# Дерево-до-небес (сборник)

Народное творчество (Фольклор)

Глубоко национальные, сказки вобрали в себя выработанные веками нравственные представления венгерского народа о Добре и Зле, о том, что человек славен любовью к Родине, верностью в дружбе, трудолюбием.

Эти сказки – кладезь мудрости и настоящий памятник устного народного творчества Центральной Европы – собирал Элек Бенедек, известный венгерский журналист и писатель.

Для среднего школьного возраста.

В сборник включены сказки из коллекции Элека Бенедека


© Малыхина Е. И., наследники, вступление и перевод, 1989

© Вольский Р. А., наследники, иллюстрации, 1989

© Оформление. АО «Издательство «Детская литература», 2017

* * *

## Пожалуйте в сказку!


Дорогие ребята!

Сейчас перед вами откроется мир венгерских народных сказок. Хотя, наверно, правильнее было бы сказать – приоткроется. Потому что в памяти венгерского народа живет великое множество сказочных сюжетов и книга, которую вы держите сейчас в руках, вместила в себя лишь малую их часть.

Я знаю многих взрослых людей (да и сама к ним принадлежу), которые убеждены, что сказка вообще – одно из самых великих и замечательных творений человеческого духа. В самом деле, ведь в сказке заключен преображенный фантазией жизненный и нравственный опыт народа, наблюдения и толкования явлений природы, практика личных и общественных отношений и даже осмысление сущности и цели бытия человека.

В истории каждого народа сказка как жанр возникает в многовековой дали и потом, на протяжении столетий и даже тысячелетий, служит детям и взрослым не только забавой и развлечением в часы досуга, но и мощным средством познания, постижения мира.

А может быть, вы не согласны с этим? В сказках, мол, всякие ведьмы, драконы, волшебные, говорящие человеческим языком животные, превращения… Да ведь любому первокласснику известно, что в жизни ничего такого не бывает!

Не бывает, не бывает… Но это если слушаешь про дракона и видишь перед собой только чудище многоголовое, огнем дышащее. А если подумать, что же оно такое – чудище? Ведь это красочный, на всю жизнь остающийся в душе образ Зла – того Зла, с которым человек во все времена должен бороться, иначе не видать ему счастья. Его отнимут злые, подлые – и вполне реальные! – силы.

Но вернемся к венграм, вернемся на два, а может, и на три тысячелетия назад. Когда наша земля была еще не так уж плотно обжита и неведомого на ней было больше, чем ведомого.

Существовали, конечно, в ту пору и могучие многолюдные державы: Китай, Египет, Рим… Но существовали и отчаянно боролись за право жить и маленькие племена, союзы племен, такие, как, например, венгры.

Как они тогда назывались? Даже этого определенно сказать невозможно. Смутно, на ощупь ориентируются в этом науки – история, этнография. Но люди жили, жили где-то в сердце Азии. Вокруг темнели лесные непроходимые дебри, в них водились опасные и сильные хищники, по ночам вокруг становищ раздавался ужасный грозный рык, полыхали во тьме глаза невидимых зверей – мы-то знаем, что не драконьи, а всё же…

Люди по утрам вздыхали свободней, а сердце полнилось ночными кошмарами. С ними надо было бороться, и у самых мудрых и смелых рождалась сказка, веселая, умная сказка, – например, такая, как «Больше умом, чем силою». И продолжалась борьба за жизнь.

Предки нынешних венгров искали пристанища поспокойнее и со своими шатрами, скотом, нехитрым скарбом перебирались с места на место. На пути у них вставали водные преграды – реки-великаны. Но и в новых краях ждало неведомое, опасное, грозное.

И с соседями новыми не всегда кончалось дело миром, а уж про дальние страны и вовсе разное говорилось: там, дескать, и люди-то на людей не похожи, – и вовсю работала фантазия: у одних головы пёсьи, а в другом краю, «за семьюдесятью семью странами-государствами», всё-всё красное – и люди, и деревья, и земля даже.

Но всегда жива в человеке надежда, и вот уже передают из уст в уста, что где-то там, «за горами, за лесами», добрые люди живут… И собирается в благословенные те края младший сын (крестьянина или короля – не важно, да и какой он король, если младшего прокормить не может!) и идет сквозь бури и грозы, каверзы злых сил преодолевая, идет в трудный путь за счастьем. И даже если пугают его бывалые люди – страсти и ужасы про чужие земли рассказывают, младший сын все равно идет – «второй жизни не бывать, смертыньки не миновать». Идет, чтобы померяться силами со злыми людьми (или духами, или чарами), – здесь-то, дома, никто ему не преподнесет счастья-удачи.

И вот что интересно: идет этот храбрец ради своего счастья, да не только о себе думает – и чужое горе-беду замечает. Вам и самим это в глаза бросится, когда будете читать сказки «Король Ледяного королевства», или «Чудо-мельницу», или «Счастье-Удачу».

Далеко-далеко в прошлое уходят корни Добра, заложенного в человеке, но также и силы Зла, с которым человек борется, чтобы остаться Человеком. Венгерский народ хранит память с незапамятных времен, когда его предки-кочевники жили в Азии, в Приалтайских краях, охотились в чащобах, разводили скот, приручали, знали, любили животных. Не случайно в их сказках и лошади, и бараны, и поросята даже, и разные птицы – добрые вестники и советчики. Вспомните об этом, когда будете читать сказки про «Козу-вещунью», «Дерево-до-небес», «Златорунного барана».

Да что говорить, животные чуть ли не во всех венгерских сказках присутствуют как нечто родное, общей матерью-природой сотворенное. Оттого-то так часто, так просто превращаются герои этих сказок в животных («Прекрасная Церцерушка», «Белый мышонок»), ведь природа и вправду неделима, един мир всего живого!

Проходили столетия, перекатывались по Евразии волны людского моря, одно за другим совершались великие переселения народов. И оказался в конце концов маленький, но стойкий венгерский народ в центре Европы, там, где мы и видим сейчас на карте Европы Венгрию.

Началась для венгров новая, оседлая жизнь, сложилось государство – это тоже случилось давно, в X веке, – возникла письменность, зарождалась литература, наука история.

Однако народ память о своем прошлом, обычаях, нравах предков, а также о том новом, что вошло в его жизнь в Европе, по-прежнему хранил, собирал в своих ярких, красноречивых сказаниях и легендах. В них простой люд черпал веру в себя даже в самые черные годы закрепощения и полной зависимости от воли сильных мира сего, с помощью преданий и сказок воспитывал в своих сыновьях мужество, храбрость, благородство, изобретательность, верность.

Поэтому сказки по праву можно считать живым свидетельством душевного склада народа. О многих чертах национального характера венгров, как в зеркале отраженных в этих сказках, мы уже говорили. Но еще не упоминали о том, сколько в сказках веселья, юмора! И находчивости, лихости, любознательности, проявляемой героями на каждом шагу. Вот почитайте сказки «Петер и Пал» или «Работай, кошка, работай!». И обратите внимание: над кем смеется венгерский народ в своих сказках? Над лентяями, завистниками, жадными богачами.

А впрочем, знакомьтесь теперь сами с чудесным миром венгерской сказки.

Я же на прощание расскажу вам немного о человеке, который эти сказки собрал. Ведь собирание сказок в истории каждого народа начиналось, когда просыпалось национальное сознание, а оно неизменно связывалось с идеей свободы, свободы для всех, в том числе и для закрепощенного крестьянства.

Знаменательный исторический поворот произошел в Венгрии в середине XIX века. Маленький народ, находившийся в полуколониальной зависимости от габсбургской Австрии, поднялся на национально-освободительную борьбу. Это было прекрасное время, когда на революционный бой призывали поэты (вы, наверное, слышали о знаменитом Шандоре Петёфи?), и народ, простой крепостной люд, пошел за ними и сражался храбро, до последнего часа.

Эта революция была подавлена – слишком неравны были силы, – но ее идеи победить было уже невозможно. Главное же, было отменено крепостное право, дотоле существовавшее в Венгрии, и все передовые люди страны с особым интересом и душевным волнением обратились к народу, своему народу – его быту, характеру, культуре. К фольклору.

Одним из первых собирателей произведений устного народного творчества и стал Элек Бенедек, из коллекции которого составлена наша книга. Он родился в 1859 году, жил в Эрдее (Трансильвании) среди интереснейшей этнической венгерской группы – секеев, с детства упивался сказками и легендами, которые бытовали среди его односельчан и которые удивительно талантливо рассказывал его отец, собирая вокруг себя всю окрестную детвору.

Элек Бенедек прожил интереснейшую и достойную жизнь. Она вся была посвящена стремлению сделать общим достоянием те сокровища народной поэзии, народного творчества, в значимости которых для становления и утверждения гуманных начал в жизни страны он не сомневался. Он неутомимо ездил по селам, отыскивал талантливых сказителей, записывал сказки, легенды, издавал их, при этом много сил отдал журналистике, выпускал журнал для детей, вообще был одним из первых венгерских писателей, которые писали для детей специально.

Элек Бенедек умер в 1929 году за своим рабочим столом. Последними словами, которые начертала его рука, были: «Главное, надо работать…»

Из огромного моря легенд и сказок, собранных Элеком Бенедеком, в эту книгу вошли самые колоритные и характерные, чтобы нам ближе стали душевные сокровища венгерского народа.

> Елена Малыхина

## Дерево-до-небес


Было ли, не было, точно не знаю, а только все ж таки где-нибудь было, жил на свете король, и была у того короля красавица дочка. Женихов к ней сваталось – и не пересчитать! Со всего света съезжались королевичи статные, князья-герцоги знатные, гордые да разодетые. Но вот беда: ни один королевской дочке по сердцу не пришелся, всем отказывала она наотрез. «Ни за что замуж не пойду! – говорила. – Не оставлю дорогого моего государя-батюшку, покуда жива».

Сладко было королю слушать такое, сладко, да не радостно. Крепко любил он свою единственную дочку, и не отпускала его горькая дума: вот умру, останется она, как былинка, одна-одинешенька, а все эти князья-королевичи, обозлясь, нападут да и отберут у сироты королевство. Много раз подступался король к дочери с уговорами: «Одумайся, доченька любезная, что-то будет с тобой, когда я помру!»

Но ничего не отвечала на это красавица дочка, молча уходила в любимый свой сад, краше которого не было в целом свете, и плакала там, и стенала: «Да неужто могу я с этакою красотою расстаться? Где еще растут такие цветы ненаглядные!»

Очень любила королевна цветы свои, а того пуще – любила дерево, что росло посредине сада и – хотите верьте, хотите не верьте – доросло до самого неба. Нет, ни за что не пойдет она замуж, потому что такого сада, такого дерева нет в целом свете!

– Не бойся, мой садик любимый, и ты не бойся, мое дерево-до-небес, не покину я вас, покуда жива!

И вот, только она это выговорила, поднялся сильный ветер, закружил смерчем, подхватил королевну и унес ее в сине небо, словно и не стояла она только что под деревом, даже проститься не поспела ни с батюшкой любезным, ни с садом своим ненаглядным. А смерч как налетел, так и улетел в одночасье; опять засияло в чистом небе солнце, да только теперь уже не грело – палило оно, и цветы в саду все поникли, увяли, словно их кипятком обдали.

Выходит из дворца старый король, спускается в сад, видит повсюду разгром и поруху, зовет: «Доченька, доченька, где ты?!» – только нет его зову ответа. Тут сбежались придворные, искать принялись, весь сад обшарили, во дворе, во дворце в каждый уголок заглянули – нет нигде королевны, пропала.

