# Девушка за спиной (сборник)

Илья Казаков

Тонкие и захватывающие психологические рассказы Ильи Казакова покорили Рунет. Мужская аудитория считает его своим автором, женская – своим. Казаков идет по жизни с широко раскрытыми глазами и с интересом слушает своих читателей, а они – его. Пронзительно честные, душевные, жизненные, предельно искренние новеллы автора о сложных взаимоотношениях между мужчинами и женщинами отражают всю суть нашего беспокойного времени. Это стиль Довлатова и юмор Зощенко.
Илья Казаков более двух десятков лет работает на телевидении в качестве популярного комментатора и ведущего спортивных программ, работал пресс-атташе сборной России по футболу, написал несколько книг о футболе. Теперь с присущим ему талантом и остроумием он вторгается на новую территорию – современной романтической прозы. И делает это блестяще.

# Илья Аркадьевич Казаков. Девушка за спиной. Рассказы

> Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.


> © И. А. Казаков, 2017

> © ООО «Издательство АСТ», 2017

## Старое платье

Я лежал на кровати и смотрел на ее отражение в зеркале.

Мне нравилось разглядывать ее именно так. Шкаф был куплен пару недель назад, ещё пах лаком и в нем не успели поселиться скелеты, а зеркало отражало только ее и иногда меня.

Когда говорят, что все женщины – собственницы, я не соглашаюсь. Мужчины собственники не в пример больше. Женщине достаточно, когда ты просто с ней. Все твои «прошлые» – знамя ее победы. Она выиграла финал и может торжествовать. Не забывая, правда, на всякий случай оглядываться.

Нам же воспоминания о «прошлых» малоприятны. И если мы слышим: «Как долго я тебя ждала», то раздражаемся, что ждала не одна.

Она видела, что я ее рассматриваю. И нарочно крутила бёдрами.

Очень красивыми бёдрами, надо сказать.

– Очень, – искренне сказал я, услышав вопрос, идёт ли ей это белье.

Ей всё шло. Она могла завернуться в полотенце после душа и всё равно выглядела как Одри Хепбёрн.

Вот уже три недели как я сходил с ума.

– Милый, ты же сердишься на меня, что мы сегодня туда идём? – спросила она.

Я пожал плечами. Настолько, насколько это можно было сделать, лёжа на спине.

– Ты же понимаешь, что нас больше ничего не связывает. У меня есть только ты.

Я не знал, зачем она снова начала этот неприятный мне разговор.

Я его никогда не видел, не хотел ничего слышать о нем.

Его просто не было. Ее бывшего.

Не было.

– Я же не виновата, что его тоже позвали. Они ведь друзья.

Подошла ко мне – уже в колготках и блузке. У неё всегда были удивительно сладкие губы.

– Мой ревнивый дурачок.

Я не спорил. Даже не пытался.


Особняк казался гигантским. И выглядел так, словно ему было лет двести, хотя точно был построен недавно.

С ней здоровались. Со мной нет.

Она это видела и постоянно пробовала меня поддержать. Прижималась теснее. Держала за талию. Я это ценил – и одновременно раздражался. И всё не мог угадать – кто он?

С этим седым, но еще молодым она поздоровалась сухо, но он задержал свои губы у ее щеки дольше, чем было нужно.

С этим худющим лысым она была приветлива и даже покраснела.

Я не знал, зачем я здесь. Не знал, почему я был слишком деликатным с ней. Не мог сказать, что меня раздражает.

Тридцать лет – странный возраст. Хотя, вероятно, дело было вовсе не в количестве прожитых лет.

А во мне.

Или, скорее – в ней.

На первом же свидании она сказала, что против серьезных отношений. Я спросил: почему? Она не ответила.

Я спросил еще раз. Тогда она сказала, что слишком сильно любила своего бывшего мужчину. Что он сделал ей очень больно и она не хочет, чтобы это повторилось когда-нибудь с кем-нибудь еще.

Я сказал, что моя мама мечтала о сыне-враче. Что я так и не стал врачом. Но могу попробовать вылечить ее.

Ей стало смешно. И она никуда не ушла.

Ни в тот вечер, ни в последующий.

Я был нежен с ней, даже когда меня что-то раздражало. Ежедневно нежен. Настолько, что даже когда я слушал в машине по пути на работу шансон, мне по-прежнему мерещилось, что это играет «Радио Jazz».


Я сразу понял, что это он. Когда увидел, как он на нее смотрит. А она на него. Можно было даже не спрашивать.

Рядом с ним была девушка. Тоже стройная, тоже рыжеволосая. И даже смеялась приблизительно так же.

Она увидела, что я смотрю на него и сразу же прислонилась ко мне. Сзади, сплетя руки у меня на груди.

– Ничего не хочешь сказать? – спросил я.

Она покачала головой.

– О’кей.

Настроение у меня окончательно испортилось. Я посмотрел на часы. Мы были здесь уже больше часа. Три бокала шампанского, ощущение собственной ненужности и впустую потраченного времени.

Я оставил ее и подошел к стойке бара. Бармен вопросительно посмотрел на меня.

– Виски, – сказал я и удивился, как хрипло звучит мой голос. Поставил пустой стаканчик на черное стекло и попросил повторить.

Она осталась стоять там, где я ее оставил. Не сводила с него глаз. Даже не заметила меня. Я взял ее за руку. Вероятно, слишком сильно, потому что она вскрикнула. Посмотрела на меня удивленно.

– Поехали, – сказал я.

Мне было всё равно, поедет она со мной или нет. Завтра бы я сожалел, а сегодня нет. Но она послушно пошла. Чуть не успевая за мной, но я не выпускал ее руки. Практически тащил.

В такси я поцеловал ее. Потом сжал ее волосы, намотав их себе на кулак. Наверное, ей было больно. Но я старался, чтобы не очень.


Платье треснуло так громко, что я сначала даже не поверил, что шелк может так звучать.

Она смотрела на меня, а я на нее. И уже не видел в ее глазах его, только себя.

