Александр Рогинский
Гнусная тайга

Под крылом самолета о чем-то поет
Зеленое море тайги…

Была такая песенка (называлась она, правда, по-иному – «Главное, ребята, сердцем не стареть»), сочиненная композитором Александрой Пахмутовой и лихо исполненная Эдуардом Хилем (и кто ее потом только не исполнял). Задорная, оптимистичная такая песенка…

Вон она тайга, и крыло самолета на месте. Подрагивает, а то и начинает крупно вибрировать, вызывая подозрение, что очень уж некрепко прикреплено к туловищу салона, в котором я, Андрей Широков, сижу вместе с командой журналистов, летящей в Сибирь на заработки.

Это ж надо – журналисты, собирающиеся валить деревья, впервые, возможно, берущие бензопилы Дружба в руки – решили улучшить таким образом материальную сторону своей жизни.

Мало, что ли, они получают за свои «побрехеньки» – как однажды написал в отклике на мой очерк один читатель?

* * *

Нас насобиралось одиннадцать душ, которых влекло в эту Богом забытую глухомань, где водятся не только дикие медведи, но и дикие люди, о чем нам сразу поведал Вилен Ролович, который уже попил водицу из тьмутараканских болот и встречался нос к носу и с беглыми арестантами с автоматами в руках, и с могучими медведями-шатунами.

Но все равно мы летим, слабо держа в памяти и шатунов, и беглых, и йети, о которых также было сказано применительно к тайге.

Многих влекла романтика – упомянутая песенка, между прочим, также сыграла свою роль – плюс заработок.

Я лечу, чтобы заработать на свадьбу. А вот редактор районки Игорь Игушев просто развеяться – надоело ему про надои писать. Сережа Лемеш – наш врач – чтобы стать настоящим врачом…

Мы будем «рубить» магистраль в тайге для нефтегазопровода.

* * *

Я точно могу сказать о себе – не герой. Меня страшит неизвестность, но перед девушкой Ритой мне хочется распустить хвост и показать, что я – настоящий мужик.

Моя пассия искусствовед, папа у нее академик, директор научно-исследовательского института, мама главный режиссер кукольного театра. Хочется и перед ними не оплошать.

* * *

Ситуация очень смахивает на авантюрную – мы летим в тайгу на заработки, храня в тайне свою основную профессию. Такой себе выброс тщеславной энергии.

* * *

Самолет нещадно трясет, внизу проплывают огненные точки – сжигают попутный газ, народное достояние…

Я вижу прорубленные трассы в зеленом мареве волн – словно борозды морщин на лице человека.

В песенке, которую я упомянул, есть и такие слова:

Летчик над тайгою точный курс найдет,
Прямо на поляну посадит самолет,
Выйдет в незнакомый мир, ступая по-хозяйски,
В общем-то зеленый молодой народ.

Зеленый молодой народ – это мы. А до нас уже кто-то вышел в тайгу по-хозяйски. «Нам сверху видно все – так и хочется добавить из другой песенки – ты так и знай».

Журналистское сознание, привыкшее искать негативы даже в радостных улыбках, сразу отмечает сей безобразный факт.

Может, это главное в этой афере – правдиво рассказать, что мы увидели и прочувствовали в тайге. Среди нас есть и свой кинооператор Гриша Набуков с пружинной Красногорской кинокамерой впридачу.

* * *

С нашим врачом Сережей Лемешем я знаком, писал о нем очерк. Он удлинил с помощью своего изобретения ногу девочке-инвалиду.

Очерк был опубликован в толстом писательском журнале, а потом я его дал на радио и еще – в тюремной газете. Планировал послать в Москву и там на Сереже еще подзаработать. Таковы реалии журналиста, живущего на гонораре – выжать из факта максимум публикаций.

Приходится вертеться. Вот и эту лесорубную кампанию я уже продал тому же толстому писательскому журналу и еще кое-кому. Осталось вернуться и написать.

* * *

– Гнусная тайга, – киваю Сереже в иллюминатор. – А у тебя кожа нежная, как у девушки.

