Александр Толстов
Путь в чаши

От автора

Выражаю особую благодарность и признательность своим соавторам Валерию Богословскому и Юрию Пашковскому за помощь в создании мира Йаманарры.

В какой-то момент наши творческие пути разошлись, однако их поддержка и советы были неоценимы. Один из соавторов дал своё благословение на издание этой серии, а вот связаться со вторым, к сожалению, не удалось. Как бы то ни было, я от всей души благодарен обоим за невероятно полезное общение и сотрудничество.

Пролог

Храм рушился. Медленно, по камешку, по песчинке. Бледный мрамор колонн продолжал подпирать сводчатые потолки, в портиках журчали фонтаны, а легкий бриз, налетавший с океана, гнал по мозаичным полам золотистый песок и розовые лепестки, но вера, питающая святое место, истончалась. Так истончаются нити, удерживающие душу в измотанном долгой болезнью теле.

Их помнят, их почитают, их советов слушают, но разве так, как раньше?

Он вышел на широкую, окаймлённую перильцами террасу, откуда можно любоваться многоцветными шелками Межевого океана, раскинувшимися до самого горизонта. По правую руку, на севере вздымал скалистый гребень Хребет Аммугана.

Внизу под ногами спускались к обрывистому ущелью широкие чаши террас. Древняя Сегея дремлет на груди гор, старясь и истлевая. Храмы, толосы, статуи и стои, сокровищницы со всей Йаманарры, полные посвятительных даров. Золото, медь, серебро, электрум, сосуды со священными маслами и благовониями – все они надежно скрыты, запечатаны в испещренных морщинами трещин мраморных ладонях Сегеи. Но без должного ухода амфора, полная драгоценнейшего вина, развалится от гнета его бесценной тяжести.

Над черепичными крышами и мраморными головами носились птицы. Воздух пах нагретым камнем, белым ладаном и морской солью.

Йаманарра купается в удовольствиях и пороке, словно в океане, что раскинулся под самой подошвой Хребта, а Великий Дракон хранит ее от внешних обидчиков. Но надежнее всего от невзгод хранит Йаманарру ее собственное жирное брюхо. Он невольно скривился, вспомнив последний визит демарха* Исоса из Левдозы. Как заносчиво тот держался! Какие взгляды украдкой кидали его клевреты на светильники из кованого электрума и шитую золотом органзу занавесей. Кажется, дай им только волю… Он вздохнул. До чего же суетны нынче люди, до чего корыстны и жадны. И чем они богаче, тем суетнее, корыстнее и жаднее.

Сзади по гладкому полу зашелестели подошвы сандалий. На террасу вышел служка и поклонился:

– К вам человек, хранитель.

– Кто такой?

– Плачущий*.

От одного лишь слова кровь по жилам заструилась быстрее. Судьба, наконец, сжалилась над ним, посылая вести. Впрочем, о ее жалости рано говорить, пока не узнаешь, что кроется в послании.

– Проси.

– Сюда, хранитель?

– Сюда.

Неужто даже морской странник ничем не порадует? Ах, последнее время Судьба к ним излишне жестока. Так много надежд на слова этого человека… Он распрямил складки серо-сиреневого одеяния и вдохнул солоноватый, йодистый запах бриза.

Плачущий вошел уверенной пружинистой походкой, откинув колышущиеся занавеси, отделявшие террасу от внутреннего помещения. Юноша остановился в середине выложенного розово-белой мозаикой полукруга и коротко поклонился.

– Хранитель…

– Приветствую тебя. Ты не спешил с новостями.

– Их не было.

– А сейчас?

– Мне есть, чем поделиться с нанимателем, – гость усмехнулся, и вытатуированные синим капли на бронзовой щеке подмигнули хранителю.

Он все-таки не прогадал, поручив задание Плачущему. Все же, если рассудить, выбор был не так и велик. Эти люди быстры, верны и осторожны, как вода. Повенчанные с нею, они не нуждаются ни в лодках, ни в кораблях, чтобы доплыть до назначенного места, будь оно хоть на конце света. Родная стихия доставит их куда угодно, отведя по пути все опасности, питая тело силой и храня. Вести, принесенные Плачущим, наверняка опередили их виновника, который на обратном пути в Йаманарру. Есть время все обдумать и принять решение. И от него будет зависеть крепость сводов над их головой.

– Говори.

– Он нашел его. Далеко на северном окоеме. И, похоже, знает, как заполучить. Вместе с ним нужные люди. Он почти деку* наблюдал. Видимо, не был до конца уверен.

И немудрено. Слухи – лишь химера, до тех пор, пока не убедишься в их правдивости собственнолично. Значит, не зря выживающий из ума старик уплыл так далеко за неверным шепотом переменчивой и ненадежной людской молвы. Надо же, ведь он полагал, старый дурак просто выжил из ума и гоняется за очередной несбыточной грезой. А выходит, сам чуть не остался в дураках, что при его-то положении почлось бы за жестокую насмешку.

– Ты хорошо послужил мне. Что возьмешь за труды?

Плачущий снова улыбнулся:

– Третью каплю.

Он ожидал подобного ответа. Странник намеревается слиться со стихией окончательно. Справедливое желание и своевременное. Возможно, Аспис не последний раз просит об услуге.

– Отправляйся с Яксосом. Он отведет тебя к казначею.

Близ Сегеи живет верный слуга храма и отличный мастер по рисунку. За хорошую плату он подарит Плачущему третью каплю. Ренегат по праву ее заслужил.

Посланник снова поклонился:

– Если я понадоблюсь хранителю, он знает, где меня найти.

– Ты все так же обитаешь в Миросе?

– Хранитель помнит верно.

– Яксос! – служка показался из-за занавесок. – Отведи человека к Имену.

Он посмотрел на Плачущего.

– Ступай. И да хранит тебя Судьба.

Гость поклонился в третий раз и исчез за занавесями вместе с расторопным Яксосом. Хранитель отвернулся к океану и растер похолодевшие ладони. Старость не щадит никого, даже причастных к великим силам. Но, невзирая на ее ледяное дыхание, с каждым днем все явственнее овевающее спину, он успеет застать те времена, когда Сегея оживет, и в храм снова будут входить, целуя его порог. Старый фанатик по щедроте своей, о коей и не подозревает, дарует им такую возможность.

Надо же… Эвмахий нашел подтверждение своим бредням… Как это произошло? Всего лишь неверные людские слухи или кто-то шепнул на ушко? Кто-то, посвященный в планы. Но кому они могут быть известны, кроме него самого и хранителя с Хребта Аммугана? Или старик пустил в ход всю свою силу для того, чтобы найти желаемое? Ах, да что толку гадать? Главное, он нашел искомое, а они – спасение. Храм рушится, но не падает. Нет, не падает.

Глава 1

Брэнан знал, невзирая на старания и умения, его выгонят. И не просто выгонят, а обязательно со скандалом и посулами скорой расплаты, если он не вернется туда, откуда прибыл. Таннай – не его город. Сколь бы не любил сетремца меч, на обратном конце клинка обязательно кто-нибудь стоит. И обычно тот, кто имеет веские причины пустить клинок в дело. Да пожрет тебя Левиафан, мастер Прант!

Но он не привык отступать и бросаться прочь, поджав хвост, словно побитая дворняга. Тот бой у фонтана еще долго будет приходить к нему в кошмарах, но вины Брэнана в случившемся нет. Сын мастера был слишком скор на язык и туг на все остальное. А ведь он три раза просил забрать слова обратно, три раза сдерживал себя, сдаваясь на уговоры друзей. Принимая во внимание крутость собственного нрава, он проявил невероятное терпение и такт, старался держаться подальше от идиота. Но в конце концов тот сам разыскал Брэнана и напросился на поединок. Может и правду говорят Зрячие из Йаманарры, поклоняющиеся Судьбе? С того пути, что она проложила, не в силах свернуть даже Драконы. Так или иначе, бой в учебном дворе состоялся, а на следующий день друзья силой вытащили его из школы и зашвырнули на ближайший корабль до Змеиного архипелага. Так и закончилось почти десятилетнее обучение. Голым и босым он прибыл в Таннай и таким же вернулся оттуда. Каких-нибудь полгода оставалось до посвящения в воины, полгода до вручения настоящего меча…

Полузабытая злость всколыхнулась с новой силой. Непрошеные воспоминания теснились в голове, до сих пор свежие и саднящие. Брэнан привстал с нагретого солнцем песка и шлепнул ладонью по воде. Мягкая и теплая, несмотря на близящуюся тетру* урожая, когда ветры начнут крепчать, а листва вянуть.