– Это мое любимое платье, – сказала она.

Без вызова или обиды. Просто свидетельствуя то, что я сейчас сделал.

– Я всё видел, – сказал я и толкнул ее на кровать.

Снял с себя одежду. Затем сдернул с нее колготки и так же легко, как платье, разорвал на ней белье.

– Нет! – сказала она. – Нет!

Но я не послушался и взял ее так жестко, что удивил сам себя.


Она дышала мне в шею, не переставая гладить. Рука сползала от груди к животу и затем возвращалась обратно.

– Можно задать тебе один вопрос?

Я кивнул. Я знал, что теперь она точно моя, и не боялся никаких вопросов.

Вообще ничего не боялся.

– Ты сказал, что всё видел? Что видел?

– Куда и как ты смотрела.

Она вздохнула.

– Мне совсем его не жалко. Наверное, ты был прав.

Я ее не понял. Не понял второй фразы.

– Давно надо было с ним расстаться. Но я не могла. Я его очень любила… Привыкла за столько лет. – Она засмеялась. – Так здóрово было чувствовать его на себе. Была какая-то удивительная приятность.

Мне реально было уже всё равно. Я словно что-то порвал вместе с платьем. Какие-то страхи или комплексы.

– Когда я увидела его на той девушке, я просто не поверила.

Я совсем перестал ее понимать. Просто слушал.

– Я его купила в крошечном городке рядом с Римом. Давным-давно, с первой зарплаты. Такой маленький магазин, магазин-ателье. Меньше этой спальни. И была уверена, что таких больше нет. Мне так сказали тогда – оно одно на целом свете.

– Ты о чем? – спросил я, догадываясь.

Она хлопнула меня по плечу.

– О платье! На той девушке, на которую я смотрела весь вечер, было точно такое же, но новое. Ты же тоже заметил, я видела, как ты глаз с нее не спускал.

– Да… – сказал я. Потому что просто надо было что-то сказать. И потом не выдержал. Спросил: – А он?..

– Он? – переспросила она и вдруг поняла.

Снова провела по мне ноготками, это было удивительно приятно.

– А он не пришел, наверное. Я его не видела.

Я лежал и думал: сказать ей «выходи за меня» или нет?

Она засмеялась.

– Знаешь, я так хотела, чтобы меня мой любимый человек однажды взял именно так. Разорвав на мне одежду. Силой, но без грубости… – Прижалась ко мне. – Мне хорошо с тобой.

Думать дальше не было никакого смысла.

И я сказал.

## Амнезия

– Что со мной? – спросил Ираклий, и по его взгляду было понятно, что он сомневается даже в нас – настоящие ли мы? – не говоря уже о недавнем прошлом. На лбу у него пухла шишка, формой и цветом напоминая переспелое яблоко, чудом провисевшее нетронутым на ветке до октября.

– Ты как товарищ Бендер, – виновато сказал Андрей. – Попал под лошадь своим породистым грузинским лицом.

– Под какую лошадь?

Выпивать на детской площадке, конечно, не стоило. Но их в Москве стало столько, что ранним вечером в пятницу так легко было найти пустующую. С качелями, каруселями и домиками-теремками. В принципе, мы выпили не на ней, а до нее. Чтобы не переходить границы. И только потом вступили на резиновые плиты, по которым так весело было бегать. Пожалуй, только ранней весной бывает ощущение той детской легкости – когда хочется раскинуть руки как крылья и полететь над землей. Вот и мы бегали, качались на качелях, пытаясь сделать «солнышко». Но избегали каруселей, чтобы не травмировать раньше времени вестибулярный аппарат.

Ираклий бежал быстрее всех. И совершенно напрасно опускал при этом голову. Андрей увидел его слишком поздно, чтобы попытаться затормозить на красивых качелях в форме кареты. Это было как в замедленной съемке. Сначала наш грузинский друг полетел, потом упал. Мы бежали к нему изо всех сил и – стыдно признаться – не сразу сумели справиться с хохотом.

– Тебе надо домой, – сказал я. – Ледяной компресс – и полежать. Лучше – прямо до завтра.

Ираклий смотрел сквозь меня. От этого было не по себе.

– Какое сегодня число? – спросил Андрей.

– Двадцать первое.

– А месяц?

– Четвертый.

Мы переглянулись. Чтобы пожать плечами.

– Вроде нормальный, – сказал я.

Мы довели его до такси, которое стояло неподалеку.

– Давай мы с тобой поедем. Мало ли…

Он отказался и умчался от нас. Я смотрел вслед машине, а когда перевел взгляд, увидел на другой стороне улицы электронное табло на доме. На котором горели три цифры – «21» и «4». И как-то мне это не понравилось. Настолько, что я потянул Андрея за руку и показал в ту сторону. Он посмотрел на табло, потом на меня. Взгляд его был напряженным, как мои мысли.


Дверь в подъезд открылась сразу, пальцы сами вызвонили на клавиатуре домофона знакомый код. А ключ от квартиры никак не хотел поворачиваться в скважине, застрял в ней напрочь.

Ираклий его крутил, вертел. Толкал дверь, пытался чуть приподнять ее, полагая, что ее перекосило и поэтому ключ не хочет открывать замок.

И тут дверь распахнулась. Женщина смотрела на Ираклия так, словно удивлялась, вопрос только – чему именно?

– Извини, Лена, – сказал он жене и шагнул в прихожую. – Меня лошадь сбила. Наверное, поэтому всё не так.

Снял ботинки, прямо в куртке прошел в гостиную и рухнул на диван, желая, чтобы никто его не трогал. Чтобы дали выспаться. Лена повернулась к полуголому мужчине, выглядывавшему из спальни, и приложила палец к губам. Но прежде прозвучало мужское:

– Это кто?

С очень угрожающими интонациями. Ираклий встал с дивана и сжал кулаки. И тот, голый, тоже приготовился к драке.


Его телефон не отвечал.

– Как думаешь, – спросил я, – он в порядке?

