь в своей низости! Знаете ли вы, люди, зачем он привёл сюда чужака? Знаете ли вы, кто он, этот чужак?

Старик умолк, обводя всех суровым оком. Люди слушали его, затаив дыхание. Вождь криво ухмылялся, не зная, что сказать. Плавильщик, нимало не испуганный, смотрел на Отца с любопытством, точно узрел перед собой диковину. Головня переводил взгляд с одного на другого и думал в отчаянии: «Почему они молчат? Неужто испугались старика?».

Отец Огневик дождался, пока родичи переварят сказанное им, и грянул:

– Знайте же, люди: чужак этот – еретик-лёдопоклонник, подлый лазутчик злого бога. Вот кого пригрели мы у себя. Вот кого вождь привёл сегодня на собрание.

Община замерла, поражённая, кто-то испуганно ахнул, несколько мужиков ругнулось сквозь зубы. Пылан спросил в сомнении:

– Верно ли это, Отче?

– Так же верно, как то, что я стою сейчас перед вами. Гляньте на лица отступников. Разве не говорят они лучше всяких слов, на чьей стороне правда?

Вождь и Искромёт действительно опешили. Отец своей речью смешал им все замыслы: вместо избавителей от бед они предстали перед общиной подлыми крамольниками, гнусными еретиками и отщепенцами. Опять лукавый старик взял верх.

– Эй, Варениха, – позвал Отец, – выйди сюда да скажи, чему тебя учил чужак.

Бабка вылезла вперёд, усиленно кланялась старику, мяла рукавицы, бормотала:

– Истинно так, как говоришь. И непотребствам учил, и злодейства чинил, и на девок нелепо глядел, прельщал их соблазнами. А уж словеса какие молвил – и не повторить. А я, дура старая, поверила, да сама же его на посиделки водила. Кто ж знал, что он еретик и Божий недруг. Прежние-то бродяги не таковы были, сам помнишь: вот хотя бы Светлик-кузнец или Костровик-следопыт…

– Ты нам об Искромёте поведай, – прервал её Отец Огневик, поморщившись.

– Об Искромёте, да, – затараторила бабка. – А Искромёт этот меня речами льстивыми смущал, тайное знание сулил. Я-то, дура, и повелась. Теперь-то вижу как ясный день – прельщение то было. Зловредный искус. Диагностика, диагности… Тьфу ты пропасть! Никак с языка не слетит. Совсем заморочил, демон проклятый. По простоте душевной поверила я ему, негоднику, впустила в душу, а он-то и наплёл с три короба: и про древних, и про веру нашу, и про тебя, Отец Огневик.

– Что же он наплёл? – спросил старик.

– Говорил, заклятья знает, против которых ни дух, ни колдун не устоит. Говорил, что вера наша – трухлявая, еле держится, а Отцы морочат всем головы. Насмехался над тобой, Отче. Такое вещал, что и повторить срамно. Прочь от меня, прочь, силы недобрые. Изыдьте! Диагностика, диагностика, прогн… ой, моченьки нет, одолевает, зараза.

– Видите люди, каково тут чужак ворожил? – торжествующе воскликнул Отец Огневик.

– Да она же – блажная, кто такой поверит? – попробовал вступиться за плавильщика вождь.

– Потому и не будет врать, что блажная, – отрезал старик. – Такие лгать не способны.

Искромёт не выдержал, рявкнул:

– Истинно так, люди: я принёс вам благую весть! Новая вера грядёт, подлинная, не оболганная Отцами. Склонитесь перед Господом вашим Льдом, который единственный печётся о роде людском. Огонь – лукавый бог, затмил вам очи, окрутил, от правды скрыл. А правда в том, что Лёд один только и избавит вас от бедствий…

Но никто не слушал плавильщика: люди кричали на него, кидали снежки и мелкие камешки.

Он ещё не закончил, когда Отец радостно затряс посохом:

– Слышишь, вождь? Слышите, родичи? Прельщение само обнаружило себя. Вот она, скверна. Вот она, несносная!

Но вождь не хотел сдаваться: заново осыпал старика обвинениями, прошёлся по его родным, поносил Огонь, а затем, махнув на всё рукой, предложил кинуть священную Книгу в пламя – отдать Огню Огненное. Отец только этого и ждал. Не медля ни мгновения, крикнул:

– Видите, люди? Лёд завладел этим человеком, и нет ему спасения. Но мы ещё можем спасти себя, спасти общину. Можем отрубить загнившую руку, чтобы оставить жизнь телу.

– Правильно, Отец, – грохнул Пылан. – Изгнать подонков, и дело с концом. Пусть Лёд подавится своими выкормышами.

Головня сидел подавленный, не поднимал глаз, кусал губы. Краем уха он слышал голоса Сполоха и его мачехи – те пытались отстоять вождя, валили всё на Искромёта. Но Отец был неумолим: изгнать обоих, и никаких поблажек. О Головне с Рдяницей не вспоминали – впрочем, загонщик понимал, что и до них доберутся. Мечта об Искре окончательно развеялась как дым. Всё сыпалось, и надежда иссякла. Отныне он – отверженный, его удел – молить Отца о прощении. Пройдёт немало зим, прежде чем люди перестанут говорить о нём: «Приспешник еретиков». А семья? Где найти теперь девку, которая согласится выйти за него, опозоренного? Живой мертвец – вот кем он был отныне. Говорящий труп.

Глава пятая

Они уходили. Провожаемые молчанием и сдавленными рыданиями, они шли, не оглядываясь, сломленные внезапным несчастьем. Никто не желал им удачи, не благословлял их в путь, каждый понимал: они уходят навсегда. Вождь, могучий вождь, бросавший вызов самому Отцу, отныне был презренным изгоем, падалью, гниющей в зловонной яме. А Искромёт – жизнерадостный плавильщик, острослов и балагур, теперь был мерзким отщепенецем, обманувшим доверие тех, кто приютил его.

Они уходили. Исторгнутые из бытия, оба теперь становились ходячей нежитью, – сердца их ещё бились, но души были мертвы. Демоны ветра и мороза не реяли больше над тайгой, а прижались к земле, устрашённые словами Отца Огневика: «Пусть разметает вас дыхание Подателя Жизни! Пусть останки ваши станут добычей червей и кровососов, а души ваши да терзаются вечно в чертогах Льда!». Так он сказал вождю и Искромёту и наложил на них неодолимое заклятье, словно выжег клеймо: «Отвергнуты раз и навсегда».