– Украли ее, как пить дать…

– А может, земля поглотила.

По-всякому судили-рядили люди, всякие догадки строили.

Плакал старый король, словно дитя малое, как только сердце не разорвалось от великого горя. Всех на ноги поставил, королевну искать велел по всему государству и за его пределами, половину королевства сулил тому, кто дочь любимую сыщет. Искали королевну стар и млад, с ног сбились все – не нашли: словно в воду канула.

Время шло. Однажды увидел король во сне, будто дочку его подхватило смерчем, вот тогда же, когда тот страшный ураган сад погубил; вознес смерч королевну на дерево-до-небес и опустил там в замке девятиглавого дракона. И если не освободят королевну, быть ей дракону женой.


Вот оно, горе, да и это еще полгоря. Потому как, чтоб вам было известно, у дерева-до-небес листья такие, что на каждом целая страна помещается. А кто ж угадает-то, на каком листе находится замок дракона девятиглавого?!

Ну, послали опять повсеместно глашатаев, оповестили весь свет, что королевну смерчем унесло и теперь она на вершине дерева-до-небес томится, в замке дракона о девяти головах, а кто ее оттуда вызволит, тому король ее в жены отдаст и полкоролевства в придачу, после смерти же своей – все королевство.

Что тут сразу началось-поднялось! Со всего света царевичи-королевичи съехались, герцоги, графы, бароны всякие, рыцари иноземные кишмя во дворе кишат. Быстро съехались, да вскорости нос повесив и назад воротились: к стыду своему, ни один из них и до середины дерева не умел взобраться.

А жил при дворе один парень-свинопас. Много раз он видел в пух и прах разодетых витязей; гордо подходили они к дереву, чтоб наверх лезть, да недолго спустя вниз сползали несолоно хлебавши. «Вот бы и меня король к дереву допустил, – вздыхал свинопас, – попытал бы и я счастья!»

Однажды, забывшись, он сказал это вслух, и вдруг подбегает к нему маленький поросенок. Потерся о колено да и говорит:

– Вот что я скажу тебе, свинопас! Ты всегда был добр ко мне, настало время добром тебе отплатить. Ступай сейчас к королю и скажи, что взберешься на дерево-до-небес и приведешь королевну назад. Но только прежде пусть король повелит забить того буйвола, у которого рог обломан, и сшить тебе из его шкуры одежки семь смен да семь пар бочкоров[1] крепких. Как все получишь, на дерево полезай и до тех пор лезь, пока все семь пар бочкоров и одежды семь смен не истреплешь вконец, покуда они сами с тебя не свалятся. Тут увидишь прямо перед собой ветку, иди по ней до конца, а на самом конце будет листочек последний. Вступай на него смело, там и сыщешь замок девятиглавого дракона. Больше я тебе ничего не скажу, остальное – твоя забота.

Сказал – и исчез в стаде свиней, ни полсловечка не добавил.

«Что ж, – подумал молодой свинопас, – второй жизни не бывать, смертыньки не миновать, надо счастья попытать». И пошел к королю.


Поздоровался чин чином и все рассказал, что хотел.

Эх, слышали бы вы, как король хохотал! Хоть и щемило сердце от великого горя-печали, а все же смеялся, удержаться не мог.

– Ну-ка повтори еще раз, что сказал, никудышник ты эдакий! – приказал свинопасу король, словно не расслышал как следует.

– А то я сказал, ваше королевское величество, что влезу на дерево-до-небес и без королевны нипочем не вернусь. Ваша воля – хоть казните, хоть милуйте!

А с королем рядышком и его придворный дурак[2] сидел. Спрашивает король дурака:

– Что скажешь, дурак, на эти дурацкие речи?

– Скажу, государь, что сосунок-свинопас в самый раз за второго шута сойдет.

Но тут уж молодой свинопас взъярился:

– Ваше величество государь, не слушайте вы дурака своего: из дурной дыры и ветер дурной. Прикажите лучше забить буйвола с обломанным рогом да справить мне одежки семь смен и семь пар бочкоров, а ежели я без барышни-королевны вернусь, голова моя пусть на колу красуется.

«Гм, гм, а ведь дело-то будто и нешуточное», – подумал король и сказал свинопасу:

– Ладно уж, Янош, сынок, будь по-твоему, но скажу тебе наперед: лучше сам с дерева пади, шею себе сверни, иначе не миновать тебе лап палача моего.

Поблагодарил Янош милостивого короля за добрые пожелания, и когда изготовились семь пар бочкоров да одежки семь смен, взял он в руки топорик свой, размахнулся что было силы, всадил топорик в дерево и, ухватясь за топорище, полез; там еще раз топорик всадил, и еще, и еще… Не успели люди моргнуть – а он уже и пропал из глаз, затерялся среди листьев громаднейших.

Семь дней, семь ночей взбирался он по чудо-дереву без передыху, цеплялся за ствол, подтягивался, повисал на ветках здесь и там, пока не истерлись, не свалились с него седьмая одежка да седьмая пара бочкоров. И тут увидел он перед собой длинную-предлинную ветку – в точности как поросенок тот говорил. Но какая ж она тонкая была, эта ветка, моей руки не толще, а может, и еще тоньше! Янош не стал долго раздумывать – лег на ветку животом и пополз вперед да вперед. Ветка выгибалась, качалась то вправо, то влево – что, как обломится? Костей ведь не соберешь!


«Янош, Янош, вернулся бы ты от греха!» – бормотал про себя свинопас. Но это он только так бормотал – знал, что теперь-то нипочем не вернется, раз уж досюда долез. Прополз он эдак еще немного и видит: вот он, самый крайний на ветке листок, только б допрыгнуть до него! Собрался с духом Янош, зажмурился – прощай, белый свет! – да и прыгнул… так и шмякнулся, будто козленок новорожденный. Э-э, что за беда, главное дело – добрался. Зато как огляделся вокруг, так глазами-то и захлопал, даже рот открыл. Оказалось, все здесь точь-в-точь как и там, внизу. Были здесь леса, поля, деревни, города, ручьи, реки, море, только человека нигде не было видно, хоть бы самого завалящего.

Долго-долго шел Янош, брел через горы и долы, леса и поля, а на седьмой день увидел перед собою алмазный дворец. Никогда еще не случалось ему такие дворцы видеть. Стоял дворец на петушиной ноге, не стоял, а вертелся, и было в нем тысяча окон и крылечек столько же. И вертелся он быстро-быстро, что твой смерч, даже еще быстрее. Хотел было Янош на крылечко ступить, а оно, глядишь, уже на другой стороне. Он было вскочил на другое с лёта, а его вмиг отшибло, наземь бросило, так что гул пошел.

– Ах, вы вот как! – завопил Янош, разъярясь. – Ну, ничего, я вам тоже не дурак достался!

Схватил он свой топор, размахнулся, всадил в мелькнувшее мимо крылечко и, уцепившись за топорище, на том крыльце удержался, чинно вошел в алмазный дворец.

А королевна уже птицею летела ему навстречу.

– Ах, дорогой мой, желанный мой Яношка, и как же ты добрался сюда, куда и птица не залетает?

– Вы про то, барышня, сейчас не расспрашивайте, а ступайте со мною к вашему батюшке.

– И не заикайся про это, словечка не вымолви, не то услышит тебя дракон девятиглавый, и тут нам с тобою обоим конец придет.

Вдруг шум, гром – явился хозяин, все девять голов огонь изрыгают.

– А это еще кто такой, как сюда заявился? – грозно так спрашивает дракон королевну.

– Ах, дракон, миленький, не тронь паренька! – взмолилась королевна. – Это слуга мой верный, он мальчонка еще, взобрался сюда, меня разыскал и здесь мне услужать хочет.

– Будь по-твоему, – проворчал дракон, – пусть поживет. Но только задам я ему работенку, погляжу, хорош он иль плох.

Был у дракона в конюшне конь, худющий и хромой. Велел дракон Яношу за этим конягой смотреть, да по-особому: что ни попросит бедная животина, того ей никак не давать, что-то другое подсовывать.

– Гляди ж у меня, – прорычал дракон, – исполняй все в точности, иначе жизнью поплатишься!

«Ну, такая работа разве ж работа!» – подумал Янош и бегом на конюшню. Вбежал да и замер на пороге. Никогда страшней коня не видел. Кожа да кости, и на ногах уже не стоит, лежит, бедолага, на грязной подстилке и стонет, да так жалобно стонет! Бросил ему Янош охапку травы – он и ухом не повел.

Ячменя дал отборного – и не взглянул. Стал Янош уговаривать, улещивать конягу несчастного: поешь, мол, хоть сколько-нибудь поешь. Нет, ни травиночки в рот не взял бедный конь, ни зернышка. И вдруг заговорил человеческим голосом:

– Вижу я, паренек, что сердце у тебя доброе, но напрасно ты меня травою да ячменем потчуешь: мне это все негоже. Мой корм – алый жар из костра, да только не дает его мне хозяин мой. Затеял он извести меня, потому как один только я и знаю секрет, как его самого погубить.

– Так что же дать-то тебе? – спросил Янош.

– Набери, сынок, жару побольше и мне принеси.

– Я бы не прочь, но дракон наказал ни за что не давать тебе того, что попросишь.

– Что же, не дашь так не дашь, зато и королевну свою не сумеешь вызволить, – сказал конь.

Как услышал Янош эти слова, больше его просить не пришлось.

– Коли так, бедный ты коник мой, все исполню, что пожелаешь.

– Тогда слушай, – сказал ему конь-горемыка. – В воскресенье дракон с королевной в церковь пойдут, ты же дома останься. Ступай на задний двор, увидишь, дрова костром сложены, ты огонь разожги, остальное уж мое дело будет.

Едва дождался Янош, чтоб дракон с королевной в церковь ушли, развел огонь, а когда прогорели дрова, подхватил на лопату жару алого и понес коняге. Не успел оглянуться, все он съел до последнего уголька и в ту же минуту на ноги поднялся. Встал – да прямиком во двор и, сколько было там жару, весь уплел, пепла и того не оставил. Яношка наш так глаза и вытаращил, даже рот открыл, стоит дивится. Да то ли еще он увидел! Засиял, засверкал золотом красавец конь, налился силою, ребер уже и не видно. Глядит Янош, себе самому не верит: не четыре ноги у коня, а все пять.

Встряхнул тут конь пышной гривою, фыркнул, воздух в себя потянул, а Яношка глядит, наглядеться не может. Дивный скакун стоит перед ним, золотистой масти красавец, и сверкает так, что глазам больно, легче уж на солнце смотреть.

– Ну, паренек, отплачу я добром за твое добро. Слушай внимательно. Спустись поскорей в погреб, увидишь там седло, уздечку и меч. Хватай их и тащи сюда поскорее.

Бросился Яношка в погреб, подхватил седло, уздечку да меч и давай бог ноги, но не успел на свет выбраться, как прилетел дракон, шум поднялся несусветный.

– Стой! – кричит Яношке. – Куда сбрую тащишь?

Выхватил он меч у Яношки из рук, замахнулся – вот сейчас голову снесет.

– Прощайся с жизнью, человечье отродье! – кричит. – Обманул ты меня, пощады не жди!

– Не убивай, дракон, не лишай меня жизни, – взмолился Яношка, – больше из твоей воли не выйду!

– Нет уж, человечье отродье, убью, не помилую, а только выпьем сперва по чаше вина за грехи твои.

Без долгих речей подошел дракон к самой большой бочке, нацедил оттуда вина в две чаши, одну себе взял, другую дал Яношу.