Андрей пожал плечами, и только.

– Такси не найдешь. Если бы он по телефону его заказал, а то просто сел в первое попавшееся и вперед.

– Звони, – сказал он, подумав.

И я звонил. Снова и снова. Пока мне не ответили.

– Хрен моржовый! – заорали мы в трубку. – Ты цел?

– Кто это? – ответили нам. Женским голосом.

– Где Ираклий? Что с ним?

– Можете его забрать по адресу… – сказал голос.

И назвал совершенно незнакомую улицу.


Такси приехало почти сразу. Я смотрел в окошко на радостных москвичей и думал: почему его занесло именно туда?

Водитель домчал с ветерком. Домофон тоже открыли сразу.

– Здравствуйте, – произнес я, когда дверь распахнулась, и… вытаращил глаза. На его бывшую.

Я впервые переступил порог ее квартиры. Она нас недолюбливала. Или не любила. Считала, что мы плохо на него влияем, как разведенные. Возможно, была права.

После того как Ираклий женился и переехал к ней в центр, мы ни разу не собирались у него дома. Рестораны, дома отдыха, бани, но только не квартира…

Он лежал на спине, широко раскинув руки и закрыв глаза. И выглядел совершенно счастливым. Несмотря на свежий синяк под глазом и гематому во весь лоб.

– Наверное, надо вызвать полицию, – нерешительно сказал Андрей. – Вдруг он умрет.

Ее новый муж схватил его за руку и сказал:

– Не надо.

– С ним все в порядке. Он резко встал и поэтому упал. Закружилась голова. – Ленин голос почти не дрожал.

Можно было бы поверить, если бы не синяк под глазом. Можно упасть и удариться, но только не этим местом – если рядом нет мебели с острыми углами.

Ираклия определенно били.

Мускулатура у мужика была достойная.

Будь он похилее, можно было бы с ним подраться. А так – разве что вдвоем на одного.

Пока я вяло размышлял об этом, Ираклий открыл глаза. Мы поняли это не сразу, только после того, как он спросил:

– Что мы тут делаем?

Ответить на это было сложно.

– Кратковременная амнезия, – сказал я. – Возникает от сильного удара и, вероятно, исчезает от того же самого.

– Лечи подобное подобным, – добавил Андрей. – Еще древние говорили.

На детскую площадку мы не пошли. Хотя она была совсем рядом и тоже совершенно пустая. В кафе было как-то надежнее.

– Что удивительно, – начал Ираклий, – я ведь совершенно забыл, что мы в разводе. Приперся туда.

– Ты как Доцент, – хмыкнул Андрей. – До сих помню, а дальше не помню.

Я подумал и предположил:

– У тебя, наверное, чувство вины осталось подсознательно. Когда выпивал с нами раньше, было некомфортно – в предчувствии люлей дома. Вот и сработало: чувствовал себя плохо, выпили, мы рядом. Всё совпало, ты и рванул в прежнюю жизнь.

– Согласен, – сказал Ираклий. – Я как развелся, сколько бы мы ни выпивали – никогда плохо не было.

– Чего ты в драку полез? С новым мужем.

– А как? – не понял он. – Он же голый, в моей спальне. Если бы мне всё равно было, тогда бы не полез.

– В смысле: «всё равно»? – не поняли мы.

Ираклий потупился.

– Я когда на диван лег, мне хорошо стало. Пахло так… знакомо. Диван, дом, и она молчала, не ругалась, как обычно. И вдруг этот. Голый.

– Ясно, – сказал я, пытаясь представить себя на его месте.

– Я, может быть, всегда этого хотел, – сказал он.

И мы снова не поняли, о чем он.

– Чтобы она виноватой передо мной была, чтобы не только я. Накричать на нее, чтобы она правоту мою почувствовала.

– Накричал? – спросил Андрей.

Ираклий потер синяк. Поморщился.

– Ладно, – сказал я. – Ты ушел и ушел, а ему мучиться.

– Почему? – быстро спросил Ираклий.

– Не потому, что ты пришел, – пояснил Андрей. – И не потому, что она тебе дверь открыла.

– Ты на его диван лег. Как хозяин. А она не прогнала, даже слова не сказала.

Он смотрел на нас и сомневался.

– Думаете, поэтому он меня и ударил?

– Конечно, – сказал я. – Какие сомнения?

– Диван, брат, это не хрен собачий, – кивнул Андрей и поднял стакан с виски, салютуя героя. – Диван – это главное место для мужика в квартире.

Мы чокнулись, выпили и вдруг он спросил. Словно не у нас, а себя:

– Может, она меня все еще любит?

Мы вздрогнули.

– У тебя же амнезия была, а не слабоумие, – сказал Андрей. – Она не любит. Просто ей как бальзам на душу, что мужья из-за нее у нее же на глазах подрались.

– Так он победил, – грустно сказал Ираклий.

– Ни хрена ты в бабах не понимаешь, – сказал я.

Он неожиданно обиделся.

– Можно подумать, ты понимаешь.

– Тоже не понимает, – вмешался Андрей. – Их вообще понять невозможно.

Ираклий смотрел на нас и о чем-то думал. Разве что не гудел от напряжения.

– Знаете что?

Мы не знали.

– Я ведь до сих пор еще ее люблю, гадину. Ненавижу и люблю.

– Бывает, – сказал я с неопределенной интонацией. Потому что тема эта мне нравилась все меньше.

– Я подумал, если от удара по голове бывает амнезия, ну у меня уже точно, может быть, надо мне так дать, чтобы я совсем ее забыл?

Он не шутил.

– А как дать? – спросил я. – Так и убить можно.

– Если ты вообще всё забудешь? – поинтересовался Андрей.

Но он нас уже не слышал. Склонился к нам и говорил слишком быстро:

– Я всё придумал. Вы меня сейчас ударите как следует. Когда очнусь, скажете, что я влюблен в кого-ни- будь.

– Представляешь, – задумчиво сказал Андрей, – ты очнешься и вдруг узнаешь, что гей.