Им глядели вслед до тех пор, пока они не исчезли в зарослях ветвистого тальника, щетинисто пересекавших речную долину. Зольница каталась в ногах Отца Огневика, умоляла простить непутёвого мужа – старик не отвечал, только неотрывно смотрел вдаль и сжимал в правой руке резной посох с костяным набалдашником. А когда изгои окончательно пропали с глаз, старик вздохнул и направился к себе в избу. Вслед за ним начали разбредаться и остальные. Спустя короткое время на месте собрания остался один Головня. Он сидел на снегу и, скрипя зубами, сжимал и разжимал кулаки в истёртых рукавицах. Мысли сковал странный паралич – они вязли, как лошади в трясине, ни туда, ни сюда. Кто-то пихнул его в плечо. Головня поднял глаза – над ним нависал Огонёк.

– Дед это… ну, хочет тебя видеть.

– Зачем я ему?

– Его спросишь. Он сказал привести.

Неимоверным усилием воли Головня поднялся на ноги и поплёлся за внуком Отца Огневика.

В жилище Отца, кроме него самого, была ещё Ярка – ворошила угли в очаге. Светозар ушёл в мужское жилище выгребать запрятанные вещи древних – старик решил не тянуть с этим делом, навести порядок в общине. У девок тем же самым занялась Варениха, мерзкая бабка, больше всех падкая на реликвии. Замаливала грехи ретивостью.

Старик сидел на ближних ко входу, почётных, нарах и сумрачно глядел на Головню. Возле него, чуть в стороне от окна, стоял столик – редкостная вещь, почище «льдинки», выменянная у гостей на пять пятков соболиных шкурок. Прямо над Отцом на угловой полочке выстроились раскрашенные деревянные фигурки работы Жара-Костореза, изображавшие Огонь и добрых духов.

– Явился, перелёт? Ну садись, поговорим. – Отец указал на правые от себя нары, где обычно спали не самые важные гости. Головня прошёл туда, слегка приволакивая ногу, опустился на лавку, пристроившись под окном, на свету. Лицо Отца терялось в полумраке.

– Ну что, получил урок? – спросил старик.

Без злобы спросил, хотя и сурово, как родитель спрашивает нерадивого сына.

– Получил, Отче, – глухо ответил загонщик, опустив глаза.

– Понял теперь, что с недостойными дружбу водил?

Головне захотелось огрызнуться, но он сдержался. Не потому, что боялся Отца, а из уважения к возрасту. Негоже младшим спорить со старшими.

– Понял, Отче.

Правая рука Отца легла на столик. Серебряный перстень тускло замерцал, отразив пламя костра.

Ярка, закончив ворошить угли, отставила в сторону кочергу, присела у стены, лицом к Отцу и Головне. Загонщик надеялся, что она уйдёт, но та никуда не собиралась уходить. Бросив враждебный взгляд на гостя, проворчала:

– Понял он… Ты каяться должен, руки целовать, что не изгнали вместе с этим отребьем.

Головня не испугался – изумился: как смеет она без разрешения Отца встревать в разговор? Но тут же сообразил: смеет. Ведь она будущий Отец. Для того, видать, и оставил её здесь старик, чтобы набиралась опыта, как надо говорить с крамольниками.

– Ты не враг мне, Головня, – продолжал Отец Огневик. – Ты оступившийся. Был бы врагом, шёл бы сейчас через сугробы вместе с еретиками. Но я помню – ты пытался открыть мне глаза на плавильщика. Тебе было не по нраву то, что он делал, но ты смолчал. Думал, сочтут доносчиком, переветом.

Вот оно что! Выходит, разговор тот, неловкий и странный, спас ему жизнь. Чудны дела Твои, Господи!

– Дух твой мечется, Головня. Ты искал пристанище, а нашёл искус. Не с теми связал свои надежды. Коварные льстецы обманули тебя, приковали к себе лживыми словесами. Небось, Искру сулили, лукавые наветчики, да? – каркнул вдруг старик. – Горе мне, что не распознал твоего порыва. Что оттолкнул тебя, не уразумев причины, зачем явился. Моя вина. И вину эту я искуплю прощением. Ибо и в милости, и в карах надлежит знать меру. Оступившийся однажды может вернуться к Огню; нет нужды отталкивать его беспощадностью.

Ярка шумно вдохнула, поджала жирные губы в знак недовольства. Но перечить не смела.

– Кто же теперь будет вождём? – глухо вопросил Головня, тиская ладони.

– Это уж община решит.

Ярка не выдержала, всколыхнулась раздражённо:

– Община решит так, как скажем мы.

Глаза у неё были прозрачные и плоские, как ледышки. Внутри – икринки зрачков: плавали, бились, точно хотели вырваться наружу. Взгляд пронизывал и обжигал.

Старик посмотрел укоризненно на дочь, покачал головой.

– Эх-хе-хе-хе-хе, смутьяны…

Сказал – и оба родича уткнулись взорами в пол, устланный шкурами. Не простое то было слово, а с подковыркой, с намёком, с опасной зацепочкой. Загонщик даже на всякий случай полез за пазуху, притронулся к неровному чёрному катышку на сушёной жиле – отвёл порчу.

Отец заметил его движение и сразу подобрался, вперил остренький взгляд.

– Ты чего там шебуршишь? Не за оберегом ли полез, дурачина?

– За ним, Отче.

– Чтоб тебя, еретика такого! Что об амулетах в Книге сказано, а? «Носящий побрякушки противен Господу». Так говорил Огонь! А потому – в пламя его, в пламя!

Головня возразил угрюмо:

– Это от матери осталось. Память. Да и все так делают… Любого спроси…

– То-то и оно, недотёпа. Все вы, грязееды, в смраде и гнили пребываете. Все до единого.

Он не рассердился, нет. Он опечалился! И лицо его, жёлтое, словно высушенная кожа, сплошь покрылось мелкими трещинками, и весь он ссутулился, поник, как вымотанный конь.

Старик обронил, ни на кого не глядя:

– Косторезу быть вождём, – затем посетовал со вздохом: – Мало преданных, много колеблющихся. Не из кого выбирать. Слетай-ка за Жаром, Головня. Пусть придёт немедля.

Загонщик вскочил, будто ему зад обожгло, и полетел. Так прытко, что самому стало неловко. На полпути сбавил шаг, двинулся не спеша, пристально озираясь вокруг.

Община бурлила. Гомон шёл отовсюду, люди спорили, кричали, плакали. Никто не работал, все только ходили и болтали друг с другом. Посреди стойбища, на площадке для собраний, красовалась пирамида из дров, прикрытых лапником. Огонёк хлопотал возле неё, разжигал костёр. Варениха тащила из женского жилища туго набитый мешочек, голосила: «Вот она, скверна-то! Вот оно, растление! Вот он, соблазн еретический – да сгинет в святом пламени! Тьфу на него!». Светозар шуровал в избе Пылана, выгребал все реликвии подчистую. Сам Пылан бегал вокруг жилища и горестно вопил, хватаясь за голову.

