# Метро 2033: Пифия

Сергей Москвин

«Метро 2033» – Дмитрия Глуховского – культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж – полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают Вселенную «Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности на Земле, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
Знать свое и чужое будущее – мечта любого. Даже того, кто считает себя главным идеологом Московского метро и координатором всего, что происходит в подземном мире. И вот уже на поиски таинственного прорицателя, способного заглянуть в будущее, отправляется жестокая и безжалостная охотница за головами по прозвищу Гончая. Но наступит ли будущее для обитателей подземных убежищ, если в разных местах по всему метро уже происходят необъяснимые и пугающие явления, а из недр земли упорно прорывается нечто невиданное, подстегиваемое неукротимым голодом и влекомое запахом желанной добычи?

# Сергей Москвин. Метро 2033. Пифия

Серия «Вселенная Метро 2033» основана в 2009 году


Автор идеи – Дмитрий Глуховский

Главный редактор проекта – Вячеслав Бакулин


© Д. А. Глуховский, 2017

© С. Л. Москвин, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

## «Детства чистые глазенки…». Объяснительная записка Вадима Чекунова

Может, со мной кто-нибудь и не согласится, но я всегда был убежден, что этот период нашей жизни, который мы называем «детством», буквально напичкан трудностями и ужасами. Конечно, случаются там и радости, и веселье, и даже вспышки ослепительного, безмятежного счастья… Но это, как правило, лишь награда за успешное преодоление тягот и лишений детской жизни.

Разве может быть детство счастливым? Сплошные беды и несчастья. Всякие страшные коклюши – мне при этом слове чудился черный скрюченный стариковский силуэт, крадущийся вдоль стены. Жуткие ангины, когда горло словно натерли наждачной бумагой, а голову сунули в печь. Коварная свинка, только и ждущая, чтобы раздуть твое лицо до невообразимых размеров… А потом выйдешь на слабых ножках, после болезни, из дома в ноябрьскую утреннюю темень, за руку с мамой, и бредешь в садик… Там все по-прежнему: суетня и толкотня в раздевалке, тошнотворный запах каши, воспиталки вечно орут на всех – которая толстая и с пучком на голове, та больше ревет по-медвежьи, а тощая верещит, точно угодивший в силки заяц. И это еще лишь в том случае, если мы ни в чем не виноваты. Представьте, как они орали, когда мы пробовали разнообразить и скрасить тягучие будни – поджечь украденными из дома спичками ковер в игровой комнате или нарезать красивую бахрому на шторах…

А еще у моего дружка Пыри был набор «индейцев с ковбойцами», ему из Югославии привез кто-то из родни, съездив в командировку. Объемные, в живых и динамичных позах, ярко-разноцветные все, вызывающе ненашенские. А у меня лишь плоские красные витязи и зеленые крестоносцы, из набора «Ледовое побоище». И Пыря, жадина-говядина, никак меняться со мной не хотел. Ну, мы с другим дружком, Дюшей, его отлупили и захваченное богатство справедливо поделили. Радость была недолгой. Дюшу его папаша выпорол ремнем, а меня мои родители на весь день поставили в угол. Там, в углу, я мучительно долго ныл и маялся, ковырял ногтем краску и завидовал давно освободившемуся Дюше. Уж лучше б и меня высекли да отпустили…

Вдобавок ко всему, под кроватью жили Красные Руки, ждали, когда наступит ночь…

Детство – трудное, тяжелое время. И тянется оно, и тянется, и уже кажется, конца края ему не видать…

Да и когда оно, наконец, закончится, легче-то не будет. «Вот вырасту, и тогда!..» Становишься старше и понимаешь, как мало отведено времени, чтобы совершить хоть что-то. Меньше, чем «духу» в армейской столовой на принятие пищи. Хватай и глотай, если вообще успеешь, а уже подают команды «встать!» и «на выход!» И душа твоя, будто выданная на складе форма – новенькая, чистая, пахнет чуждым этому миру невинным запахом. Так будет недолго. Затаскается, полиняет, пропотеет, сменит сотни подворотничков, изорвется в лоскуты, угодит в окопную жижу, завшивеет, измажется гноем, солярой, кровью, дерьмом… Тогда и начинаешь грустить по былой чистоте, да только не вернуть уже ничего.

Потому и дорожим нашим детством, хотя все мы родом из него и знаем, что почем там.

Потому и смотрим на детей наших, сопящих в кроватках, с пониманием и сочувствием. Нам, выросшим в большинстве своем в мирное время, страшно даже подумать о грядущих (а они ведь грядут, да?) катаклизмах и представить, на что будут обречены наши дети, или дети наших детей.

Остается, как всегда – надеяться на лучшее и готовиться к худшему.

Берегите детей.

## Прелюдия

Сны – это картины, которые видят во сне. Я тоже вижу, даже когда не сплю. Вернее, сплю… Не знаю, как это объяснить. Просто вижу. Мои сны очень яркие и всегда цветные. Иногда радостные, чаще страшные. Но сейчас и наяву радости мало. Вот двадцать лет назад, до Страшной Войны, когда люди жили в больших красивых домах, а не под землей, в метро, наверное, все радовались жизни и веселились. Я только не могу понять, почему случилась Страшная Война? Как люди позволили ей начаться, если им было хорошо и радостно жить? Война разрушила города, отравила землю и воду и убила много, очень много людей. А те, кто выжил, спрятались от Войны под землей, в метро, и так и живут здесь.

Мы со старшей сестрой никогда не видели довоенного мира. Она родилась через год после Войны, а я еще позже. Но иногда вижу его в своих снах. Когда под рукой есть карандаш и бумага, мне удается его нарисовать. Я и рисую во сне. Не знаю, как это происходит, но когда открываю глаза, передо мной лежит готовый рисунок. Сестра говорит, что у меня талант. Ей даже удалось продать несколько моих картин заезжим торговцам. Но есть рисунки, которые я никому не показываю. Они пугают меня, хотя я не понимаю, что там нарисовано. Не понимаю, но догадываюсь.

Это порождение Страшной Войны, бушевавшей на земле двадцать лет назад. Война не только убила множество людей, еще она разрушила силы добра, которые оберегали жизнь на земле! Как только силы добра распались, зло, которое они сдерживали, вырвалось на свободу. Я не знаю, какое оно, но я его чувствую. Чувствую, как оно растет и приближается.

* * *

– Майка, ты опять?! Ночью спать надо, а не картины рисовать.

– В метро всегда темно. Не поймешь, когда день, когда ночь.

– Ночь, когда люди спят. И потом, это только у нас на Маяковской всегда темно, а на других станциях совсем не так. Вот на Белорусской, когда горят все лампы, так светло, что даже глаза слезятся.

– Наверное, это очень красиво, да? Я бы тоже хотела увидеть, хотя бы одним глазком. Ты сводишь меня туда?

– Свожу. Обязательно свожу. Только сначала подрасти немного.

– Почему ты вздыхаешь?! Не вздыхай! Если тебе трудно или тяжело, я подожду. Сколько будет нужно, столько и подожду. Ты же знаешь, мне свет не нужен.

– Знаю. Хотя никак не пойму, как ты в темноте рисуешь? Ладно, показывай, что там у тебя. Погоди, свечку зажгу. Я-то в темноте не вижу… Новый рисунок? Там вдали дома? Это поверхность?

– Наверное, раз дома.

– А это что, железная дорога и вагон на путях? Разве такие большие вагоны бывают? И почему без окон?

– Он не для людей. Для Войны. Там внутри волны огня.

– Волны огня? Не понимаю.

– Я тоже.

– Ох, Майка. Лучше бы нарисовала мамин портрет. Мы бы повесили его в палатке, смотрели на него и представляли, что мама по-прежнему с нами.

– Я очень этого хочу! Очень! Постоянно думаю о маме, вспоминаю, какая она была. А когда пытаюсь нарисовать – не получается.

– Не получается… Других же ты рисуешь. Вот кто эти люди?

– Не знаю. Я их никогда не видела, ни во сне, ни наяву. Только ее. Это она – женщина в маске.

– Та злая женщина, которая тебе приснилась?

– Злая. Но мне все равно ее жалко.

– Странная ты, Майка. Сначала испугалась ее до слез, а теперь жалеешь.

– Да, потому что ей очень тяжело! Я чувствую.

– Ох, милая, кому сейчас легко?..

## Глава 1. Выгодный контракт

Гончая открыла глаза. Цепкий, внимательный взгляд мгновенно оценил обстановку.

Как всегда, пробуждение оказалось мгновенным. Первая мысль: «Опасность?!» Даже не мысль – инстинкт! Для мыслей было еще рано – мозг недостаточно проснулся, но мышцы уже напряглись, чтобы сорваться с места, уворачиваться, рвать и кусать. Но уже через мгновение включился мозг, взяв управление телом под свой контроль, и мышцы расслабились. Опасности не было. Во всяком случае, органы чувств, отточенные годами реальных схваток и тренировок, не ощутили ее.

Все верно. Значит, накануне она грамотно выбрала место для сна: с одной стороны, достаточно близко к внешнему блокпосту, чтобы иметь защиту при нападении грабителей или хищных мутантов и своевременно среагировать в случае объявления тревоги, с другой стороны, достаточно далеко от станционной платформы, чтобы местные не заметили ни ее, ни ее маленькую пленницу.

Гончая перевела взгляд на свернувшуюся калачиком малую. Отблески костра, который жгли на блокпосту охранники, почти не рассеивали темноту, но этого «почти» было достаточно, чтобы заметить, как распухшие губы малой слегка подрагивают, а веки и ресницы, на удивление длинные для такой маленькой девочки, испуганно трепещут. Накануне девчонка собственными глазами увидела гибель сестры, заменившей ей отца и мать, – единственного близкого человека, который заботился о ней. Неудивительно, что девчонке снились кошмары. Тем не менее малая спала. Гончая видела это по ее дыханию. Во сне дыхание всегда чуть более расслаблено, это и отличает спящего человека от притворяющегося. Что-что, а притворство Гончая определяла безошибочно. Это было условием выживания в ее профессии. Точнее, просто условием выживания в рухнувшем мире.

Гончая не думала, что пленница уснет после всего, что ей пришлось пережить, и была готова провести с девчонкой бессонную ночь, не спуская с нее глаз. Но та все-таки уснула. Может, так организм малой защищался от обрушившихся на нее ужасов (Гончая как-то слышала от одного книжного червя из Полиса нечто подобное – довольно странный и уж точно бессмысленный, по ее мнению, способ защиты), а может, это усталость и истощение взяли свое, и измученная девчонка попросту вырубилась.