Ираклий побледнел.

– Да ладно, – вмешался я. – Не бойся. – И смотрел на его стакан. На то, как тают две таблетки от бессонницы на дне.

Мне обычно хватало половинки, чтобы отрубиться сразу и надолго. Но тут дело было серьезнее.

– Давайте до дна, за успех нашего дела.

Мы выпили.

Через пятнадцать минут он спал, повалившись на стол.

– И что мы ему скажем, когда очнется? – спросил Андрей.

Я думал и не знал, что ответить. Смотрел по сторонам. По телевизору пела Алена Апина.

– Как она мне нравилась в детстве, – сказал Андрей. – Реально классная баба. И в разводе, я читал. – Он осекся и посмотрел на меня.

– Почему нет? – сказал я.

– Почему нет, – повторил он.

У нас было время до утра, чтобы подумать.

## Душительница

– А у вас когда-нибудь был секс?..

Витёк заикался. С первого класса. Поэтому мы ждали. Терпеливо, несмотря на пятничный вечер в орущем баре.

– Сссекс, – повторил он, и было видно, что заклинило не его самого, а его речевую моторку. – Сексссс…

Заики не всегда говорят тихо. На нас начали оборачиваться. В основном девушки под тридцать. Или за тридцать. Понять это в центре Москвы порой решительно невозможно. Да и незачем.

– Секс, – снова повторил Витёк и в отчаянии затих.

Как игрушка на батарейках, у которых кончился заряд в этих самых батарейках.

– Ладно, признаюсь, – сказал Серега. – У меня был. И даже не один раз.

– С… с… с…

– Что значит «с кем»? – удивился Серега. – С женщинами, разумеется. – Подумал и добавил: – То есть сначала с женщинами.

Мы вытаращили глаза, но он тут же пояснил:

– Теперь с женой.

– Скотина, – отмучился наконец Витёк. – Был у тебя секс с…

Мы затаились, но он справился.

– С душительницей?

– Ничего себе! – удивился я. – Ты нам это не рассказывал. Это когда она тебя шарфом душит?

Витёк покачал головой.

Мы ему не поверили.

– С настоящей, что ли? Маньячкой?

Он кивал, ссутулившись, и поза его пылала отчаянием. У Вити было два развода, трехкомнатная квартира на Тверской и розовые очки. Сквозь которые он смотрел на жизнь. Или если точнее – на девушек. Искал идеал и быстро разочаровывался.

Чтобы снова искать. Он очень хотел найти идеал сразу. И чтобы навсегда.

Мы уже путались в них. Настолько, что Сережина жена запретила ему приходить с ними к ним домой.

> «Вот когда найдёшь ту самую – пущу. А то у нас две девки растут. Ты им жизненные идеалы не рушь».

– Ну тебе хоть понравилось? – спросил я.

– Очень, – сказал он. – Я влюбился.

– Познакомился в ресторане?

Пятница, мы никуда не спешили. Главное было вернуться домой до полуночи, как заведено.

– На работе.

Серега присвистнул.

– Для корпоративов рановато.

– Бухгалтерия, – сказал Витёк, словно стесняясь.

Я снова удивился.

Потому что никогда раньше не слышал о маньяках в бухгалтерии. Тем более о сексуальных.

– А как? – спросил Серега настойчиво. – Как ты понял?

– Мы уснули, – сказал Витёк. – Не сразу, очень хорошо было. Я ее гладил-гладил… хотел, чтобы она мне что-нибудь сказала… ну, такое… – Он взял стакан с виски, махнул его моментально. – Потом я проснулся, что-то встревожило словно. И вижу как она т… т…

– Брат, я с тобой как в «Поле чудес» играю, – сказал Серега. – Первая буква, а потом затык.

– Трусы? – попробовал подсказать я. И сам понял, что неудачно.

– Тут… передо мной. Со своей стороны кровати тянет руки к моему горлу. А во взгляде вообще ничего человеческого… И знаете, что самое страшное?

Мы не знали.

– Увидела, что я на неё смотрю, и залаяла. Громко так. Гав-гав! Я чуть не обосрался со страха.

– Ну ни хрена себе! – сказали мы в голос.

– Я бы убежал, – добавил Серега.

– Я и убежал. Теперь боюсь домой идти.

– У неё ключи есть? – спросил я.

– Нет… Но на работу я не пошёл. И домой не иду.

– Мы тебя не бросим, – пообещал Серега.

А я всё думал. Что-то не сходилось.

– Может, тебе померещилось?

Он хмыкнул. Да так грустно, что сразу стало ясно – не померещилось.

– Может, лунатик? – задумался Серега вслух. – У нас в пионерлагере был один. По коридорам ночью бродил. Правда, падла, всё в комнаты девчонок норовил зайти. Думаю, косил под лунатика.

– Не лунатик она? – спросил я Витька.

– Да откуда мне знать? Первая ночь была.

Мы посидели ещё немного.

А потом ещё немного. Пока не поняли, что всё – уже хватит.

И решили, что домой Витьку по-любому надо идти.


В квартире никого не было. И свет не горел.

– Ну, видишь, – сказали мы. – Может, и маньячка, но с мозгами.

На часах была почти полночь. Мы уже опаздывали. Сели в лифт, нажали кнопку первого этажа.

А когда двери закрылись, услышали дикий крик. Кричал определённо Витёк.

Я хотел остановить лифт. Но Серега не дал.

– С первого этажа сразу назад поедем. А то застрянем ещё и тогда не спасём.

Я думал, что и так уже можем не спасти, но не спорил, молчал.

– Дверь не выбить, – сказал Серега. – Звоню.

Было тихо. Потом послышались шаги. Мы поняли, что нас рассматривают в глазок и что вряд ли это делает Витёк.

Мы ошиблись.

Витёк стоял в дверном проеме и молча смотрел на нас. Свет горел над зеркалом в коридоре, отбрасывая от предметов причудливые нехорошие тени.