– Пей, – сказал, – другого-то раза не будет.

Выпили оба, а Яношка все просит жизни его не лишать.

– Не убивай ты меня, девятиглавый дракон, никогда больше не стану тебя обманывать!

– Нет, Янош, я не верю тебе. А вот вина давай еще выпьем, теперь уж за мои прегрешения.

Выпили еще по одной чаше. И вдруг – что ж это? – пустился дракон в пляс. Пляшет да приговаривает:

– Ну-ка, лапа, ты сюда, ну-ка, лапа, ты туда!..

И так доплясался, что наземь брякнулся, лапы в стороны откинул и заснул мертвым сном.

Янош, конечно, опрометью прочь побежал. Ничего бы не стоило ему все девять голов драконовых отрубить, да только сообразил поздненько, когда уже на дворе оказался. Рассказал он скакуну все, как было.

– Скорей, паренек, седло на спину мне, подпруги затяни, уздечку надень!.. А что дракона не тронул, то к лучшему, – сказал мудрый конь. – Ты б ему одну голову-то отсек, а остальные восемь тут и проснулись бы, и пришел бы тебе конец.

Мигом оседлал коня Яношка, вскочил на него и спрашивает:

– И куда ж мы теперь поскачем, мой конь золотой, в какие такие края?

– В лес поскачем, мой маленький господин. Разыщем там дикого вепря, да не простого, особенного. В голове у того вепря кубышка, а в кубышке девять ос пребольшущих. В этих-то осах вся сила драконова. Коль удастся нам их всех истребить, станет дракон слабее младенца.

Только договорил золотистый скакун, помчались они быстрей ветра. Не успел Янош глазом моргнуть, а лес-то вот он.

– Глянь-ка, маленький мой господин, вепрь нам навстречу бежит.

И впрямь видит Янош: ломится вепрь через подлесок, прямо на них устремился, клыки ощерил, на дыбы вскинулся, вот сейчас ударит. Да только не зря золотистый скакун о пяти ногах был! Вскинул он пятую ногу и так ею пнул вепря в бок, что тот навзничь упал, брюхом кверху.

Тут и Яношка осмелел, меч свой выхватил, ударил вепря, с маху голову надвое расколол. А оттуда заяц – скок да наутек! Эге-гей, вот он, не упустить бы!

Мчится заяц, ветер обгоняет, да только еще быстрей летит скакун о пяти ногах, догнал зайца, пятой ногою лягнул – у бедного зайчишки и дух вон.

Тут Янош с коня соскочил, голову зайца надвое рассек, видит – и правда кубышка запрятана, а в ней не иначе как осы, потому что гудит, жужжит что-то внутри, о стенки торкается, будто чёрт их гоняет. Янош наш недолго думая кубышку на плоский камень положил, а другой камень, плоский да тяжеленный, сверху на нее бросил – ни тебе кубышки, ни ос.

– Ну, хозяин мой молодой, – говорит пятиногий скакун, – теперь можем смело домой ворочаться. Дракона девятиглавого бояться нечего.

Так и случилось: прискакали они во дворец, а дракон в погребе лежит, совсем ослабел, муху и ту не согнал бы.

– Так это ты погубил силу мою? – простонал он, Яноша завидев.

– Кто ж, как не я! И тебя погублю, а королевну домой увезу.

– Не губи меня, Янош! – взмолился хитрый дракон. – Забирай свою королевну и все мои сокровища, какие только найдешь.


– Не нужны мне твои сокровища, злой погубитель! – закричал Яношка и отсек все девять голов одним махом, чтоб не ожил злодей, не творил больше бед.

И сразу кинулся королевну искать. Рассказал он ей обо всем, где побывал да что сделал с тех пор, как они в последний раз виделись.

– Ой, любимый мой Яношка, – вскрикнула королевна, сама не своя от радости, – ни за кого не пойду, только твоею буду, здесь ли, дома ли, мне все едино!

– Да уж ясное дело, здесь мы с тобой не останемся, – сказал Яношка, – как-нибудь домой добираться будем.

Чего ж бы и не добраться, когда дорога есть! И тут только вспомнил Янош, как полз по тоненькой ветке сюда. Сам-то он и назад проползет, а с королевной что делать? Закружится у бедненькой голова, как пить дать закружится, и сорвется она с ветки вниз.

«Что делать, что же мне делать?» – ломал себе голову Янош и ходил по двору взад-вперед, совсем нос повесил. Вдруг смотрит: стоит перед ним пятиногий скакун.

– Что опечалился, молодой хозяин? – спрашивает конь.

Рассказал ему Янош про свою печаль.

– Эх, хозяин, нашел о чем печалиться! Садитесь-ка вместе с королевною мне на спину и ни о чем не тревожьтесь.

Ну, коли так, мигом вскочил Янош с королевной на коня пятиногого.

– А теперь закройте глаза! – конь им приказывает.

Только они закрыли глаза, а уж слышат:

– Откройте глаза!

Открыли. Видят: стоит конь посреди двора королевского. Соскочили они наземь и бегом во дворец, в покои самого короля.

А король в этот час уже при смерти был. Однако когда дочку единственную завидел, с ложа его будто ветром сдуло, только что в пляс не пустился – спасибо, удержали его. Тотчас велел он призвать священника и мигом обвенчал молодых. А потом задал пир горой, семь стран-государств на том пиру пировало, семь дней, семь ночей все ели, пили, плясали.

И я на том пиру был, до тех пор танцевал, пока башмаки задом наперед не свернул, а тогда уж и сам назад повернул, домой побежал, сам себя догонял, даже пряник медовый с собою не взял.

А кто мне не верит, пусть пойдет да проверит.


## Златорунный баран


Жил на свете бедняк, и ничегошеньки у него не было, зато детишек было больше, чем дырочек в сите. Никак не мог бедняк детей прокормить: один день поедят кое-как, а другой день и вовсе так. Горюет бедняк, не знает, что ему делать.

– Подросли ведь уже, не маленькие, – твердит отец сыновьям, – ступайте наймитесь к кому-никому в услужение.

Да только сыновья выросли один другого ленивей, все норовили за отцовой спиной отсиживаться. Хотя все, да не все. Самый малый дельный был паренек, не мог он глядеть на то, как братья его день-деньской баклуши бьют.

– А и верно, подамся я службу себе поискать, – сказал он отцу, – авось и найду что-нибудь подходящее.

Покивал ему отец: что бедному человеку делать – уйдет сынок, одним ртом будет меньше.

И пошел младший сын по свету бродить, по горам и долам. Однажды вечером в селенье пришел. Узнал от людей, что живет в том селе богатей, овец у него что звезд в небе, и нужен ему для отары пастух. Пошел паренек к богачу прямо в дом, так и так, рассказывает.

– Ну что ж, – говорит хозяин, – ты в самую пору явился, я ведь только что своего овчара прогнал. Заступай на его место. Ежели целый год в отаре не случится урона, если сбережешь всех овец моих честь по чести, вознагражу тебя щедро, увидишь.

Так и уговорились: ежели через год об эту самую пору ни одна овца не пропадет из отары, даст хозяин за то пастуху барана златорунного, и заживет бедняцкий сын барином – уж такой это баран особенный.

– Будь по-твоему, хозяин, вот моя рука – не свинячья нога, – сказал парень.

И ударили они по рукам, как между венграми водится.

Дал ему хозяин свирель сладкозвучную, щедро едою снабдил, и погнал паренек отару в луга.

Надобно вам сказать, что хозяин тот три дня за год считал, да вот беда – никак не попадался ему до сих пор пастух, который бы этот год выдержал. А дело-то в том, что пастух должен был днем и ночью отару стеречь, глаз не смыкая, иначе, только задремлет, волки столько овец унесут, сколько бедняку на всю жизнь хватило бы.

Однако наш паренек не дремал, сторожил исправно. А как стала дремота одолевать, вынул он свирельку сладкозвучную и ну играть на ней да наигрывать. Что тут началось! Сколько ни было овец в отаре, все, как одна, пустились плясать. А впереди всех – златорунный баран. Этот баран все возле паренька держался и плясал теперь лучше всех, чинно да красиво, не наглядишься.

Так времечко и прошло, год условленный минул, и погнал пастух отару назад. Неподалеку от ворот достал он свирель сладкозвучную, заиграл, и овцы, приплясывая, пошли во двор. Посреди двора хозяин стоял и считал овечек. Увидел, что ни одна не пропала, глаза так и заблестели.

– Ну, паренек, я тебе вот что скажу: старость моя уже не за горами, полжизни прожито, а такого пастуха у меня еще не бывало. Отдам я тебе барана златорунного, как обещал, пусть он принесет тебе счастье.

Обрадовался паренек, от радости места себе не находит. Распрощался с хозяином чин по чину и со златорунным бараном домой зашагал. Шли они потихоньку, особо не торопились и под вечер добрели до какой-то деревни. Постучался пастух в хороший дом, попросился у хозяина на ночлег.

– Гость в дому – Божий дар, – сказал добрый человек, – заходи, сынок, располагайся.

Вошел паренек, но и барана златорунного во дворе не оставил, с собою в дом привел. Уж как его все разглядывали, как любовались! А больше всех – дочка хозяйская, глядела, не могла наглядеться, всю ночь глаз не сомкнула, о баране златорунном думала. И надумала: встала с постели, тихо прокралась к барану, чтобы, пока паренек спит, вывести чудо-барана во двор и где-нибудь спрятать до времени. Да только что из этой затеи ее получилось? Обхватила она руками барана за спину, а руки-то к руну и приклеились! Обе приклеились – не оторвать.

Проснулся парень, видит – девушка к спине барана приклеилась, подумал: «Что ж теперь делать? Надо ведь дальше двигаться, не оставлять же барана… А девушка, коли так, пускай тоже идет».

Сказано – сделано. Вышли все трое на улицу, берет пастух свирель сладкозвучную и давай играть-наяривать. А баран как пошел танцевать, а девушка у него на спине ну ногами приплясывать. Чудеса, да и только, по улице пыль столбом. Какая-то женщина увидела и, как была с лопатою, только-только хлеб в печь посадив, выбежала на улицу и пустилась девицу честить да лопатой охаживать:

– Вот тебе, вот тебе, дуреха безмозглая! И не стыдно тебе, девушке, эдак срамиться? Вот же тебе, вот тебе!

Да только недолго она разорялась, лопатой размахивала. Лопата вдруг – стоп! – к спине девицы приклеилась, женщина – к рукояти, а парень-то знай играет-наигрывает, а баран приплясывает, и девушка – у него на спине, и лопата – у нее по спине, и женщина та бранчливая за лопатой кружится. Так и шли-плясали по улице.

Улицу прошли, видят: церковь стоит, и выходит из церкви священник, а за ним и паства его. Прихожане смеются, а священник разгневался крепко.

– Нечестивцы, – кричит, – экое позорище учинили, да еще в праздник!

Подбегает он к женщине да тростью ее! Он единственный раз и ударил – трость мигом приклеилась к спине женщины, сам святой отец к другому концу трости приклеился да и пошел вслед за всеми приплясывая. Запричитали тут старухи, заохали, руками всплескивают:

– Ох, ох, еще уведут от нас златоуста нашего! Люди, люди, не допустим, отстоим святого отца!

Тут вся деревня поднялась, святого отца догонять кинулась, только б ухватиться да назад оттащить. Да дело-то непростое вышло: кто его ни коснется, тут и прилипнет, и так один за другим. А парень знай на свирельке своей свистит, а баран танцует, и девица у него на спине пританцовывает, лопата по ней пляшет, женщина-крикунья за лопатой кружится, ее самое трость обхаживает, за трость священник цепляется, свое выкаблучивает, а за ним вся деревня ходуном ходит.