Я повторяю слова одного из участника нашего десанта Байды, который сразу обратил на домашний вид нашего врача.

Но Байда не видел моего героя в деле. А я видел – был на операции, где Сергей командовал целым дивизионом врачей и медсестер.

Голос полководца Жукова, движения хирурга Амосова. Характер переформатировал лицо вялого и слабого «маменькиного сынка» в сурового и непреклонного профессионала.

Старая традиция – врач обязан пройти путь своего больного, очутиться хоть раз в жизни в экстремальной ситуации.

И эта экспедиция полностью подходит под это определение.

До этого мне доводилось писать о Данииле Кирилловиче Заболотном, президенте Всеукраинской академии наук, выдающимся бактериологе, который многажды участвовал в командировках по борьбе с чумой и холерой. И постоянно испытывал лекарства по борьбе с эпидемиологическими болезнями – провел, к примеру, на себе испытания противодифтерийной сыворотки…

Жизнь врача, которой Сережа, не стесняясь, подражал. Тем же, по сути, занимались и мы.

* * *

Идем на посадку. Крыло, с которого я не спускаю глаз, крупно задрожало и, показалось, начало отваливаться.

Но наш старенький «Ильюша» под номером 18 (по кодификации НАТО Coot – «Простак») – благополучно садится в Сургутском аэропорту.

* * *

Чужая земля, о которой ты слыхал, но на которую ступаешь впервые, шатается из стороны в сторону.

Журналистский десант вываливается из самолета в непристойно разморенном виде. Неужели вот эта шантрапа повелевает умами зрителей, радиослушателей и читателей? Да – повелевает.

Все эти писаки и говоруны, каждый на своем месте – вполне уважаемые личности. И тем непонятней их явление на этой далекой и, судя по всему, негостеприимной для них земле.

* * *

Собираемся в кружок, словно со всех сторон нас обложили голодные волки.

Речь держит Ролович. Он договаривался с Сургутским управлением лесозаготовок (кажется, так называется орган, к которому мы теперь приписаны).

Ролович говорит, что самолет прилетел раньше и нам придется подождать. Обещано прислать грузовик. Ждем.

* * *

Как это самолет может прилететь раньше, если отбыл по расписанию – удивило не только меня. Но прилетел и прилетел. Наверное, во временных поясах дело.

Мы располагаемся на скамьях, водружая на них свои рюкзаки, пугливо осматриваясь по сторонам.

Наступает молчаливое ожидание – каждый переживает еще полет, сбрасывая его энергетику, как сбрасывает с себя отжившую кожу змея.

Грузовика все нет.

– Да про нас просто забыли, – говорит Родион Одинец – репортер Вечернего Киева. – Давайте возьмем такси.

– Куда – к медведям, да и есть ли тут такси? – уныло бубнит Гриша – оператор студии документальных фильмов.

Вот кто, наверное, чувствует себя в своей тарелке, имея в руках привычное оружие и чувствуя себя в профессии. Правда, снимать пока нечего – не ветреную же поземку, гоняющую куски оберточной бумаги и высохшие цветы от разбросанных букетов по плацу, словно тут прошла свадьбе или похороны.

Ролович нервничает. Вдруг он исчезает, а через некоторое время мы видим нашего руководителя стоящим на ступеньке у окна водителя задрипанного ЗИСа 105, у которого колеса, кажется, еще хранят пыль дорог второй мировой войны.

Грузовик крыт брезентом, а на прибитой к перекладине дощечке надпись – «люди».

Становится понятным, как в этих краях относятся к тем, кто под этим названием подразумевается.

– Ты шо, с ума сошел, – произносит, раздвигая глаза и делая нос плоским в невольной улыбке Гриша, включая камерную мигалку и начиная съемки нашего кино.

Грузовик сразу обретает информационный повод. Я уже пишу статью – так и хочется сесть за машинку – мой замечательный «Адлер», которую я купил за 300 рублей (приличные бабки) в комиссионном магазине.