Гончая присмотрелась к своей пленнице. Она уже не раз делала это, но сейчас взглянула по-другому, без мыслей об угрозе, которую могла бы представлять для нее девчонка. Интересно, сколько ей лет? Пять-шесть, не больше. Лицо чумазое, но довольно симпатичное, даже с опухшими и разбитыми в кровь губами. Один из шакалов ударил ее по лицу, когда малая стала слишком громко орать. В общем-то, этого можно было и не делать – никто из обитающих на Маяковской запуганных доходяг не вступился бы за них с сестрой, наоборот, жители станции только еще глубже забились в свои щели, так что малая могла надрываться криком хоть до посинения. Вот второй раз она получила по губам заслуженно, когда укусила за палец того типа, что держал ее. Вряд ли это было проявлением смелости, скорее отчаяния, но Гончая все равно оценила поступок.

Малая была ничуть не крепче и не сильнее своих сверстников с Маяковской, на вид такая же дохлая, как и все прочие обитающие там голодранцы. Но что-то в ней было. И в ней, и в ее сестре. Вон как та бросилась ее защищать. Одна против двух громил. С голыми руками на ножи. Ведь понимала, что убьют, не могла не понимать, а все равно бросилась.

Ее и убили. Хорошо, что сразу. Прежде чем зарезать девку, эти твари вполне могли попытаться ее изнасиловать, причем прямо на глазах младшей сестры. В любом случае Гончая не позволила бы им измываться над старшей – психика малой могла не выдержать такого зрелища, а ее рассудок ни в коем случае не должен был пострадать. Стратег особо подчеркнул это, когда формулировал задание. Поэтому, попытайся эти шакалы овладеть сестрой девчонки, пришлось бы валить их прямо на месте. Тогда сорвался бы весь тщательно выстроенный план, а этого Гончей совершенно не хотелось.

К счастью, импровизировать не пришлось. Старшая из сестер, налетев на ножи, умерла быстро и почти безболезненно, что бывает крайне редко. Шакалы в горячке нанесли ей множество колотых ран, но в основном уже мертвому телу. Так что ей, можно сказать, повезло. Сама малая тоже легко отделалась, получив всего пару оплеух. Не считая разбитых губ, ей практически не причинили вреда – убийство старшей сестры не в счет. Стратег останется доволен.

Выбравшись из-под так и не просохшей плащ-палатки, Гончая сделала несколько резких взмахов голыми руками, чтобы разогнать кровь по жилам и немного согреться. Застиранная рубашка, которую она для просушки развесила на торчащих из стены туннеля железных кронштейнах, конечно, еще не высохла. Тем не менее ее придется надеть, чтобы не выделяться из толпы челноков, следующих на станцию. Человек, одетый не так, как остальные, поневоле привлекает к себе внимание.

Малая беспокойно заворочалась под плащ-палаткой, но не проснулась. Гончая протянула руку, чтобы разбудить спящую девочку, но в последний момент передумала. К чему? Спешить некуда. Впереди у них долгий путь, но закончится он только тогда, когда малая станет полностью доверять своей спутнице. Или пока одна из них не умрет. По собственному опыту и по многочисленным рассказам обитателей агонизирующего подземного мира Гончая знала, что это может случиться в любой момент. Без ее защиты и помощи шестилетней сироте в Московском метро попросту не выжить.

Она снова взглянула на сжавшуюся в комок пленницу. Во взгляде не было ни любви, ни ненависти. Ни того, ни другого малая не заслужила. «Пусть спит. Чем дольше проспит, тем больше успокоится».

Последнее утверждение вызывало у Гончей серьезные сомнения. Судя по напряженной позе девочки и по тому, как она беспрестанно вздрагивала во сне, ей вряд ли снилось что-то хорошее.

* * *

Шум за стенками палатки. Шорох. Угрожающий. И голоса:

– Здесь, что ли?

– Да-да. Давай резче!

Страшные голоса.

Майка вздрагивает.

– Что ты, котенок? – Сестра удивленно смотрит на нее, еще ничего не понимая, придвигается ближе, пытается обнять, но не успевает.

Свисающий полог палатки отброшен в сторону чьей-то грубой рукой, и внутрь просовывается вытянутая, словно сплюснутая с двух сторон, голова с прилипшими к вискам сальными волосами.

– Ну?! – раздается снаружи.

– Ни черта не вижу, – отвечает заглянувший в палатку человек. – Посвети.

У него заросшее щетиной лицо, мечущийся по сторонам взгляд и кривые желтые зубы.

– Что вам надо? Сейчас же уходите! – Сестра тоже напугана, хотя и старается этого не показывать. Но на ее крик никто не обращает внимания.

Мужские руки снова вцепляются в палатку, изношенная ткань с треском рвется. Теперь Майка полностью видит этих пугающих людей. Их двое. Худые, высокие, с бледными, перекошенными злобой лицами. И они ее тоже видят, один из них указывает на девочку.

– Эта, что ли?

Второй вместо ответа дергает головой. У него длинная, худая шея, покрытая множеством мелких гноящихся прыщей.

– Поищи картинки! – приказывает он. – У той должны быть картинки.

Майка ничего не понимает. Но страшный человек, который их почему-то узнал, наклоняется и тянется к ней. Сестра отталкивает его руки и кричит:

– Майка, беги! На помощь! Люди! Помогите!

Майка хочет убежать, но не может. Ноги запутались в солдатском одеяле, которым они с сестрой укрываются от холода. И потом, она и не знает, куда бежать, не понимает, как можно оставить сестру.

– Заткнись, – рычит человек с прыщами на шее. – Закончим с мелкой, тобой займемся.

В его руке внезапно появляется нож. Огромный нож с широким и длинным лезвием! Сестра тоже видит нож. Она вскакивает на ноги и бьет того, кто хотел схватить Майку, рукой по лицу. Рука безоружна, слаба, но человек отскакивает в сторону, зажимая ладонью алые борозды от ногтей на щеке.

– Все, тварь! Тебе конец! – Человек с оцарапанным лицом тоже выхватывает нож.

– Прочь! Пошли прочь!

Сестра и страшный человек бросаются друг другу навстречу. Стальное лезвие мелькает у Майки перед глазами и… исчезает. В первый миг Майка не может понять, куда оно делось. А потом страшный человек уже выдергивает нож из груди ее сестры. Несколько капель крови срываются с него и падают Майке на лицо. Девочка вскрикивает, но страшного человека это не останавливает, и он еще раз бьет сестру своим черным и липким ножом, еще и еще… К нему присоединяется второй, и они уже вдвоем начинают остервенело кромсать ножами залитое кровью хрупкое тело.

Майка не может этого вынести и закрывает глаза.

– Мама! – раздается в темноте ее отчаянный вопль.

Мама умерла четыре года назад, когда Майке не было и двух лет. Но больше не к кому обратиться и некого сейчас позвать на помощь. Она осталась совсем одна. Сестры больше нет. Даже с зажмуренными от ужаса глазами Майка знает это совершенно точно.

– А ну, заткнись!

Кто-то из убийц бьет Майку по лицу. Из расквашенных губ брызжет кровь, а голова взрывается вспышкой боли, но Майка продолжает кричать.

– Заткнись, я сказал!

Грубая, шершавая ладонь зажимает ей рот. Майка открывает глаза, видит, как один из убийц роется в разбросанных по полу вещах, а позади него… Майка не хочет туда смотреть и все равно смотрит. Там лежит ее сестра, холодная и неподвижная – мертвая.

Майка бьется в чужих руках, но руки сильнее. Она не может вырваться и тогда в отчаянии впивается зубами в зажимающую рот ладонь. Злоба и ненависть к убийцам придают ей сил. Зубы прокусывают грубую кожу и вгрызаются в плоть.

Возмущенное ругательство. Убийца не ожидал такого поворота. Его ладонь на мгновение отлепляется от Майкиного рта, но лишь для того, чтобы снова хлестким ударом обрушиться на ее лицо. Голова гудит, а перед глазами одна за другой расплываются жирные черные кляксы.

Последнее, что успевает услышать и разглядеть Майка, прежде чем сгущающаяся чернота окончательно засасывает ее, это радостное восклицание роющегося в вещах убийцы:

– Во, нашел! – И он, повернувшись к своему напарнику, трясет в воздухе смятой пачкой рисунков.

* * *

Гончая уловила момент пробуждения пленницы незадолго до того, как та открыла глаза, заметила по тому, как дыхание малой изменилось, вздохи стали короче. Для Гончей этого оказалось достаточно, чтобы понять: девчонка сейчас проснется. И тут же повернулась к пленнице спиной, не оглядывалась, даже когда почувствовала на себе ее внимательный взгляд. Малая должна была первой заговорить: задать вопрос или попросить о чем-нибудь. Сама просьба значения не имела. Главное, чтобы девчонка с первого дня ощутила зависимость от своей спутницы. Это было важно для правильных отношений, сразу принять, кто среди них главный. Но пауза затягивалась, малая упорно молчала.

Наконец, когда у Гончей уже заканчивалось терпение и дальше изображать, что она копается в пустой торбе, стало просто глупо, вопрос все-таки прозвучал. Но совсем не тот, какой женщина ожидала услышать от пленницы.

– Зачем я тебе?

Когда они впервые встретились лицом к лицу, малая тоже повела себя неожиданно…

* * *

Убедившись, что шакалы схватили кого нужно, Гончая спрыгнула с платформы и вернулась в туннель. Она двигалась совершенно бесшумно в сгустившейся тьме, не было сейчас при себе фонаря, поэтому ее присутствие на Маяковской осталось для всех незамеченным. Даже сами шакалы не подозревали, что за ними наблюдают из темноты.

Как и рассчитывала Гончая, поиск рисунков малой занял у похитителей какое-то время, это позволило ей полностью подготовиться к встрече. Когда похитители возвратились в туннель со своей добычей, она ждала их в условленном месте со связанными руками и ногами и кляпом во рту. Узлы на веревках были фальшивыми, лишь кляп настоящим, и на избавление от пут Гончей понадобилось бы менее секунды. Жаль только, что малая, на которую все это и было рассчитано, не смогла оценить ее стараний, так как пребывала в отключке.

Первым в туннеле появился Прыщ, так про себя называла Гончая шакала с изъеденной фурункулами шеей. Другой за слипшиеся и свисающие жирными сосульками волосы получил у нее прозвище Патлатый. Прыщ нес бесчувственную девчонку, перекинув ее обвисшее тельце через плечо, как полупустой мешок. Следом шагал его напарник с торчащей из-за пазухи пачкой детских рисунков. Бумагу следовало аккуратно свернуть и убрать в заплечную торбу, которой специально снабдила шакалов Гончая. Но этот идиот поступил, как ему казалось проще!

Прыщ стряхнул свою ношу на землю и принялся связывать пленнице руки. Закончив с этим, вынул из кармана грязную тряпку, скрутил ее в плотный комок и уже собирался засунуть девчонке в рот, но перехватив взгляд Гончей, спрятал в карман. Не сразу и неохотно, но все-таки спрятал. Пока шакалы еще повиновались, потому что надеялись получить от нее щедрую плату за свою работу, опытная Гончая не питала иллюзий, что их верность продлится долго. И бунт мог вспыхнуть в любой момент.

