# О либерализме вообще

Константин Николаевич Леонтьев

«…лучше ли стали люди, выше, полнее ли прежнего с тех пор, как осторожное и «постепенное» выветривание и подмывание демократического прогресса разрушает все больше и больше великолепные здания религиозных и сословных государств?

Или, может быть, люди, утратив некоторые старые доблести, стали при новых порядках гораздо счастливее прежнего?

Нет! Они не стали ни лучше, ни умнее, ни счастливее!.. Они стали мельче, ничтожнее, бездарнее; ученее в массе, это правда, но зато и глупее…»

## I

Варшава, 9 января

В предыдущих статьях наших мы старались разъяснить, что мы понимаем под словами русский консерватизм, русское охранение[1]. Сегодня мы будем говорить о противоположном принципе так называемого либерализма.

Мы говорим либерализм – просто, не прибавляя эпитета русский. Это преднамеренно и понятно.

Все созидающее, все охраняющее то, что раз создано историей народа, имеет характер более или менее обособляющий, отличительный, противополагающий одну нацию другим… Все либеральное – бесцветно, общеразрушительно, бессодержательно в том смысле, что оно одинаково возможно везде.

Английский прежний, аристократический конституционализм – консервативен, ибо он возможен только в Англии и обособлен; во всех других государствах этот самый созданный Англией вид консерватизма принимает разрушительный характер. ибо он демократизируется по условиям исторической почвы. Охранение в странах католических иное, чем в нациях православных; консерватизм турок не похож на охранение буддистов; но либерализм везде одинаково враждебен тем историческим началам, в дисциплине которых вырос тот или другой народ. Либерализм есть отрицание всякой крайности, даже и самой высокой, всякого стеснения, всякого стиля. Он везде один, везде одинаково отрицателен, везде одинаково разлагает нацию медленно и легально, но верно… И чем честнее либерализм, чем он искреннее, чем неподкупнее, – тем вреднее. С такими либералами, которые ищут лишь в «мутной воде рыбу ловить», сладить легко. Но что делать с людьми, искренно верующими в те «великие принципы <17>89 года»[2], которые теперь распространились везде и признаются аксиомой социальной жизни?..

Свобода!.. Освобождение!.. Но отчего и во имя чего? Во имя каких это новых созидающих, т. е. стеснительных, принципов? Христианство, например, способствуя столь сильно расторжению стеснительных уз древнего гебраизма, римской государственности, эллинских преданий и обычаев, предлагало миру новую дисциплину, новые несравненно более суровые стеснения.

Где подобные организующие (т. е. ограничивающие) задатки в современном космополитическом, равно всюду приложимом либерализме? Их нет, этих задатков!

Свобода для свободы, habeas corpus[3] и т. п., свобода делать все, кроме зла… Но что такое зло – разве это так у ж ясно?..

Законность?.. Но гражданский закон сам за собою не признает незыблемого характера религиозного догмата… Он меняется… И еще вопрос – лучше ли стали люди, выше, полнее ли прежнего с тех пор, как осторожное и «постепенное» выветривание и подмывание демократического прогресса разрушает все больше и больше великолепные здания религиозных и сословных государств?

Или, может быть, люди, утратив некоторые старые доблести, стали при новых порядках гораздо счастливее прежнего?

Нет! Они не стали ни лучше, ни умнее, ни счастливее!.. Они стали мельче, ничтожнее, бездарнее; ученее в массе, это правда, но зато и глупее.

Ибо глупо, например, так слепо верить, как верит нынче большинство людей, по-европейски воспитанных, в нечто невозможное, в конечное царство правды и блага на земле, в мещанский и рабочий, серый и безличный земной рай, освещенный электрическими солнцами и разговаривающий посредством телефонов от Камчатки до мыса Доброй Надежды… Глупо и стыдно, даже людям, уважающим реализм, верить в такую нереализуемую вещь, как счастье человечества, даже и приблизительное… Смешно служить такому идеалу, несообразному ни с опытом истории, ни даже со всеми законами и примерами естествознания. Органическая природа живет разнообразием, антагонизмом и борьбой; она в этом антагонизме обретает единство и гармонию, а не в плоском унисоне. Если история есть лишь самое высшее проявление органической жизни на земле, то и тогда разумный реалист не должен быть ни демократом, ни прогрессистом в нынешнем смысле. Нелепо, оставаясь реалистом в геологии, физике, ботанике, внезапно перерождаться, на пороге социологии, в утилитарного мечтателя. Смешно, отвергая всякую положительную, ограничивающую нас мистическую ортодоксию, считая всякую подобную веру уделом наивности или отсталости, поклоняться ортодоксии прогресса, кумиру поступательного движения…