– Ты чего орал? – спросил Серега, переступая порог. И тоже замолчал.

Я заглянул через его плечо и увидел женщину, лежащую на диване. С закрытыми глазами.

– Ты ее убил, что ли? – спросил Серега минут через пять. – В целях самообороны?

Женщина была красивая. Но на любителя. Такого, как Витёк, например. Ноги-сиськи-губы-волосы… И при этом какое-то отсутствие индивидуальности. Женщины в центре Москвы сегодня такие… как под копирку. Не отличишь. На кухне стали бить часы. Как в фильмах ужасов.

И тут она открыла глаза. Очень медленно. Отчего стало ещё страшнее.

Смотрела на нас, не мигая.

И вдруг залаяла:

– Гав! Гав!

Я заорал. А Серега швырнул в неё какую-то вазочку из коридора. И попал. Прямо в голову.

Она дернулась и медленно сказала ему:

– Говори со мной. Говори, что ты хочешь сделать со мной.

– Замолчи! – заорал Витёк и бросился ее душить.

– Говори со мной, – пророкотала она нарастающим басом. – Гааавв… Гав…

– Ну ты урод, – сказал Серега. – Чокнутый урод.

Витёк сидел на диване. Точнее, он сидел на ней, а она лежала на диване. Лежала неподвижно. Но мне казалось, что ее пальцы шевелятся.

– Механизм попался бракованный, – сказал Витёк. – Мне так хорошо было, что я почти забыл, что она кукла… Ее тоже заедает, оказалось.

– Две заики чокнутых! – сказал Серега, но уже не так зло. Голос у него дрожал, и мне казалось, что он тоже начал заикаться.

– Ну а ты что молчишь? Что ты всегда молчишь?! – крикнул он мне точь-в-точь как моя жена. Даже с теми же интонациями.

Я подошёл к дивану и осторожно погладил её. По ноге, но в таком месте, чтобы Витёк не обиделся. Кожа была удивительно приятная на ощупь.

– Бухгалтер, – сказал я. – Милый мой бухгалтер. Вот ты какой…

– Говори со мной, – сказала она в ответ. – Говори…

«Все бабы одинаковые», – подумал я.

## Прогноз погоды

– А мне бокал белого, – произнёс он, и вдруг его интонация начала падать.

Падала, падала, стремясь к полу. То ли как сбитый бомбардировщик, то ли как курс рубля прошлой осенью.

– Слушай, я всё время забываю, – сказал он, словно извиняясь. – У меня опять денег с собой нет.

– Да ладно, – сказал я миролюбиво. – Угощаю.

Антон улыбнулся, но улыбка вышла какой-то неловкой. Как и пауза, которая после этого повисла.

– У меня приятель есть, киношник, – издалека начал я. – Большой человек. Он мне рассказывал, как много лет назад их юная банда млела от общения с одним великим. Он их каждый раз вывозил на обед в какой-то дешевейший азербайджанский шалман рядом с «Мосфильмом». Заурядная забегаловка, но готовили так, что с ума можно было сойти. И всё время за них платил. Им неудобно было, и однажды, когда официант счет принес, они чуть ли не драку устроили. Чек выхватывали, спорили… Потом, когда победитель из кармана деньги доставал, он спохватился. Ну и спросил у старшего: «Простите, вы не возражаете?» А тот посмотрел на него насмешливо и говорит: «Здесь заплатить славы нет».

Друг развеселился.

– Смешно. Правда, смешно. Сильно!

– А то, – подмигнул я. И спросил: – Почему нет-то?

Он прилично зарабатывал. Мог с зарплаты квартиру купить. В ипотеку, конечно, но всё равно.

– Ты по телевизору что смотришь? – вдруг спросил он.

Я удивился.

– Футбол смотрю… – И задумался.

– А я прогноз погоды, – вздохнул Антон.

– Ха! – сказал я и повторил. – Ха-ха! Прогноз погоды любой мужик смотрит.

– Ты на каком канале смотришь?

Я опять задумался. Он просто ловил меня врасплох, я не знал, что ответить.

– Да на всех…

Он не отреагировал.

– Понимаю, – сказал я. – Но не понимаю. Какая связь Гидрометцентра с деньгами? Ты же ведь не споришь, надеюсь – про атмосферное давление или влажность?

Принесли вино. Ему, а мне чай. Он пил, я ждал, пока чай хоть немного остынет.

– Я Серафиму клею, – сказал он. – С НТВ. Все деньги туда, хоть кредит бери.

– Куда «туда»? – спросил я. – Что, прямо туда или куда?

– Да в никуда, если честно. Сначала цветы, конфеты. Потом рестораны. Подарки. А толку нет.

Я запутался. Надо было бы тоже выпить, чтобы стало понятнее, но я был за рулем.

– Ты хочешь сказать, что она подарки берет, но у вас чисто платонические отношения?

– Да. – Антон кивнул. – Я сам так хочу.

– О! – сказал я. – О-о!

Он ждал.

– Отчего же?

– Ты ее видел вообще-то?

Я не видел. Но уже представлял.

– Куколка в мини-юбке?

– Сам ты куколка.

С экрана телефона на меня смотрела гордая веселая девушка. В очках. Возможно, с двумя высшими образованиями. Я наклонил телефон, потому что был уверен, что где-то там – сбоку на фото – скрывается новый «Лексус». Или «Мерседес».

– Я тебя понимаю, – сказал я и сразу вспомнил молодость. Раннюю.

– Ты ее боишься.

– Нет, – отмахнулся Антон. – Я боюсь сделать один неправильный шаг. Точнее, такой один неправильный шаг, после которого она от меня уйдет. А я хочу на ней жениться.

Я пожал ему руку.

– Поздравляю! У тебя наконец-то появилась цель. – И не удержался: – А о чем вы говорите – о погоде?

– Ты что, дурак?

Раньше он не обижался.

– Она умная, красивая, утонченная девушка. Я себя идиотом рядом с ней чувствую.