– Чего разлеглась? П-шла! – прикрикнул на нее Прыщ и, чтобы подтвердить серьезность своих намерений, въехал ботинком под ребра.

Он бил от души, как и следовало для реалистичности спектакля. Но Гончая успела перевернуться на бок, и удар пришелся вскользь. Тем не менее она замычала якобы от боли и принялась неистово кивать на обмотанные веревками ноги. После столь интенсивной пантомимы до безмозглого идиота наконец дошло, что она не может идти со связанными ногами.

Пока Прыщ возился с веревками, распутывая узлы, малая пришла в себя. Гончая не отследила этого важного момента, но когда на миг обернулась к лежащей рядом маленькой пленнице, встретилась с ее пристальным взглядом. Они смотрели друг другу в глаза лишь несколько секунд, и этого времени Гончей оказалось достаточно, чтобы понять: эти глаза малой ей не нравятся. В них плескались страх, боль и отчаяние. Но помимо этого Гончая увидела еще и презрение! Потом шакалы рывком подняли ее с земли, и взглядом они больше не встречались, зато остался вопрос: почему малая смотрела с презрением не на похитителей и убийц сестры, а на связанную молодую женщину, которую увидела первый раз в жизни?

Вслед за Гончей малую тоже поставили на ноги, и Прыщ, окончательно взявший на себя роль предводителя, подтолкнул пленниц в сторону Белорусской.

– Шагайте вперед!

– Как думаешь, сколько мы за них получим? – поинтересовался Патлатый.

– Сколько ни дадут, все наше будет, – хихикнул Прыщ.

Такой диалог заранее не оговаривался. Это была личная импровизация Патлатого, но импровизация удачная. Его вопрос и ответ Прыща должны были лишний раз убедить похищенную девчонку, что ее спутница такая же пленница неизвестных бандитов, как и она сама.

Гончая снова искоса взглянула на малую, та шагала с отрешенным видом, уставившись под ноги.

«Почему она не кричит, не сопротивляется и не пытается убежать? – пришла неожиданная мысль. – Смирилась со своей участью? Или здесь что-то другое?» Гончая этого не знала, но необычное поведение девочки вызывало у нее беспокойство.

Какое-то время они шагали молча, чему Гончая только радовалась. Ей надо было подумать. А потом малая неожиданно спросила:

– Куда вы меня ведете?

Естественный вопрос. Рано или поздно девчонка должна была его задать. Вот только Гончей показалось, что малая обращалась не к шакалам, а к ней.

Прыщ с Патлатым проигнорировали вопрос, лишь ехидно переглянулись между собой. Гончая из-за кляпа во рту при всем желании не смогла бы ответить. А малая, безусловно, видела кляп!

«Так, выбрось все мысли относительно догадливости девчонки! – приказала себе Гончая. – Выбрось и забудь! Ничего она не подозревает и ни о чем не догадывается, потому что не с чего ей подозревать!»

«Если только она не знает, что кляп – такая же бутафория, как связанные руки», – мелькнула в мозгу предательская мысль.

«Кляп настоящий! – возразила себе Гончая, но тут же поправилась: – Только вытащить его ты можешь за секунду».

Гончую всегда отличали отменная реакция и быстрота принятия решений. Без этого она никогда не превратилась бы в лучшую охотницу за головами во всем Московском метро, а оставалась прозябать в нищете, как ее старая и больная мать, доживающая на Театральной свои последние дни. Но необъяснимое поведение маленькой пленницы поставило ее в тупик. Уже давно Гончая не оказывалась в ситуации, не имеющей однозначного решения, как поступить, а сейчас был именно такой случай. Лишь одно не вызывало сомнений. Независимо от того, догадалась о чем-либо малая или нет, но разыгрываемую перед ней постановочную комедию следовало заканчивать, уж точно первый акт этого представления. И чем скорее, тем лучше.

* * *

– Зачем я тебе?

Женщина медленно обернулась, в Майку уперся холодный и острый взгляд. Это тоже был обман, ее неторопливость, Майка до встречи с этой женщиной и не подозревала, что человек может так быстро двигаться.

Незнакомка напомнила Майке кошку, которая какое-то время жила у них на станции. Никто не знал, откуда она появилась и куда потом пропала. Много раз ее хотели поймать, но зверек оказался умным и никого к себе не подпускал. Наверное, кошка понимала, что если попадется людям в руки, ее непременно съедят. На Маяковской, где не брезговали есть даже мох, соскобленный с камней, ценили любое мясо, а уж крыса это или кошка – не важно. В отличие от своих соседей Майка никогда не пыталась поймать кошку, и та, видимо в благодарность за это, иногда позволяла Майке подолгу наблюдать за собой. Особенно интересно было смотреть, как кошка ловит крыс. Она делала это очень ловко, без труда справляясь даже с самыми большими. Запрыгивала крысе на спину, вонзала зубы в загривок, и через мгновение огромная крыса была уже мертва. Вот и эта женщина выглядела точь-в-точь как изготовившаяся к броску кошка. Все ее движения были по-кошачьи плавными, текучими и совершенно бесшумными, зубы такими же острыми и крепкими, а глаза будто принадлежали уверенной в собственной силе и ловкости безжалостной хищнице, только без вертикальных зрачков.

– Ты мне? – спросила у девочки женщина-кошка. Майка уже заметила, что когда женщина не знала ответа или не хотела говорить правду, то всегда переспрашивала. – Действительно, зачем?

Кошка прожила на Маяковской около месяца, а потом бесследно исчезла. Соседи предположили, что ее саму загрызли крысы, но Майка не верила им. И сейчас, взглянув в глаза сидящей напротив женщины, она снова подумала, что крысы не смогли управиться с кошкой. Для этого нужен более крупный и опасный зверь.

– Есть хочешь? – спросила женщина-кошка.

– Я пить хочу, – призналась Майка.

Женщина поджала губы. Майка отметила, что у нее очень подвижный рот, зато выражение глаз никогда не менялось. Что бы ни говорила эта незнакомка, ее глаза всегда оставались холодными и безразличными.

– Тогда придется потерпеть, пока не попадем на станцию. Эту воду, – она указала на лужу, в которой перед сном застирывала забрызганную кровью одежду, – лучше не пить.

В руках женщины-кошки откуда-то появился пакетик с сушеными грибами, Майка даже не заметила, когда она достала его из своей холщовой сумки. Женщина выбрала понравившийся гриб, забросила его в рот, принялась лениво жевать и протянула пакет Майке.

– На, подкрепись.

Девочка оттолкнула протянутую руку, хотя голод мучил все сильнее.

– Почему ты не уходишь? – сердито спросила она. – Твоя одежда уже высохла.

* * *

Когда спутницы добрались до Белорусской, женщина уверенно прошла мимо сторожевого костра, даже не взглянув в сторону расположившихся там дозорных, но неожиданно для Майки остановилась у самой платформы.

– Слишком яркий свет, – произнесла она загадочную фразу и, не дав девочке опомниться, потащила ее с путей куда-то в сторону.

Там из сочленения тюбингов сочилась вода, отчего на дне туннеля образовалась довольно большая лужа. Чтобы не размывало пути, жители Белорусской обложили лужу со всех сторон мешками с песком.

– Здесь переждем. Располагайся, – объявила Майке женщина-кошка и зачем-то принялась стаскивать верхнюю одежду.

– Что ты делаешь? – удивилась Майка.

– Надо привести себя в порядок, – невозмутимо ответила та. – Да и тебе не мешало бы умыться.

Она сбросила брезентовую накидку, которую носила вместо плаща, вслед за накидкой сняла рубашку, оставшись в узкой майке без рукавов, открывающей ее голые руки и мускулистые плечи, и начала умываться.

– Почему ты не пошла дальше?

Женщина не торопясь вымыла в луже руки, внимательно осмотрела со всех сторон ладони и погрузила в воду свою рубашку.

– Сейчас на станцию лучше не соваться, – наконец-то ответила она. – Видела охранников на платформе? Они проверяют документы у всех приходящих, а у меня их нет.

– На Белорусскую пускают и без документов, – возразила Майка. – Моя сестра ходила сюда на заработки.

– Пускают. Но всех беспаспортных обыскивают и досматривают, а я, если ты помнишь, недавно сильно испачкалась. А в окровавленной одежде охранникам лучше не попадаться.

Женщина вынула из лужи рубашку, отжала, потом встряхнула, критически взглянула на рукава и принялась снова полоскать ее.

– Что они сделают?

– В клетку посадят, – безразличным голосом ответила женщина-кошка. – А если лень разбираться, могут и сразу пристрелить.

Майка попыталась представить ее за решеткой и не смогла. Эта женщина скорее умрет, чем позволит запереть себя в клетке.

После третьего споласкивания женщина решила, что ее рубашка достаточно отстиралась. Она развесила ее на железных скобах, торчащих из стены туннеля, и взялась за брезентовую накидку.

– Ты поэтому сказала про свет, – вспомнила Майка ее загадочную фразу. – Поняла, что при свете ламп охранники увидят кровь.

– Соображаешь, – женщина-кошка одобрительно усмехнулась. – Но все равно лучше идти не поодиночке, а в группе. Когда много народа, охранники спешат, досматривают уже не так внимательно, да и вопросов задают меньше. Сейчас народа на платформе немного, да и челноков нет, но скоро начнут подтягиваться. Белорусская-радиальная, конечно, не такая процветающая, как ее «близняшка», принадлежащая Ганзе, но все равно станция весьма богатая, сюда со всего метро торгаши тянутся. Вот мы и пройдем вместе с ними. Подождем. Да и одежда моя как раз просохнет. Ты пока можешь подремать, если хочешь.

– Не буду, – хмуро ответила ей Майка, но все-таки уселась на землю, прижалась спиной к набитым песком мешкам и закрыла глаза.

* * *

Когда до Белорусской, по прикидкам Гончей, оставалось около семисот метров, впереди показались отблески пламени.

«Сигнальный костер? Но пламя подозрительно раскачивается из стороны в сторону. Нет, на костер не похоже».

Никто, кроме Гончей, не заметил огненных бликов, хотя непривычные к туннелям шакалы настороженно вглядывались в темноту. Они прошли еще десять шагов. Целых десять шагов! Лишь тогда ковыляющий слева от Гончей Патлатый дернул Прыща за рукав.

– Эй, глянь. Чего это там впереди?

«Факел», – мысленно ответила Гончая. Еще она могла добавить, что навстречу движутся два человека, судя по походке, немолодой мужчина и женщина или подросток, но промолчала.

Прыщ погасил фонарь, которым освещал себе путь, и несколько секунд пялился на мерцание приближающегося факела.

– Вроде бредет кто-то, – наконец неуверенно сказал он. – Зашухериться надо.

– А куда? – Патлатый растерянно оглянулся.