Стянув рубаху и скинув штаны, он побрел в воду. Светлые волны с готовностью обняли тело, принимая в свои прохладные, соленые объятья, словно ласковая мать. На Таннае больше всего тосковалось именно по морю. Никакие купания в реке не могут сравниться с бескрайним простором, мощными ладонями волн, оглаживающими каждый мускул, и высоким куполом неба с едва виднеющимися на нем очами Диллуна*, одно из которых освещает архипелаг днем, а второе – ночью.

Он остановился, обнаружив, что успел заплыть на глубину, оставив позади скалистые выступы, вдававшиеся в воду по обе стороны от пляжа. Ноги задело тугое крыло подводной волны, спасаться было поздно – из глубины вынырнула громадная серая морда и вытолкнула пловца в воздух.

– Беа-а-а-ал! – Брэнан шлепнулся в волны и подавился хлынувшей в рот горько-соленой влагой.

Вынырнув, кое-как откашлялся, протер глаза и огляделся – вокруг царили пустота и спокойствие, если не считать взбаламученной воды.

– Вылезай, сын Левиафана! Не знающий своей вины не прячется!

Какое-то время ничего не происходило, но он научился ждать. Гладкая поверхность, наконец, выгнулась и лопнула, выпуская на волю массивную голову с жесткой курчавой гривой, похожей на заросли водорослей. Леокамп* уставился на Брэнана широко посаженными бирюзовыми глазами. Зверь качался на воде, тихо порыкивая, – по виду очень довольный собой.

– Я ведь просил тебя не делать так, кошачья морда!

Дитя бездны фыркнуло и нырнуло. На поверхности мелькнуло громадное мускулистое тело и длинный гибкий хвост с раздвоенным полупрозрачным плавником. Беал остался глух к упрекам сухопутного друга. Брэнан не стал распылять гнев без толку. Леокампы, судя по всему, не страдают угрызениями совести.

Поплавать в теплой послеполуденной воде бухты так и не удалось – зверь выныривал то тут, то там, так и норовя его потопить. Бестии не было никакого дела до того, что человек, даже всю жизнь проживший на берегу океана, с легкостью утонет, если рядом разыгрывает шторм чудовище размером с йаманаррскую тессераконтеру.

На берег Брэнан выполз совершенно обессилевший. Мышцы ломило от боли, а в волосах запутались обрывки водорослей и мелкие камешки – Беал умудрялся поднимать со дна всякую дрянь. Он недолго полежал на песке, не обращая внимания на порыкивание и далекий плеск. Хватит на сегодня игрищ. Эдак и до дома добрести не удастся – рано или поздно Беал ему в запале что-нибудь сломает. Брэнан привстал, махнул леокампу рукой и начал одеваться. В животе урчало, голова отяжелела от пекущего солнца. Сейчас бы он проглотил тушу размером не меньше своего морского друга.

Кое-как расчесав пальцами волосы, перехватил их кожаным ремешком и побрел на скалистый взгорок. Мать наверняка волнуется. Вечно она так. Брэнан нахмурился и пнул попавшийся под ногу бурый комок высохших водорослей. Двадцать семь раз зимние ветры обрушивались на берег Сетрема со времени его рождения, а мать все трясется над ним, словно он не первенец, а младший в семье.

Однако, если бы не ее страхи, сын никогда не отправился бы в Город тысячи школ, не обучился мечу, – Брэнан скривился, – не попал в ученики к Пранту и не вылетел бы вон из Танная накануне посвящения. И теперь он снова один на один с опасениями матери. Хотя они, возможно, и не напрасны. Его мать жрица. А жрицы, кажется, не волнуются попусту… Впрочем, маур разберет, кто при таком волнении в ней больше говорит – мать или жрица.

Дорога тянулась вверх и вверх, откуда, перевалив через невысокий взгорок, спускалась в каменистую, укрытую жесткой травой долину, на которой растянулся небольшой рыбацкий поселок в тридцать с лишком домов, харчевней, площадью и храмом матери рыб Таргато. Мазанные известью стены белели под высоко стоявшим в безоблачном небе солнцем. Можно было еще немного поваляться на берегу или поплавать. Правда, последнее вряд ли возможно, если на Беала напало игривое настроение. Ведь сколько раз он просил зверя не высовываться так близко к берегу. В поселке «таннайца» и без того не жалуют, а приметь кто-нибудь из поселян, как Брэнан резвится в воде с бестией… Он хмыкнул, поддав ногой валявшийся на дороге камушек. Его и терпят-то здесь лишь потому, что мать – храмовая жрица и лечит всех, кто ни попросит. Будь иначе, Тейю бы давно принудили отдать сына морю.

Если он и надеялся, будто по возвращении что-либо изменится, то сильно ошибался. Память у соседей долгая, языки длинные, головы дубовые, а злобой они могут потягаться с самим Левиафаном.

Брэнан спустился в долину и, поравнявшись с приземистой, выбеленной солнцем и солью харчевней, вскинул в приветствии руку. Сидевший на скамейке у стены черноусый хозяин повторил жест. Дазар Ойкос едва ли не единственный относился к нему без предубеждений и с открытым дружелюбием.

– Пусто? – кивнул на приоткрытую дверь Брэнан.

– Желаешь промочить горло? – сверкнули крупные белые зубы.

– Упаси меня Дракон. К тому же, я тебе должен за разбитую скамью.

Дазар хохотнул, похлопав себя по животу:

– Сколотишь заново, кошачий сын! Эко ты Сохоса им приложил тогда!

– Язык у Сохоса длиннее дохлой рыбины, болтающейся у него промеж ног. Не моя печаль. Я ведь предупреждал, – Брэнан остановился и упер руки в бока.

– Просто старик забыл, что ты успел подрасти за десять лет.

– При мне не было меча – ему повезло. Скамью жаль. Но я починю.

– Куда ж ты денешься? Денег у тебя все равно нет, – снова рассмеялся Дазар. – Ладно, шагай, не задерживайся. Мать-то твоя уже не раз у колонн маячила.

Его вздох заставил Дазара нахмуриться.

– Не злись на нее, – харчевник погрозил ему пальцем, точно мальцу. – Она зря переживать не будет. Это я тебе говорю.

Брэнан едва сдержался от того, чтобы не закатить глаза. Конечно, это ты мне говоришь, Ойкос, влюбленный в мою мать с тех пор, как я себя помню. Эх, Дазар, Дазар… Почему ты не решился посвататься к ней, когда она овдовела, и фратрия* сватала ей нового мужа? Тоже побрезговал сыном, рожденным в штормовых волнах? И теперь она живет с этим…

– У меня и в мыслях нет ее расстраивать. Но, кажется, будь ее воля, мать заперла бы меня в храме и дальше портика не пускала.

– Разве это странно? Ты слышал, на Пассеру был набег? Человек двадцать утащили…

Руки сами сжались в кулаки. Мать наверняка уже слышала, вот поэтому и маячила на лестнице с утра. Пассера через горный хребет отсюда, в четверти дня пути. Кто поручится, что сегодня-завтра людоловы не наведаются сюда? Но вечно дрожать и прятаться – тоже не дело, совсем не дело. Пусть только сунутся – меч, вычищенный, смазанный и наточенный, терпеливо покоился у него под лежаком.

– Пойду. Мать, видно, и вправду извелась.

– Я ничего ей не рассказывал, – Дазар поднял руки, словно защищаясь. Должно быть, правильно истолковал его нахмуренные брови. – Но вести разносятся быстро, сам знаешь.