Плясали, плясали, так и в город пришли. Город не простой, сам король в нем живет. Завернул наш пастух в корчму, свирель в котомку засунул: пусть-ка передохнет баран златорунный, да и деревня вся тоже.

Стал пастух корчмаря расспрашивать, что за город такой? Корчмарь ему объясняет: королевский город, король здесь живет. Так, слово за слово, и о том рассказал, что король-то шибко горюет из-за дочки своей раскрасавицы: живет королевна на свете, и ни разу не видели даже улыбки на ее светлом личике. Объявил король всенародно, что отдаст свою дочь за того, кто ее рассмешить сумеет, да только напрасны были все старания: королевна по-прежнему унылая и печальная, словно небо в осеннюю непогодь.

«Ладно, – подумал пастух, – надо и мне счастья попытать, вдруг да рассмешу королевну». Пошел пастух к королю. Рядом с ним баран, за бараном вся деревня идет. Танцевать не танцует: не стал пастух свирель на улице вынимать. Во дворце пастух велел доложить о себе королю.

– Хочу, – говорит, – попытаться, может, и сумею королевну рассмешить.

– Что ж, сынок, будь по-твоему, – отвечает король, – попытайся и ты. Но если не сумеешь ее рассмешить, быть твоей голове на колу.

– Эх, государь-батюшка, – говорит пастух, – второй жизни не бывать, смертыньки не миновать, будь что будет, а я все ж попытаюсь. Пусть только королевна на терраску выйдет.

С этими словами спустился пастух во двор, а король вместе с дочкой на терраску вышел – стоят ждут, что там пастух затеял, на какие проделки мастер. А пастух и ждать не заставил. Вынул из котомки свирель сладкогласную да и заиграл на ней. Ох, начался тут пляс, не хватало только нас: танцует баран, на спине у него девица пританцовывает, лопата по ее спине пляшет, женщина-крикунья за лопатой крутится, ее самое трость обхаживает, за трость священник цепляется, свое выкаблучивает, а за ним вся деревня ходуном ходит.

– Свет не видел таких плясок! – веселится король.

Смеется король, а королевна, королевна-то ему вторит! И придворные все хохочут до слёз. Тут баран как подпрыгнет, а потом и еще, да все выше – девица вдруг соскочила с него, лопата в сторону отлетела, женщина-крикунья от лопаты освободилась да и от трости священниковой, священник тоже за трость держаться не стал, тут и вся деревня златоуста своего отпустила – каждый сам по себе в танце кружится, друг перед дружкой выплясывает.

Взмолился король:

– Хватит им плясать! Не то помру со смеху, и королевна моя помрет тоже.

– Ну, коли так, будь по-вашему, – сказал пастух и свирель в котомку упрятал.

Тотчас и пляске конец настал.

– Слушай меня, пастух-молодец, – сказал король, – за то, что дочку мою сумел рассмешить, бери ее в жены и половину моего королевства в придачу.

Призвали священника деревенского к королю, домой не пустили, и он вмиг молодых обвенчал. Пировала во дворце на свадьбе и вся деревня, цыгане пришли, и их за стол усадили. А молодой король, пастух бывший, тотчас велел кареты шестериком запрячь и послал их за отцом своим да за братьями. Добром щедро с родней поделился, всех в люди вывел. Так и живут они в тех краях, коль не померли.


## Прекрасная Церцерушка


Было ли не было, а видать, все же было, жил на свете бедный вдовец, и было у него две дочки, да такие красавицы, что хоть и за королевен сошли бы. Верно вам говорю!

И жила по соседству с ними вдова. Однажды старшая дочь бедняка – ее Церцерушкой звали – играла у себя во дворе, а соседка-вдова подозвала ее к забору и говорит:

– Поди, девочка, к отцу своему и скажи, чтоб он взял меня в жены, а я буду вас с сестричкой холить да лелеять.

Обрадовалась Церцерушка, побежала к отцу, все ему рассказала.

– Что ж, это бы и впрямь хорошо, а, дочка? – сказал отец да в тот же день и окрутился с соседкою.

Неделя идет, другая, мачеха к девочкам добрая-предобрая, эту погладит, ту приласкает.

А потом вдруг будто ее подменили: чуть что, руки в ход пускает, все швырком да рывком, и не накормит толком. Совсем приуныли сиротки.

– Вот что я скажу тебе, сестричка, – не вытерпела наконец Церцерушка, – злая она женщина оказалась, того и гляди, совсем нас со свету сживет, так давай лучше сами пойдем куда глаза глядят.

– Ладно, сестрица, – отвечает меньшая, – пойдем куда глаза глядят.

Встали они утром пораньше, сказали мачехе, что в лес пошли бы по ягоды, если она их отпустит.

– Ступайте куда хотите, – говорит им мачеха, – все равно от вас никакой пользы нет.

А когда девочки за ворота вышли, тихо сказала им вслед:

– Сделай так, Господи, чтобы они в лесу водицы испили из ямки, чьим-нибудь копытом оставленной, и тотчас в животное то обратились!

Да только Церцерушка эти слова все и услышала!

Горько было у девочки на душе, когда брели они по дороге в сторону от отчего дома. Добрели наконец до леса.

Церцерушка сестренке наказывает:

– Смотри же, не вздумай водицы испить из следа зверя какого-нибудь.

Пообещала сестренка не пить, даже если очень захочется, и разбрелись обе, ягоды собирают, друг на дружку и не оглянутся.

Через какое-то время малышке страсть как пить захотелось, а вокруг – ни родничка, ни ручейка. Девочка чуть не плачет, кажется, помрет, если хоть глоточка воды не выпьет. Идет она дальше, горько всхлипывает, ищет, да ничего не находит, и вдруг – копытца какого-то след, а в нем вода дождевая поблескивает. «Ну и пусть я в животное обращусь, не испить не могу, невтерпеж мне!» Бросилась девочка наземь, приникла к воде, одну капельку отпила и тотчас обратилась в косулю.

А Церцерушка тем временем ягод набрала полную корзину, оглянулась – где же сестрица? А ее и не видно нигде. Она туда, она сюда, кричит, зовет малышку. Никакого ответа. Заплакала Церцерушка в голос, так что по лесу стон прошел.

Вдруг видит, бежит к ней косуля, подбежала, заблеяла горестно, руки, лицо ей лижет.

Еще пуще расплакалась Церцерушка:

– Не послушалась ты меня, сестрица милая, стала теперь косулей!

Обняла она косулю за шею и повела через лес, а сама все плачет-убивается. Но только вскорости ей и еще горше заплакать пришлось, когда увидела она вдалеке охотника. За плечом у него висело ружье двуствольное, а впереди ищейка бежала, дичь вынюхивала. Боже мой, боже мой, вот сейчас увидит охотник косулю да и застрелит ее! Церцерушка мечется, озирается, место ищет, где бы сестрицу спрятать. Видит, стожок стоит, обрадовалась, за стожком с сестрицею вместе укрылась.

Да только учуяла ищейка косулю и стрелою к стожку подлетела. Обнюхать обнюхала, а обижать косулю не стала. С ходу назад повернула, подбежала к хозяину, скачет, прыгает вокруг него, повизгивает жалобно – до тех пор не угомонилась, пока он ей кусок хлеба не бросил. Подхватила ищейка хлеб на лету и назад к стожку побежала. Бросила хлеб перед Церцерушкой и опять к хозяину кинулась, опять скачет вокруг него и еще жалобней повизгивает.

Удивился охотник: что это с собакой приключилось, никогда она на охоте есть не просила. Но все же швырнул ей еще кусок хлеба. Ищейка опять есть не стала, опять к стожку побежала, у ног Церцерушки кусок уронила – да назад к хозяину, передними лапами на грудь ему встала, заскулила жалостно, будто ей хребет перебили.

– Ну, погоди же, – сказал охотник, – дам я тебе еще хлеба кусок, но уж на этот раз сам погляжу, куда ты его относишь. Быть того не может, чтобы ты столько хлеба сама сожрала!

Подошел охотник к стожку да так и замер, язык проглотил: видит, стоит за стожком девушка красы невиданной и горькие слезы льет, а к ней косуля жмется и блеет прежалобно. Обхватила Церцерушка косулю обеими руками, просит охотника:

– Дяденька охотник, не тронь косулю, она ведь сестренка мне!

Засмеялся охотник:

– Ах ты, девчушка милая, что это ты придумала? Ну как же косуля сестренкой твоей может быть?

Рассказала тут Церцерушка охотнику, кто они и откуда и какая беда с ее маленькой сестрицей случилась.

Жалко стало охотнику сестер, даже слезы на глазах показались.

– Не бойся, Церцерушка, – сказал он, – не трону я сестрицу твою, а возьму вас обеих к себе во дворец. Ведь я, чтоб ты знала, король.

Взял он Церцерушку за руку, Церцерушка обняла косулю за шею, и так пошли они во дворец.

Король приказал пустить косулю в красивый сад и там содержать в довольстве, а еще приказал, чтобы всяк, кто добра себе желает, Церцерушке во всем угождал, все ее желания наперед угадывал.

Так все и стало. Церцерушку каждый старался побаловать, и только одна старуха, бывшая нянька короля, ее невзлюбила. Была у старухи дочка, и надумала она короля на своей дочке женить. Потому как – чуть не запамятовал – король-то был еще не женатый. Каких только королевен ни предлагали ему в жены, а он нет да нет, ни одна не понравилась.


Старуха нянька этому радовалась, но, увидев Церцерушку, испугалась. «Видать, вот кого хочет король в жены взять, – рассуждала она про себя, – да только не бывать этому!»

Дождалась она, когда король уйдет из дому, пошла с Церцерушкой в сад, где косуля жила. Посреди того сада озеро было. Вышли они на бережок, старуха и говорит:

– Постой, Церцерушка, не спеши, поглядись в озеро: экая ты раскрасавица!

Глянула Церцерушка в озеро, а злая старуха тотчас ее в воду и столкнула.

Ах как жалобно косуля блеяла, вокруг озера бегала! Но злая старуха посмеялась только:

– Можешь блеять, хоть разорваться, лишь бы не заговорила!

К вечеру приходит король домой – и прямо в покои Церцерушки. А Церцерушки и след простыл. Он старуху, няньку свою, зовет:

– Где Церцерушка?

– Да где ж ей быть? В сад, верно, ушла. Она же всегда там с косулей играет.

Король – в сад, ищет, зовет Церцерушку, да только нет ее нигде, одна косуля вокруг него бегает, блеет, смотрит жалобно, а сказать ничего не может.

Опечалился король, загоревал совсем. «Наверное, – думает, – надоело ей во дворце, ушла от меня, скитается где-нибудь». Велел он искать ее по всему королевству, золота сулил горы целые тому, кто найдет ее, а только что толку? Хоть бы и полкоролевства посулил – никто Церцерушку не видел.

Король теперь целыми днями стал в саду пропадать, косулю ласкает, выспрашивает: «Скажи, где Церцерушка?» Но бедная косуля только блеет в ответ, сказать ничего не может.

Увидела это злая старуха, испугалась: король только что не живет в саду, с косулей беседует, а ну как придет ему в голову, что Церцерушку кто-то в озере утопил? И решила она косулю извести. Выждала, чтоб ушел король из дворца, призвала поскорей мясника и повела его в сад – косулю резать.