А кругом расстилалась привычная серость: снег цвета помертвелой коры, небо как заячья шкура, жилища словно огромные сугробы, и люди точно льдинки, скользящие в серебристых волнах весеннего потока.

И голос. Он сказал Головне с презрением и язвительной насмешкой:

– Зачем явился? Ты, горевестник, что тебе надо? Порча на тебе, несчастный пятерик. Сказано было матери твоей: пятый в семье – к беде, вытравь его, удали. Но ты цеплялся за жизнь, последыш, – всех братьев сгубил и сестёр, один остался! И выжил. А зачем? Чтобы лишить нас отрады и надежды? Лучше б отец твой и впрямь был тебе отцом – тогда бы ты умер, как твои братья и сёстры, все четверо, и не пакостил бы нам, засранец. Да и мать твоя о чём думала? От кузнецов надо нести первого, второго, третьего, но уж не пятого! Зло наложишь на зло – получишь лютое зло. Глупая баба…

Так говорила Рдяница, когда загонщик явился к ней в избу, чтобы позвать Костореза. Она стояла перед Головнёй, уперев ладони в бока, сухая и костлявая, как оглобля, и лицо её, смолоду выглядевшее старым, кривилось и шло морщинами – истое лицо злого духа! Мужа её не было дома, да и сама она вошла туда лишь вослед Головне. Жёсткой ладонью втолкнув загонщика в полумрак, грянула прямо в ухо: «Вождя тебе мало? Беду нам принёс, паршивец?».

– Врёшь ты всё, Рдяница, – ощерился Головня. – Отцом моим был Костровик, сын Румянца, а никакой не кузнец. Все это знают.

– Если б так, быть бы тебе на небесах, а не поганить тайгу своим дыханием. Порочное семя было у Костровика, всякого спроси. Вот и нашептали матери твоей, чтоб к кузнецу шла, к чужаку. Будто я не знаю! Бабка Варениха и нашептала, зараза.

– Врёшь ты всё! – повторил Головня. – Простить не можешь, что через меня твоего ненаглядного вытурили. Не к Искромёту разве бегала, а? А Жар-то небось и не знает.

– Наушничать ты горазд, это да. Не отнять…

Но Головня уже ничего не слышал.

– Я избранный, ясно? Огонь послал мне реликвию, чтобы очистить нас от скверны. И отец мой радуется сейчас, взирая с небес. Он был отличный загонщик, получше многих. Не его вина, что все дети ушли к Огню. Будто он один такой! У тебя у самой трое погибло, а один вообще мёртвым родился. А у Ярки разве все выжили? Двое только и осталось. Скажешь, не от Светозара они?..

Он говорил что-то ещё, перебивая сам себя, а Рдяница щурила галечные глаза и плотно сжимала дёргающиеся губы – свирепая ведьма, узревшая лик Огня. Гнев вспыхивал и гас в её очах, перекатываясь ледяным шаром, и лицо её каменело и трескалось, точно глина в пламени. Она порывалась что-то ответить, землистые губы раскрылись, обнажив черноту ядовитого рта, но затем потухла и сухо заметила:

– Как же, нашёл бы ты реликвию, кабы не мёртвое место. Там этого добра всегда было навалом…

– А чьей же волей мы там оказались? – напирал Головня. – Не Огня разве?

И Рдяница, побеждённая, спросила:

– Зачем припёрся? Выкладывай уже.

Головня, тяжело дыша, сказал:

– Мне Жар нужен. Отец за ним послал…

Рдяница глянула исподлобья и выдала:

– Посланного ветер носит. Ищи его сам.

И Головня пошёл, скрежеща зубами, и думал в ожесточении: надо было рассказать Жару о её ночных похождениях. Взгрели бы потаскуху хорошенько, поучили уму-разуму. К плавильщику она бегала, стерва, и понятно зачем.

Косторез нашёлся в мужском жилище – сидел возле очага, прикрыв глаза, хлебал кипяток. Лицо у него было осунувшееся, под глазами набрякли синяки. А рядом с ним и вокруг него сидели и лежали загонщики – три по пять человек или больше. Душно было в срубе, хоть топор вешай. Будто не люди, а медведи там жили, хоронясь от зимы. И сквозь липкий потный дым проглядывали бурые лохмы и рыжая шерсть, и волосня на обнажённых руках.

Головня замер, окинул взором жилище.

– Жар, Отец хочет тебя видеть.

Тот вскинул жидкие брови, переглянулся с товарищами, потом поднялся и двинулся к выходу, перешагивая через лежащих.

Толстопузый двоежёнец Сиян сказал ему:

– Ты не поддавайся, Жар, слышь? Крепись там.

Тот бледно улыбнулся и кивнул. Подступив к Головне, почесал свою щёку – голую, как у подростка.

– Зачем я Отцу?

Головня, конечно, знал ответ, но отчего-то смолчал и пожал плечами, а затем вышел вон, даже не обернувшись.

Так они и пошли к Отцу Огневику: Головня – впереди, а Жар – сзади. Головня слышал его шаги и натужное сопение, и чувствовал, как растёт в Косторезе беспокойство, но ему почему-то не хотелось говорить с ним и даже смотреть на него – пусть себе идёт, будущий вождь, и томится неизвестностью, приближаясь к жилищу подлинного владыки общины, а Головня будет хранить многозначительное молчание. Так сладостно знать, но дразнить неизвестностью!

Они вошли. Головня остановился на мгновение у входа, сказал почтительно: «Вот он, Жар, Отец», и подсел к очагу. Косторез ступил внутрь и запнулся, упал на четвереньки. Вскинул голову, как пёс, ждущий выволочки, пролепетал: «Ты звал меня, Отец?», и поднялся, отряхиваясь. Но тут же спохватился, согнулся в коленях и просеменил к костру.

Трус он был, этот Жар-Косторез, хоть и наделённый необычайным даром. Отец Огневик вертел им как хотел.

– Общине нужен новый вождь, – сказал старик, когда Косторез уселся напротив него. – Им будешь ты, Жар.

Тот растерянно улыбнулся, пробежал взглядом по лицам сидевших – не шутка ли это? Потом ответил, чуть подрагивая губами:

– Но… Отец, община решит…

– Община решит, – согласился старик. – И вождём станешь ты.

Он сказал это тихо, без напора, но, казалось, прогремел на всю тайгу.

Косторез сглотнул, потёр ладонью кулак, уставился на огонь, будто ждал от него совета. Потом поднял глаза и вопросил со страхом:

– Потяну ли, Отче?