– Знаю.

Брэнан двинулся прямиком к храму, но солнце по дороге туда уже не казалось таким ярким. Даже белые стены домов как будто посерели. Неприятный разговор ему обеспечен. И Пассера будет в нем упомянута несметное количество раз.

Дорога от харчевни, расширяясь, вела между домами, пересекала площадь с рынком и прямой стрелой упиралась в скалистую возвышенность, где под сенью острохребетных гор стоял храм. Сложенный из голубого известняка и ракушечника, просторный, светлый, полный воздуха, он омывался водой священного источника, бьющего из скалы. Под двускатной крышей, покоившейся на рядах стройных, испещренных лазоревыми прожилками колонн, казалось, никогда не могло стрястись дурного. По крайней мере, так ему думалось в детстве, когда свора соседских мальчишек камнями и палками загоняла сюда «детёныша бездны». Здесь сопливые паршивцы буянить не осмеливались, боясь гнева среброшкурой.

Брэнан поднимался по гладким белым ступеням, сохранявшим прохладу даже под полуденным солнцем. Пахло нагретым камнем и смолами – в храме вершились обряды. Стоит ли отвлекать мать в такое время? Нынче молитвы наверняка возносятся не одной Таргато, дарующей богатый улов, но и самому Аммугану. Матери Мелеры скорее помолятся Дракону о том, чтоб тот потопил суда работорговцев вместе с их скорбным грузом по пути в Йаманарру, нежели испросят для своих детей доли выжить в рабстве. В рабстве не выживают.

Поднявшись по ступеням в широкий портик, он уже видел, как из темной прохлады храма навстречу ему в развевающемся хитоне небесного цвета спешила мать. Длинные волосы, усеянные брызгами морской пены, смоляными змейками стелились по ветру.

– Брэнан!

Сын привычно открыл ей объятья, и жрица почти упала в них, крепко прижимая сына к сердцу.

– Хвала Драконам океана! Я же просила тебя… Ушел с рассветом, а возвращаешься за полдень. Ты слышал о Пассере?

Вот и началось.

– Слышал.

– Ты ведь знаешь…

– Мама, – Брэнан отстранил ее от себя и заглянул в глаза. Карие, почти черные, большие и влажные. – Я хожу там, где людоловы не водятся. Ну, хочешь, я буду брать с собой меч?

Жрица Таргато покачала головой:

– Твой меч не спасет тебя.

– Тогда умру, сражаясь, – усмехнулся сын и получил чувствительный тычок в грудь.

– Замолчи, гадкий мальчишка!

– Так биться мне или сдаваться?

– Закрыть рот, Брэнан, сын Эдвара. Иначе схлопочешь от меня прямо здесь!

– Обряд окончен?

– Да. У алтаря остались Тимида с младшими. А я почувствовала тебя и побежала.

– Ох, мама…

– Ты мне не веришь, – в глазах Тейи читался укор.

– Ты не боишься своих обрядов? Порой они пугают даже меня.

– Это не обряды, это материнское сердце.

Брэнан вздохнул и уставился куда-то поверх ее головы:

– Где было твое материнское сердце, когда ты мужа себе выбирала…

Мать отстранилась, и Брэнан выругался про себя. Сколько раз давал себе зарок не заводить этих разговоров, столько же раз его и нарушал. Но сегодня с утра Окер снова принялся за старое. И если так будет продолжаться, рано или поздно рука дрогнет и сама схватится за меч. Старик плюет на жену, на пасынка, даже на собственных детей. Мэва и Брад… Брэнан опустил плечи, вся воинственность тут же схлынула. Никогда он ничего не сделает этому провонявшему козлятиной пастуху – хотя бы из-за Мэвы и Брада.

– В который раз, Брэнан… Фратрия Мелеры пожелала его, – мать опустила голову и тихо добавила. – Да никто больше и не вызвался.

– Никто больше не вызвался из-за сына, порождения океана, – горечь обожгла язык. – Выходит, я виноват в том, что тебе достался этот…

– Никто не виноват. И ты меньше всего! – в обычно мягком голосе матери прорезалась сталь, сразу напомнив Брэнану о том, кто она такая. Когда мать говорит голосом жрицы Таргато, с ней лучше не спорить. – Я не ропщу на свою судьбу. Во всем есть высший смысл, и не перечь Драконову промыслу.

– И не думал, – вяло отмахнулся сын, расхотев спорить. В животе заурчало.

Мать улыбнулась, сменив гнев на милость. Мягкая белая рука дотронулась до его нагретого солнцем запястья:

– Идем. Я покормлю тебя.

– Таргато тебя не покарает?

– Она будет мне благодарна, – мать хмыкнула, поманив сына за собой. – Седая Тара опять притащила на гекатомбу* кур и яйца. Таргато их не примет, а что добру пропадать?

На следующий день он намеревался все утро до самого полудня провести у моря. Дувший с заката ветерок холодил кожу, но солнце уже вставало из позолоченных вод, напитывая чистый воздух теплом. В отдалении побрехивали соседские псы, прокричал петух. Брэнан остановился на пороге, потянулся и зевнул. Взъерошив волосы выскочившим следом Браду и Мэве, вышел на залитое солнцем крыльцо. Окер сидел во дворе, привалившись к выбеленной стене, и привычно посасывал из плоской бутыли неразбавленное вино. Он исподлобья глянул на пасынка и отвернулся, ворча себе под нос.

– Мать просила привести ей Брада и Мэву.

– Просила, – протянул Окер, почесывая бок. – Я ей не раб какой-нибудь таскать чего туда-сюда. Через три дня службы заканчиваются, тогда и увидит своих ненаглядных.

– Лучше я сам отведу их.

– Никуда ты их не поведешь.

Брэнан сжал челюсти:

– Я выполню то, что велела мне мать.

– Моих детей ты никуда не поведешь! – рявкнул Окер, приподнимаясь с вросшей в землю рассохшейся скамьи. В нос Брэнану ударил запах пота и старой шерсти. – Их с морским ублюдком и в одном доме-то держать опасно.

Он слышал эти слова едва ли не каждый день и вроде бы даже привык не обращать на них внимания, но сегодня терпение его подвело. Испитая рожа с кривым ртом и мясистым, усеянным красными прожилками носом вызывала омерзение. Трудно представить себе человека, меньше подходившего на роль мужа для матери. Окер стоял перед ним, пуча успевшие подернуться пеленой хмеля глаза, и злость поднималась в Брэнане, на этот раз не встречая внутреннего сопротивления. Видят Драконы, он как мог сдерживал себя ради матери и детей. Но терпел слишком долго, чтобы ничем не отплатить. Может быть, крутой нрав у него и впрямь от кого-нибудь из обитателей бездны? Зачем разочаровывать чужие ожидания?

Брэнан обернулся к притихшим детям и, приобняв их за плечи, подтолкнул обратно к входу в дом. Руки подрагивали. Вернувшись, оставил между собой и Окером расстояние в шаг:

– Гляди, какой папаша выискался. Я мог бы разрубить тебя надвое одним ударом.

– Ну так давай, – пастух подбоченился, выпятив тощую загорелую грудь. – Заруби! Тогда уж никто в поселке не глянет на то, кто твоя мать. Наконец-то они утопят тебя, спустят в самую пучину, где тебе и место! Рядом с отцом твоим Левиафаном!

Брэнан сжал кулаки, предвкушая то, что воспоследует.

– Ты бы попридержал язык, покуда он у тебя есть.

– Ох-ох-ох, – Окер ухмыльнулся, обнажив пожелтевшие зубы. – А то никто не знает, чей ты ублюдок! Тоже мне…

Пастух не успел договорить – кулак Брэнана съездил его по костистой челюсти, и отчим полетел в пыль. Хотелось схватить старика за тощую грязную шею и сжимать пальцы до тех пор, пока он не испустит дух. Но пасынок лишь склонился над ним и хорошенько пнул в ребра, заставив Окера скрутиться в клубок и заскулить:

– Необязательно доставать меч, когда хочешь отлупить козла, верно? Пополудни я вернусь и отведу Брада и Мэву к матери.