– И как давно ты за ней ухаживаешь?

– Месяц и два дня, – сказал он с ходу.

Я не поверил.

– Месяц и два дня? И у тебя уже нет денег? И у вас даже еще не было секса?

У меня просто это не вязалось в голове. Одно с другим. Потраченные деньги и только разговоры.

– А на что ты деньги тратишь? Научи.

– Билеты в театр. На футбол.

– И всё? – Я не поверил.

– Нет, не всё. Но знаешь, сколько два лучших билета стоят в Большой? Или в Мариинку? Плюс самолет, бизнес-классом.

Он сказал, я не поверил.

– А ты кто?

– В каком смысле?

– Ну, кто ты? Жил-был художник один и на все деньги купил целое море цветов? Или миллионер-инкогнито? Она знает, что ты не олигарх?

– Знает, – сказал он. – Она у меня дома была.

– О! – еще раз произнес я.

И замолчал. Надолго. Минут на пять.

– В принципе, без секса даже лучше. Первые пару месяцев. Каждое прикосновение начинает с ума сводить. Зато потом…

– Секс у меня есть, – сказал он. – Хороший.

Я отпрянул. Потому что удивился. Очень.

– Но не с ней?

– Нет. С уборщицей.

Я вдруг понял, что совсем его не знаю.

– С уборщицей…

– Я в офис раньше других прихожу. Она в кабинет ко мне часов в восемь заходит. Заходила… Теперь раньше, в половину восьмого. Киргизка, очень красивая, просто нереально насколько.

– У вас как в «Газпроме», – сказал я от растерянности. – Уборщицы-красавицы.

– Не, у нас проще, – сказал он. – Она пешком, не на джипе. И сумочка совсем обычная, с рынка.

– Так купи.

Антон посмотрел на меня с таким странным выражениям лица, что я немедленно махнул официанту. Чтобы он принес ему еще вина. И мне заодно.

– Я вот не знаю, надо ей что-то купить или нет.

– Конечно, надо, – сказал я. – На эту бабки пачками швыряешь, а этой только карамельки?

– Понимаешь, – сказал он, – мне не жалко. Просто это пошло будет, богатый мужик, начальник и бедная приезжая девушка. Вот возьмет она деньги, потом от кого-то еще возьмет – и чем всё для нее закончится?

– Вы целуетесь? – спросил я.

Он покраснел:

– Не скажу.

– Ну, ты даешь. Ты же шизоид натуральный. Придумал себе две личности, разделив по максимуму. И как у вас первый раз было?

– Да как-то просто, – сказал он. – Я за столом сидел, она наклонилась – пыль протереть. Прикоснулась – не знаю, случайно или нет. У меня давно никого не было, ну и понеслось. Но ей самой хотелось, никакого насилия.

Тут мне в голову пришла мысль.

– Ты с Гидрометцентром не спишь, чтобы у них ничего общего не было? Просто оттягиваешь?

Антон молчал.

– Я бы сумочку купил. И цветы. Сказал бы, что женюсь на другой, но что ее с радостью буду всегда вспоминать.

– Вообще-то я совета не спрашивал, – сказал он. Но не зло. Спокойно.

– Да я и не советую. Себя представил на твоем месте.

Правда представил. Красивая девушка и еще одна красивая девушка.

Потом вспомнил учебник геометрии.

– Параллельные прямые не пересекаются.

Он невесело усмехнулся.

– Что, если узнает? Твой Гидрометцентр.

– Не узнает, – сказал он.

– Не узнает, – согласился я.

Мы снова помолчали.

– Я вот что подумал. Ты же ведь просто наслаждаешься ситуацией. У тебя два совершенно необычных романа.

– Угу, – кивнул Антон.

– Но это ведь ненадолго. Ты и там, и там к черте подошел. Надо новый этап начинать. Готов?

– Готов.


Через полгода он женился. На Серафиме.

Перед свадьбой мы сидели в караоке. Орали, дурачились.

– Есть вопрос, – сказал я.

– Подарил. – Он сразу догадался.

– Сумочку?

– Нет.

– А что?

– Духи. Духи и новый телефон. И попросил, чтобы она при мне внесла меня в «черный список».

Я удивился.

– Ты что, ей свой номер дал?

– Нет. Просто имя.

Я смотрел на него, смотрел.

– Ты кем хотел в детстве стать?

– Не помню, – сказал он.

И пошел петь. Опять выбрал «Самый лучший день».

Он мне соврал. Мама в детстве водила его в театральный кружок. Но он в итоге закончил финансовую академию.

Я хотел быть космонавтом. А потом генсеком, после Брежнева. Поэтому сначала спел «Траву у дома». А затем про Ленина, партию и комсомол.

Потом я хотел спеть для ведущих прогноза погоды. «Полгода плохая погода».

Антон не разрешил.

Но я не обиделся.

## Чужой столик

Официант стоял, ссутулившись у их столика, и просто ждал. Не высказывая ни вежливой внимательности, ни безразличия. Он был всё равно что холодильник – стоит только пожелать – и еда появится перед тобой, но на что-то больше невозможно было рассчитывать. Уже немолодой уставший человек. Без ручки и блокнотика в руке – признак стремления ресторана к сервису более высокого уровня, чем изначально можно предположить.

Официант дождался, когда клиенты сделают заказ, и пошел к стойке.

Из-за стойки, скучая, смотрела на столик, от которого отошел официант, женщина-менеджер. Посетитель был в ее вкусе: высокий, спокойный, ухоженный, но без излишнего лоска. Но ее сильнее интересовала его спутница. Как всегда. Вечная дуэль за право не уронить самооценку.

Дорогой свитер, нарочито простые бриджи и кеды, которые она тоже приглядела себе в одном из журналов. Здесь эта марка стоила слишком дорого, поэтому она поставила себе целью купить их в Дюссельдорфе, на зимней распродаже.