Старик ответил ему:

– Так велит Огонь.

Жар колебался, просил избрать другого, говорил, что недостоин, даже стонал от ужаса, но встречал лишь непреклонность и суровый отказ. Ярка в сердцах воскликнула:

– Будь моя воля, жену бы твою избрали вождём, а не тебя. У Рдяницы-то воля покрепче будет.

И Жар тут же сник, пробормотал слова благодарности и помолился за удачу общего дела.

Потом Отец принялся толковать об изгнании Ледовой скверны, о спасительной опеке Господа, о новом загоне, а Жар кивал и не спускал с него преданного взора, заверяя, что будет послушен не только ему, но и детям его и внукам. Так они решили с Отцом Огневиком, и Косторез дал клятву над пламенем.

Затем они пили кипяток и ели собачатину, а Головня думал с затаённым злорадством, что долгожданная победа не принесла старику радости. Гладенькое лицо его оставалось задумчивым, в голосе не чувствовалось торжества.

– Ходи путями Огня, Головня, и тоже станешь вождём, – назидательно произнёс старик. – Огонь привечает верных. Помни об этом во все дни свои. А теперь ступай. Пусть Жар найдёт тебе дело.

И загонщик вышел – багровый от ярости и досады. Лютый дед извёл его хлеще голода.

Теперь в общине было тихо. Ни криков, ни ругани, ни смеха, ни слёз. Только потрескивал догорающий в середине стойбища костёр да слышался скрежет лопат по дереву – бабы выгребали навоз из хлевов. Мужики, как видно, разъехались – кто за дровами, кто за сеном. Все вернулись к будничным заботам, словно и не было собрания, переломившего судьбу пополам. Жизнь всколыхнулась, как река, в которую бросили огромный камень, и снова потекла себе спокойно. Вот только не было больше ни вождя, ни плавильщика, ни реликвий, ни надежд на Искру. Ради чего тогда жить?

Перво-наперво Головня решил заглянуть к Сполоху. Он чувствовал вину перед ним, хоть и невольную. Оправдаться не надеялся – думал поддержать да перетолковать вдвоём, как им дальше в общине обретаться.

Но пошёл не напрямик, через площадку для собраний, где издыхал, вспыхивая углями, костёр, а по задам, мимо глухих стен, по краю косогора.

А на задах чего только не было: утонувшие в сугробах сани, воткнутые в землю лыжи, выброшенные на мороз старые шкуры (твёрдые от собачьей слюны), рассохшиеся кадки, вёсла от кожемяк, медвежьи и оленьи кости, глиняные черепки, а ещё занесённые снегом земляные валы с жёлтыми потёками и обломки серых от дыма и пыли льдин, когда-то закрывавших окна. Внизу, на реке, сгрудились вокруг прорубей коровы. Приставленные к стаду мальчишки покрикивали на них, отгоняли нетерпеливых хворостинами. Там же крутились и собаки, охраняли скотину от волков, надеясь на людскую подачку. Головня обогнул жилище Сияна и вдруг, к своему изумлению, налетел на Искру. Та шла за водой с коромыслом на плече. Столкнувшись с Головнёй, уронила вёдра, те так и покатились по снежной тропе, пока не уткнулись в сугробы. Девка оторопела на миг, потом упала на колени и разрыдалась.

– Прости, Головня. Не хотела показывать твой подарок. Но Огнеглазка, дура, упёрлась, грозила Варенихе рассказать. Что мне было делать? Я с неё взяла клятву. Думала, побоится, а она всё деду растрепала. Как же мне теперь жить? Бабы волчицами смотрят, а отец грозится на следующую зиму замуж отдать. За Павлуцкого… И реликвию отняли. Я хотела погадать на ней, уж так мечтала, так мечтала… А теперь что же? Как же быть, Головня?

Загонщик, растерявшись, пробормотал:

– Да ладно, что ты… Ну, встань, встань, неловко же…

Она ползла к нему, хотела обнять его ноги, но Головня не давался, отступал. Произнёс холодно:

– Это я виноват. Знал, чем дело кончится. Не должен был давать тебе «льдинку». На мне грех, не на тебе.

Она подняла на него прекрасные полные слёз глаза, шмыгнула носом, приоткрыла рот. Головня стиснул зубы и, обойдя её, направился дальше.

Возле жилища изгнанного вождя ездовые псы лизали рыбьи очистки. Головня остановился, взял в обход, чтобы не ломиться через голодную свору. Обычно псы были смирные, но иногда сходили с ума, бросались на других собак и коров, рвали их в клочья. Такое случалось с ними либо после дальнего пути, либо с голодухи. И тогда люди бежали за Огоньком: кроме него некому было унять разбушевавшихся зверюг. Огонёк приходил, лупил собак рукавицами по мордам, прохаживался палкой по их спинам, хватал вожака за уши и тащил его в жилище, чтоб охолонул. Без вожака псы быстро смирели – бери их голыми руками.

Головня взял правее, прошёл мимо хлева и подступил, озираясь, ко входу в избу. Остановился в нерешительности и прислушался. Ему вдруг пришло в голову, что если мачеха Сполоха там, то вся его затея – корове под хвост. Баба была гневливая, вспыльчивая, а сейчас, потеряв мужа, и вовсе могла ошалеть.

Он услышал шелестящий звук струи, бьющей в снег, осторожно заглянул за угол. Спиной к нему, покачиваясь, как молодая берёзка на ветру, стоял сын вождя и справлял нужду. Под ногами, виляя хвостом, крутилась собака – ждала, когда можно будет полизать солёный снег. Справа был загон для лошадей. Одна из кобыл, бельмастая, белого окраса, перевесила морду через ограду, принюхивалась к хозяину, поводила ушами. Головня узнал кобылицу – на ней вождь ездил ловить Большого-И-Старого. Тосковала, значит, по господину.

Сполох сопел, запрокинув голову и уперевшись левой рукой в наклонную стену, нимало не смущённый тем, что его могли увидеть из женского жилища. Головня подумал было, что он пьян, но тут же сообразил – откуда? Кислого молока-то нет, если только дурман-травы не надышался.

Он тихо позвал его:

– Сполох.

Тот повернул голову, вскинул левую бровь. Сын вождя был без колпака, нечёсаные лохмы расплескались по плечам, закрыли лоб и брови.

– Зачем пришёл, наветчик? – он прищурился и добавил, усмехнувшись: – Это из-за тебя сейчас Искра там вопила?

Голос у него был не пьяный, а больной, с надрывом. Завязав жилой штаны, Сполох повернулся к нему, надвинул на голову колпак. Глаза его смотрели пронзительно и недобро, лицо блестело, точно жиром смазанное.