Пастух кое-как приподнялся на локтях и с ненавистью посмотрел на обидчика. Из прокушенной губы и рассеченной ударом щеки сочилась кровь. Какая обидная малость. Брэнан заставил себя разжать кулаки и отвести взгляд – дрянной человечишка не стоил того, чтобы из-за него брать на себя тяжкий грех убийства. На нем уже висел один, и ноша эта порой казалась слишком тяжелой, чтобы без причины ее умножать. Он отвернулся и зашагал прочь, мечтая поскорее смыть с себя запах козлятины и кислого винного перегара.

Волны мягко шелестели, слизывая с берега песок вперемешку с галькой. Побережье по обыкновению пустовало. Здесь не швартовались рыбацкие суденышки, не строились причалы. И портом стать их селению не судилось тоже. Для торговых пузачей с низкой осадкой воды здесь слишком мелкие, а военного флота Сетрем с роду не держал. А жаль. Может быть, тогда бы его жителей не так часто воровали едва ли не из постелей. Вспомнился вчерашний разговор с матерью. Тут-то ему бояться нечего – незаметно людоловы сюда никак не подплывут, да и слишком далеко от берега придется бросать якорь. Неудобно, ненадежно. Зато в самый раз для того, кто не любит чужих глаз. Для шумных забав с прирученной бестией трудно сыскать место лучше.

Сказать по правде, Беал никогда и не приручался. Леокамп отчего-то выбрал его себе в друзья, ставя под сомнение все, что человек до сих пор знал о тварях из бездны. Дети Левиафана изначально видят в людях и других обитателях подводного мира лишь свежее мясо. Почему одна из самых опасных тварей в этом смертельно-опасном сонме привязалась к нему, оставалось за гранью понимания. В один из солнечных, жарких дней зверь просто появился из воды, напугав сетремца до полусмерти, и заставил привыкнуть к своей почти каждодневной компании. А теперь Брэнан уже и жизни себе не представлял без воспылавшего к нему странной симпатией чудовища.

Шнурок, державший волосы, полетел на землю. За ним последовала рубаха и штаны. После горячих камней и песка морская вода окутывала ноги благословенной прохладой. Все царапинки и порезы тут же защипали от попавшей в них соли. Идти до глубоководья далеко, но, если Беал появится, снова будет недовольно ворчать, сетуя на то, что человек его избегает. Для такой туши, как леокамп, подплыть близко к берегу просто невозможно – застрянет на отмели, и в одиночку Брэнан никогда его к глубоководью не оттащит.

Он не торопясь брел в открытый океан, ощущая на голых плечах жгучие поцелуи солнца. Когда вода дошла до пояса, Брэнан с наслаждением нырнул. Вода обволокла тело, сгоняя с кожи жар. Вынырнув, чуть отдышался и мощными гребками устремился вперед, все дальше и дальше от берега. Остановившись передохнуть, обернулся – отсюда хорошо просматривалась широкая полоса пологого пляжа и невысокие скалы, окаймлявшие чашу долины, где ютился поселок. Высоко в лазоревом небе кричали чайки. Брэнан лег на волны, позволяя жадному солнцу слизывать воду с тела.

Хотелось ни о чем не думать. Ни о чем вообще. Ни об Окере, ни о страхах матери, ни о будущем. Почти три тетры прошло с возвращения домой, и давно пора определиться, чем зарабатывать на жизнь. Конечно, можно какое-то время жить охотой или рыбной ловлей, не объедая мать. (У Окера он и лепты не взял с тех пор, как тот переступил их порог). А мог бы попытаться пробраться куда-нибудь южнее, к Бледному морю – скажем, на Коркосс или Петорис. Эти острова лежали ближе к Йаманарре, они богаче и заработки там, поговаривают, неплохие. А самое главное – там о нем никто и никогда не слышал.

Здесь же, среди скал и соленой воды, где только рыба да дикие козы, жизни ему не будет. Тут любой сосед готов пришибить его и наверняка сделал бы это, когда б не опасался меча. Пловец едва не рассмеялся вслух – местные искренне верили, будто в Таннае обучают владению неким призрачным мечом. Да, а настоящий он, выходя из дому, никак в задницу себе заталкивает. Клинок лежал дома под тюфяком. Единственная ценная вещь, привезенная с материка. На не самый лучший клинок в порту Фероля пришлось истратить все имевшиеся деньги. Мечник без оружия – пустое место.

Хотя с любым из поселка сын Тейи мог справиться и без меча. Исключая Дазара, Тосса и Бедара. Те были мускулистыми, видавшими виды мужиками. Даром, что обычные рыбаки. Тосс однажды в море голыми руками придушил напавшего на лодку раненого агикампа. Зверь едва не распорол рыбаку брюхо. Бестии это стоило жизни, а Тосс отделался чудовищных размеров рубцом от груди до паха. Бедар же однажды притащил к берегу совсем молодого уроса – скользкую дрянь с шипастым хвостом. Тело – один сплошной мускул. В два мига обовьет и сдавит жертву – лишь кишки да кости во все стороны…

Так или иначе, он – мечник, десять лет обучавшийся ремеслу. Пусть благодаря сынку Пранта и стараниям решивших спасти его шкуру друзей ему и пришлось с позором бежать из Танная, что очень затрудняло возможность остаться в Веридане. Брэнан поморщился – не затрудняло, нет, делало невозможным. В Шаддах он податься не решился – там всегда неспокойно и слишком много магии кругом. А к ней у Брэнана с детства стойкая неприязнь. Уж слишком много и часто вокруг твердили, будто Тейя родила первенца с помощью магии. Будучи подростком, он еще огрызался, отвечая, что главной магической штукой, причастной к его появлению, был член отца, но, повзрослев, устал спорить с дураками. Теперь же ему такого никто в лицо сказать не посмеет. Да. Потому как меч, конечно. Магический и, по-видимому, тот, который прячется у него в заднице.

Слева раздался легкий плеск, мигом согнав задумчивость. Брэнан невольно напрягся, предчувствие не подводит. Беал, верный привычке, поднырнул человеку под спину и боднул. Кувыркнувшись в воздухе, пловец шлепнулся обратно, пообещав себе когда-нибудь подманить-таки бестию к берегу, на мель.

– Маур тебя забери!

Беал довольно заурчал и плавно ушел под воду – над поверхностью перекатился, посверкивая бирюзовыми и голубыми искорками, серый бок. Брэнан откинул с лица налипшие пряди волос и огляделся – вокруг стояла тишина.

– Поднимайся, отродье бездны!

Ноги обдало мощным тугим потоком – наверняка вертится совсем рядом, выжидая момента позабавиться. Брэнан изо всей силы шлепнул по воде и погреб обратно.

– Как хочешь, Беал, как хочешь. Я возвращаюсь на берег.

Способа надежнее и легче попросту не существовало. Вода справа заволновалась, и на поверхности показалась громадная львиная голова на мощной шее. Миндалевидные глаза без радужки заливала мягко светящаяся бирюза, она пульсировала в такт биению громадного сердца. По рассказам опытных моряков это знак опасности – так взрослые особи готовятся к атаке, высвобождая скрытую в них сырую магию. Но Брэнан знал наверняка – ему бояться нечего. Так и вышло. Беал лишь сморщил широкий нос и рыкнул.

– Извинений мало. Ты вечно строишь такие рожи, а потом делаешь по-своему.

Брэнан бросил грести, подобрался поближе к зверю и ткнул его кулаком в нос.

– Зачем?

Беал зарычал, но не двинулся с места.

– Друзья, знаешь, так не поступают.

Он снова направился к берегу, и леокамп осторожно поплыл рядом, то и дело посматривая на соседа. Подолгу изображать серьезность никогда не получалось.

– Я, пожалуй, прощу тебя, – Брэнан покосился на друга и огляделся. – Цену ты знаешь.

Зверь фыркнул и без промедления скользнул под воду. Миг спустя он вынырнул прямо под человеком, позволив вцепиться себе в гриву. Устроившись поудобнее, Брэнан показал направление.