Заметила косуля мясника с ножом, заметалась, бедная, бросилась бежать вокруг озера со всех ног, а ножки-то у нее слабые, того гляди, подломятся. Злодеи и звали ее, и приманивали – не дается им в руки косуля. И послушайте, какое чудо тут приключилось! От страха великого вернулась речь к бедной косуле, и вот как она заговорила:

Выдь, Церцерушка, сестрица любимая,
Восстань со дна озера,
Из чрева рыбьего!
Уж точат нож про меня, безвинную,
Мою кровь пролить тут замыслили!


А король как раз воротился домой и в сад зашел. Услыхал он, что кричит сестра Церцерушки, мигом придворных своих созвал, всех, кто был, заставил озеро вычерпать да рыбу поймать преогромную. Вспороли рыбине брюхо, а там Церцерушка – как сейчас ее вижу – живая и невредимая, только еще в сто раз краше.

Что тут радости было – и не расскажешь! Косуля скакать принялась, да так, что перекувырнулась дважды и вдруг – вы только послушайте! – вдруг опять превратилась в красивую девушку.

А тем временем озеро наново водой налилось. Велел король схватить колдунью и в озеро бросить. А Церцерушку во дворец повел, тотчас позвал священника, и священник в тот же день обвенчал их. Сели молодые в скорлупу яичную и поплыли вниз по речке.

Если на берег выйдут, гостями вашими будут.


## Силач Янош


Было где-то или не было, а все ж таки было, говорят, за морем-океаном, за семьюдесятью семью царствами-государствами и еще на кривой вершок подальше, если отсюда глядеть, жила на свете бедная женщина с лежебокой сыном. Днем и ночью трудилась бедная женщина, пряла да ткала, руки-ноги ее покоя не знали, а бездельник сын валялся где попало целыми днями, пыль пересыпал из ладони в ладонь.

Шибко убивалась бедная женщина, кажется, лучше б помереть с горя-печали. Да только что же станется с ее дитятком единственным, ежели она богу душу отдаст? Он же совсем беспомощный, ленивец эдакий, ему и лакомство любимое прямо в рот подай: сам-то и руку не протянет!

Но в какой-то день Янош вдруг голову приподнял и спрашивает мать:

– А скажи-ка, родимая, отчего это стучат у соседей, да громко так?

– Соседи, сынок, дом новый ставят, оттого и стучат-приколачивают.

Янош так и подскочил, говорит матери:

– Пойду-ка я к ним, родимая, может, чем-нибудь да помогу.

Бедная женщина даже онемела, глаза вытаращила: вот чудеса!

Пришел Янош к соседям, а они как раз вкруг бревна девятисаженного сгрудились, поднять хотят, а сил не хватает. Янош даже руками всплеснул, такое увидя.

– Да неужто, – кричит от ворот, – слабаки вы такие, что бревна не подымете?

– Ступай отсюда, бездельник, пыль дорожную перемалывать, – рассердился сосед, – не то затолкаю тебя самого под бревно!

– Да ты не ершись, сосед! Хороши ж вы, работнички! Хворостину, вишь, осилить не можете, зачем только кормят вас. А ну-ка подайтесь назад все!

Подхватил он бревно и поставил матицей, словно палку подбросил.

С той поры Яноша всюду встречали с почетом. Кто строиться вздумает, первым делом Яноша зовет на подмогу; самые неподъемные тяжести он поднимает, зато и ему не жалеют денег – он уж и не придумает, что с ними делать, где складывать.

Ох как его матушка радовалась, нахвалиться не могла сыном! «Теперь мне бояться нечего, – думает, – прокормит меня сынок до самой моей смерти». Даже к старосте сельскому завернула, не удержалась и ему похвастала.

А староста был жадный да завистливый, прежде никогда не держал работников, все из скупости, а тут подумал: «Найму-ка я этого Яноша задешево». Староста как раз недавно земли прикупил, угодья большие, да кустарником все поросли. Вот и пусть силач Янош кустарник выкорчует.

Говорит он матери Яноша: так, мол, и так. Обрадовалась женщина, бегом домой припустилась, взяла с собой сына и назад, к старосте. Тотчас и сговорились. Староста за работу Яношеву обязался его с матерью кормить, поить, одевать, а как кончится срок, получит Янош ремешки для бочкоров. А ремешки из спины того из них вырежут – старосты или Яноша, – кто на другого рассердится.

В первый день нового года пришел Янош к старосте за работу приниматься. Утром поставили перед ним маленькую миску с мамалыгой, а потом приказали выгнать овец на дальнюю вырубку и до вечера домой глаз не казать, но подлесок весь выкорчевать. Котомку же дали пустую, так и хлопала на ветру.

Янош не опечалился, овец выгнал, куда приказано, и оставил пастись, а сам насобирал сухих веток и такой огонь разжег, что до неба языки доставали. Когда прогорели дровишки, поймал он двух барашков, освежевал их, насадил на крепкую ветку дубовую да и зажарил на алом жару. До отвала наелся, корочка так и хрустела, сам король бы ему позавидовал!

Вечером пригнал он овечек на старостин двор. Староста спрашивает:

– Ну и сколько ж ты одолел, Янош?

– Все одолел, ваша честь, – отвечает Янош.

– Неужто все одолел?! Ты про что говоришь-то?

– А про тех барашков пестреньких. Съел я их, другого харча ведь не было. Что, аль осерчали вы, господин староста?

– Что ты, что ты, ни капельки! Правильно сделал. Делай и в другой раз так же, если моя жена опять с пустой котомкой тебя отправит.

Досталось старостихе от мужа: зачем поскаредничала, Яноша с пустой котомкой отпустила, словно не он сам приказал ей так поступить! Но больше-то ведь не на ком было злость сорвать.

Так миновала зима. По весне отправился староста поглядеть, много ли Янош успел кустарника выкорчевать.

Пришел и за голову схватился: ни одного кустика не выкорчевано, а Янош спит себе возле овечек в тени, десятый сон видит. Растолкал его староста, ругает, а Янош и ухом не ведет. Послушал, послушал и спрашивает:

– Что, господин староста, аль сердиться изволите?

– Что ты, что ты, негодяй, бездельник, я совсем не сержусь! А вот ты подставляй-ка спину, потому как уговор нарушил.

– Тогда сперва вы, господин староста, подставляйте спину, вы же первый уговор нарушили. Матушке моей корочки сухой не дали, да и мне – не на всякий день.

«Этого, видать, вокруг пальца не обведешь, – думает староста, – ну уж ладно, придется пострадать, пусть он кустарник все ж выкорчует».

На другой день Янош надивиться не мог, когда в котомку свою заглянул: лежал там большой каравай хлеба белого и сала добрый кусок.

«Ну, коли так, – подумал Янош, – надобно за корчеванье приняться». Взял было топор, вырубать стал, да видит – медленно дело идет. «Да с чего мне мучиться, ну-ка, топор, в сторону!» Схватился обеими руками за куст, сразу с корнями выдернул, потом второй, третий, и пошел, пошел, точь-в-точь как бабы коноплю дерут.

За два дня всё и повыдергивал – деревья, подлесок, кустарник, плющ, – потом все в одну кучу свалил – куча получилась с церковь высотой – и поджег.

Вот это был костер так костер! Уж вечер настал, а светло как днем. Увидели в деревне огонь, испугались, что конец света пришел, вся земля горит. Забили набат, схватили кто топор, кто ведро и бегом на огонь, словно разума лишились. Только на место прибежали, увидели люди, что старостина вырубка горит, а не мать-земля.

Янош по коленям бил – так смеялся, а люди посердились да и по домам разошлись.

Утром староста спрашивает Яноша:

– Много ли корчевать осталось?

– Все выкорчевал, господин староста.

– А куда же сложил то, что выкорчевал?

– Да я сжег всё, до последней тростиночки. Неужто не видали вчера, как огонь полыхал?

– Видел, как не видеть, разбойник ты! Только мне сказали, что соседняя деревня горит.

– Так, может, осерчали вы, господин староста?

– Что ты, что ты, и не думал!

А сам, того гляди, лопнет от злости.

Не знали староста со старостихой, что и делать, как от Яноша избавиться. Днем и ночью думали, ломали головы, наконец староста кое-что придумал. Позвал он Яноша и говорит ему:

– Вот тебе задание: ступай в лес, разыщи там дядю Михая, отнеси ему еду да одёжу. Он уж год в лесу свиней пасет, обтрепался, должно быть, бедняга. Вместе с ним свиней и пригоните.

Пошел Янош в лес густой, стал свиней искать, хотя их никогда там и не было. Это ж каждому умному человеку понятно: староста погубить Яноша вздумал, затем и в лес послал, может, там зверь какой его задерет.

Вот идет Янош по лесу, в самую чащобу забрался, все заросли прочесал, все места обошел, где велел староста дядю Михая искать, да только нигде его не нашел, за всю дорогу ни одной живой души не встретил.

Целую неделю ищет Янош дядю Михая и подумывает уже, не пора ли домой возвращаться: где ему, в самом деле, этого дядю Михая искать? Как вдруг слышит: топот, хрюканье, веток хруст – не иначе как стадо свиней идет.

Так и вышло! Выбегает на него из густых зарослей большое стадо свиней, а за ними кто-то большой, черный топает – пастух, должно быть.

Обрадовался Янош, что свиней старостиных все же нашел, да как заорет:

– Эй, дядя Михай, э-ге-гей! Стойте, не спешите так, я вам хлеба принес и одёжу на смену!

Но дядя Михай на него и не глянул, за свиньями спешит и ворчит на ходу. Это ж медведь был, не человек, я сам его видел, вот как вас сейчас! А спешил он за дикими свиньями, приноравливался одну какую-нибудь на ужин себе ухватить.

Видит Янош – дядя Михай и не глядит на него. Рассердился парень, догнал пастуха и хвать его по плечу!

– Бог в помощь, дядя Михай, это что ж вы и словом бедного человека не приветите? Вам господин староста одёжу прислал, надевайте, да побыстрей, вы вон совсем обносились, не поймешь, в чем и ходите.

Испугался медведь, с перепугу на дерево влез, рычит оттуда на Яноша.

– Ну, хватит, дяденька, шутки шутить, живо слезайте с дерева да рубаху наденьте.

Медведь слезать и не думает, рычит:

– Рррав… ррав…

– Какое там рано! – кричит ему Янош. – Говорю, живо слезайте, дядя Михай!

Да только медведю говори не говори… Рассердился Янош по-настоящему, ухватился за дерево да с корнями выдернул и наземь швырнул вместе с мишкою, по лесу гул прошел.

Застонал медведь, завопил от боли так, что лес загудел, а Янош и говорит:

– Сказано было, дядя Михай, хватит шутки шутить! А теперь, вишь, ударились больно. Ну, берите рубаху, одевайтесь!

Но дядя Михай и впрямь уже не шутил: встал на задние лапы, развернулся и такую оплеуху Яношу закатил, что у того искры из глаз посыпались.

Тут и Яношево терпение кончилось.

– А ну, надевайте рубаху, не то попляшете у меня, дядя Михай! – заорал он во всю глотку.

Да только с медведем что ж? – ори не ори, по-хорошему говори или злобствуй, он знай рычит да лапами передними машет, оплеухами сыплет и слева и справа.

– Так вы, значит, вот как! Ну, погодите же, дядя Михай!

Схватил тут Янош дядю Михая и сам напялил на беднягу и штаны, и рубаху, да еще тычков не жалел, ежели тот не быстро руки-ноги сгибал. Покончив с этим, схватил Янош дядю Михая за руку и потащил за собой: надо ж было и стадо свиней собрать да к старосте гнать.