– Нет на мне навета, – твёрдо ответил Головня. – Глупость есть, а навета нет. Ты это знай.

Сполох постоял молча, не сводя с него взгляда. Потом сказал:

– Да мне-то теперь всё едино – глупость, навет. Через тебя беду терплю…

– Что ж мне теперь, в ледяные поля уйти, чтоб тебе на душе полегчало?

– А это уж как хочешь: можешь в ледяные поля, можешь в лес. Хоть к колдуну в зубы. Плакать не буду, Уголёк.

Головня вздрогнул. Назвать загонщика детским именем – хуже нет обиды. От ярости сжались кулаки, глаза застлала пелена.

– Ты бы придержал язык, Сполох. Метёшь как помелом. Нехорошо.

Тот слушал его, брезгливо подрагивая ноздрями – взъерошенный, неопрятный – истый пёс, вылезший из навозной кучи. Потом вдруг подступил вплотную, схватил бывшего товарища за грудки и встряхнул:

– Не приближайся ко мне, падаль. Сиди в своей норке и не шебурши, с-сучонок. Пошёл, пошёл.

Сильным толчком он опрокинул Головню на спину, а затем, не дав опомниться, принялся пинать.

– Сучий потрох, отродье потаскухи-матери, ты кем себя возомнил? Я-то хоть сын вождя, а ты как был пустым местом, так и останешься. Тявкаешь как беззубый щенок, ждёшь, когда возьмут тебя за загривок и вышвырнут прочь…

Головня ворочался, прикрывая лицо руками. Пытался встать, но Сполох раз за разом валил его на землю. Наконец, загонщику удалось откатиться в сторону и вскочить. Тело у него гудело от ударов, губы стали липкими и солоноватыми.

– Кабы не был ты друг мне, ответил бы за всё, – рявкнул он, схаркивая кровь.

– А ты падаль, гнильё вонючее, поганый чёрный пёс, – заорал Сполох, вновь кидаясь на него.

Головня увернулся и врезал товарищу по челюсти, но тут же получил ответный удар по шее. Сильный удар, болезненный – даже колпак сбился. Он набычился, выставил вперёд кулаки, прошипел:

– Не друг ты мне больше, Сполох. Так и знай.

– С такими друзьями врагов не надо, – огрызнулся тот.

Они кружили друг возле друга, примериваясь для удара. У Головни сочилась кровь меж зубов, кололо в правом боку, он тяжело дышал, но отступать не хотел. Сполох был без рукавиц, кулаки его запунцовели от мороза, открытые уши горели как ошпаренные.

– Как там у Отца на Яркиных харчах? – спросил сын вождя, оскалясь. – Хорошо было?

– Иди ты ко Льду, – ответил Головня, бросаясь на противника.

Они покатились по снегу, лупцуя друг друга. Рядом неистово залаяла собака, которой так и не дали полизать пропитанный мочой снег. Скоро к месту событий сбежались другие псы. На шум вышла Зольница, засмеялась, увидев побоище.

– Вот кого Огонь принёс. А ну-ка наподдай ему, сынок, чтоб жизнь невзвидел.

Оба бойца уже выдыхались, но злая баба подзуживала их да ещё принесла из жилища маслобойку и принялась колошматить измученного Головню по спине. Меховик смягчал удары, но загонщику всё равно приходилось туго. Тело одеревенело от боли, в глазах вспыхивали искры, из носа и разбитых губ капала кровь. Он заорал в отчаянии, готовый уже вонзить зубы в глотку Сполоха, но тут чьи-то руки вцепились ему в плечи и отодрали от лежащего на снегу сына вождя.

– Хватит! Хватит! – прокричал ему на ухо испуганный голос. – Лёд отуманил!

Головня ещё вырывался, пытаясь врезать противнику, визжал что-то непотребное, но его оттаскивали всё дальше и дальше, а потом повалили на снег, и голос Жара-Костореза крикнул:

– Хватит! Хватит! Не дело это!

Головня с трудом сел, очумело огляделся. В башке гудело, снег забился за шиворот и теперь таял, стекая по спине ледяными ручейками. Пот стремительно замерзал, превращаясь в наледь.

Новый вождь нависал над ним словно родитель над расшалившимся ребёнком. Редковласое лицо его терялось под колпаком, так что Головня видел лишь жидкую бородёнку да выпяченную нижнюю губу.

– Раздухарились, – сказал Жар. – Олени!

Возникший рядом Отец объявил:

– Воистину бесы показали своё лицо. Поднял руку брат на брата. Вот он, Лёд-то! Корчится в муках, корёжит вам души. А вы и рады ему отдаться, паскудники.

– Что сделаем с ними? – спросил Жар-Косторез у старика.

Отец засопел, зыркая из-под дряблых век. Промолвил:

– Сполоха – в мужское жилище, а мачеху его – в женское. Нет у вас более своей избы, пакостники. Отныне станете блудить по чужим дворам как безродные бродяги. А этого телёнка, – показал он на Головню, – отправь за табуном. Пусть проветрится.

– Последнего лишаешь, Отче! – горестно воскликнула Зольница.

– Поделом! – ответил тот.

У бабы затряслись губы, он спрятала лицо в ладонях. Сполох тяжело поднялся, вытер рукавом разбитый нос. От него шёл пар, лицо алело, с волос капал пот. Он сумрачно глянул на Отца, но ничего не сказал. Только буркнул напоследок Головне:

– Доберусь ещё до тебя, сволочь.

И ушёл в жилище.

Головня же, стирая снегом кровь с лица, посмотрел на Искру. Та держалась в отдалении, не смела подойти к нему, но загонщик перехватил её взгляд – страдальческий, испуганный, сокрушённый. Укор совести кольнул его (зачем обидел девку?), но загонщик был слишком зол, чтобы утешать Искру. Хмуро осклабившись, он сказал Косторезу:

– Слышь, вождь, Отец сказал, чтоб ты меня за табуном отправил. А куда – не сказал. Может, спросим у него, а?

Жар поднял на него выжженные глаза.

– Наглеешь. Не к добру. Мало тебе? – вздохнул и отвернулся. – Табун – Лёд с ним. Дрова нужны.

– Ладно, – проворчал Головня, отряхиваясь. – Будут вам дрова.

Глава шестая

Глаза лошади – как два потухших угля. Морда – тёплый ворсистый камень. Зверь обдал Головню горячим дыханием, потянулся носом – загонщик отстранился и сплюнул, накидывая поводья на шею кобылы. Затем очистил нос лошади от сосулек, проверил подпругу и поправил вьючное седло.

Сумрак стремительно наступал, сжирая краски. Головня не боялся темноты, теперь это было его время – время отверженных смутьянов.