Нет никаких верных, научных данных на то, что это быстрое поступательное движение человечества, этот полет стремглав, без тормозов и парашютов, не есть безвозвратное падение в страшную бездну отчаяния…

Можно, пожалуй (при некоторой ограниченности ума и при слабости общих познаний), верить сердцем в спасительность эмансипационного прогресса, охватившего человечество с конца прошлого века, и можно не верить в пользу этого либерального прогресса[4]. Но мы спрашиваем: где научный, точный критериум, который давал бы нам вполне надежные основы для подобной утешительной веры?

Их нет для темного и страшного грядущего; их нет и в настоящем.

В настоящем – гражданская равноправность и всеобщая юридическая свобода хотя и чрезвычайно велики во всей Европе и в Америке, сравнительно с веками феодализма, религиозных стеснений и рабства, но действительного, ощутительного, субъективного,

Примечания

1

Эти статьи принадлежали другому автору, которого я называть по имени без его разрешения не имею права. – Примечание К. Н. Леонтьева 1885 г.

Комментарии

1

В конце 1879 г. К. Н. Леонтьев получил от князя Н. Н. Голицына, редактора «Варшавского дневника», предложение о работе в качестве сотрудника газеты. Приняв это предложение, он отправился в Варшаву. Здесь в написании передовиц газеты «Варшавский дневник» выкристаллизовывалось консервативное миросозерцание К. Н. Леонтьева, перу которого принадлежали, в частности, публикуемые в настоящем издании такие статьи, как «О либерализме вообще», «Панславизм», «Религия – краеугольный камень охранения», «Чем и как либерализм наш вреден?».

2

Принципы «свободы, равенства и братства» – основные принципы Французской буржуазной революции 1789–1791 гг.

3

Habeas corpus (лат.) – располагай своим телом. Закон о неприкосновенности личности, принятый английским парламентом (1679).

4

Мировоззрение К. Н. Леонтьева покоится на бесконечно дорогой ему «гипотезе» (законе) жизни и смерти всякой органической целостности: «Все вначале просто, потом сложно, потом вторично упрощается, сперва уравниваясь и смешиваясь внутренне, потом еще более упрощаясь отпадением частей и общим разложением» (см. статью «Византизм и славянство» в настоящем издании). В жизни всякого организма он выделял три периода: первичной простоты, цветущей сложности и вторичного смесительного упрощения. К. Н. Леонтьев указывал, что западноевропейские теоретики прогресса, а вслед за ними и русские западники объясняли лишь первый, так называемый оптимистический период – от простого к сложному, к «цветущей сложности». Но никто еще «с твердостью здравого ума» «не разобрал», что есть прогресс и регресс? И западные теоретики, и русские либералы умалчивали о втором, необходимом и неизбежном периоде всякого органического развития – периоде смесительного упрощения, периоде «упрощения», дряхлости и, в конечном счете, гибели общества, тем самым искажая взгляд на естественный процесс общественной жизни. Эгалитарно-либеральный прогресс (франц. egalite – равенство К. Н. Леонтьев понимал не иначе как дряхлость, уродство, гибель красоты, которые связаны с былым цветением культуры) порождает бесцветную, унифицированную культуру, которая для него вовсе и не культура, ибо лишается национальной индивидуальности. Цель эгалитарно-либерального прогресса – «средний человек», т. е. стандартный человек – нездоровое существо этого мира, враждебное ему, ибо оторвано, обособлено от истории и противостоит ей в качестве «орудия всемирного разрушения». Опыт толпы, массы, в которой обитает «средний человек», заменяет ему историю культуры. Для него нет «священных ценностей» и нет истории, для него есть однообразное настоящее и будущее.