Только дело нелегкое оказалось: не желали свиньи кнута слушаться. Их гонишь в одну сторону, а они в другую бегут да еще оборачиваются, клыки показывают. Срубил тогда Янош дерево сажени в три, стал им управляться, по бокам свиней охаживать – сноровистей дело пошло. Только кабан один, громадный да страшный, орясины не убоялся, повернулся и пошел на Яноша – вот сейчас пропорет клыками.

– Остановись, кабан, коли жизнь мила!

Не послушался зверь. Хватил его Янош по клыкастой башке кулаком – из вепря и дух вон. Толкнул Янош тушу к дяде Михаю: займись, мол, пока я стадо соберу.

Дядя Михай справился скоро – целиком вепря сожрал, ни куска не оставил.

Вернулся Янош, с досады рукой махнул:

– Уж половина-то вроде бы мне причиталась… Ну да ладно, помогите хоть стадо домой гнать.

А медведь рычит только:

– Ррав… ррав…

– Что значит рано, чёрт побери! Не рано, а в самую пору! – заорал Янош и такого ему дал тумака, что бегом побежал дядя Михай да вприпрыжку.

И на другой день к вечеру прибыли они к старостину двору. Ох, братцы мои, до чего же староста испугался! Стоит трясется: еще бы, огромное стадо диких свиней во дворе! А Янош, ни словечка не молвив, загнал все стадо в сарай, одного кабана дяде Михаю на ужин зажарил, а после того подошел к старосте да и говорит:

– Ну, господин староста, ваших свиней я пригнал, но одно скажу: такого пастуха, как дядя Михай, нипочем не держал бы. Уж как я его уламывал, и просил, и грозил, но он и одеться сам не хотел, пришлось обрядить его силою. А ведь совсем обносился: исподнего и того на нем не было. И каравая белого не пожелал откушать, и от мяса жареного нос воротил: мясо он, вишь, сырым только ест – целого кабана слопал, не поперхнулся. Я говорю: домой, мол, пора, а он все «рано» да «рано», еле привел. Нет, был бы я старостой – сей минут от ворот поворот ему дал бы.


– Твоя правда, сынок, гони ты его, да подальше, чтоб в селе и духу его не было, – заторопился староста, лишь бы от медведя избавиться.

Пошел Янош во двор, взял медведя за ухо, вывел за околицу.

– А ну, ступай, – говорит, – дядя Михай, куда глаза глядят.

Подхватился мишка и прямо к лесу дунул, только его и видели.

«Ну, – думает староста, – от медведя я освободился, но вот с дикими свиньями как управиться? Эх, сколько их, видимо-невидимо!»

Позвал староста Яноша и говорит:

– Вижу я, сынок, свиньи-то у нас в теле, забей ты их всех на рассвете.

Встал Янош ранехонько, еще и заря не занялась, всех свиней забил, начал одну за другой на огне палить. К утру что было у старосты соломы – ни соломинки не осталось.

Староста говорит:

– Что ж, сынок, ступай к губернатору, попроси у него чуток соломы взаймы.

Янош пошел к губернатору, тот ему говорит:

– Ступай, сынок, в лес мой, увидишь там бо-ольшой стог соломы, бери оттуда столько, сколько унести сможешь.

Пошел Янош куда приказали, приподнял стог с одной стороны, подлез под него и поволок целиком. У ворот, однако, остановился: не пролазит стог. Отодвинул в сторону половину ворот и дальше стог волочит. Когда мимо дверей губернаторских шел, крикнул:

– Благодарствуем, господин губернатор!

– Эй! – закричал губернатор. – Стой, остановись, негодяй, ты же всю мою солому забрал!

Но Янош и не оглянулся, приволок стог к старосте да всю солому и сжег.

«Что ж, – думает староста, – от медведя освободился, от свиней диких тоже, теперь от Яноша бы избавиться».

Думал-думал и придумал, как парня погубить.

Был у него во дворе глубокий колодец, уже высохший, на нем лежал жернов огромный, какой и дюжине мужиков не сдвинуть.

Староста Яношу говорит:

– Сдвинь жернов в сторону и сложи в колодец свинину да сало, чтоб не попортились.

Янош одной рукой жернов в сторону сдвинул и спустился в колодец, чтоб мясо принимать, какое ему двадцать четыре работника подавали. Да только недолго работа шла. Староста мигнул – поднатужились двадцать четыре работника и жерновом каменным опять колодец накрыли. Янош ждал-ждал внизу – никто не подает ему мясо, не дождался и полез поглядеть, что они там наверху делают. Лезет, лезет, вдруг голова во что-то уперлась. Глядит, а это жернов. «Ну что ж, – думает Янош, – малость великоваты поля у шляпы, дак ведь у кого какая шляпа есть, ту и надевает». Дырка в середине жернова как раз по голове пришлась, сунул он в нее голову да вместе с жерновом на свет божий вылез, утра доброго всем пожелал.

– С добрым утречком, – говорит старосте. – А за шляпу, конечно, спасибо, да только мне солнце не во вред, ни к чему мне шляпа с эдакими полями.

Староста злой стоит, не знает, что уж придумать такое, чтобы Яноша извести. А тут весть пришла: надобно либо самому в войско идти, либо кого послать за себя, француза воевать. Обрадовался староста: вот и способ от Яноша избавиться! Дал он ему белого коня, пропитания на месяц целый, еще и денег не пожалел, две монетки дал по двадцать крайцаров.

Вскочил Янош на коня и только тогда спросил:

– А делать-то что там надо, господин староста?

– Ничего делать не надо, сынок, только драться.

– Ну, ежели только драться, то благослови вас Бог за доброту, господин староста!

И поехал Янош все вперед да вперед, ни разу не остановился, пока до самой войны не доехал. Как раз подгадал, когда оба войска пальбу открыли великую. Соскочил Янош с коня, стреножил его и пустил попастись, сам же развел костер, воду в котелке вскипятил, мамалыгу варить стал. Только мамалыга закипела, забулькала, вражье войско надумало по костерищу его палить, одно ядро пушечное совсем рядом с Яношем упало.

– Эй, вы там, не стреляйте сюда! – закричал Янош. – Люди здесь!

Да только неприятель слушать Яноша не стал, пули, ядра так вокруг и запрыгали, словно градины.

Опять покричал им Янош:

– Сказано вам, сюда не швыряйтесь, не то глядите: ежели в меня попадете либо мамалыгу попортите, несдобровать вам!

Не успел он договорить толком, бахнуло ядро прямо в костер, все напрочь снесло – мамалыгу, дрова, будто ничего и не было. Тут терпение у Яноша кончилось, вскочил он на ноги, молодое дерево буковое с корнями вырвал и кинулся с ним на вражье войско. В одну сторону махнет – пол-армии нет, в другую – еще пол-армии нет; кто мертвым упал, кто бежит со всех ног, ни одной вражьей души на поле не осталось.

– Говорил же я вам! – попенял им Янош, с делом покончив.

И пошел опять огонь разводить, мамалыгу готовить. Мамалыга вышла на славу, дух от нее по всему лесу идет.

Сидит Янош, мамалыгу свою уплетает. Тут подходит к нему король. Поблагодарил король Яноша за то, что страну его от врагов спас, тотчас в герцоги произвел и самую красивую дочку в жены ему отдал.

Сыграли свадьбу звонкую, кормили-поили всех без разбору, а Янош съездил в свою деревню, привез к себе мать родимую, и жила она с той поры горя не ведая.

Да они и сейчас все живы, коль не умерли.


## Черное урочище


Жил однажды король с тремя сыновьями. Король этот всю свою жизнь только и делал, что охотился, ни о чем другом знать не желал. И сыновей с малых лет к охоте приучал, всегда и всюду с собой брал; королевичи каждый уголок в его угодьях охотничьих знали, все снежники, все урочища облазили. Только в одно заповедное место отец ни за что их пускать не хотел. Называлось оно Черное урочище, далеко в горах пряталось. Молодым королевичам любопытно: что за Черное урочище, какое оно? Да только напрасно сыновья просили отца, уговаривали – запретил он им в том угодье охотиться.

Но время шло, летело, помер старый король. Сыновья схоронили его честь по чести, потом стали совет держать, что дальше-то делать. И решили, не мешкая, на Черное урочище податься: не терпелось им поглядеть, что это за невидаль такая, отчего покойный отец строго-настрого запрещал им всегда в тех краях охотиться.

Ну, взобрались братья на Черное урочище, огляделись – все вроде бы спокойно, – стали дичь искать. Ходили, бродили, в засаде стояли не шелохнувшись, только глазами по сторонам водили, а все без толку – хоть бы пигалицу какую увидели!

Старший брат и говорит:

– Вот что, братья, пустое это дело втроем ходить, давайте разделимся, в разные стороны разбредемся. Да вон, глядите, три тропы в лес бегут, по ним и пойдем. Поглядим, кого куда они заведут.

Согласились братья. А я вот что еще чуть не забыл: условились они попусту не стрелять, потому что кто б из троих ни выстрелил, остальные должны к нему поспешить. Но уж ежели кто зазря братьев пробежаться заставит – пусть на себя пеняет: быть ему биту.

Ну, сговорились обо всем и расстались. Каждый своей дорогой пошел. Только не успел младший из братьев, Дюрка, отойти в лес подальше, как увидел высоко в небе черного-пречерного ворона, а в клюве у ворона что-то сверкает.

– Все ж я этого ворона стрельну, – говорит себе Дюрка. – Как знать, может, в клюве у него что-нибудь драгоценное и братья еще поблагодарят меня.

Выхватил он из колчана стрелу, прицелился да и выстрелил. Ворон камнем на землю упал. Дюрка к нему поспешил, смотрит, а у ворона в клюве стали кусочек – огниво. А братья меж тем услыхали, как стрела просвистела, к младшему бросились, кричат еще издали:

– Кого застрелил? Эй, Дюрка, хороша дичина?

А Дюрка и слово сказать боится. Увидели братья ворона, рассердились, крепкими тумаками младшего своего поучили.

– Чтоб на такую-то дрянь да стрелу не пожалеть! Эх ты, дурачина!

Громко бранясь, вернулись старшие братья на свои тропы, а Дюрка подумал-подумал, стальной обломок подобрал, в карман положил. Оно конечно, вещица бесполезная, но ведь кто знает, вдруг пригодится.


Пошел Дюрка дальше. Видит: на высокой скале сокол сидит. «Ну, – думает, – сокол – птица красивая. Стрельну-ка ее!» Прицелился вроде бы хорошо, да вот беда – не попал: вместо сокола с вершины скалы камень сорвался, вниз упал. Подбежал Дюрка, поглядел, а это кремень оказался. Он и кремень в карман положил: может, думает, еще пригодится.

Все бы хорошо, да тут братья притопали, запыхались бежавши, а как узнали, что младший из-за кремня стрелу упустил, отвалтузили его почем зря.

Отдышались старшие братья, на свои дорожки вернулись.

А Дюрке уже белый свет не мил, слезы льются из глаз. Идет он, по сторонам не смотрит, от птиц отворачивается – пусть себе летают, чирикают, каркают. Вдруг в дерево большое чуть не уперся, а на стволе белка застыла. Замер и Дюрка: стрельнуть? не стрельнуть? Братья стоящим выстрел сочтут или опять ругать-колотить станут? Стрельнул все-таки, да промазал: вместо белки кусок трута на землю упал.

«Ох и впрямь невелика добыча, но не оставлять же, – подумал Дюрка. – Может, еще пригодится». Поднял он трут, а тут и братья бегут к нему. Увидели трут и со зла таких оплеух надавали Дюрке, что у того искры из глаз посыпались.