Последние дни пролетели как сон. Возле Головни появлялись и исчезали какие-то люди, они что-то говорили ему, толкали в плечи – он не отвечал. Иногда приходил Жар. Бормотал, не глядя в глаза: «Ты это… пойди, копыта прижги… коровам». Головня поднимался и шёл, а вокруг шелестели злые голоски: «Отцу передался… Плавильщика с вождём заложил… Небось, наушничает старику, с рук его кормится…». Голоски плыли где-то над ним и внутри него. Он шёл сквозь них, как сквозь пургу, – выставив вперёд голову и вжав подбородок в грудь. Потом, когда голоса оставались позади, он облегчённо расправлял плечи и поднимал лицо. Но потом ему приходилось возвращаться, и всё повторялось.

Он достиг края, превратился в отщепенца.

Голос Огонька барабанил над очагом россыпью мелких камешков. Захлёбывающаяся речь его то превращалась в журчащий ручеёк, то вновь извергалась мощным потоком. Слушая внука Отца Огневика, Головня чувствовал, как странное озарение постигает его. Названия ему он дать не мог, но чем дольше говорил Огонёк, тем чётче постигал Головня, как ему следует поступить.

А Огонёк тараторил:

– Как поднялись, отец уж говорит: «Недоброе что-то. Падалью тянет». Собаки тоже всполошились… залаяли… не уймёшь. Еле успокоили их, положились на милость Огня… тронулись. Едем и чувствуем – запах такой… не наш. Чужой какой-то. А уж псы разволновались – так и тянут прочь, будто демоны в них вселились. И вот думаю я: «Неужто чёрные пришельцы?». Думаю и сам себе не верю. А на душе камень такой… тяжесть, хоть из нарт выпрыгивай. Билось во мне что-то, стучало вот здесь, – Огонёк притронулся пальцем к макушке. – Верьте-не верьте, а чуял я… И тут ка-ак шарахнет! Да с раскатами… Аж земля сотряслась. Истинная правда! Жар подтвердит. Жахнуло… точно скала с неба упала. Псов оглушило – метнулись кто куда… в ремнях запутались… А мы – кубарем с нарт, все в снегу – страху-то, страху! Будто Лёд с неба спустился… Жар себя потерял, пополз на четвереньках, а отец сидит в сугробе и ругается… рычит. Я с псами вожусь… пытаюсь распутать. И се, зрим: над самым окоёмом… вдалеке… несутся, угорелые – олени! Видимо-невидимо. Точно стая волков их гонит. А только нет там волков. Нету! А знаете, что было? Кто догадливый? – Огонёк улыбнулся, многозначительно вылупил глазёнки. – Пришельцы! Точно такие, какими их старик описывал… чёрные, как угольки… а одёжа – будто наизнанку… кожей наружу. Так чудно! Мчат на конях и палками машут… у каждого своя… прижимают одним концом к плечу и бахают… Великий Огонь, спаси и сохрани! И сверху – клянусь вам! – тёмные демоны так и сигают. И вообразите-ка: на небе неведомо что творится, духи завывают, а тут – прорва оленей и пришельцы… все – с громовыми палками. Мчатся, лупят, и олени падают – один, второй… третий… а грохот-то, грохот! Жар в снег зарылся… верещит. Мы с отцом застыли, не двигаемся. Колдовские чары! Олени несутся вдалеке… А чёрные пришельцы гонят их, гонят… А вслед за ними – духи холода, духи болезней… летят, оскалясь, и лязгают зубами… пожирают свет… и всё темней и темней вокруг…

Жутко и странно было слушать это. Точно ожили кошмары, обретя плоть и кровь, и мерещилось, будто в жилище тоже становится темнее, и уже вползают туда, спускаясь по дымным извивам, демоны стужи и мрака. Люди цепенели от ужаса, чуя, как наплывает с юга мгла, которая – может, через день или два – явится к ним. Стариковская сказка оказалась былью.

Все приуныли, а Головня, наоборот, обрадовался. Он увидел в этом знак судьбы. Если Огонь прогневался на него, значит, надо было поклониться Льду. А там хоть трава не расти!

Он понял это ещё три дня назад, когда вместе с Лучиной и Сияном пробивал замёрзшую за ночь прорубь. Вернее, они с Лучиной расчищали прорубь, а Сиян подновлял ледяной валик, чтобы скотина не соскальзывала в воду. Прорубь была старая, за ночь успела зарасти белой коркой и взирала на людей бельмастым глазом, словно говорила: «Меня сломаете, новая появится. Не совладать вам с тёмным богом, ох не совладать». Работа не ладилась: пешни выскакивали из ладоней, сердце стучало как бешеное, перед глазами стояла пелена. Демон голода разъедал тела. Наплывающая дремота клонила к земле, манила дивными видениями.

– Давайте-давайте, – торопил их Сиян, – пошевеливайтесь.

Огрызнуться не было сил. Сцепив зубы, они били ломами по слуду и думали о еде.

Лучина промолвил, вытирая пот со лба:

– А я вот слыхал, в одной общине загонщика гром поразил, когда он перечил вождю. А был тот загонщик родственником Отца. И что? Ушёл по морошковой тропе.

Сиян почмокал жирными губами, но промолчал. Лучина же продолжил:

– А вот ещё слыхал: в другой общине вождя хотели изгнать, но враги его сами стали изгоями.

Сиян почесал толстую шею, произнёс:

– Дело-то богоугодное.

Головня криво ухмыльнулся, поняв, на кого они намекают. Ему ужасно захотелось плюнуть рыбаку в надутую рожу. Он сдержался, лишь тихо прогудел:

– Перед Огнём не отмоетесь.

Скуластое плоское лицо Сияна расплылось в мечтательной улыбке. Он был себе на уме, этот прелюбодей и затейник, водивший за нос самого Отца Огневика. Никогда невозможно было понять, говорит он серьёзно или порет чепуху. На всё у него была готова шутка – даже с исповедей выходил так, словно побывал на пиру. Щерился весело да приговаривал: «Не погрешишь – не покаешься. Правильно я говорю, ребята?». И подмигивал проходящим бабам. А те заливались румянцем и хохотали, отмахиваясь от него: «Пошёл, пошёл, бедовый».

Никто лучше него не умел делать валики у проруби. Оттого и любили его бабы. Бывало, спустится иная за водой, поглядит на ледяной валик и скажет: «Добрая работа. Не иначе, Сиян постарался».

– Дело-то богоугодное, – повторил Сиян, проверяя остроту топора, который держал в правой руке.

– Колдуна небось не случайно встретил, – добавил Лучина и зевнул, прикрыв рот рукавицей.