Настроение немного упало. От мужчины пусть не сильно, но пахло деньгами. На ее месте могла быть она. И тогда не было бы необходимости ходить на нелюбимую работу. В голову снова полезли расплывчатые мечты о салоне красоты или арт-кафе, от которых она отмахнулась не без труда.

Посетители за столиком молчали.

Что было странно, поскольку телефонов у них в руках не было. Он смотрел то в окно, то перед собой, но взгляд его был устремлен не на спутницу, а упирался в стол. Примерно в то место, где стояла вазочка с герберой. А она ласкала ножи, лежавшие рядом с тарелкой. Не просто дотрагивалась до них, а именно ласкала. Ее пальцы рисовали на ножах какие-то извилистые линии, словно она хотела что-то написать невидимыми чернилами.

Или, может быть, на самом деле писала.

Официант принес им воду. Потом хлеб. Потом по салату.

Они принялись за еду.

Всё так же молча.


Женщина посмотрела на него. На своего мужа.

Его вилка охотно выхватывала из тарелки то огурец, то помидор, то брынзу, а маслины отодвигала ближе к краю.

Он не любил маслины, спал на животе и любил нежно покусывать мочку ее правого уха, когда дело доходило до секса. В последнее время это случалось всё реже. Словно у героев банального анекдота. Они были женаты почти двадцать лет, но он держал себя в форме.

Что заставляло ее иногда задуматься: есть ли у него любовница?

У нее любовника не было. Были дети, дом, дела, и на всё это никогда не хватало времени.

Он доел салат, взял бутылку и первый раз после того, как они сели за столик, поднял на нее глаза.

– Ты так и будешь молчать?

– А что, ты тоже так и будешь молчать?

Она видела, что на них из-за стойки пристально смотрит женщина ее лет в строгом черном костюме. Наверное, владелица или менеджер.

Они были красивой парой. И через двадцать лет смотрелись ничуть не хуже, чем в тот самый июньский субботний день. В мае ведь нормальные люди не женятся. Чтобы не маяться всю жизнь.

Официант унес на кухню грязные тарелки. Она чувствовала, как пахнет, приготовляясь, рыба. Еще пара минут, и можно будет подавать горячее.

Официант стоял рядом.

– Я офигеваю, конечно.

– Почему?

Он поморщился.

– Сколько раз одно и то же. Пришли, сидят, молчат. Эти хоть друг на друга смотрят. – Он налил себе кофе и зашел за колонну, чтобы его не было видно из зала. – Правильно я не женился. Тоже так бы сидел.

Он к ней пытался несколько раз подъехать, но она не позволила. И теперь, словно в отместку, он обрушивал на нее потоки своих жизненных позиций. Хорошо, что не бурные.

Она представила, что сидит за столиком напротив этого мужчины. Что она замужем за ним долгие-долгие годы.

Интересно, почему они пришли в ресторан без детей? Чтобы отдохнуть и побыть вдвоем?

Не похоже.


– Мы же совсем с тобой не разговариваем. Только о делах. – Она крошила хлеб на тарелку. Ломала корочку, превращая ее чуть ли не в пыль. Старая привычка, чтобы волнение не вырывалось словами. – Я думала, что это жизнь, а это только список дел. Бесконечный.

Он снова налил себе воды.

– Это и есть жизнь…

Он был все еще красив. К природному обаянию с годами добавилась уверенность. Деньги не всегда портят людей, особенно заработанные деньги.

– Ты постоянно жалуешься. Я прихожу домой и уже в лифте знаю, что сейчас будет. Ты спросишь, как у меня дела на работе. Я скажу, что нормально, и спрошу, как прошел твой день. Ты тоже скажешь «нормально». Мы будем говорить о каких-то пустяках или обсуждать наши семейные дела, а потом ты скажешь – с этой своей идиотской нарочито грустной интонацией – что нам вообще не о чем поговорить.

– Раньше ты был другим. Ты писал мне записки. Дарил цветы, не на праздники, а просто так, от любви. Я все время думаю: хорошо, дети вырастут, уедут, как мы тогда будем жить? Я боюсь старости! Я не боюсь смерти. Я боюсь оказаться совершенно одиноким человеком!

Ему показалось, что она сейчас заплачет. Он ненавидел такие моменты, особенно если это происходило на публике.

Он смотрел на нее и так четко слышал в своей голове ее голос, со знакомыми интонациями воспроизводящий то, о чем она сейчас думала.

– Может быть хватит? Я все время спрашиваю себя – может быть хватит? Лучше сейчас, чем через двадцать лет, когда я буду смотреть в зеркало и видеть старуху.

– Ты постоянно придумываешь какую-то ерунду. Почему ты не в состоянии просто жить? Сегодняшний день, завтрашний…

Официант принес рыбу. От тарелок поднимался пар, они продолжали смотреть друг на друга.

– Приятного аппетита, – наконец сказал он.

– Спасибо, и тебе.

Он взял ее за руку. Она открыла ладонь и погладила пальцами его кожу.

– Ты так и будешь молчать?

– А что, ты тоже так и будешь продолжать молчать?


Официант выпил еще один кофе. От него чуть слышно пахло духами. Вроде бы «Hugo Boss», подумала она.

– Вот ты мне скажи: это нормальные люди?

– Не знаю, – сказала она, смотря уже на мужчину. Синий цвет очень ему шел.

– Час молчат. Час! Слова не сказали. Только смотрят друг на друга и молчат.

– Сразу видно, женатые, – сказал бармен.

Мужчина поднял руку, показал жестом, что просит принести счет.

– Дикобразы зимой, – вдруг сказала она.

Официант с барменом посмотрели на нее с недоумением.

– Дикобразы зимой, – повторила она и произнесла нечто совсем странное. – Не слышал? Я думаю иногда о том, как они зимуют. Вроде бы рядом, но путаясь в чужих колючках. Только зима, тишина и колючки.

– Ну да, – сказал бармен, снова влезая в разговор. – Точно.

– Хорошо, что я не женат. – Официант произнес это так, словно плюнул.

– Да пошел ты. – Она была рада, что наконец сказала ему это.