– Только посмей нырнуть, как в прошлый раз, – предостерег он, нащупав на гибкой шее отверстия жабр. – Я тебе туда по локоть руки запущу.

Беал странно забулькал, что человек с богатым воображением мог бы счесть за смех, покорно склонил голову и двинулся на восток, где скалы уходили вглубь острова, и не приходилось бояться попасть на глаза кому-нибудь из поселян.

Горизонт оставался привычно чистым, и лишь где-то далеко на самом его краю виднелось белое пятнышко паруса. Но в этой части океана возле северного окоема Змеиного архипелага судоходных путей не существовало. И если какой-то чудак или просто неопытный мореход здесь заплутал, Брэнан ему не завидовал. В северных водах Межевого океана порой можно наткнуться на такие чудеса, которые неготового к ним человека совсем не обрадуют.

Глава 2

Кора перестегнула тяжелую фибулу поудобнее, стараясь не нарушить жесткой драпировки. Золотая игла с трудом проколола накрахмаленные складки и ровно уселась на исколотом плече. Тонкие царапины саднили. Осовевшим от недосыпа Тобо и Селее руки бы оторвать за такую работу. В следующий раз она не поленится послать за татуировщиком и велит вплести в тавро кнут. Очередная оплошность будет стоить девчонкам дорого – от ожогов ходить не смогут.

Из водяного зеркала у окна в ответ ей хмурилось бледное отражение. Складки около фибулы примялись, несмотря на все попытки их разгладить. Тетка увидит и снова начнет ворчать. Но разве ее вина, что рабыни последнее время совсем распоясались? То ли бесконечный зной, то ли частые отлучки в мужскую половину дома. Лентяйки бессовестно пользуются любым послаблением со стороны хозяев, и пора бы отучать их от дурной привычки.

Пока она возилась с застежкой, вновь покрылась испариной. Проклятая жара их доконает. Имплювий* обмелел, в городских бассейнах, цистернах и акведуках воды с каждым днем все меньше. И без того не славившийся полноводностью Язык почти совсем высох, а в устье скапливается мусор и уличная грязь. Того и гляди разгуляется какая-нибудь лихорадка. Аурум! Жемчужина Межевого океана, родина морской магии, столица наслаждений – громкие титулы быстро забываются, когда тело исходит липким потом и сохнет от жестокого солнца. Аммуган, невзирая на высокий статус покровителя, в нынешнем году не спешит растолкать свою сестру и ниспослать Йаманарре дожди.

Из-за предстоящих празднеств и покупок приходилось торчать в битком набитой столице. А так хотелось сбежать в Эдевк* или Сесторию*. Нет, лучше на самое побережье, поближе к Розовой бухте, где вода светится бирюзой, а рыбаки с выдубленной солью кожей продают крапчатых креветок прямо с причалов. Совсем скоро ей вступать в инициаты*, долг и традиции велят до поры оставаться в Ауруме, а в преддверии торжеств нынешняя солнечная тетра, как назло, засушливее некуда.

На одном из недавних симпосионов* Оркон Самтий пошутил, что если засуха продолжится, гекатомбы дождевой Драконице Ариане по пышности и обилию переплюнут подношения самому Аммугану. И, возможно, в шутке его куда больше правды, чем могло показаться сначала…

Новый белоснежный хитон с бирюзовой каймой, расшитой мелким бисером из ляпис-лазури, выглядел очень нарядно, но от жестких складок чесалось тело. Хотелось сорвать одежды, расшнуровать сандалии, чьи позолоченные ремешки немилосердно впивались в икры и лодыжки, и опуститься в прохладную воду бассейна. Но сегодня первый день урожайного праздника – День олив и винограда, и придется до вечера толкаться на улицах, прославляя Дракона за оказанную милость испечься живьем в толпах вываливающегося на площади и улицы народа…

Кора поправила сползший к локтю браслет в виде змеи с сапфировыми глазами. Все раздражало и казалось ненавистным. Особенно после почти бессонной ночи. Ей снились родители. Впервые с середины прошлой тетры. Утром династа сожгла у домашнего алтаря три свечи и помолилась о покое усопших. Она же просила их не сниться. Никогда не сниться. Так хотелось отдохнуть от боли, выедавшей внутренности с того страшного утра и по сей день. Но они приходят… и не зовут с собой. Почему они не зовут ее с собой? Почему не разрешают присоединиться к ним в чертогах Аммугана?

– Кора? – занавеси разноцветного стекляруса шевельнулись. В воздухе запахло жасмином и мятой.

– Я готова.

Девушка повернулась и застыла под внимательным теткиным взглядом. Увидев, как та поморщилась, мысленно вздохнула. Конечно, Юлия не могла не заметить неровных складок у плеча. Однако болезненная щепетильность тетки стала почти привычной. Только бы опять не начала сравнивать ее с матерью и пускать слезы по рано ушедшей сестре. Видят Драконы, это будет уж слишком для столь утомительного утра.

– Плечо.

Кора вздохнула.

– Я переколола фибулу. Она мешала.

– Не стоило трогать. Ах, посмотри, до чего измялось.

Так и хотелось крикнуть: «Да какая разница!». Проклятая жара съедала всякое желание двигаться, а впереди часы и часы шатания под пекущим солнцем, служения в задымленных воскурениями храмах и необходимость переведаться со всеми знакомыми в столице. И все это вместе взятое куда страшнее, чем пара мятых складок на хитоне. К вечеру больше половины таких фибул пойдут на дно городских фонтанов или самого Языка, куда разморенные жарой и обильными возлияниями йаманаррцы полезут освежаться. Но она промолчала, как делала всегда, и скосила глаза на злосчастную застежку:

– Я позову кого-нибудь…

– Не нужно. Я сама, – Юлия Мерридолакос смахнула со лба капельки испарины и принялась осторожно распрямлять скомканные складки. – Тебе так идет этот цвет.

– Спасибо.

– Глаза кажутся синее, и волосы тоже отливают синим.

– Настоящая ворона, – вовремя прикусить язык не удалось.

Юлия усмехнулась и легонько шлепнула племянницу по плечу:

– Я назвала тебя так всего раз, шутя.

– И очень некстати. Теперь Остий твердит, будто в них ночь путается и на крыльях ее несет мудрый ворон. Ох, или что-то подобное.

– Негодный мальчишка, – тетка перебросила длинный локон через плечо и усмехнулась. – Но ты должна простить поэту цветистость речи.

– Надеюсь, это тоже шутка? – фибула заерзала на свежих царапинах, и Кора невольно затаила дыхание.

– Отнюдь. И разве тебе неприятны его похвалы?

– При всем своем пылком воображении, Остий в поэты не годится. Кроме того, после очередной декламации он попытался меня поцеловать. Очевидно, предполагал, что сравнение моих рук с ночными лилиями всколыхнет во мне страсть.

Она до сих пор с содроганием вспоминала влажные дрожащие губы сверстника, притулившиеся к ее шее. Кора понятия не имела, какой он из себя – настоящий поцелуй, но могла бы Драконом поклясться, этот к ним не принадлежал.

– Наглец, – Юлия белозубо заулыбалась. – Ждет не дождется, когда отгремит твоя бестиата, и, я уверена, одним из первых попросит забрать тебя в свой дом.

– Надеюсь, дядя ему откажет.

– Если Мунус тебе не по нраву… В Ауруме полным-полно достойных женихов.

– Совершенно с тобой согласна.

Тетка еще немного помучила непослушные жесткие складки под застежкой, так и не обнаружив царапин. Успев позабыть о своей злости на рабынь, Кора лишь порадовалась.

– Готово. Зови Селею и отправляемся.

Никаких носилок и паланкинов. Запрещены даже легкие газовые покрывала, а значит, не будет ни единой возможности закрыться от людских взоров, чтобы обойтись без притворства. Но как заставить себя на протяжении всего длинного жаркого дня изображать радость празднования, она понятия не имела.