Совсем недавно они миновали глухой бетонный тупичок, около полутора метров глубиной, где прежде располагались силовой щит с несколькими рубильниками и ныне раскуроченная распределительная коробка. Там вполне можно было укрыться, но шакалы, видимо, уже напрочь забыли об этом тупичке или попросту не заметили его.

Прыщ недовольно пожевал губами. Гончая живо представила, как мечутся у него в мозгу ускользающие мысли. Наконец мыслительный процесс завершился, потому что шакал снова зажег свой фонарь.

– Значит, так! – объявил он. При этом правая рука бандита скользнула к поясу и выхватила висящий на нем нож. – Сейчас тихо идем вперед. И чтобы ни звука мне. Ясно? Иначе сразу прирежу.

Он угрожающе помахал клинком перед глазами пленниц. Малая ничего не ответила, а Гончая согласно кивнула.

На этот раз вперед выступил Патлатый. Гончая поняла, что Прыщ отвел себе роль замыкающего. Она выждала, когда тот окажется за спиной, и, развернувшись, ударила его коленом между ног. Прыщ сложился пополам, как перочинный нож, вытаращил глаза и захрипел. Электрический фонарь упал на землю, но не разбился, лишь откатился в сторону. А нож Гончая сама легко выхватила у него и, взмахнув связанными руками, чиркнула лезвием по прыщавому горлу. Хрип повторился, но на этот раз к нему добавился булькающий звук крови.

Прыщ еще шатался на подгибающихся ногах, а Гончая уже развернулась к Патлатому. Он тоже начал поворачиваться, привлеченный странными всхлипами напарника, но не успел и осознать, что происходит, потому что нож, который Гончая сжимала в руках, вонзился ему в основание шеи. Оба тела повалились на землю практически одновременно. Но задача не ограничивалась расправой с похитителями, нужно было еще многое сделать, а времени оставалось в обрез. Через минуту-другую приближающиеся путники с факелом обнаружат лежащие на путях трупы. Гончая перевела взгляд на малую. Та смотрела на нее выпученными глазами, часто и глубоко дышала, открывая рот, словно только что вытащенная из воды рыба.

– Подбери фонарь, – приказала она.

Спутница молча повиновалась. Уже хорошо.

– Свети сюда. Держи нож. Теперь режь мою веревку.

Гончая могла освободиться и без посторонней помощи, причем гораздо быстрее. Последнюю команду она отдала исключительно ради самой девчонки, чтобы та не попыталась сбежать. Ищи ее потом. К тому же любое соучастие сближает, а ей непременно нужно сблизиться с малой.

Девчонка, видно, никогда не держала в руках ножа. Гончая еле дождалась, когда та перепилит стягивающую ее запястья веревку, после чего сняла с шеи Патлатого одолженную шакалам холщовую торбу и принялась набивать ее содержимым их карманов.

– Зачем? – раздалось за спиной. Первый страх прошел, и малая решилась заговорить.

– Что зачем? – не прерывая своего занятия, спросила Гончая.

– Зачем ты их убила? Зачем тебе их вещи?

– Вещи, чтобы продать. А зачем убила… Сама догадайся.

Шакалы, специально нанятые ею для одноразовой грязной работы, были обречены с самого начала. Убийство похитителей должно было сделать Гончую спасительницей в глазах маленькой пленницы. Но сделало ли?

– Они хотели меня продать, а тебя убить и ограбить, – неожиданно сказала девочка.

Гончая на мгновение замешкалась. Она не исключала такого варианта и была готова к нему.

«Но откуда малая может знать истинные планы шакалов?! Над всеми странностями поведения девчонки нужно будет как следует поразмыслить. Не сейчас – позже. Сейчас на это нет времени».

Опустошив карманы похитителей, Гончая побросала все, что там нашла, в дорожную торбу, а рисунки малой, извлеченные из-за пазухи Патлатого, пристроила сверху. Кроме пары выточенных из напильников самодельных ножей да подобранного малой аккумуляторного фонаря у шакалов не оказалось при себе ничего стоящего. За остальное барахло не выручить и нескольких патронов. Нищий, голодный сброд. Неудивительно, что они с такой жадностью схватились за предложение похитить девчонку.

Гончая наняла их на Новокузнецкой, считавшейся вместе с двумя смежными станциями настоящим бандитским притоном. Там всегда было полно разного отребья, готового за плату зарезать собственную мать, но именно такие жадные и беспринципные исполнители требовались ей для предстоящего дела.

Из туннеля со стороны Белорусской уже донеслись неразборчивые голоса. Ходоки приближались. Пора было убираться, они с малой и так задержались.

– Вытяни руки, – приказала пленнице Гончая и, когда та послушно протянула ей связанные запястья, перерезала веревку одним резким движением. – Пошли. Держись рядом со мной и ничего не бойся.

Но упрямая девчонка не сдвинулась с места.

– Я хочу домой, – всхлипнула она. Гончая поняла: еще пара всхлипов, и малая разревется навзрыд.

– Домой, на Маяковку? Кто у тебя там: отец, мать?

– Никого, – промямлила девочка.

– Тогда что ты там забыла? – искренне удивилась Гончая. – Снова отловят и продадут в бордель или вообще сожрут с голодухи.

Она ничуть не кривила душой. В метро судьба любой сироты-малолетки была незавидна, особенно на нищих станциях вроде Маяковской, и малая, скорее всего, и сама догадывалась об этом.

– В общем, так, – отрезала Гончая. – Доведу тебя до Белорусской, а дальше можешь идти куда хочешь.

Малая снова всхлипнула, но, поколебавшись, все-таки последовала за ней. Теперь, когда девчонка сделала выбор, нельзя позволять ей передумать. Гончая ускорила шаг, но вынуждена была притормозить, потому что плетущаяся следом малая не поспевала за ней.

Встреча с ходоками прошла без осложнений, хотя они встретились всего в двадцати шагах от лежащих на путях трупов. Но пламя горящего факела не разгоняло мрак настолько далеко, а свой фонарь Гончая предусмотрительно забрала у малой и заранее погасила. Ходоков оказалось двое, Гончая не ошиблась, пожилой мужчина в ушанке и рваном ватнике держал в руке факел, и за ним топталась замотанная в длинную шаль женщина неопределенного возраста со связкой пустых плетеных корзин разных размеров. Завидев незнакомцев, мужчина и его спутница прижались к стене и не шевелились, пока Гончая с малой не прошли мимо. Они до смерти перепугались и не напрасно. Незнакомку, повстречавшуюся им в туннеле, следовало бояться.

Страхи ходоков полностью подтвердились, когда они набрели на свежие трупы.

– Ой, батюшки! Покойники! – огласили туннель всполошенные крики обладательницы плетеных корзин.

– Заткнись, дура! – сердито прикрикнул на нее мужчина, и женщина тут же замолчала.

Она оказалась не только трусливой, но и сообразительной.

* * *

Гончая с любопытством разглядывала маленькую пленницу. Отчего-то малая разозлилась на свою спасительницу. Но отчего?! А ее вопрос: «Зачем я тебе? Почему ты не уходишь?» Похоже, девчонка всерьез хочет, чтобы женщина, вырвавшая ее из рук похитителей, ушла.

«Не дождешься, – мысленно усмехнулась Гончая. – Я не для того искала тебя по всему метро, чтобы сейчас сдаться и уйти».

Найти девчонку оказалось сложнее, чем двух шакалов, необходимых для ее похищения. Если бы не случайная встреча в перегоне между станциями Войковская и Сокол, Гончая так бы и бродила по метро, пытаясь напасть на след автора таинственных рисунков. Но через несколько дней бесплодных поисков ей наконец повезло.

Шагая по туннелю, она нагнала торгашей-мешочников, из тех, что в одиночку или группами мотаются от станции к станции, выменивая на еду и выпивку, а если повезет, то и на патроны, свой нехитрый товар. Такие приходящие торговцы не имели насиженного места и постоянно курсировали между станциями, оттого их еще называли челноками. Купцов этих оказалось трое: невысокий, но плотный, крепко сбитый мужик лет сорока пяти и с ним двое молодых парней, по возрасту вполне годящихся ему в сыновья. Поначалу Гончая так и предположила и лишь позже поняла, что парни не сыновья и даже не торговцы, а всего лишь носильщики, нанятые хозяином за несколько патронов, чтобы таскать мешки с барахлом. Сам коммерсант тоже не отлынивал от работы и нес за плечами пухлый, туго набитый рюкзак.

Он шагал последним, держась за спинами носильщиков, очевидно, считая это место самым безопасным. И ошибался, чаще всего грабители нападали на торговые караваны именно с тыла. К тому же челноки оказались невнимательными, никто из них не заметил, что следом идет незнакомая женщина, хотя Гончая шагала, совершенно не скрываясь. Чтобы не испугать мешочников своим внезапным появлением, она сделала вид, что оступилась, да еще и вскрикнула «от боли».

Мужик с рюкзаком, замыкавший цепочку, поспешно развернулся на звук, но, увидев перед собой одинокую женскую фигуру, сразу успокоился.

– Эй! Стой на месте! – строго сказал он. – Кто такая?!

В руках торговец держал короткую двустволку с отпиленными стволами – неплохое оружие для ближнего боя, но лишь при условии быстрой перезарядки. Окинув его опытным взглядом, Гончая сразу поставила под сомнение его умение владеть обрезом. Судя по тому, что стволы ружья смотрели не на нее, а всего лишь в ее сторону, челноку редко приходилось использовать свой дробовик по прямому назначению. Скорее всего, оружие служило лишь средством устрашения его носильщиков и конкурентов. Спутники челнока и вовсе не были вооружены. Даже ножом! Поразительное безрассудство!

Все же Гончая не расслаблялась, готовая в любой момент нырнуть в темноту, исчезнув из круга света коптящей масляной лампы, которую направил на нее один из парней-носильщиков. А ее опущенная к бедру и прикрытая полой армейской плащ-накидки правая рука сжимала рукоятку взведенного «макарова» с навинченным на ствол кустарным, но эффективным глушителем. Даже из такого неказистого на первый взгляд пистолета Гончая могла за несколько секунд выпустить все восемь пуль, уложив их в круг, размером с донышко стеклянной бутылки. При желании или в случае хоть малейшей опасности для нее она могла перестрелять всех троих за те же несколько секунд, но никто из стоящих перед ней мужчин, конечно, не догадывался об этом.

Гончая хорошо знала, как выглядит в их глазах. Молодая женщина, закутанная в потертую армейскую плащ-накидку. Впрочем, растрепанные волосы, чумазое лицом и тусклое освещение должны прибавить к ее возрасту еще пяток лет. Так что челноки вряд ли сочтут повстречавшуюся им на пути незнакомку такой уж молодой.

– Гм, с Сухаревки я, – добавив в голос соответствующей образу хрипотцы, невпопад ответила Гончая.

– Далеко забрела, – усмехнулся мужик с дробовиком. – А идешь куда?!

Ружье опустилось – очевидно, предыдущий ответ вполне удовлетворил его.