## Конкурс

Мама хотела, чтобы я ходил на бальные танцы.

Я был не против, как и год назад. Когда она хотела, чтобы я играл на пианино.

Бабушка сняла со своей сберкнижки семьсот рублей, положила их в кошелек, и мы пошли в магазин «Мелодия». Продавщица, к которой мы подошли, очень удивилась.

– Пианино? Он же у вас играет на гитаре.

Тут уже удивилась бабушка. Сказал продавщице, что она ошибается.

– У меня отличная память на лица. А вашего мальчика я прекрасно знаю, он каждую неделю покупает у меня медиаторы для всего музыкального кружка.

Бабушка посмотрела на меня. Я открыл крышку, нажал на клавиши.

– Там внизу есть педали. Надави на правую – и звук будет громче, – сказала продавщица.

Я надавил. Потом еще раз. Пианино звучало как орган. Ну хорошо, почти как орган.

У нас была пластинка, мамина любимая. Иоганн Себастьян Бах. Органная музыка. Потом она пропала. Я дал честное слово, что я ее не разбил и не соврал. Мама недоумевала.

– Не могли же ее украсть, – говорила она и смотрела на нас.

Папа пожимал плечами, я мотал головой, отрицая такую возможность.

Если бы они знали, как здорово дымит пластинка, когда получается её поджечь. Лучшая «дымовуха» из моего детства. Лучше, чем медиатор. Но у медиаторов была своя прелесть – они «капали». В отличие от пластинки. Еще лучше «капал» целлофановый пакет. Но однажды, когда он «капал», подул ветер. И пакет капнул на голую руку Сережки. Он извивался от боли, а потом, вероятно, получил еще люлей дома.

– Грузчики поднимут пианино к вам сегодня, – сказала продавщица. И услышав, что мы живем на девятом этаже, присвистнула. – Сколько возьмут, спросите у них сами.


Мама хотела, чтобы я ходил на бальные танцы.

Я хотел ходить на футбол, но был не против, когда узнал от нее, что в эту секцию ходит моя одноклассница. Она мне так нравилась, что я иногда забывал дышать. Потом вспоминал, выпускал скопившийся внутри меня воздух – как маленький дракончик, и класс оборачивался посмотреть, что случилось. Все, кроме нее. Она знала. Женщины всегда знают, что нравятся. Даже во втором классе.

Мне купили черные брюки. Какие-то туфли. Новую белую рубашку и даже бабочку.

– Здравствуйте! – сказала важно и весело дама в синем платье. – Я Элеонора Максимовна.

Дам из секций почему-то всегда звали вычурно.

Она провела меня мимо моей одноклассницы, упорно не смотревшей в мою сторону. Поставила в пару к другой девочке. Толстой. Низкорослой. Рыжей.

– Это Катя. Кате давно был нужен партнер. – Она подошла к пианино, но не села. – Смотрите внимательно! Сегодня мы разучим вальс. Мальчики берут девочек за талию, девочки кладут мальчикам руку на плечо. Потом мальчики делают шаг назад. И – раз! Потом в сторону, и – два!

Те пять рублей, которые мама выдавала мне ежемесячно на танцы, я тратил на марки. Танцы были на втором этаже дворца культуры. На первом был кружок филателистов. Я собирал всё про космос. У меня были все космонавты – от Гагарина и до середины восьмидесятых.


Мы стояли у метро «Динамо», не зная куда идти. Два здоровых лба. Мне восемнадцать, другу двадцать два.

– Простите, – сказал он вышедшей из метро женщине. – Как нам пройти к стадиону «Юных пионеров»?

Женщина посмотрела на нас. Как показалась мне – с подозрением. Махнула рукой.

– Через дорогу, вот он.

Два дня назад мы провожали в армию моего одноклассника. Драки не было, но были танцы. Под Женю Белоусова, чьи клипы шли по каналу «2 × 2» без остановки.

Я не танцевал. Просто смотрел телевизор. И вдруг увидел бегущую строку: «Конкурсный набор в группу танцев. Юноши и девушки до двадцати пяти лет. Обучение и гастроли в России и за рубежом. Просмотр на стадионе „Юных пионеров“».

Я потянулся к телефону, набрал номер друга.

– Гастроли, – сказал я. – Зарубежные.

И объяснил, в чем дело.

– Конечно, едем, – сказал он.

В раздевалке было неуютно. Друг был накачен, я поджар. Мы взяли спортивные брюки и просто брюки и теперь не знали, что надеть. Другие конкурсанты были с крепкими ногами, что особенно бросалось в глаза при обтягивающих лосинах, и нежным торсом. У нас все было наоборот – выше пояса мышцы были развиты получше. Друг считался первым каратистом в городе, а меня он к моему колоссальному удивлению поставил с собой в пару и пытался тащить к своим высотам. Я надел брюки. Потом подумал и надел спортивные штаны. Потом отчаялся.

– Да ладно, брат, – сказал друг. – Пошли себя покажем.

Девочки были восхитительные. Длинноногие, модные. Отчего мои комплексы сразу усилились. Все тянулись, разминаясь, никто ни с кем не разговаривал. Я решил показать себя, как просил друг, и сел на шпагат. Потом еще раз. Спокойнее не стало.

В зал вошла женщина в синем бархатном платье и какой-то мужчина в черной паре. Всё стихло.

– Здравствуйте! – сказала она важно и увидела нас с другом.

Я подумал, что нас попросят уйти, но она продолжила:

– Меня зовут Стелла Антоновна. Народа много, вот как поступим. Вы встаете поочередно в квадраты по девять человек – три в каждый ряд. Сергей Петрович играет на рояле, я показываю вам танец, потом вы пытаетесь повторить.

Мне показалось, что она снова посмотрела на нас. Попавших в первую девятку. Я встал в последний ряд. Друг в первый. Хотелось убежать. Несмотря на близость зарубежных гастролей. За границей я никогда не был. А посмотреть мир очень хотелось.