Анастас Мерридолакос улыбнулся племяннице и поприветствовал жену поцелуем. В сопровождении шести рабов в коротких хитонах с густой бахромой они влились в оживленную толпу, наводнившую улицы и набережные Языка. Оттуда процессии змеями вились вверх, к Закатным пикам, под сенью которых вздымались на семи террасах храмы Йаманарры.

Кора, подхваченная людским потоком, несущимся к священным рощам, старалась не отставать от родственников. Серебристые и нежно-зеленые верхушки древних олив уже виднелись над крышами городских домов, но до места было еще далеко. Невероятно далеко, когда выходишь на окраину рощ, и по правую руку от тебя несется сцепленный городскими мостами Язык. По такой-то толчее до храмов они доберутся не раньше полудня.

Она шикнула на рабыню, в общей сутолоке толкнувшей ее под руку, отчего иголка фибулы проехалась по ссадинам. Девчонка побледнела и опустила глаза, бормоча извинения. Но разве можно разобрать хоть слово в окружающем гаме? Запах масел, духов и благовоний полнил раскаленный воздух, и дышать становилось почти невыносимо. Небесный океан погрузился в многодневный штиль, не даря Йаманарре ни облачка. Беспощадный огненный Хорос царил в лазури и не думал сжалиться над людьми.

В толпе толкались, кричали, смеялись и сквернословили. Рядом проплыла чья-то поднятая рука с перекинутым через нее краем пурпурного фароса*. Унизанные перстнями пальцы цепко держали за горлышко плоскую бутыль вина. Так эти праздники начинались и так они заканчивались – шумом и обильными возлияниями. Анастас кого-то громко приветствовал в толпе, но Кора не потрудилась разглядеть. Подол нового хитона запылился, а камешки и бисер с краев оборвались. Она ненавидела эти празднества.

Скоро высокие стены домов, заборы и яркие пятна черепичных крыш остались позади, толпа раздалась в стороны, и дышать стало легче – они вышли в рощи. Отсюда аллея из старых олив приведет к мощеной набережной, и вдалеке покажутся храмы. Скорее бы добраться туда, затеряться в прохладе мраморных портиков и недолго побыть в тишине…

Справа шум усилился – беднота из кварталов в устье Языка тоже спешила на праздник. Кора сморщила нос – неприятного соседства не избежать. В большие урожайные праздники столица Йаманарры становилась общей для босоногих обитателей юго-восточных окраин и для разряженных в пух и прах династов*. И те и другие имели полное право бок о бок отираться у жертвенных алтарей, отведывать лучшие вина и плясать в одном кругу с храмовыми девами.

Людской поток миновал рощу и выплеснулся на набережную, схлестнувшись с галдящими толпами простолюдинов. И хотя находились такие, кто подобно Коре, гадливо морщились и сторонились соседей, большинство их шумно приветствовало, и два ручья охотно сливались в одну общую реку. Здесь храмовые террасы царили над всей столицей-островом – громадные, залитые солнцем известняковые чаши ступенями спускались к рощам, и Язык, прихотливо извиваясь, серебрился на их плечах. В этих чашах, полных зелени и солнечного света, вздымали тысячи колонн храмы Йаманарры – от ярко-коралловых до кобальтово-синих – натертые воском, увитые гирляндами из оливковых ветвей, крестоцвета, пихты и волновика.

Стараясь отогнать уныние, Кора невольно залюбовалась расстилавшейся перед глазами красотой – забитая народом набережная тянулась далеко вперед. Люди прохаживались и на террасах – наверняка это те счастливчики, которые двинулись в путь с первыми петухами. По ту сторону реки по мощеной улице плыла такая же пестрая, гудящая толпа. Она огибала громадный овал столичного матия*, из ниш в галереях безучастно взирали на городское столпотворение статуи прославленных бестиариев*.

Странно, а ведь в детстве она любила праздники. Родители затемно пускались в путь, чтобы успеть побывать во всех главных храмах, оставить у алтарей подношения, поблагодарить за богатый урожай и попросить о долгожданном дожде. Но с тех пор, как Аммуган забрал отца и мать в свое царство, некому стало водить ее за руку по благовонному сумраку внутренних галерей, светлым пятнам перистилей и убранным праздничными гирляндами колоннадам.

– Слезу тебе с неба, Кора Мерценария! – раздалось совсем рядом, отвлекая от невеселых мыслей.

– Десма! – Кора протянула руки подруге, они порывисто обнялись, но тут же разомкнули объятия и зашагали рядом. Остановиться для беседы в движущейся толпе было попросту невозможно. – Как ты нашла меня?

– Случайно увидела, – рыжеволосая Десма Сциппа пожала пухлыми плечиками, и темные рубины на канте ее хитона подмигнули солнцу. – Разве в такой давке можно кого-нибудь найти?

– Верно, – Кора огляделась. – Ты с наперсницей или…

– С родителями. Даже Атиса с собой потащили. Дитяте году нет. Мне жаль его.

– Лишь зря наглотается пыли, – вокруг волновалось и гудело разноцветное море. – Ты нашла меня, а вот я, кажется, потерялась.

– Госпожа чуть впереди, – отозвалась одна из рабынь. – Попросить ее подождать?

Взглядом Кора, наконец, выловила в толпе черноволосую голову, перевитую золотистыми лентами:

– Не нужно, мы не отстанем.

– Ну, будущий инициат, – Десма склонилась к подруге и понизила голос. – Готова к бестиате?

– Нет. Быстрее бы все закончилось, чтобы уехать на кольцо хоть на время. От Аурума у меня постоянная мигрень.

– Брось! – Десма с недоверием посмотрела на подругу. – Не поверю, что тебе безразлично. Когда вы отправляетесь на рынок?

– Дядя говорил, в начале следующей деки.

– Жду не дождусь!

– Вот так развлечение…

– Только представь: собственные рабы! С десяток, не меньше!

– Недолго они у тебя пробудут, – Кора раздраженно оттолкнула чью-то грязную ладонь, тянувшуюся к ее подолу.

– До бестиаты целых две тетры. Вполне достаточно времени для того, чтобы обучить бестиариев.

– Воистину! Десма, они все погибают. Все. Как будто ты не знаешь.

Подруга сдвинула брови:

– После бестиаты я вымолю у отца купить мне еще одного.

– Рабы для бестиаты стоят очень дорого. Да и зачем он тебе?

– Заведу себе охранника, – надула губы Сциппа. Она вновь склонилась к подруге и заговорила ей прямо в ухо. – Выйду замуж и пущу его к себе под подол.

– Аммуган Всеблагой! – Кора споткнулась и уставилась на подругу. – Десма, ты сдурела?

Династа рассмеялась. Она ничуть не выглядела раскаивающейся:

– Да пол-Йаманарры так делает, если хочешь знать! Ты что, бестиариев никогда не видела?

– Видела, конечно. И?…

– А наших поцелованных Драконом*? Юные династы – просто слизняки в сравнении с этими зверьми!

– Десма, ты, кажется, слегка перегрелась.

– Вот я и хочу себе одного такого. А, может, даже нескольких. В качестве замужней династы я многое смогу себе позволить.

– …или не слегка.

– Ладно, – Сциппа лукаво улыбнулась. – Посмотрим, как ты запоешь, когда вернешься в Келетис. Сколько собирается покупать твой дядя?

– Не спрашивала. Но, думаю, не больше пятнадцати.

– Наверняка будет из кого выбрать! Ладно, мне нужно найти семью. Они собирались сначала заглянуть в храм Эрея. Дядька задерживается в море, и отец беспокоится.

Десма чмокнула ее в щеку, обдав сладким ароматом сандала и розы, и нырнула в пеструю сутолоку, а следом за ней две ее рабыни в коротких лавандовых туниках, подпоясанных кожаными ремешками.