– Туда, – «бродяжка» махнула левой рукой в сторону Войковской. Правая по-прежнему цепко сжимала рукоятку пистолета, хотя Гончая была почти уверена, что на сей раз оружие не понадобится.

– Можно с вами? – робко спросила она.

– Ишь ты, – челнок покачал головой и окончательно опустил ружье. – А что ты умеешь?

«Ты даже не представляешь!»

Она действительно умела такое, на что во всем Московском метро были способны лишь единицы. И даже еще кое-что сверх этого. Но торговцам ни к чему лишняя информация. Даже всемогущий Стратег, мнивший себя координатором и невидимым кукловодом обитаемой части подземного мира Московского метро, даже он не все знал о ней. Многого не знал. А уж остальные и подавно.

Но челнока интересовало другое.

Гончая оценивающе взглянула на мужика. Внутреннее чутье подсказывало, что она не заинтересовала его как женщина. Да и на Войковской, последнем прибежище идейных анархистов, куда направлялись челноки, полно разбитных веселых девиц, среди которых наверняка найдется пара-тройка таких, которые за стакан самогона и дармовую жрачку охотно скрасят одиночество усталого путника как за столом, так и в постели. Значит, вопрос задан просто для порядка и без какой-либо задней мысли. Точнее, с единственной целью – обозначить его главенствующее положение и ее зависимый статус. Поэтому отвечать надо соответствующе.

– Что велят, – Гончая неопределенно пожала плечами и снова попала в цель.

– Ладно, топай, – великодушно разрешил мужик, потом повернулся к носильщикам и грозно прикрикнул: – Ну, чего вылупились?! Пошли, пошли! Я вас дармоедов за просто так кормить не буду.

Нагруженные мешками парни молча двинулись вперед, а Гончая присоединилась к отставшему на несколько шагов торговцу. Тот не возражал.

Спутник ли оказался разговорчивым или это встреча с незнакомкой так развязала ему язык? К тому же он понятия не имел о разведдопросе. Задав лишь несколько безобидных на первый взгляд вопросов, Гончая выяснила, кто он и откуда, где успел побывать, как давно челночит и что именно несет на продажу.

– Да какая нынче торговля, – удрученно вздохнул мужик через несколько минут разговора. – Обнищал народ. Я вот на днях на Маяковской был. Так там, не поверишь, лишь одна деваха коробку цветных карандашей для младшей сестренки купила, а остальные вообще ничего.

В мозгу Гончей прозвенел тревожный сигнал: «Цветные карандаши для младшей сестренки!»

– Что за деваха? – с напускным безразличием спросила она.

– Обычная, из местных. Но видно, любит сестру. По мне так лучше бы жратвы купила себе и ей, а та, видишь, карандаши хочет! Еще рисунки на обмен предлагала. На первый взгляд вроде детские каракули, а приглядишься, ничего так нарисовано. Только на кой они мне – их же не продашь. Кому они сейчас нужны, рисунки эти?

«А Стратегу зачем-то понадобились».

Торговец много чего еще наговорил, до самой Войковской болтал не закрывая рта. Гончая умело поддерживала разговор, но слушала его в пол-уха. Мысленно она уже была на Маяковской.

* * *

Женщина-кошка сняла со стены туннеля развешанную рубашку, надела и принялась застегивать пуговицы. Майка терпеливо ждала. Заправив рубашку в свои широкие штаны, женщина-кошка набросила накидку и стянула тесемками под горлом.

«Не ответит», – решила Майка и ошиблась.

– Я уйду, – сказала женщина-кошка. – Мне есть куда идти. А вот тебе, – ее указательный палец нацелился Майке в лоб, – некуда!

На какой-то миг Майке показалось, что это не палец, а ствол пистолета и что женщина-кошка сейчас застрелит ее. Но тут губы женщины сложились в улыбку, и жуткое ощущение исчезло.

– Так что, кончай дуться, – сказала она. – Давай поднимайся, и пошли. Чая горячего выпьем, а то я пока спала, так замерзла.

От упоминания о чае у Майки заурчало в животе. Чай! Она и не помнила, когда в последний раз пила настоящий грибной чай. Последнее время они с сестрой пили только вскипяченную воду, которая почти всегда пахла гнилью. Когда вода была особенно противной, сестра улыбалась и ободряюще говорила: «Ничего, вот разбогатеем и выпьем настоящего чая».

Майка вдруг почувствовала, что по ее щекам текут слезы. Она размазала их ладошкой по лицу и недоверчиво пробормотала:

– Ты правда купишь мне чая?

И тут что-то произошло. Холодные глаза женщины-кошки сверкнули каким-то особенным образом, словно огненные искры расплавили льдинки в ее зрачках.

– Правда, – ответила она.

Майка вскочила на ноги и, больше не пытаясь запугивать саму себя словами и поступками женщины-кошки, которые непрошенно всплывали в воображении, бросилась к ней, уткнулась лицом в грудь и крепко обхватила обеими руками.

* * *

А молодая женщина в наброшенной на плечи армейской плащ-палатке с высоты своего роста смотрела на прижавшуюся к ней детскую головку со спутанными жиденькими волосенками и смешной, похожей на запятую, макушкой, смотрела и чувствовала, как что-то чужое и непривычное пробуждается у нее внутри. И одновременно с этим незнакомым чувством трещат выкованные ею невидимые доспехи. И уж совсем неожиданно откуда-то пришла безумная мысль: «А может, ну его, этого Стратега?»

## Глава 2. Знакомство

– Сколько за это дашь?

– Вали со своим хламом отсюда. Ищи лохов в другом месте. Мне такое старье без надобности. – Торговец небрежно смахнул на пол барахло, которое Гончая выложила на край его самодельного прилавка. Он пока не повышал голоса, но был близок к этому.

Расположившиеся рядом лоточники одобрительно загудели. На базаре Белорусской ни расползающийся по швам пустой кисет, ни стершееся кресало, ни пара использованных пластиковых ружейных гильз для дробовиков двенадцатого калибра, найденные Гончей в карманах зарезанных шакалов, никому были не нужны. Здесь торговали добротным товаром, и цены были соответствующие. У малой просто глаза разбегались, когда они проходили мимо прилавков.

– Это что, все в метро делают? – обомлев от невиданного изобилия вокруг, шепотом спросила она.

Гончая пожала плечами.

– Что-то с поверхности притащили, а остальное, конечно, в метро. Не отвлекайся. Нам еще наши крохи на патроны как-то обменять надо, иначе мы с тобой чая так и не попробуем.

Но торговец, которому Гончая попыталась сбыть свои никчемные трофеи, оказался тертым калачом и прогнал ее. Добыть еду, одежду, патроны и даже оружие для Гончей не составляло труда, но не хотелось показывать девочке, которая доверилась ей, как она привыкла действовать. Может быть, позже, но не сейчас. Поэтому приходилось пользоваться исключительно честными способами.

– Ладно. А за это? – Гончая протянула торговцу на ладони трофейные ножи.

Кроме пары этих ножей из ценных вещей у нее остались только исправно работающий электрический фонарь и надежно спрятанный под одеждой пистолет. Но с фонарем расставаться не хотелось, а про пистолет даже заикаться не стоило. Без него Гончая чувствовала себя все равно что голой. Хотя однажды ей пришлось сражаться и в таком виде.

Торговец к ножам остался равнодушен, зато его сосед заинтересованно подался вперед.

– Ну-ка, покажь.

Выбрав один из ножей, он взвесил его в руке, колупнул ногтем лезвие.

– Острый хоть?

Гончая молча забрала нож обратно, подняла с пола деревянную щепку и коротким быстрым ударом перерубила ее пополам. Торговец только изумленно крякнул.

– Сколько просишь?

– Тридцать пулек.

– Даю двадцать за оба.

– Тридцать, – твердо повторила Гончая. Она уже поняла, что сделка выгорит, и не ошиблась. Вскоре после недолгого торга они ударили по рукам.

Местный бар оказался набит под завязку. Хозяйничающий за стойкой раздачи грузный бармен не успевал обслуживать клиентов. Ему помогали две щуплые девушки с голодными взглядами. Одна сновала между раздачей и кухней, другая протирала столы и убирала с них грязную посуду.

– Моя сестра тоже здесь работала, – заметила девочка.

Гончая рассеянно кивнула. Прежде чем войти в бар, следовало оценить обстановку, и она не могла позволить себе отвлекаться.

На станциях радиальных линий, где они пересекались с Кольцевой, традиционно собиралась самая разношерстная публика. Но Белорусская, соседствующая практически со всеми серьезными фракциями, занимала среди них особое положение. Здесь можно было встретить и представителей Ганзы, и красных, и анархистов, и жителей Полиса, и фанатиков Рейха, и, конечно, мошенников, контрабандистов и отпетых бандитов. Помимо откровенных небылиц, сплетен и слухов, люди несли с собой последние известия из разных уголков метро, среди которых порой попадалась весьма ценная информация. Средоточием всех этих баек служил местный бар, Гончая и прежде не раз наведывалась сюда.

Сейчас ее острый опытный взгляд сразу выделил в пестрой толпе двух ганзейских стражей порядка в сером камуфляже и тройку фальшиво горланящих песни фашистов. Красных, к счастью, не оказалось. Не хватало еще, чтобы между ними и фашиками в баре вспыхнула драка. Гончая обратила внимание на какого-то сектанта в ярком балахоне, оживленно спорящего с двумя немолодыми людьми, сидящими рядом с ним. Она хотела продолжить привычно оценивать обстановку, оглядывая и другие столики, но в последний момент ее что-то остановило. Компания выглядела подозрительно, причем отнюдь не из-за сектанта, а из-за его собеседников. В них было что-то нарочитое, какая-то фальшь. Через секунду Гончая поняла, что именно ее насторожило. Спутники сектанта не походили ни на торговцев, ни на бандитов. Они вообще ни на кого не походили! Хорошая и достаточно дорогая, по местным меркам одежда, но явно с чужого плеча. Ладони без ссадин, синяков и мозолей, какие бывают только у людей, не занимающихся грубой физической работой, например у чиновников станционной администрации. Но Гончая поспорила бы на что угодно, что эти двое не из местных или иных управленцев. Тогда кто они?!

Девочка, жмущаяся к ее левому боку, дернула Гончую за руку.

– А почему у тех дядей на висках нарисованы книжки?

– У каких дядей?

– На которых ты смотришь.

«Книжки? Ну, конечно! Книжки!»

Только из опасения привлечь к себе внимание Гончая не хлопнула себя ладонью по лбу. Татуировка с изображением раскрытой книги на виске являлась отличительным знаком браминов Полиса, этих хранителей бесполезных и никому, кроме них самих, не нужных знаний разрушенного мира. Но что заставило этих двоих сменить длиннополые халаты браминов на гражданскую одежду и отправиться на чужую станцию за несколько перегонов от Полиса? И кстати, как девчонка разглядела их татуировки?! Оба собеседника заметного в толпе сектанта сидели в тени, Гончая подумала, что они специально выбрали эти места, где не только татуировки на висках, но даже лица различались с трудом.