«Адлер», между прочим, с фашистской свастикой и немецким шрифтом – полированный и шикарный. Извлекли его для меня из промасленного ящика. Небось генерал-освободитель прихватил пишмашинку в качестве компенсации – мол, теперь наша очередь наступила.

* * *

Началась посадка в грузовик. Пришлось напяливать рюкзак, сшитый сестренкой по моему заказу (сестренка у меня обшивает всю нашу немногочисленную семью), а потом искать место, куда бы его положить, чтобы тут же усесться на импровизированную скамейку. В грузовике не только нет скамеек, но и за что держаться в стоячем положении.

Никакого сомнения – все остальное будет организованно в таком же плане.

* * *

Нас трясло, мы падали друг на друга, увертываясь, чтобы не разбить свои мудрые лбы.

Мало того – за все эти удовольствия пришлось еще платить – грузовик оказался левым. Уже хотелось смеяться, но я утешал себя, что нам просто везет – такие факты прут в наши записные книжки и журналистские мозги.

* * *

Единственный, кто балдел от этого вертепа – оператор Гриша. Он нацепил свой рюкзак на здоровенного (когда-то занимался тяжелой атлетикой) Федора Ломтева, завотделом спорта областной молодежки, а сам бегал вокруг с камерой, снимая нас с разных ракурсов, словно мы были зарубежной правительственной делегацией. На нас смотрели сургутчане (или как их правильно называть?), совершенно уверенные, что к ним приехало большое кино снимать очередной боевик про замечательную тайгу и строительство в ней нефтегазопроводов.

* * *

Во дворе двухэтажного дома, на фронтоне которого видны сбитые цифры, намекающие на солидный возраст, сборище машин разного назначения – бурильные станки с длинными шнеками, пилы с горизонтальным транспортером, краны, машина с открытым бортом, в котором в ряд выставлены бензопилы.

– Это для нас, – пыхтит снимая Гриша.

– Жди для нас. Они вообще не знают, кто мы, – слышу голос Лемеша.

Голос Сережи возвращает меня к действительности. Конечно, пилы не для нас. Если нас никто не встретил, значит, на нас и не рассчитывали.

* * *

Ждем, когда решит нашу участь местный лесоповальный начальник – может, с двухклассным образованием или даже без него.

Это нелегко, особенно для таких, как Юрий Байда, заведующий сельхозотделом областной партийной газеты.

Партийные журналисты (из партийной печати) и из молодежных изданий всегда отличались. Первые чувствовали себя «отцами», вторые – их «детьми», хотя могли быть того же возраста.

* * *

Вилен вышел из особнячка с поникшей головой.

– Приказано ждать, – сказал, ускользая взглядом.

– И сколько? – поинтересовался Байда.

– А хрен его знает, тут свои порядки.

– Надо их превратить в наши – достаточно сказать, что мы здесь не просто так, – завелся Байда.

– Тогда тебя вообще на трассу не пустят. К тому же, тут сейчас заняты другим – достраивают бордель для столичных штучек.

– Что еще за столичные штучки? – спрашивает Байда, очевидно, и себя считавший таким же.

– Московские партийные и правительственные боссы, как я понял. Там уже часть их поселилась. Нам предлагается занять бытовку строителей – в ней будем жить, пока освободится вертолет.

Заодно кое-чему научат – технике безопасности, к примеру, владению пилой. Наша профессия теперь называется лесоруб-сучкоруб. Валишь лес, готовишь его к быстрой просушке, чтобы потом в короткие сроки можно было очистить трассу для прокладки газопровода. А вы думали – просто так?

* * *

Втискиваемся в грязную бытовку, на полу валяются покрытые цементной пылью сапоги.

Вдоль стен несколько скамей – обыкновенных досок разной толщины, сбитых огромными гвоздями; из мебельного дорогого гарнитура шкафчик, стол о пяти углах (впервые видел такой) весь в масляных пятнах – следы крутых пьянок.

В углу куча похожих на гильзы от снарядов пустых консервных банок тушонки – явно из военного НЗ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.