– Небось! – важно повторил Сиян.

Головня перебегал глазами с одного на другого, и руки его начали дрожать. Затаясь, он наблюдал за хищниками, как мышь, прячущаяся от совы. А негодяи перекидывались замечаниями, будто его рядом и не было.

– Колдун наворожил, вот и нашёл реликвию, – промолвил Лучина.

– А то!

– Без колдуна ничего бы не было.

– Ничего.

– Колдун всему виной.

– Он.

Головня бросил пешню, выпрямился. Сиян – он всегда такой, но Лучина? Головня глянул на него: мелкий, жилистый, с узким сухим личиком, лыбится, обнажая остренькие зубки, приспускает веки, словно в блаженном сне.

Сиян высморкался в снег и вытер нос рукавом:

– Работать-то будете нынче, дрыщи?

Значит, это была всего лишь шутка – злая, паршивая шутка. Но Головня решил – нет, то был знак! Колдун звал его, глаголя устами двух насмешников.

А через три дня в общину нагрянули гости. Для кого-то желанные, а для Головни – роковые. Они прибыли из общины Павлуцких, от родичей Светозара, приехали к месту обмена на саврасых кобылицах, пригнали обоз со строганиной, рыбой и мороженой ягодой, привели четырёх коров и пяток лошадей. Меняться с ними поехали Жар, Светозар и Огонёк. На большой улов не рассчитывали, слишком мало было в общине пушнины, чтоб запастись серой и железом на зиму вперёд. О скотине не думали вовсе. А поди ж ты – Огонь снизошёл к мольбам Артамоновых, кинул кусок, чтоб не окочурились.

Место обмена – длинная ржавая палка с выцветшими ленточками на верхушке. Воткнул её первый Артамонов, хотя иные молвят, что Павлуцкий. Завидуют! Никак не могут, подлецы, простить, что артамоновский вождь обошёл всех на празднике Огня, первым напоил скакуна из Хрустального озера.

Каждую зиму Артамоновы доставляли к урочищу Двух Рек песцовый и соболий мех, чтобы забрать железо и серу, привезённые Павлуцкими. Иногда к месту обмена приходили гости из дальних краёв – странные долговязые люди с узкими лицами и непонятной речью – привозили ткани, самоцветы и пиво в глиняных кувшинах. Им тоже нужна была пушнина, и Артамоновы делились ею с ними.

В этот раз Костореза со спутниками поджидали двое Павлуцких – отец и сын. Приехали говорить о свадьбе младшего Павлуцкого и Огнеглазки, дочки Светозара. Жар, не будь дураком, проводил их в общину. Отец Огневик, увидевши такое, растаял, пригласил к себе. Лебезил и заискивал, будто перед самим Огнём. Оно и понятно: спасители рода! Избавители от голода. Не чудо ли?

Головня видел их, когда они выходили из жилища Отца. Они были веселы и беспечны, духи радости витали над ними, а родичи счастливыми криками приветствовали их.

– Конец голоду! – вещал Отец Огневик. – Конец испытаниям! Празднуйте, люди! Празднуйте избавление от бед! Долго Огонь испытывал нашу веру, вёл нас через ледяную пустошь невзгод и потерь. Маловерные сдались и ушли в чёрную бездну, но мы, сохранившие надежду, достигли блаженных чертогов. Слава, слава Творцу жизни и мудрости Его! Страшные бедствия обрушил Он на нас, но очистительное пламя выжгло скверну. Воистину нет пределов милости Его!

Люди, тесным полукругом стоявшие перед ним, вопили «Слава!» и валились на колени, полные восторга и священного трепета, а старик смотрел на них и улыбался – лукавый, хитрый лис.

Жених Огнеглазки – высокий, рыжий, широкоплечий – вышагивал меж Светозаром и Яркой, а сзади вертелся Огонёк, нашёптывал что-то будущему родственнику, хихикал. Тот улыбался и кивал, поводя вокруг холодным взором, и видно было, что привык он к почёту, не впервой ему такая честь – Огонь коснулся его дланью, и удача сопутствовала ему. Перед Отцом не робел, шёл спокойно, смотрел прямо, не пряча глаз – второй Светозар, могучее подспорье Отца. Огнеглазка же, двигаясь следом, смущалась и млела, с тихой радостью глядя ему в спину.

Они шли к нартам, на которых приехали гости, и общинники двигались вслед за ними, переползали на коленях и выли как помешанные: «Долгих лет жизни Отцу… счастья Павлуцким… здоровья молодым». Мужики цокали языками, разглядывая приведённых ими лошадей. Щупали их за ушами и выше холки, толковали меж собой:

– На полтора пальца жира будет. Добрая скотина. Должно, целую зиму на воле паслась.

Общую радость едва не испортил Сполох. Он выступил навстречу и крикнул с горькой ухмылкой:

– Да восславим мудрость Отца нашего Огневика, забравшего у нас Большого-И-Старого во имя торжества Огня и посрамления маловерных. Да преклоним головы пред неиссякаемой милостью его, спасшей наши души от скверны…

Припухшие от недосыпа глаза его смотрели на Отца с вызовом, нечёсаные волосы торчали во все стороны. Загонщики повалили дерзкого на снег, заткнули ему глотку, потащили в жилище. Слышно было, как он вырывался из их рук и кричал – бешено, зло: «Чёрные пришельцы… Знак судьбы… Проклятье на вас всех…».

Зольница припала к ногам Отца Огневика, взмолилась:

– Кто по молодости не безумствовал, Отец? Дай ему срок, и он исправится.

Старик надменно задрал бороду.

– Сегодня прощу – ради счастья внучки. Но видит Огонь, допрыгается он у тебя, засранец.

Потом был обряд Приобщения и праздник – неистовый, бурный, неудержимый. Веселились как в последний раз. Счастье переполняло людей, но счастье это было с горчинкой – весть о страшных пришельцах, виденных Жаром и его спутниками по пути к месту обмена, отравила Артамоновым радость. Снова и снова расспрашивали Огонька и Костореза о необычайной встрече с жуткими созданиями, снова и снова прислушивались к шуму ветра – не приближаются ли отродья Льда?

Отец Огневик, одетый торжественно – в лисий меховик с колпаком из лап чернобурки, перепоясанный шерстяным кушаком с серебряными нитями, – забрался на крышу своего жилища, громогласно взывал оттуда к Господу, благодарил за милость и просил о защите. Висевшие на его поясе железные и бронзовые фигурки зверей и птиц позвякивали, стукаясь друг о друга. Жених водил пригнанных в подарок кобылиц и коров вокруг дома старика, а тот высекал огнивом искры над каждой скотиной и вёл счёт: «Одна корова, две коровы, три коровы…». Потом объявил, изображая Огонь: «Девицу я дал – пусть станет началом людей. Скот я дал – пусть даст большой приплод. Священный огонь да зажжётся! Приди, о покровитель семейных уз!». Затем бросил огниво в трубу, где его поймал Светозар.