– Как ты узнала про рисунки у них на висках? – спросила у девочки Гончая.

Вопрос удивил малышку. Она изумленно вытаращила глазенки.

– Увидела. А разве их нет?

– Есть. Но как ты… Впрочем, не важно.

Гончая быстро обвела взглядом и остальных посетителей. Они могли оказаться кем угодно. Именно такие личности обычно и собирались в баре на Белорусской. Знакомых, не считая Калгана – местного бармена, не заметила. О Калгане на Белорусской, да и за ее пределами, ходила дурная слава, и Гончая знала, что вполне заслуженно. Помимо содержания бара, он не брезговал скупать краденое, приторговывал запрещенной на Кольце «дурью» и под огромные проценты одалживал деньги-патроны нуждающимся, а для выбивания долгов содержал целую свору охочих на расправу отморозков.

Гончая поразмыслила, чем ей может грозить очередная встреча с ним, и решила, что ничем. Ее имени Калган не знал, рода занятий тоже, а за те несколько раз, что она побывала в его заведении, вряд ли даже запомнил ее лицо. При таком количестве посетителей удержать в памяти каждого просто физически невозможно. Можно входить.

Ганзейские солдаты как раз освободили место, и Гончая, взяв за руку малую, решительно направилась туда. Стол стоял напротив барной стойки, а Гончая предпочла бы расположиться где-нибудь в углу, но выбора не было – угловой стол занимали брамины со своим наряженным в балахон чудаковатым собеседником. Зато она смогла, не вставая и не привлекая лишнего внимания, сделать заказ.

– Два чая и свиную отбивную с грибами! Чай сразу!

Пока заваривался чай, Гончая прислушалась к разговору за соседним столиком. Похоже, там разгорались нешуточные страсти.

– Господь вернет любимых чад на путь истинный и приведет в отчий дом! – воскликнул наряженный в балахон сектант.

– Это мы уже слышали, – устало заметил ему один из браминов. – Но нас интересуют конкретные люди. Понимаете? Конкретные! Когда они придут? Сколько нам еще ждать?

– Все в руках господа! Только он знает…

– Что значит, только он?! – оборвал сектанта другой брамин. – Мы специально приехали сюда ради этой встречи! А вместо этого вы кормите нас слухами, которые нам и так известны! Скажите прямо: вы знаете этих людей?!

Гончая слегка повернула голову, стараясь сделать это незаметно, будто разглядывала барную стойку в ожидании заказа. Перед браминами стояло несколько пустых тарелок, металлические кружки и бутыль местной сладковатой браги. Они явно питались не только слухами. Вместо ответа сектант демонстративно поднялся из-за стола, запахнул балахон и молча направился к выходу. Гончей стало любопытно, как брамины отреагируют на его демарш, но тут бармен выставил на стойку две дымящиеся кружки со свежезаваренным чаем, и пришлось отправиться за ними.

Чай оказался паршивым, может, с Печатников или еще откуда, но не с ВДНХ. Дерьмо, а не чай! Но малая прихлебывала обжигающую жидкость, смешно надувала щеки и довольно облизывалась, словно никогда в жизни не пробовала настоящего грибного чая. Гончей стало жаль девчонку, и она решила чуть позже повторить заказ, но заставить Калгана налить в кружки уже нормального чая, который он приберегал для ганзейского начальства, шишкарей из братвы, фашистских штурмовиков, короче, для тех, кто мог сурово спросить за подделку.

Малая шумно выдохнула и отодвинула пустую кружку.

– Согрелась?

– Ага, – девочка кивнула.

Гончая обернулась к раздаче, но Калган сделал вид, что не заметил ее вопросительного взгляда – видимо, мясо и грибы еще готовились.

– Я Майка! – неожиданно объявила малая. – А тебя как зовут?

Вопрос застал Гончую врасплох. Случайным встречным она представлялась вымышленными именами, которые забывались сразу, как только отпадала необходимость в самой легенде. В нескольких тайниках в разных частях метро надежно хранились документы, выписанные на подлинных бланках Ганзы, Полиса и Рейха, но на разные имена.

Одно из этих имен Гончая использовала чаще других. Оно служило пропуском на большинство московских станций, наподобие сталкерского жетона, надежно гарантировало, что ее не будут обыскивать при входе и чинить каких-либо препятствий. При одном упоминании этого имени штурмовики Рейха вытягивались в струну, кшатрии Полиса и ганзейские стражи уважительно кивали, а самые отчаянные братки втягивали головы в плечи и отводили в сторону глаза. Это имя стало своеобразной легендой, и не раз самой Гончей доводилось слышать, как его мечтательно произносят в темноте у костра или в баре за кружкой браги челноки в своих нескончаемых байках. Но называть его здесь и сейчас было нельзя, и не потому, что к имени требовалась соответствующая одежда, маска и внешний вид, а потому, что столь легендарное имя раскрыло бы девочке тайну, которую от нее во что бы то ни стало нужно было пока сохранить.

Разыскивая девчонку, Гончая представлялась всем случайно выбранным именем, которое должно было исчезнуть и забыться после выполнения задания. Так же она собиралась назваться и своей маленькой пленнице, но за время недолгого общения с ней поняла, что это стало бы ошибкой. Возможно, непоправимой ошибкой! Каким-то образом девочка удивительно тонко чувствовала ложь. А любая ложь, даже такая мелкая, могла разрушить установившееся между ними хрупкое доверие.

– По-разному, – наконец ответила она и, когда брови сидящей напротив девочки изумленно взлетели вверх, добавила: – Разве это важно?

– А как же! – продолжала удивляться малая. – У каждого человека должно быть имя.

«У некоторых и не одно», – мысленно усмехнулась Гончая.

– А как бы ты меня назвала?

Хотя вопрос был шутливым, девочка серьезно задумалась. Так же задумчиво смотрел на нее Стратег во время их первой встречи. Но в отличие от Майки он еще высокомерно улыбался.

* * *

Та знаменательная встреча тоже происходила в баре, только не на Белорусской, а на Театральной. Да и сам бар был практически пуст.

Она зашла туда, чтобы напиться. После встречи с матерью настроение было хуже некуда. Мать опять плакала, то и дело норовила обнять и беспрестанно повторяла, как она жалеет свою «маленькую девочку».

Девочке давно уже шел третий десяток, и убивать ей приходилось гораздо чаще, чем любить, но матери она об этом не сказала. Да та бы и не поверила. Мать считала ее танцовщицей из кордебалета местного варьете, где прежде сама работала уборщицей, пока стремительно слабеющее здоровье и склероз не превратили ее в морщинистую полубезумную старуху с постоянно трясущимися руками и стойким запахом собственной мочи.

Всю жизнь мать страдала от своего малодушия и бесхарактерности, хотя упрямо не признавала этого. До того, как Москву опалило атомное пламя и окончательно добили радиоактивные вихри, она подвизалась в Московском театре оперетты, но так и не продвинулась в труппе дальше второго состава. Когда город подвергся ядерному удару и по всему метро объявили тревогу, мать то ли не поняла, то ли не поверила этому. Не обращая внимания ни на бегущих навстречу людей, ни на испуганные крики собственной пятилетней дочери, она упорно пробиралась к выходу – спешила на репетицию. К счастью для обеих, несущаяся навстречу толпа подхватила их и втолкнула обратно. Так, в отличие от других спасшихся в метро детей, будущая охотница за головами выжила не благодаря, а вопреки собственной матери.

Потом была робкая попытка возродить в метро профессиональный театр, и мать с такими же, как она, непрактичными мечтателями схватилась за эту идею. Разумеется, ничего путного у них не вышло. Актерского заработка едва хватало на еду, но мать, по своему обыкновению не замечая этого, упорно пыталась вырастить из дочери театральную актрису. Даже когда ее вышвырнули из труппы – место стареющих профессиональных певиц и танцоров на сцене заняли молодые девицы с сочными ляжками, которые те щедро демонстрировали пьяной публике, мать с каким-то слепым упрямством продолжала заниматься с дочерью танцами и вокалом, отказываясь признавать бесполезность своей затеи.

В обновленном театре, постепенно выродившемся в обычный, хотя и весьма дорогой притон для похабных развлечений, матери не нашлось иной работы, как обслуживать тамошних шлюх. Она убирала их комнаты, чистила мебель и стирала белье. Наверное, если бы ей приказали, она бы и дерьмо за ними выносила с той же подобострастной улыбкой, с какой делала все остальное. Неизвестно, о какой судьбе для своего ребенка она теперь мечтала, но сама подросшая дочь, возненавидевшая Театральную, окончательно превратившую мать в жалкое, безвольное существо, к этому моменту уже точно знала, что никому не позволит вытирать об себя ноги.

В тринадцать лет она сбежала с опостылевшей станции, тогда же совершила свою первую кражу, с четырнадцати начала участвовать в грабежах, в семнадцать впервые убила человека.

А еще через шесть лет встретила Стратега.

* * *

Он подсел за столик, когда она залпом махнула стакан самогона и принялась жадно заедать его прожаренной отбивной.

– Ты позволишь? – спросил холеный мужчина с тщательно расчесанными на пробор волосами и, не дожидаясь разрешения, уселся напротив.

– Отвали, – отмахнулась она. После разговора с матерью видеть никого не хотелось, а уж таких самодовольных типов тем более.

Но он не отвалил. И даже не обиделся. Загадочно усмехнулся и сказал:

– Поверь, я могу оказаться полезен. Давай для начала ты закажешь все что хочешь, а я это оплачу.

Она и сама могла оплатить любое блюдо в местном меню – пулек хватало, но решила проверить слова странного прилизанного мужика.

– Лимон! Два!

Фрукты и овощи выращивали в метро при ярком свете электрических ламп, и оттого стоили они баснословно дорого. Но, услышав заказ, мужчина только расхохотался.

– Нет-нет, все нормально, не обращай внимания, – сквозь смех сказал он. – Просто любопытно, как ты собираешься съесть два лимона.

Наглый тип оказался прав. Давиться такой кислятиной ей еще не приходилось. Но она мужественно доела все до последней лимонной дольки и даже демонстративно слизнула с тарелки вытекший сок. Тип с пробором ответил на это шуточными аплодисментами.

– Браво, браво! Твое упорство достойно восхищения и полностью подтверждает сложившееся мнение.

– Какое мнение? – переспросила она. Самогон ударил в голову, и она с трудом разбирала, о чем говорит собеседник.

– Скорее, легенду, – поправился он. – Легенду о бесстрашной Валькирии! Да, так гораздо лучше.

Хмель мгновенно прошел, а правая рука рефлекторно метнулась к спрятанному под одеждой пистолету, с которым она почти никогда уже и не расставалась.