Тем временем начало смеркаться, и решили братья, что дальше все вместе пойдут.

– Рано еще тебе одному по лесу ходить, – сказал старший брат Дюрке, – эдак ты все свои стрелы понапрасну упустишь.

Вот бредут они по лесу втроем и видят вдруг, косуля бежит, да прямо через их тропу скачет, чуть ли не рядом с ними перемахнула. Все трое в нее по стреле выпустили, все трое попали. Подняли, с собой понесли – ужин получится знатный!

Еще немного прошли, на зеленый луг вышли. А луг этот как раз посередке Черного урочища раскинулся, и посреди луга родничок бил, возле него медная колода стояла. Братья освежевали косулю, мясо в колоде вымыли, а дальше-то что? Сырым ведь мясо есть не станешь! И топлива вокруг хватало, да только огонь развести нечем: второпях позабыли братья из дому взять кремень, трут да огниво.

– Видите, – сказал Дюрка старшим братьям, – а вы-то меня чуть до смерти не убили за то, что добыл я огниво, кремень и трут. Вот не стану огонь высекать, пока вам вдвое оплеух не отсчитаю.


А братья с голодухи на все согласны: вдвое так вдвое, лишь бы костер поскорей развести. Да только у Дюрки сердце доброе было, отходчивое, не захотел он с братьями оплеухами да тумаками считаться; медлить не стал, вынул огниво, кремень и трут из кармана, и скоро заполыхал костер чуть не до неба.

Братья насадили косулю на вертел, стали над огнем поворачивать. Немного времени прошло, косуля прожарилась, накинулись охотники на мясо, оглянуться не успели – только кости да шкура остались.

Поужинав, улеглись братья отдыхать вокруг костра, только старший не лег.

– Вы спите спокойно, – сказал, – а я все ж посторожу до утра, чтоб беды какой не случилось.

Это он правильно надумал, потому как только-только заснули братья, прилетел трехглавый дракон и прямиком к медной колоде направился. Идет, тремя головами во все стороны крутит, из трех пастей огонь пышет. Увидел старшего королевича, так и кинулся – вот сейчас сожрет.

– Ну, помогайте, святые силы! – воскликнул королевич и выхватил меч.

Вжик, вжик, вжик – трех голов драконьих как не бывало.

Да, я вам чуть сказать не забыл: этот трехглавый дракон обитал вместе с другими двумя, пятиглавым и семиглавым, в бездонном озере, что по ту сторону Черного города – был там, немного подальше, город такой. По ночам драконы по очереди на Черное урочище летали – к роднику, значит, – и, напившись вдоволь чистой водицы, возвращались назад, в свое бездонное озеро. Потому-то и люди, и звери в этих местах появляться остерегались, знали: кто забредет ненароком, того драконы мигом сожрут.

Ну так вот, убил старший королевич дракона трехглавого. Кровищи натекло невесть сколько, весь костер залило, хорошо, хоть одна головешка еще горела. К утру опять у братьев пылал большой костер. Разбрелись они по Черному урочищу кто куда, целый день дичь искали.

Вечером собрались у костра, двое спать легли, а средний брат караулить стал. И хорошо сделал: явился за полночь пятиглавый дракон на поляну. Да только на свою погибель прилетел, нечистая сила: средний-то брат тоже был парень не промах, снес он мечом все пять голов – не стало дракона. Крови натекло еще больше вчерашнего, совсем костер залило, единственная искорка осталась, да и та вот-вот погаснет. Но не дали братья огню пропасть, утром такой костер развели – любо-дорого смотреть!

На третью ночь пришел Дюрке черед сторожить. Старшие братья, спать укладываясь, наказали ему тотчас их растолкать, как только дракона увидит, – чуяли, что и этой ночью третий дракон непременно заявится.

– Гляди же, брат, разбуди нас, не то быть беде.

– Ладно, ладно, разбужу, спите пока, – сказал младший братец.

Только те двое уснули, летит к роднику семиглавый дракон, огнем изо всех семи пастей так и пышет.

– А ну, подходи, – крикнул ему Дюрка, – тебя мне и надо!

Ух, какая тут началась схватка! Долго они бились, да так, что земля гудела, но младший королевич все же не стал братьев будить. Сам, один на один, с семиглавым драконом справился. Кровь страшилища злобного весь луг залила, погас костер, ни искорки не осталось.

«Что ж теперь делать? – думает Дюрка. – Огниво-то при мне, а кремень потерялся – как же огонь добыть? Без костра от холода пропадем».

Надумал королевич на высокое дерево влезть – может, сверху где-нибудь огонь увидит? Так и сделал. Взобрался на дерево, встал на самую верхнюю ветку, огляделся. Долго смотрел и на север, и на восток, и на юг, и на запад – нигде ни огонька не увидел. Но потом разглядел все же: далеко-далеко, на поляне посреди леса густого, вроде бы что-то светится, то слабее, то ярче. Как быть? Туда ведь и к утру не дойдешь, а надо еще обратно поспеть вернуться! Но костер там, видать, огромный, если отсюда, с Черного урочища, видно.

Решил Дюрка все же пойти да огонь раздобыть – иначе как утром братьям в глаза смотреть?

Отправился он в путь дальний, а на душе кошки скребут: никак ему не поспеть до утра обернуться, братья проснутся, что подумают?

Не так уж много Дюрка прошел, а навстречу ему уж Полночь шагает. Он ей поклонился почтительно:

– Доброго вечера вам, тетушка Полночь. Куда путь держите, не в обиду будь спрошено?

– Какая ж в этом обида, сынок? Иду я прямиком на Черное урочище, как раз его час настает.

– Милая, добрая тетушка Полночь, повремените немного, не ходите туда, покуда я не вернусь, – взмолился Дюрка.

Полночь так и зашлась от смеха:

– Ну, сынок, я уж стара, сама не ведаю, сколько годов землю топчу, а такого у меня никто еще не просил!

– И все ж таки вы отсюда шагу не сделаете! – закричал королевич отчаянным голосом. Кинулся к молодому деревцу, тонкое длинное лыко содрал, прикрутил Полночь к толстому буку, как ремнем.

Полночь рассердилась, конечно, брыкается, змеей извивается, а освободиться не может. Повеселел Дюрка, дальше поспешил. Но и на выстрел не успел отойти, глядь – навстречу уже Рассвет движется.

Стал Дюрка просить Рассвет задержаться хоть сколько-нибудь, а по правде если, так до тех пор, пока он назад с огнем не вернется. Не внял Рассвет его слезной мольбе, только смеялся до слёз, от этого смеха все деревья вокруг шелестели.


– Ну, коли так, – Дюрка ему говорит, – тогда уж я возьмусь за тебя по-другому, будешь и ты впредь добрее.

Привязал он Рассвет к дереву-великану, да так крепко, что тот и пошевелиться не мог.

А Дюрка еще веселей своей дорогой пошел, не боялся теперь, что опоздает, не вернется к рассвету; шагал он споро, прошагал много, а время все на месте стоит! Добрался наконец Дюрка до того самого леса, где костер полыхал.

Вот это был костер так костер! Посреди чащобы лесной, на широкой поляне, стояли стожком высоченные, срубленные под корень деревья, с двухэтажный дом каждое, а подожгли их с четырех сторон, с четырех концов сразу, так что пламя до неба взвилось – вот какую «искорку» Дюрка из Черного урочища видел!

Словом, огня-жару хватало, подходи да бери сколько надо, но Дюрка все ж огляделся сперва. И что же он видит? Сидят вокруг костра разбойники, ровнехонько две дюжины, и спорят о чем-то, только что не дерутся.

«Как же исхитриться да к костру подойти? – думает Дюрка. – Ведь если злодеи заметят меня, убьют и не перекрестятся». И вот что он надумал. Достал из колчана стрелу, насадил на древко и пустил стрелу так, чтоб она над самым костром пролетела, никого не задела, а трут загорелся. Упала стрела в лесу, Дюрка костер стороной обежал и стрелу с горящим трутом поднял.

Да только напрасно он таился, на цыпочках меж деревьев пробирался: зашуршала под ногою сухая листва, вскочили разбойники как ужаленные, схватили королевича. А надобно вам сказать, что все они в лицо его знали, потому как родом были из его королевства.

– Ага, попался! На вертел его!

– Чего там, прямо в огонь бросай!

– Тихо! – крикнул тут главарь шайки. – Не станем мы ни в огонь бросать его, ни на вертел насаживать, он нам еще живьем пригодится. Всем вам известно, отчего мы никак не можем в Черный город войти, в королевский замок пробиться! Оттого, что на крепостной башне железный петух, нас завидя, всякий раз кукарекает громко и солдаты сбегаются на зов его. А парень этот стрелок каких мало. Так что пусть поживет, а как в Черный город придем, он того железного петуха и собьет. И мы все королевские сокровища унесем. А младшую королевну, красавицу редкую, с собой уведем.

Разбойникам по нраву пришлись слова главаря, не стали они королевича жизни лишать. Тут же и в путь собрались. Пришли к Черному городу, затаились в лесу, а Дюрку вперед выслали, чтобы сбил с башни грозного петуха. Дюрка спорить не стал, к самой крепостной стене подошел, натянул лук, прицелился – сбил железного петуха.

Тут и разбойники осмелели, к крепостной стене кинулись, дали веревку Дюрке и наверх подтянули. Приказали веревку через выступ стены перекинуть, их всех, одного за одним, наверх подтянуть и по ту сторону стены опустить. А уж там они разгуляются!

«Ладно-ладно, – думает Дюрка, – опустить-то вас я сумею!»

Стал он разбойников по одному поднимать и в крепость спускать, только, прежде чем опустить, голову рубил каждому. Когда и двадцать четвертого прикончил, решил назад подаваться. «Больше, – говорит себе, – в этой крепости делать мне нечего, да и пора уж к братьям спешить». Но одолело Дюрку любопытство. Спрыгнул он со стены, перебежал через двор королевский – и во дворец. Сунул голову в первый покой, а там король почивает, во второй заглянул – королева спит, вошел в третью спальню – трех королевских дочек увидел. Спят королевны, в головах у каждой свечка горит. Дюрка свечки те им в ноги поставил. Две старшие королевны ничего не услышали, спали себе сладко, как раньше, а младшая ка-ак вскинется! Дюрку увидела, закричала:

– Кто ты? Кто ты? Зачем явился?

– Не бойся меня, прекрасная королевна, – сказал Дюрка, – я тебя не обижу.

И рассказал он по порядку, кто он да что он, как к разбойникам попал и как во дворце очутился.

Сперва дрожала королевна от страха как осиновый лист, но потом успокоилась. Отвела она королевича в соседнюю комнату, угостила на славу. А когда он поужинал, подарила ему платочек да кольцо в знак обручения. Экий ведь я, чуть не забыл вам сказать: королевне Дюрка страх как понравился, а Дюрке – королевна.

Ох как не хотелось Дюрке с королевною расставаться, хотя б и ненадолго, да что поделаешь – надо было к братьям спешить, пока без огня не замерзли. Попрощался он со своей нареченной, клятву дал обернуться быстро – одна нога здесь, другая там – и тут же свадьбу сыграть. Побежал к той стене, где веревка осталась, собрался уж перелезть, а потом подумал и на всякий случай кончик носа у каждого разбойника срезал.

Из крепости выбравшись, полетел Дюрка через лес как на крыльях, у костра разбойничьего и не остановился, на бегу головешку выхватил, так и бежал без роздыха до самого Черного урочища. По дороге Рассвет развязал, потом Полночь, счастливого пути пожелал обоим. Они, освободясь от пут, тоже бегом припустились, опрометью помчались, так что пока Дюрка до братьев своих добежал, там уж и Полночь давно проскочила, и Рассвет тоже.