Мужики скакали на лошадях вокруг стойбища, кидали друг другу зашитое в мешок тело собаки, утопленной ради такого случая в проруби; парни прыгали через поставленные торцом сани, перетягивали кожаный ремень; девки водили хоровод у костра, пели песни. Пьяное молоко лилось рекой. Огнеглазка безвылазно сидела в жилище Отца, стерегла своё счастье. Ей не полагалось участвовать в торжестве – она должна была тихо маяться в уголке и ждать своего часа.

Старик рвал сено над коленопреклонённым женихом в знак его покорности, водил молодых поклониться кобыльей голове. Преподнёс старшему Павлуцкому одну лисью и полтора пятка горностаевых шкурок, серебряную упряжку, бронзовое блюдо, железный светильник и медный ларец с вделанными самоцветами (дар гостей из Загорья); Светозар и Огонёк пригнали двух рыжих кобыл (ездили за ними в урочище Рогов, где пасся общинный табун).

Соседей угощали три дня. На последнем пиру, когда уже доедали обёрнутые брюшным жиром сердце и печень быка, Сиян-рыбак вдруг поднялся и возгласил:

– Хочу и я поделиться своей радостью, братья. Сват наш, почтенный Пепел, оказал мне честь и согласился стать кумом: моя Искра пойдёт за второго его сына Теплыша на празднике Огня. Да будет крепнуть дружба меж Артамоновыми и Павлуцкими! Да не исчезнет она вовек!

Это было в мужском жилище, среди чада костра, когда загонщики, уже слегка захмелевшие, позволили себе расстегнуть меховики и снять набрюшники – вольность, которую осуждал Пламяслав и не приветствовал Отец Огневик. Все бросились поздравлять удачливого рыбака, и только Головня сидел как громом поражённый. Искра пойдёт за Павлуцкого. Как смириться с этим? Как принять?

Израненный факелами сумрак дрожал над стойбищем, распадался на опалённые куски. Головне было душно. Он хотел скрыться от Огня, но где? В тайге? Или у Павлуцких? Мир не принимал его. От безнадёги щемило сердце. Он кружил по общине как слепой, лихорадочно припоминая все события последних дней, искал выход, но не находил. Думал броситься к Сияну, умолить его подождать с помолвкой. Потом решил пойти к Отцу Огневику, потолковать с ним – авось снизойдёт к смиренной просьбе загонщика. В отчаянии хотел даже ринуться к Жару – пусть созовёт собрание, а уж там посмотрим. Мысли вспыхивали одна за другой – горячие, яркие – и немедленно тухли, словно раскалённый кусок железа в холодной воде. Всё было тщетно, надежда умерла.

А потом в памяти всплыл голос Сполоха: «Хоть к колдуну в зубы».

Что за странное проклятье! С чего вдруг к колдуну? Мог ведь сказать: «Иди ты ко Льду» или «Провалиться тебе на этом месте», но сказал: «К колдуну». Это знак, как и тогда, у проруби. Пламяслав говорил: «Когда мы жили у большой воды, Лёд держался от нас в отдалении, а про колдуна мы и не слыхали. Последние времена грядут, оттого и сыплются на нас несчастья: голод, чёрные пришельцы и колдун».

Откуда явился этот колдун? Из какой общины пришёл? Отрыжка мрака, смрадная гниль, тлетворный искус. Так говорил Отец Огневик.

Почему бы и впрямь не пойти к колдуну?

Нечто отвратительное и склизкое рисовалось воображению: черви в навозе, разложившиеся трупы, личинки в гнилом мясе. Душа Головни коробилась, что-то злое, лютое нарастало в ней.

Да, он уйдёт к колдуну. Так он решил. Дождался, пока община заснёт, набрал варёного мяса из горшков, взял в мужском жилище котелок для воды, прихватил топорик, чтобы рубить ветки, не забыл также плетёные снегоступы, и пошёл в загон. Там оседлал лошадь-трёхзимку – хорошего, крепкого зверя.

В последний раз оглянулся на стойбище. Он не уходил навсегда. Он уходил, чтобы вернуться. Но вернуться не таким, каким был, а совсем иным – свободным, могучим, познавшим колдовскую силу. И пусть все дрожат: Отец Огневик, Ярка, Сиян, все! Скоро им станет тошно!

Глава седьмая

На четвёртый день тайга осталась позади, и начались ледяные поля – скованные морозом бескрайние болота, усеянные хилыми тонкими деревцами и рощами ломкого колючего лозняка. Идти напролом нечего было и думать – приходилось то и дело объезжать заметённые снегом заросли, выискивая речушку или озерцо, шарахаться по бугристыми топям, сбивая копыта усталой лошадке.

В детстве мать говорила ему: «Будешь себя плохо вести, отдам колдуну». Он замирал от страха, сражённый этой угрозой, и спрашивал мать: «Кто такой колдун?». Она отвечала: «Приспешник Льда, злой чародей. Он живёт за большой водой, за Каменной лощиной, в ледяных полях, в студёных горах, в красной скале на берегу великой реки». И Головня ужасался ещё больше, потому что не мог представить себе, как можно жить за большой водой. Он спрашивал мать: «Зачем колдуну столько воды?», и мать отвечала: «Огонь разлил её, чтобы колдун не ходил в тайгу».

Матери не стало, но слова эти повторял Пламяслав: «Как увидите красную скалу на берегу великой реки, бегите прочь. Это проклятое место. Всяк вошедший туда будет заморочен и навечно отдан Льду. Там обитает колдун, насылающий мор и голод».

Говорят, кто-то видел эту скалу. Говорят, смельчаки приближались к ней и успели рассмотреть чародея, взирающего на них с утёса, но бежали сломя голову и все как один утратили разум.

Ноги и руки Головни цепенели, и сердце замирало от страха, когда он думал об этом. Но он продолжал упрямо гнать лошадь, вспоминая, как несправедливо обошлась с ним судьба. Только вперёд, не останавливаться! Пусть он погубит свою душу, но отомстит за все обиды. И получит Искру.

Он шёл, оставляя большую воду к западу, огибал её, направляясь прямиком в ледяные поля. Родичи догнали Головню на четвёртый день. Собачья упряжка выплыла из мутного окоёма, набухла размытой жирной точкой. Прытко и уверенно шла она по следу, и загонщик пожалел, что запряг лошадь: на собаках было куда легче уйти от погони.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.