– Постой, постой! – испуганно вскрикнул мужчина и заслонился от грозной собеседницы ладонями. Но такой прием еще никого не защитил от выпущенной в упор пули. – Я не причиню тебе вреда! Наоборот, из нашей встречи ты можешь извлечь массу пользы!

Она опустила руку, и сидящий напротив странный во всех отношениях тип начал успокаиваться. А двое рослых громил, не сводящих с нее пристального взгляда, на которых она поначалу не обратила внимания, остались в тех же напряженных позах. Она могла поспорить с кем угодно, что под их длинными плащами припрятано оружие, возможно, даже автоматическое.

Значит, холеный мужик заявился в бар со своей охраной. Весьма предусмотрительно с его стороны. Некоторые знания могут оказаться смертельно опасными для их обладателя. А незнакомец продемонстрировал именно такое знание. Имя, которое он назвал, в метро слышали многие. А вот знать в лицо его обладательницу доводилось лишь единицам. И некоторых из них уже не было в живых. Но она не вышибла всезнающему типу мозги не потому, что испугалась громил с автоматами, а из любопытства решила дослушать его предложение и выяснить, кто он такой.

Она была абсолютно уверена лишь в том, что никогда прежде не встречалась с этим человеком.

– Тебе интересно, откуда я тебя знаю? – спросил он, прежде чем начать свой рассказ. – Отвечу, если пообещаешь не стрелять в меня.

Она кивнула. Пообещать и сделать – абсолютно разные вещи. И он полный дурак, если этого не понимает.

– Я знаю все, что происходит в этом мире, мире метро. Я держу руку на его пульсе. Я наблюдатель! Для большинства Невидимый Наблюдатель!

Ей стало смешно, и она бросила мимолетный взгляд в сторону его телохранителей. Но те стояли с абсолютно непроницаемыми, словно вырубленными из камня, лицами. Как только они выдерживают столь бредовые заявления? Это надо же, Невидимый Наблюдатель!

– Разделяю твою иронию, – заметил тип. Он действительно оказался внимательным и не упускающим деталей. – Но легенду о Невидимых Наблюдателях придумал не я. Хотя название довольно точное. Я отслеживаю все, что происходит в метро. Однако мое занятие заключается не только в этом. Порой, когда возникает необходимость, а это, поверь мне, случается довольно часто, я вмешиваюсь в течение здешней жизни и направляю ее, так сказать, в нужное русло. Я не только наблюдатель, а еще и архитектор… Хотя нет! Архитектор – это что-то строительное: цемент, раствор, спецовки, грязь. Я режиссер! Режиссер и постановщик! Может быть, поэтому мне так нравится Театральная. Этот бар, эти кресла, – он похлопал ладонью по спинке сиденья, а мебель, по слухам, доставили в метро прямо из расположенного на поверхности Большого театра, потом обвел рукой вокруг, – всю эту атмосферу.

– Атмосферу борделя? – не выдержала она.

– Да, – легко согласился тип с безупречным пробором. И она сразу вспомнила, где его видела. Здесь же и видела, за кулисами, возле гримуборных, где театральные шлюхи обслуживали своих ухажеров и покровителей. – Не надо считать мои слова циничными. Людям необходимо есть, пить и совокупляться. Это основа жизни. Но мы отвлеклись. Как я уже сказал, я режиссер. И как всякому режиссеру, мне иногда требуются ассистенты. Тогда я материализуюсь из небытия во плоти, но делаю это только перед избранными!

Он посмотрел на нее, ожидая вопросов, но их не последовало, и Наблюдатель разочарованно продолжил:

– Теперь о тебе. Тебя зовут Валькирия, остальные имена я опускаю, и ты известная охотница за головами. Несмотря на молодость, ты заслужила признание весьма авторитетных людей. Собственно, это и побудило меня навести о тебе справки, и результаты меня приятно впечатлили. Не известно ни об одном случае, когда ты не выполнила контракт.

Пока все было правильно. Почти. Пару раз ей не удалось найти заказанных людей. Но они исчезли бесследно и навсегда, а заказчиков это полностью устраивало.

– Ты умна, находчива и сообразительна. К тому же обладаешь еще одним бесспорным достоинством. Ты очень красивая женщина. Ах, эта женская красота! – Тип за столом демонстративно взмахнул руками. – Как она порой размягчает грубые мужские сердца и развязывает нам языки. Уж я-то знаю. Да ты и сама знаешь, не зря новый фюрер сделал тебя своей любовницей.

Все, кто слышал о Валькирии, знали, что она любовница фюрера, но это было лишь легендой, выгодной обоим. Последний фашистский лидер не отличался особой мужской силой, но наглядно показывал всем свою дееспособность наличием молодой, привлекательной любовницы. А для самой Валькирии звание первой фаворитки Рейха служило своеобразной охранной грамотой, избавляющей ее от домогательств большей части мужского населения метро и помогающей находить общий язык с лидерами других фракций, потому что все без исключения знали: обида, нанесенная любовнице фюрера, чревата серьезными проблемами.

– Хотя, я слышал, что как мужчина он так себе. – Собеседник хихикнул, но Валькирия не стала его разубеждать. Мысль о том, что он в чем-то ошибается, лишала его всезнающего ореола.

Тип, похоже, выговорился. Настала пора и ей подвести итог.

– Значит, я избранная и ты предлагаешь мне стать твоей ассистенткой?

– Ассистентом по особым поручениям, – расплылся в довольной улыбке собеседник. – Ты ни в чем не будешь нуждаться. Абсолютно ни в чем! Любое снаряжение, оружие, неограниченные средства. Единственное условие – полная и абсолютная преданность! Ну и, конечно, обращаться ко мне отныне будешь только на «вы».

– И как же мне вас величать: Режиссер или все-таки Наблюдатель? – улыбнулась Валькирия.

Наблюдатель отрицательно покачал головой.

– Большинство тех, с кем мне приходится общаться, люди военные. Или, по крайней мере, считающие себя таковыми, – он высокомерно усмехнулся. – Им не понять ассоциаций с театральной постановкой. Многие даже не знают значения слова «либретто». Поневоле приходится соответствовать. А кто такой режиссер на военном языке? Это стратег! Так меня и называй.

Валькирия прокрутила в голове новое имя. Нет, она никогда не слышала о Стратеге.

– Так что ты решила? – напомнил он о себе.

– Я подумаю.

Фразу оборвал грохот сдвоенного выстрела. Стратег вжался в кресло, его телохранители ничком повалились на пол. Их разговора никто не слышал – других посетителей в баре не было, а востроглазую подавальщицу-официантку Стратег повелительным жестом отправил в подсобное помещение, как только она поставила на стол тарелку с нарезанными лимонами.

Ему понадобилась пара секунд, чтобы осознать, что сидящая напротив женщина не собирается в него стрелять, и его испуг тут же прошел. Он оторвал взгляд от дымящегося пистолета в ее руке и оглянулся на лежащих за спиной громил, под простреленными головами которых уже появились маленькие лужицы крови.

Валькирия ожидала от него более эмоциональной реакции, но Стратег всего лишь причмокнул губами и понимающе кивнул. Потом перевел взгляд на собеседницу и утвердительно сказал:

– Как я понимаю, это было согласие. Иначе бы третья пуля досталась мне?

Ей оставалось только признать, что новый заказчик еще и чертовски догадлив.

* * *

– А как бы ты меня назвала? – спросила женщина-кошка.

Майка даже испугалась. «Неужели у нее нет имени? Но так не бывает!»

– Но ведь твоя мама… – робко начала девочка.

– Что, мама?!

Майка почувствовала, что женщине стало неприятно, неприятно и больно, но она все-таки задала свой вопрос:

– Мама дала тебе имя?

– Это было давно, – отрезала женщина. Майка сразу поняла, что она не хочет говорить о своей маме. Наверное, она умерла, и ей тяжело об этом вспоминать.

Рука женщины обхватила стоящую на столе жестяную кружку и сжала так, что побелели костяшки пальцев, а кружка смялась, словно это был и не металл вовсе, а тонкая бумага. Потом женщина опомнилась и начала выгибать кружку обратно. Майка глядела на ее руки и не переставала изумляться, какие у нее сильные пальцы.

– Один человек назвал меня гончей, – продолжая возиться с кружкой, внезапно сказала женщина.

– Гончей?

Женщина кивнула.

– Угу. Это такая собака, охотничья. Знаешь, кто такие собаки?

Майка знала. Несколько раз через их станцию проходили вооруженные люди с большими, лохматыми зверями. Звери рвались с цепей, крепко намотанных на руку хозяина, злобно рычали и лаяли на всех вокруг. Сестра потом объяснила Майке, что эти люди – фашисты с соседней Тверской, а неизвестные звери – собаки, которых фашисты разводят, чтобы те помогали им ловить, а потом загрызать пойманных пленников.

– Ты не похожа на собаку.

Женщина печально вздохнула.

– На кого же, по-твоему, я похожа?

– На кошку.

На ее лице появилась улыбка, но не радостная, а скорее грустная.

– На кошку, – словно пробуя слово на вкус, повторила она. – Ему такое сравнение не понравится. Нет, собака и только собака!

Майка почти ничего не поняла из ее слов, но почувствовала, что женщине хочется выговориться, раскрыть перед ней какую-то страшную тайну, которая давит и гнетет ее.

– Кому – ему?

– Есть один тип, который дрессирует и натаскивает собак, охотничьих псов! И обожает сравнения.

– Он тебя не знает.

– Да нет, – возразила женщина. Она смотрела прямо перед собой и в то же время как бы внутрь себя. – Знает. Даже слишком хорошо.

* * *

У вагона, где Стратег назначил встречу своей «ассистентке», Валькирию остановили. Двое громил, как две капли воды похожих на тех, кого она застрелила в баре на Театральной, преградили ей дорогу. Очевидно, Стратег подбирал себе телохранителей по единому стандарту. У них были такие же угрюмые лица и такие же длинные плащи из грубой свиной кожи, только оружия они не скрывали. Один сжимал в руках «калаш» со сложенным прикладом, другой – многозарядный, полуавтоматический дробовик.

Валькирии стало любопытно, знают ли они о судьбе своих предшественников. Она даже собралась задать им этот вопрос, но в последний момент передумала. Кто знает, какую это вызовет реакцию в их мозгах? Еще взорвутся от напряжения.

– Оружие! – потребовал громила с автоматом и протянул свою широкую лапищу.

При входе на Таганскую местная охрана тоже потребовала у Валькирии сдать оружие, но ушитая по ее фигуре униформа курьера Ганзы выглядела убедительно, слова пароля сделали свое дело, и после проверки оружие вернули обратно. Однако телохранители явно не собирались пропускать ее с оружием к своему боссу. Стратег сделал выводы из их первой встречи.

Валькирия послушно вынула из кобуры пистолет, сняла с пояса ножны с боевым ножом и вложила в подставленную ладонь. И то, и другое тут же исчезло в безразмерных карманах.