Старшие братья Дюркины спали как убитые, а к тому времени, как проснулись они, костер уже разгорелся. То-то они глаза пораскрывали, рты поразевали, когда рассказал им Дюрка про свои похождения, где и как ночь провел. Вот уж ночь так ночь! За это время все три ночи прошло!

…Да, чуть было не запамятовал: надобно вам знать, что жил в Черном городе витязь один, злобный да завидущий, а волосы у него были рыжие, прямо огненные. Его так и звали все – Рыжий Витязь.

Утром стал Рыжий Витязь вдоль крепостной стены прогуливаться и оказался в том месте, куда обезглавленные разбойники свалились. Он этих разбойников сразу узнал, а уж сообразить, зачем они во дворец пробирались, дело было нехитрое. Недолго думая выхватил Рыжий Витязь свой меч, отсек им носы, всем двадцати четырем, и гордо понес королю: вот, мол, глядите, кто вас от разбойников избавил!

Обрадовался старый король: ведь сколько ночей он без сна скоротал, боялся, как бы разбойники младшую королевну не взяли в полон да казну его всю не уволокли, все сокровища-драгоценности.

– Ну Рыжий Витязь, великий подвиг ты совершил, но и я у тебя в долгу не останусь, – сказал король самозванцу. – Три дочери у меня, выбирай себе в жены любую, а в приданое треть моего государства получишь.


Рыжий Витязь, само собой, младшую королевну выбрал: она была изо всех самая красивая.

Ну, позвал тут король младшую дочку и дал ей отеческий свой приказ:

– Готовься, доченька, просватал я тебя, замуж пойдешь.

– За кого же, родимый батюшка? – спрашивает королевна.

– За храброго витязя, дочка любимая. Он нынче ночью большую беду от нас отвел. Один две дюжины разбойников перебил, тех самых, которые и на тебя покушались.

Обрадовалась королевна.

– Кто бы он ни был, батюшка, – говорит, – пойду за него!

Она-то про своего гостя ночного, жениха нареченного, думала. А во дворце уже собралось народу видимо-невидимо, уже и священник вперед выступил – сейчас будет венчать молодых. Только тут королевна узнала, за кого ее выдают!

Увидела Рыжего Витязя, назад шарахнулась, рыдает, слезами обливается, наземь бросается и раз, и другой, бьется, по полу катается.

– Помру, – кричит, – а за Рыжего Витязя замуж не пойду!

Жених новоявленный вокруг нее бегает, уговаривает, холить-лелеять клянется, да только королевна на него и смотреть не желает, лицо руками закрыла и выбежала из залы. Отец следом за нею кинулся, за руку поймал, остановил.

– Что с тобой, доченька, – спрашивает, – по какой причине перемена такая?

Королевна увертываться не стала, все рассказала отцу без утайки.

Призвал король самого быстрого своего скорохода, велел со всех ног на Черное урочище бежать, разыскать посреди него луг зеленый, где стоит посредине медная колода.

– Увидишь там у костра трех охотников, проси их без промедления к нам в гости пожаловать.

Побежал скороход ветра быстрее, и луг отыскал, и королевичей сразу узнал. Да и нельзя было ошибиться: издали было слышно, как младший про свои приключения братьям рассказывает.

Как узнал Дюрка, что его невесту за другого выдать хотят, подскочил будто ужаленный.

Братья тоже мешкать не стали, все вместе в Черный город подались. А в Черном городе народ уж вовсю гуляет: как-никак свадьба в королевском дворце! Никто и не смотрит, что невеста с пира сбежала, – это, мол, дело житейское, одумается да и вернется, чего же и не пить, не есть, коли так, чего ж не гулять, хотя бы и загодя? Жених-то, Рыжий Витязь, в зале сидит. Каждому лестно ему доброе слово сказать, за подвиг хвалу воздать. Усадили его на почетное место, двенадцать подушек подложили на кресло, сидит он всех выше, кичится.

И вот послушайте, какое чудо тут приключилось! Только-только три королевича во двор королевский вошли и на первую ступеньку ступили – из-под Рыжего Витязя одна подушка сама собой выскользнула. Они на вторую ступеньку – вторая подушка прочь летит. А уж когда братья в залу вступили – из-под Рыжего Витязя и кресло вывернулось, так что он лягушкою наземь шлепнулся, руки-ноги раскинув.

Вышел тут Дюрка вперед, поведал честному народу, как дело было-случилось, от начала до конца все рассказал, еще и кончики носов разбойничьих показал – недаром он тогда их отрезал да с собой прихватил, теперь-то они ему пригодились.


– Так вот кто настоящий герой-спаситель! – закричали люди.

Увидел король, на чьей стороне правда, приказал рыжего обманщика к хвосту лошади привязать и по всей улице городской проволочь. А трех своих дочерей трем королевичам отдал, тут же все три свадьбы сыграли.

Уж вы мне поверьте, не бывало свадьбы такой и не будет, хоть семь хуторов обойди да еще и окрест погляди. Дюрка с младшею королевной в Черном городе жить остались, а братья его повезли своих жен домой к себе. Так и живут с тех пор, коли не померли.

## Красавец Палко


Было ли, не было, отсюда за семьюдесятью семью государствами жила бедная женщина. Был у нее единственный сын, да только и его-то она не всякий день накормить могла. Она бы и накормила – было бы чем. Однажды встал сын от пустого стола и говорит:

– Не хочу я, матушка, в нищете жизнь коротать, дома сиднем сидеть, пойду по свету, поищу счастья.

Заплакала бедная женщина: единственный сын у нее и того лишиться приходится. Не скажешь ведь: «Останься, сынок, родненький мой, в молоке да масле купать тебя стану, в тепле да в холе держать!» Откуда у нее молоко да масло, откуда дровишки, чтоб огонь развести?..

А сына ее, к слову сказать, Палко звали, и был он такой красавец, что второго такого ищи не отыщешь, хоть всю степь обойди.

Ну так вот. Плакала бедная женщина, плакала, но сыночка в путь снарядила, лепешку в золе испекла да ему в котомку сунула – с тем и отпустила счастье искать.

Шел, шел красавец Палко через горы и долы, а к вечеру попал в лес большой, в чащобу нехоженую. Увидел вдали огонек, будто свеча горит. Пошел на огонь, а он с каждым шагом все ярче да выше, под конец даже страшно стало, словно дом большой полыхает. «Ох, – думает Палко, – видно, здесь великаны живут».

Так оно и было: вокруг костра сидело великанье семейство – сам великан и сыны его. На жердях-вертелах сало поджаривали.

«Ладно! – сказал себе Палко. – Другой жизни не бывать, смертыньки не миновать…» И смело подошел к костру. Снял шапку Палко, вежливо поздоровался:

– Доброго вам вечера, господин мой батюшка!

Повернулся к нему великан да как рявкнет:

– Это еще что за человечье отродье?

– Я это, господин мой батюшка, – отвечает Палко.

– Кто ж ты есть, кто таков?

– Я, господин мой батюшка, бедняцкий сын, иду вот службу искать.

– Ну, благодари Бога, что господином батюшкой величал меня, – сказал великан, – иначе зажарил бы я тебя на этом костре. Садись с нами, сынок!

Сел Палко с сыновьями-великанами в ряд, они его щедро жареным салом попотчевали. После того лег Палко и заснул как убитый.

Утром все пробудились, великан и спрашивает:

– И куда ж ты путь держишь, Палко, сынок, где хочешь службу искать?

– Я, господин мой батюшка, к королю податься хочу, потому как слышал, там у них для работника год – три денечка, и платят бедному человеку по-божески.

– Э, сынок, король далече живет. Все ноги стопчешь, пока дойдешь. Ну, не печалься, садись мне на загорбок да за волосы крепко держись. Отнесу я тебя к королю.


Взобрался Палко на великана, а великан говорит:

– Ты, Палко, глаза-то зажмурь, не то голова закружится, упадешь да разобьешься насмерть, косточек не соберешь.

Зажмурился Палко, а великан пошел с горы на гору шагать, с одной вершины на другую, море встретилось – море перешагнул, а потом на такую высокую гору шагнул, что головою небо достал. Тут он остановился, перевел дух и говорит Палко:

– Открой глаза, сынок, да скажи: что ты видишь?

– Вижу я, – отвечает Палко, – там, вдали, вроде что-то белеет. Что бы это было, господин мой батюшка?

– Это, сынок, королевский загон для овец при дворце заоблачном. А теперь опять закрой глаза.

Сделал великан еще три шага, говорит Палко:

– Открой глаза, сынок, что ты видишь?

– Будто домик вижу, господин мой батюшка.

– Это королевский дворец заоблачный, Палко, сынок. Отсюда-то он тебе крошкой кажется, но ты погоди, он еще вырастет. Закрой глаза!

Закрыл Палко глаза и вцепился намертво великану в волосы, да и правильно сделал, потому что вдруг такой поднялся вихрь, что, не держись он крепко руками-ногами, сдуло бы его как пушинку. А великану что, ему и ураган нипочем. Знай, долговязый, ноги переставляет с горы на гору, леса и долины позади остаются.

– Открой-ка глаза, сынок! Оглянись, что ты видишь?

– Вижу, господин мой батюшка, дворец, в жизни ничего красивей не видел. Мы как раз у ворот стоим.

– Ну, коли так, слезай с закорок, Палко, сынок, и ступай к королю. А я домой подамся, к сыновьям своим.

Слез Палко с великана, распрощался честь по чести, сыновьям его поклон передал и пошел во дворец. Там прямо к королю направился, рассказал ему: так, мол, и так.

– Ну, что же, Палко, сынок, – сказал король, – был у меня пастух, индюшек пас, да я его прогнал, возьму на его место тебя.

Пасет Палко индюшек, время идет. Видит король, паренек старательный, взял его в покои королевские, своим личным слугой определил.

Да, чтоб не забыть: у того короля было три дочки, одна другой краше. Только старшие очень уж злые были, младшую недолюбливали. А та была такая уж раскрасавица! Глянешь на нее – глаза слепит, легче на солнце смотреть. Сколько князей-королевичей сваталось к ней, и не счесть, да только младшая королевна, с тех пор как Палко увидела, и словечком их не приветила. Хотя и с Палко не часто беседовала: мать-королева, колдунья старая, глаз с дочери не спускала.


Словом, так ли, эдак ли, а только приметила она, что Палко и ее младшая дочка и без слов понимают друг дружку.

– Знаю я, отчего не нужны нашей младшей королевичи да князья, – говорит она мужу. – Негодница Палко любит!

– Неужто? – удивился король. – Ну уж с Палко я справлюсь. Больше они не увидятся.

Призывает король Палко и говорит:

– Вижу я, Палко, парень ты ухватистый, слушай же мой приказ. Видишь тот лес, напротив дворца моего? Так вот: нынче же ночью ступай в этот лес, выруби его до последнего деревца, свези все на королевский мой двор и к утру в поленницу сложи, а не то быть твоей голове на колу.

Палко насмерть перепугался, говорит королю:

– Ты уж сразу, королевское твое величество, вели голову мне рубить да на кол насадить – мне и за сто лет твоего приказания не выполнить!

# Сноски

1

Бочкоры – крестьянская обувь: кожаные чувяки (мягкая обувь без каблуков), подвязанные переплетенными ремешками. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Дурак – здесь: шут. (Примеч. ред.)