Кора обрадовалась подруге – они не виделись с прошлой деки – но сейчас едва сдержалась от вздоха облегчения. Неужто так невтерпеж, что только об одном и думается? Тетка терпеть не могла рыжих, пользуясь любой возможностью упомянуть об их развратном характере и нечистых мыслях. И неудивительно – последнее время дядя часто приглашал на симпосионы Огненную Даллу, получившую свое прозвище не столько за темперамент, сколько за цвет волос. Гетера слыла признанной красавицей Аурума и два последних года ходила в любимицах у самого Агапия Килемния, верховного архонта Йаманарры. Но, кажется, теткины обличения отчасти подтверждались. Десма всегда любила обсуждать интимные дела всех, до кого могло дотянуться ее навостренное ушко и длинный язычок. Однако посреди улицы, в толпе… Побыстрее бы ее выдали замуж. Пусть заводит себе гигантского раба откуда-нибудь с северных островов. Говорят, они самые сильные и ненасытные в любовных делах. Может хоть тогда Сциппа поостынет…

За воротами, отделявшими город от священного места, начиналась храмовая дорога. Отсюда широкая людская река разбивалась на ручейки, струящиеся по бесчисленным тропкам, ведущим на террасы – горожане разбредались по всему храмовому городу, спеша навестить тех Драконов, помощи от которых ждали прежде всего. Самое время нагонять родственников и окунуться в прохладу мраморных лабиринтов. Нет, пожалуй, кляня сегодняшний день, она кривила душой – этого праздника Кора ждала, не в состоянии вообразить ничего приятнее тишины исполинских храмовых залов, где никто не позволит себе повысить голос или потревожить молящихся. Хвала Драконам!

Глава 3

Окер сидел на завалинке у своей лачуги. Скотина отогнана в горы и за ней присматривают младшие помощники. Что ни говори, а старшим пастухом быть и почетно и выгодно. Он потянулся к глиняному кувшину, воткнутому в ямку у ног. Кислое вино защипало глотку, ну да маур с ним. Здесь лучшего достать и не надейся. У Дазара разве, но пузатый усач всякий раз смотрит на него волком и в долг не наливает. Чтоб ему пусто было.

Рядом раздался возмущенный писк, и он лениво повернул голову.

– Эй, Брад, чтоб тебя бестии сожрали! Отстань от девчонки! А ты! – пастух указал корявым грязным пальцем на дочь. – Хватит сопли распускать! Уйди с дороги. На что тебе эти камни?

Мальчик обиженно шмыгнул носом, но послушно отстал от сестры и побрел в дом. Окер проводил его прищуренными глазами, кинул взгляд на притихшую Мэву, прижимавшую к груди окатанные морем голыши, и снова приложился к горлышку. Полуденный воздух раскалился до предела, даже вечно жужжащие рядом с кувшином мухи исчезли, пережидая самые тяжелые часы.

Особенно удивительно было в такое время увидеть на дороге человека. Тот бодро шагал под раскаленными лучами, лишь изредка поглядывая по сторонам. Человек как человек, не бедный и не богатый. Окер спрятал кувшин под порог и отер губы. Чужак, сразу видно. В поселке все друг друга знают, а этот – совершеннейший незнакомец, видит он его в первый раз. Коренастый, бронзовый от загара крепыш в штанах и рубахе, подвязанной засаленным, некогда красным кушаком, остановился у хлипкой калитки и поднял в приветствии ладонь. В темной коротко стриженой бороде виднелись густые пряди седины.

– Храни тебя Аммуган, добрый человек.

– И тебя, кем бы ты ни был, – отозвался Окер, гадая, что здесь понадобилось незнакомцу.

Тот опустил руку на рассохшуюся жердину и улыбнулся сидевшей в пыли девочке – зубы у чужака блестели золотом. Вот так гость! Пастух прищурился, вглядываясь, – крепкое темное запястье в пять рядов овивала татуировка из волнистых линий. Моряк, стало быть…

– Ищешь чего? – он выпрямился, скривившись, когда дала о себе знать затекшая спина и до сих пор ноющие ребра.

– Ищу, – чужак поправил кушак и огляделся. – Ищу разговора с умным человеком.

– И об чем разговор?

– Разговор выгодный, как ни крути, – ухмыльнулся незнакомец.

– Ну, тогда, – Окер, кряхтя, поднялся. – Милости прошу в дом. На солнце-то жарко, небось.

– Невыносимо. С раннего утра в пути. Не думал, что на северных островах может стоять такое пекло.

– Первый раз на Сетреме?

– Не первый, но в это время года навещать ваши края ни разу не приходилось.

Они вошли в дом, где от земляного пола хоть немного веяло прохладой. Браду наказали выметаться во двор и не дразнить сестру. Мальчишка покосился на подмигнувшего ему незнакомца, поправил штаны и, оглядываясь, побрел восвояси. Памятуя о золотых зубах, Окер наскоро протер две глиняные чаши, поставил на стол блюдо со свежим козьим сыром, сухие лепешки, маринованные с луком оливы и последнюю бутыль вина, извинившись за его кислоту. Человек принял угощения благосклонно и расхвалил сыр. Даже от вина не отказался, несмотря на откровенно паршивый вкус.

Отобедав, гость не стал ходить вокруг да около. Объяснил как есть, коротко и по-деловому. Окер поначалу даже растерялся от такой прямоты. И испугался, чего греха таить. Но чужак обладал недюжинным даром убеждения. А довода, весомее сгруженного на отскобленный стол кошеля со звякнувшими в нем монетами для пастуха и вовсе не существовало. Монет было много. То, чего просил за них чужак, не стоило таких денег. Зато их наверняка стоил риск, на который придется пойти.

Пастух смотрел на незнакомца:

– На что он вам? Да за такие-то деньги…

– То не твоя забота, добрый человек. И даже не моя. Я лишних вопросов не задаю, а просто выполняю свою работу.

– Ну, оно-то верно, – Окер потер поясницу, пытаясь на глаз определить, сколько монет в распухшем кошеле. – Да дело слишком уж рискованное.

– Потому я пришел не один.

– Вот это ты правильно рассудил, – сомнений поуменьшилось.

– Сейчас я уйду и вернусь вечером.

– Вечером оно в самый раз. Вечером наверняка будет лучше. А куда же вы потом?…

– Есть несколько хороших тропок.

Окер в возбуждении схватил его за рукав:

– Стой-ка, стой-ка! Никто не знает здешние тропы так, как пастухи. Все горные ниточки, все ямки и пещерки.

Чужак смерил хозяина лачуги насмешливым взглядом, но внезапное желание оскорбиться отступило при одном взгляде на вожделенный кошель.

– Не вздумай просить за это отдельную цену, старик. Я и так хорошо тебе заплатил.

Да пропади ты к мауру со своими подозрениями! Окер махнул рукой, отчаянно пытаясь придать себе хотя бы толику той солидности, какую излучал собеседник.

– И в мыслях не держал. Вы, главное, доставьте свой груз куда надо и наверняка.

Моряк улыбнулся, сверкая золотом:

– По рукам.

Человек ушел, оставив Окера пересчитывать деньги. Позже он разделил монеты и рассовал по разным тайникам.

– Брад! – мальчонка появился на пороге, и пастух сунул ему тонкую истертую монетку. – А сбегай-ка к Дазару за вином. И пусть только попробует подсунуть мне тухлую кислятину на обол*! Да на остатки возьми себе и сестре коржик или что еще там у него водится.

Брад послушно схватил монетку с отцовой заскорузлой ладони и выбежал на улицу. Окер слышал: сын похвастался полученным грошом перед Мэвой, чем вызвал ее завистливый восторг. Выйдя на крыльцо, он увидел, как девчонка увязалась за братом, оставив камешки валяться в придорожной пыли. Пастух приосанился, откровенно гордясь собою: все ж таки он кормилец, да и детей своих по возможности всегда одарит. Всеблагой Дракон видит его старания вытянуть семью из нищеты и ниспосылает ему такую возможность. Солнце начинало понемногу клониться к закату, и пастух побрел обратно в лачугу – следовало должным образом приготовиться к вечернему визиту.