– Это все?

Поколебавшись секунду, она достала из курьерской сумки другой пистолет, но выщелкнула и отдала громиле только снаряженный магазин, а сам пистолет спрятала обратно.

– Трофей для хозяина.

– Теперь все?

Валькирия молча развела в стороны руки, предлагая охранникам самим убедиться в этом. Они бесцеремонно облапали ее и перетряхнули содержимое висящей на плече сумки, но не заглянули в патронник трофейного пистолета, где сидел досланный в ствол патрон, да и при личном досмотре больше внимания уделили женским прелестям, чем тем местам, где можно спрятать оружие. Когда-нибудь столь избирательный подход обернется для них и их хозяина «неожиданным» сюрпризом, но сами громилы об этом не подозревали. Закончив обыск, один из них распахнул перед посетительницей укрепленную железными листами входную дверь, и Валькирия вошла внутрь предназначенного для особо важных персон гостевого вагона.

Стратег поджидал ее, по-хозяйски развалившись на застеленном мягким ковром широком сиденье. Он всегда выбирал самое лучшее: лучшую еду и напитки, лучших девочек, лучших охотников на людей. И, конечно, лучшую гостиницу.

Здесь повсюду были ковры: на стенах, на окнах, даже на полу. Такой гостиничный номер стоил невообразимо дорого. На то количество пулек, необходимое, чтобы провести здесь ночь, где-нибудь на окраине семья из двух человек смогла бы безбедно жить целый месяц. Но Стратег патроны никогда не считал, что подтверждали и откупоренная бутылка марочного коньяка, и блюдечко с мелко нарезанным лимоном, стоявшие перед ним на низком сервировочном столике. Коньяк он, скорее всего, принес с собой, а лимон заказал в местном баре, чтобы напомнить помощнице их первую встречу и заодно посмеяться над ее невежеством и глупостью.

При виде гостьи Стратег сбросил с сиденья босые ноги и призывно махнул рукой.

– Разувайся, проходи.

Но она не стала разуваться, а сразу направилась к столу, с удовольствием наблюдая, как на ковре остаются грязные следы от ее сапог. Но Стратег не обращал внимания на такие мелочи, да и чистота чужих ковров его не интересовала. По большому счету ему было на это плевать.

– Выпьешь? – Он указал на распечатанную бутылку.

На столике стоял только один стакан, и Валькирия отхлебнула прямо из горлышка, лимон брать не стала – хватит, наелась. Потом отодвинула блюдце, стакан и бутылку в сторону и начала выкладывать из сумки добытые трофеи. Стратег молча наблюдал за ней.

– Это все? – спросил он, когда она закончила.

– Все, что было.

Стратег перебрал разложенные на столе предметы, внимательно осмотрел небольшой пистолет с дарственной монограммой и патроном в стволе, зачем-то даже взвесил его на ладони, покрутил в руках металлический жетон с выбитым на нем личным номером, наконец, заключил:

– Да, это его вещи. Где ты его достала?

– На Войковской.

– Далеко забрался, – ухмыльнулся Стратег. – А ведь я ему доверял.

«Врешь! Ты никому не доверяешь».

– Что, тоже был вашим ассистентом? – не сдержалась Валькирия. Идя на встречу, она не собиралась задавать этот вопрос. Никогда не следует выдавать заказчику свою осведомленность. И вот все-таки сорвалась.

– Увы, увы, – покачал головой Стратег. Он даже не пытался скрыть своего торжества. – Спрашивается: чего человеку не хватало? Скажи, он не мучился?

– Я не интересовалась.

– Ну да, ну да. – Стратег тряхнул головой.

«Закрыл вопрос», – перевела его жест Валькирия.

– Я удовлетворен. Ты отлично поработала. За тебя! – Он плеснул в стакан коньяка, отсалютовал им своей гостье и выпил янтарную жидкость одним глотком. – Надеюсь, твоя работа и в дальнейшем будет такой же четкой. Четкой и продолжительной.

Последнее слово прозвучало двусмысленно, но Валькирия прекрасно поняла намек.

– Теперь о приятном. – Стратег полез в карман и достал оттуда завернутую в пленку пачку документов. – Твои паспорта: Рейх, Полис, Ганза, Бауманский альянс. Все на подлинных бланках, с натуральными подписями и печатями.

Он перебросил ей документы и, пока Валькирия изучала паспорта, за которые большинство жителей метро продали бы душу, небрежно спросил:

– Скажи, а каково это идти по следу? Чувствовать запах жертвы, ее страх? Что ты при этом испытываешь? Охотничий азарт, да? Как гончая, которая неукротимо преследует жертву, гонит и гонит ее, пока та не упадет без сил или не забьется в какую-нибудь нору!.. Валькирия – это что-то эфемерное. Как раз для фашиков, которые помешались на всей этой готической символике. А Гончая – это твое предназначение, твоя суть!

* * *

Она тряхнула головой, прогоняя воспоминания.

«Все, хватит! Расчувствовалась! Еще слезу пусти перед девчонкой! Прав Стратег, ты гончая! Охотничья собака, обученная загонять добычу, а загнав, рвать на куски или хватать и тащить хозяину! Ты стала тем, кем хотела! И нечего из-за этого переживать!»

Верно, стала. Но нравится ли тебе быть собакой?

Гончая вздрогнула. В первый момент ей показалось, что вопрос задала сидящая напротив девчонка, но потом она узнала голос. Он принадлежал другой маленькой девочке, которой непрактичная мать пела перед сном колыбельные песни и пыталась обучить вокалу. Той пятилетней крохе, которая останавливалась по пути в детский сад, чтобы погладить дворовую кошку, и пугалась собачьего лая.

– Что с тобой? Ты так побледнела, – голос Майки донесся, словно сквозь вату.

«Надо же, побледнела».

Гончая несколько раз с силой сжала кулаки, восстанавливая ток крови.

– Все в порядке, – сказала она и подмигнула. – А вот и наше мясо.

Хмурый бармен, в кои-то веки выбравшийся из-за своей стойки, поставил перед ними железное блюдо с толстой отбивной и крупно нашинкованными жареными грибами. Гончая изумленно вскинула брови. На ее памяти Калган ни разу не покидал своего места, чтобы лично обслужить клиентов. А они с Майкой не те клиенты, чтобы из-за них менять устоявшиеся привычки. Вот если бы он знал, что перед ним сидит любовница самого фюрера, но тогда его лицо выглядело бы более дружелюбным.

Внезапная мысль молнией сверкнула в голове Гончей. Она резко повернулась к Майке.

– Бармен тебя знает?!

Девочка кивнула.

– Он приходил к сестре. Сказал, она ему должна. На Маяковской ему многие должны.

– Твоя сестра работала в этом баре и при этом должна бармену?!

Майка снова кивнула. Гончей сразу расхотелось есть. Нужно было уносить отсюда ноги. И как можно быстрее. Но девочка была голодна. Гончая подвинула к ней принесенное блюдо.

– Ешь, только быстро.

Прежде чем вернуться за стойку, Калган заглянул на кухню и что-то сказал. Гончей это не понравилось.

– Ешь быстрее, – поторопила она Майку. – Нам надо уходить.

Девочка принялась судорожно запихивать в рот грибы и мясо, но тут же подавилась и закашлялась. К тому же после ее слов малышка не на шутку перепугалась.

– Все в порядке, – успокоила ее Гончая. – Я с тобой.

Наконец Майка справилась с кашлем, но, проглотив несколько кусков, положила надкусанную отбивную на блюдо.

– Я больше не могу.

Гончая понимающе кивнула и первой поднялась на ноги. В тот же миг возле стола оказался вездесущий бармен.

– Сначала надо расплатиться! – грозно потребовал он.

Гончая без счета высыпала на стол горсть патронов. Их оказалось больше, чем стоил весь заказ, но Калган даже не взглянул на патроны.

– Это не все, подруга, – объявил он и, ткнув в сторону Майки узловатым пальцем, добавил: – Ее сестра должна мне четыреста пулек. Передай ей: принесет бабло, получит девчонку. А до тех пор та останется здесь.

– Ты ошибся, приятель. Это моя дочь, – нарочито спокойно ответила Гончая и взяла Майку за руку. – Идем, милая.

– Я сказал: она останется! – рявкнул Калган и шагнул вперед, перегородив проход своей массивной тушей.

В ответ на его окрик из кухни появились два плечистых молодца с засученными по локоть рукавами. Один держал в руках мясницкий топор, другой – увесистую стальную кочергу. Майка в страхе подалась назад, но Гончая осталась на месте.

Разговоры в баре мгновенно смолкли, а все посетители уставились на хозяина и спорящую с ним молодую женщину, держащую за руку маленькую девочку. В отличие от девочки женщина вовсе не выглядела испуганной. Она даже улыбнулась, чем привела бармена в некоторое замешательство.

– Сколько, говоришь, должна? Четыреста пулек? – с улыбкой спросила женщина. – Ладно, держи.

Ее рука, шарящая в кармане, вынырнула обратно. Самые внимательные посетители успели заметить, что между пальцев у женщины зажат автоматный патрон. Но лучше всего его разглядел сам хозяин заведения, потому что в следующее мгновение патрон вонзился ему в правый глаз.

Дальнейшее посетители запомнили по-разному. Большинство видели, как орет и топчется на месте бармен, а из-под его прижатых к лицу ладоней брызжет кровь. Многие увидели, как упал опрокинутый женщиной стол, а жестяное блюдо, недоеденная отбивная, жареные грибы и лежащие на столе патроны разлетелись в разные стороны. Самые внимательные и ловкие зрители тут же бросились их поднимать. Онемевшие в первый момент подручные бармена с криками ринулись к своему раненому хозяину, но их появление только добавило суеты и неразберихи в возникшую давку. И лишь немногие из очевидцев заметили, как женщина, засадившая бармену в глаз автоматный патрон, подхватила на руки онемевшую от страха и изумления девочку и вместе с ней выбежала наружу.

## Глава 3. Бродячий цирк

На пороге Гончая едва не столкнулась с ганзейцами, которых ранее видела в баре. Привлеченные доносящимися оттуда истошными криками стражи порядка так спешили, что наверняка сбили бы ее с ног, но Гончая в последний момент отпрянула в сторону. Наскоро перекусив, они все же ошивались где-то поблизости, значит, это не случайные посетители, а специальный ганзейский патруль, призванный пресекать беспорядки на смежной станции. Сейчас им не было дела до женщины с девочкой на руках, никто из полицейских даже не взглянул в ее сторону, но все изменится после того, как Калган и его подручные дадут ее описание. Станцию перекроют, патрули и охрана начнут бдительно фильтровать всех выходящих, и с Белорусской будет уже не выбраться. Раз полицаи кормятся у Калгана, а Гончая заметила, что они не рассчитались за еду, нетрудно догадаться, что они примут именно его сторону, а не какой-то бездомной бродяжки.