Элизабет Гаскелл
Что значит слово герой?
(Рассказ могильщика)

Вечернее солнце разливало яркие и теплые лучи по поросшему густой травой кладбищу, бросая тень от старых вязов, под которыми мы сидели. Тени эти становились все гуще и прохладнее почти с каждой минутой. Мириады летних насекомых жужжали по всем направлениям, напевая общим хором сладкую колыбельную песнь.

А какой вид расстилался перед нами! Для него я не могу придумать сравнения. Вблизи тянулась старая стена пасторского сада, живописно покрытая бесчисленным множеством наростов зеленоватого мха, кустами желтоватого папоротника, живописно вьющимися ветвями плюща с темно-зелеными листьями, яркими цветами герани, находившего себе приют в каждом уголке, в каждой расщелине; – верхний край этой стены венчался вьющимися усами виноградника, и верхушками шиповника, тонкими, длинными и густо покрытыми цветом. Далее, расстилался зеленый луг, за ним – зеленеющий пригорок и, наконец, голубые, искрившиеся под лучами солнца воды Морекэмского залива, отделявшего от нас более отдаленный, покрытый синевой вид.

Любуясь этой сценой и вслушиваясь в жужжанье насекомых, мы оставалась на некоторое время безмолвными. Наконец Джереми возобновил разговор, который на четверть часа мы прекратили, почувствовав усталость и негу, при виде этой тенистой местности.

Это был один из тех праздных, располагающих к лени дней, когда мысли наши не прерываются грубыми толчками какой-то лихорадочной деятельности, когда они свободно изливаются из чистого сердца и формируются в разумные слова. И от дурных семян не редко созревают вкусные плоды.

– Скажи же мне, – как бы ты определил значение слова герой? спросил я.

После этого вопроса наступила длинная пауза. Я почти забыл о нем, любуясь переливами света и тени, перебегавшими по поверхности отдаленных холмов, – как вдруг Джереми ответил:

– По моему мнению, герой тот, кто действует сообразно составленной им самой возвышенной идее о долге, не обращая внимания ни на какие жертвы. Мне кажется, что под это определение мы можем подвести все фазы героизма, даже древних героев, у которых единственная и, по нашим понятиям, отнюдь не возвышенная идея о долге состояла в личной храбрости.

В эту минуту нас обоих изумило вмешательство в ваш разговор третьего лица:

– Извините мою смелость, сэр… произнес чей-то голос и замолк.

Это был могильщик, которого мы заметили при входе ни кладбище. Он был единственным живым существом среди торжественно-безмолвной сцены, но о нем мы вовсе забыли – мы приняли его за точно также неодушевленный предмет, как и один из поросших мхом надгробных камней.

– Могу ли я осмелиться?… снова сказал он, ожидая позволение вступить с нами в разговор. Джереми поклонился в знак уважения к седой и непокрытой голове могильщика. Ободренный этим приветом, он продолжал.

– Последние слова джентльмена напоминают мне человека, который умер и лежит в могиле уже много лет. Может статься, я ошибочно понял ваше рассуждение, джентльмены; но, сколько позволяют мои понятия, мне кажется, вы оба признали бы бедного Джильберта Досона героем. Во всяком случае, сказал он, испустив протяжный, прерывающийся вздох – я имею причину считать его героем.

– Не угодно ли присесть и рассказать нам об этом человеке? сказал Джереми, не садясь, пока не сел старик.

Признаюсь, слова могильщика возбудили во мне досаду за нарушение нашей беседы.

– В ноябре будет сорок пять лет, начал, могильщик, сев на мшистый бугор у наших ног: – когда я вышел из ученья и устроился в Линдале. Местечко это вы можете видеть, сэр, в светлое утро или в светлый вечер, вон там – за заливом, – немного по правее Грэнджа; по крайней мере, я часто видел его и любовался им, пока зрение еще служило мне; – бывало по целым часам смотрел я в голубую даль, вспоминая о днях, проведенных там; я всматривался в эту даль, пока не выступали слезы, и тогда, разумеется, я ничего не мог видеть. Не видать мне больше этого места, будь оно близко или далеко, но вы можете видеть его в том и другом случае, – и какое же милое местечко-то, если бы вы знали. В молодые дни мои, когда и поселился в том местечке, в нем столько было разгульной молодежи, что, может статься, другому в жизнь свою не приводилось видеть; подраться ли, поохотиться ли на чужих полях, затеять ссору и тому подобное, – для наших молодцов это ровно ничего не значило. Я испугался, увидев с самого начала в какую шайку забросила меня судьба, но вскоре начал свыкаться с их привычками, и кончил тем, что сделался таким же сорванцем, как и каждый из товарищей. Прошло каких-нибудь два года, как меня стали считать лучшим молодым человеком во всем селении. К этому времени в Линдаль прибыл Джильберт Досон, о котором идет речь. Это был такой же статный и ловкий молодец, каким был я в ту пору: теперь я сморщенный и сгорбленный старик; а тогда я был шести фут ростом и, без хвастовства сказать, красавец. Занимаясь одним и тем же ремеслом (оба мы приготовляли обручи и доски для ливерпульских бочаров, которые получали значительный запас бочарного материала из кустарников, окаймлявших берега залива), мы сошлись и крепко полюбились друг другу. Я всячески старался ни в чем не уступать Джильберту, тем более, что получил некоторое образование, хотя в бытность в Линдале позабыл почти все, чему учился. Но некоторое время я скрывал свое удальство и проказы, – мне не хотелось, чтоб он узнал о них, и их стыдился. Впрочем, это не долго продолжалось. Я начал думать, что он ухаживает за девушкой, которую я сам любил., но которая всегда удалялась от меня. О, если бы вы знали, что за красавица была эта девушка! Прелестнее её не было тогда, да нет и теперь. Как теперь гляжу на нее. Бывало, идет по улице да припрыгивает, откинув назад головку свою с золотыми кудрями, чтоб подарить меня или другого молодого человека ласковым словом. Нет ничего удивительного, что она пленила Джильберта, – его, такого серьёзного, она, такая веселая и беззаботная. Мне казалось даже, что она его полюбила, – кровь во мне закипела. Я начал ненавидеть Джильберта. До этой поры я не отходил от него: я любовался и восхищался им во всех наших играх. А теперь я скрежетал зубами от злобы и зависти, каждый раз, когда, легкостью своею, он привлекал к себе взор милой Летти. Я читал в этом взоре, что она его любила, хотя она и держала себя с ним также гордо, как и со всеми другими. Господи! прости мне ненависть, которую питал я к тому человеку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.