Горячий золотой диск скатился за хребты, погрузив долину в предвечернюю тень. Окер сидел на пороге дома и ждал. Вино, купленное у Дазара, подходило к концу, вместе с уверенностью в том, что задуманное осуществимо. Нет, он, конечно, не страдал суевериями, заразившими поселок, но тоже не дурак, чтобы не понимать – последствия его поступка могут оказаться плачевными. Впрочем, отступать некуда, все во власти Дракона. Особенно отчетливо он это понял, когда на дороге к лачуге появились люди. Впереди шагал обладатель золотых зубов. Пряча поглубже затухающую решимость, пастух отбросил пустой кувшин, и тот покатился по жухлой траве под самую стену. Своих сопляков он отослал к Меторе-рыбачке. Нечего им тут сейчас ошиваться.

Люди вошли во двор, и хозяин кивнул им, приветствуя. Рослые, крепкие, загорелые. Они в его сторону даже не взглянули, лишь их предводитель улыбнулся хозяину и испросил позволения войти в дом. Окер повел их внутрь, наказав располагаться, как те посчитают нужным. В груди нехорошо кольнуло.

– Вы вот так по всему поселку прошагали?

– Не беспокойся, – вожак вытянул из-за кушака веревку и принялся ее разматывать. – Мы прошли осторожно, нас никто не увидел. А твой дом сами Драконы поставили так, что пробраться к нему незамеченными – задачка не из трудных. Не бойся.

Он посмотрел Океру в глаза и кивнул уже без улыбки:

– Мы все сделаем тихо и без лишнего шума.

Оставалось удовольствоваться обещанным, хотя и небезопасно это – полагаться на пустые заверения. Вот вы сначала выполните, что обещаетесь, а уж там мы посмотрим. Пастух снова вышел на порог лачуги и уселся на свое привычное место, готовясь ждать. Стоило дать Браду две монеты: вино закончилось слишком быстро, и успокоения не принесло.

Он с тоской оглянулся на брошенный под стену кувшин и приготовился к тягостному ожиданию. Но Всеблагой Аммуган смилостивился – не успело как следует стемнеть, когда из-за пригорка показался пасынок. Он не спеша брел к дому, глядя по сторонам, и это позволило без труда дать знак затаившимся в доме. Мальчишка вошел во двор и с отсутствующим видом прошагал мимо, так ничего и не заподозрив. Для волнений времени не осталось. Окер отскочил подальше от крыльца и выбежал со двора, притаившись около хилого платана, росшего за оградой. Сердце тряслось и дергалось, словно никак не могло решить, куда ему выскочить легче – через ребра или прямиком из горла.

В доме едва слышно зашумели и завозились. В сгущающейся темноте сложно было разобрать, что там происходит, но борьба и впрямь обошлась без ненужных криков и воплей. Пастух не в первый раз за день похвалил себя: меч Брэнана он заведомо перепрятал в подполе. Ну и где ж, люди добрые, его призрачный клинок, о котором столько пересудов?

Только когда на двор вытащили туго спеленатый, перевязанный ремнями тюк, он решился вернуться во двор. Вожак отер лоб и улыбнулся пастуху.

– Я же говорил, добрый человек, все пройдет тихо. Однако же, силен он у тебя, сучонок! Будь при нем оружие, кого-нибудь из своих я бы наверняка не досчитался.

– Да, он силен, – Окер продолжал с опаской коситься на связанного. – Но не так, как надлежало бы сынку Левиафана.

– Левиафана? – чужак поднял брови, невольно обернувшись, чтобы бросить взгляд на пленника. – Что еще за байки?

Пастух криво усмехнулся. Напряжение, немилосердно колотившее изнутри весь день, понемногу отступало:

– Ну, вы-то наверняка знаете, он мне не сын. Его мать до меня была мужней, и все ж, говорят, прижила дитя от океана. А она, надобно сказать, и не отказывается. Разве Аммуган и дети его плодят на земле людей? Я вот не слышал. А раз не они, значит нечисть какая-нибудь из самой бездны, – Окер сплюнул. – Мальчишку в поселке никто не любит. Мало того, что не пойми чье отродье, так и непутевое. И на кой он сдался вашим нанимателям?

– Не интересовался. Ну а россказни про океан… Как видишь, он обычный человек.

– Неужто кто из Веридана точит зуб? Он там, говорят, натворил делов…

– Мы не из Веридана, – улыбнулся золотозубый.

– Откуда ж вы тогда о нем знаете?

– Это наша работа, добрый человек. Хочешь сделать дело хорошо – подготовься.

– Разумно.

– И я так думаю. Ну? Проводишь нас из долины?

– Да уж какие разговоры? Конечно.

Пастух вернулся в дом, посетовал на развороченную скамью и валявшиеся на полу разбитые мисы, схватил драный плащ и вышел наружу. Вожак дал знак своим людям – те подхватили груз и, ведомые Окером, отправились прочь из поселка.

Глава 4

Актион на берегу Кипрена, одного из притоков Тесеры, что берет начало в Хребте Аммугана и несет свои воды через половину Внешнего кольца Йаманарры, славой своей был обязан единственно Твердыням морских адептов. Любой желающий воспользоваться их услугами останавливался тут. Маги слыли затворниками из-за стойкого нежелания общаться с остальным миром кроме редких случаев, граничивших с крайней необходимостью. Были и такие, кто прибывал в торговый порт Астор и, свернув на юг, путешествовал по закатному побережью, пока не упирался в глухие, сотканные из воды стены, и там ожидал аудиенции. Просителей своим вниманием адепты жаловали нечасто, принуждая и этих гостей искать временного пристанища в Актионе.

Несмотря на свою популярность у приезжих, город вряд ли мог считаться процветающим. Бурый туф и грязно-желтый ракушечник стен, немощеные улицы и мутные речные воды, несущие грязь и нечистоты прямиком в океан – местные строители скупились приобрести материалы более высокого качества у кого-нибудь из соседей. Народ здесь крикливый и суматошный, а оборванцев и заезжих больше, чем где бы то ни было на Йаманарре. И все они здесь чувствуют себя привольно. Возможно, потому, что династов в Актионе совсем не водится. Поцелованные Драконом избегают подобных мест. Аурумский совет исправно взимает с города налоги, терпеливо выслушивает жалобы здешнего архонта о необходимости увеличения городской стражи и благополучно забывает о несчастных до следующих сроков.

Человек в сером обветшалом хитоне, старательно минуя людные места, свернул на одну из кривых улочек. Он спешил к западным воротам Актиона, откуда полдня пути до реки. Там он сядет на одну из легких быстрых плоскодонок и доберется до Тесеры, а уж оттуда… Он остановился, выход из улочки преградила высокая фигура, укутанная в темный гиматий*. Плащ складками ниспадал до щиколоток, землю попирали ноги в грубых кожаных сандалиях. Человек попятился, бросив взгляд через плечо. Укутанный в гиматий покачал головой, но предостережение пропало втуне – загнанный бросился бежать, но не успел сделать и пары шагов – тело его, как подкошенное, свалилось на утоптанную землю.

Стянув с головы край гиматия, незнакомец подставил солнечному свету испещренное татуировкой лицо и огляделся – ему никто не мешал. Приблизился к лежащему, присел на корточки и, сорвав с него хитон, внимательно осмотрел. Человек вдруг закашлялся, кровь хлынула горлом, словно у неопытного пловца, наглотавшегося океанской воды. Конвульсии сотрясали тело одна за другой, пока несчастный, в последний раз дёрнувшись, не затих теперь уже навсегда. Татуированный встал, отпихнув от себя стремительно багровеющего мертвеца. Из пор обильно засочилась темная кровь.

Человек выпростал из-под плаща руку и потянул на себя невидимую нить – тело жертвы выгнулось дугой и скомкалось, будто листок папируса, попавший в пламя. Кожа устрашающе быстро ссыхалась, и спустя несколько мгновений на земле лежала выхолощенная почерневшая мумия. Кровь плохо впитывалась в утоптанную землю, сухая твердь медленно, но верно принимала в себя еще живую влагу. Человек окунул палец в бурую лужицу. Рука исчезла в складках гиматия. Татуированный вновь закутался с головой в плащ и растворился в узких переулках города, оставив по себе в воздухе едва ощутимый запах морской влаги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.