# Рецидивистка (сборник)

Александр Григорьевич Звягинцев

Книга известного писателя Александра Звягинцева, много лет проработавшего в правоохранительных органах, составлена из рассказов, родившихся на основе уникальных записок матерого законника. Автор с присущим ему знанием дела перевел криминальные сюжеты с формального языка официальных протоколов на простой и понятный язык нашего времени. Тонкий юмор, салтыковская сатира, человеческие страсти и такие узнаваемые приметы времени – все это составляет неповторимый колорит книги. Ее герои, яркие, запоминающиеся, живут полной опасностей жизнью, проходят по ее запутанным лабиринтам, раскрывают непростые, а порой просто уникальные уголовные дела.

> © Звягинцев А. Г., 2016

> © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

## Часть 1. Особый случай

### Обыск со смертельным исходом

Студеным январским утром начинающий работник городской прокуратуры Викентий Владиленович Багринцев ехал в составе следственной группы на первый в его жизни обыск. Возглавлял группу следователь по особо важным делам Герман Кириллович Коваль, по-спортивному поджарый мужчина с насмешливым и въедливым характером, о котором в прокуратуре ходили легенды. Говорили, что если он брался за дело, то доводил до суда любой ценой. Викентий, мечтавший стать таким же легендарным «важняком», давно хотел работать с Ковалем. И вот мечта осуществилась.

Уже в машине Викентий узнал, что группа – в нее входили еще два милицейских опера – едет на обыск в квартире директора мехового комбината Круглова, и сразу заволновался. Дело было в том, что в школе они учились вместе с дочерью Круглова. Он тут же сказал об этом Ковалю. «Важняк» покосился на него и усмехнулся:

– Шашни небось с ней крутил, с этой самой дочкой?..

– Да не было никаких шашней! Я и не видел ее уже много лет! Она после школы в Москве в университете училась, да там и осталась… Отец ей там квартиру сделал… Замуж она вышла за дипломата… Круглов для нее ничего не жалел, потому что мать у нее умерла, когда она совсем маленькой была, – торопливо рассказывал Викентий.

– Понятно… – задумчиво протянул Коваль.

Всю оставшуюся дорогу Викентий вспоминал Зину Круглову – высокую красивую девушку, в которую он действительно был тайно влюблен. Но тогда, в школе, Викентий был слишком тихим и незаметным, чтобы сказать об этом неприступной Кругловой, которую провожали жадными глазами, кажется, все старшеклассники. Вот такой она в его памяти и осталась – гордой и недоступной.

– А ты, Багринцев, раньше на обыски выезжал? – покосился на него Коваль.

– Нет, – признался Викентий. – Но нас учили…

– Учили… – чуть усмехнулся Коваль. – Занятие это, Багринцев, специфическое. Так что ты там не суетись. Будешь вести протокол. Пока с тебя хватит. Впечатлений и так будет достаточно… Это я тебе обещаю.

Ехали долго – Круглов жил в собственном доме за городом. Викентий старательно вспоминал, что им говорили по поводу обысков во время учебы в институте. В голове вертелись какие-то обрывки. Обыск – это следственное действие, характерным элементом которого является принуждение по отношению к обыскиваемому… При обыске следователь должен не просто искать, а действовать, используя тактические и психологические приемы, постоянно оказывая влияние и давление на обыскиваемое лицо… И тут же он вдруг опять почему-то вспоминал Зину, ее всегда гордо поднятую голову, улыбку, обращенную к каким-то своим, тайным мыслям…


Круглов, дородный, представительный мужик с помятым, сонным лицом, ознакомившись с постановлением на обыск, моментально сник, бессильно махнул рукой и уселся на диван. Он словно не услышал предложение Коваля предъявить ценности и деньги, приобретенные незаконным путем.

Под большим портретом дочери Круглов сидел прямо и потерянно. Портрет этот буквально притягивал взгляд Викентия. Он узнавал и не узнавал свою школьную любовь. Потому что с полотна на него смотрела не юная девушка, которую он обычно видел в школьной форме, а молодая женщина в расцвете своей замечательной красоты. И было в ее глазах, вдруг показалось Викентию, нечто необычное, какое-то знание, с которым она ни с кем не может поделиться…

Но тут к нему подошел Коваль и еле слышно спросил:

– Она? Дочь?

Викентий кивнул – она, Зина…

Обыск шел успешно, опера просто не успевали складывать на огромном круглом столе под тяжелой люстрой золотые часы, браслеты, кольца, пачки денег, дорогие меха, которые были небрежно рассованы по всему дому, в каждой комнате. Викентий не успевал записывать. Круглов смотрел на происходящее безучастно. Когда все ценности в доме были обнаружены, Коваль сказал:

– Это все, гражданин Круглов?

– А вам мало? – вяло усмехнулся тот.

– Дело не в том – мало или много, – наставительно сказал Коваль. – Мы должны изъять все ценности, которые вы похитили у государства и народа. Понимаете – все.

– Я не помню, – пожал плечами Круглов. – Может, все… Не помню.

– Так-так, – остановился прямо напротив него Коваль.

Подняв глаза на портрет, он стал смотреть на Зину, словно прикидывая про себя что-то. Круглов, проследив за его взглядом, сразу напрягся.

– Это, я так понимаю, ваша дочь, – задумчиво, даже участливо сказал Коваль.

– Да, а что?

– Красавица, училась в Московском университете, сейчас живет в столице нашей родины, которую вы нещадно обворовываете. Муж у нее, кажется, дипломат… Я не ошибаюсь?

Круглов откинулся на спинку дивана.

– Откуда вы все это знаете? При чем здесь Зина?

Викентий понимал, что Коваль сейчас будет без всякой жалости давить на Круглова. Давить на самое его больное место. А указал ему на него совершенно случайно он, Викентий…

– Как при чем ваша дочь? – вскинул брови Коваль. – По данным следствия, вы похитили гораздо больше, чем то, что мы сейчас нашли. Значит, часть ценностей вы где-то спрятали? Вопрос – где? Скорее всего, у дочери – вашей самой близкой родственницы и, так сказать, наследницы. Поэтому сразу после обыска у вас мы свяжемся с Москвой и сообщим, что ценности могут быть спрятаны у нее. И к ней придут с обыском.

– К Зине? С обыском? – Круглов смертельно побледнел. – Вы с ума сошли? У нее ничего нет! Она ничего не знает! Она… она… Она совсем другая… Она святая…

– Тогда укажите, где спрятаны оставшиеся ценности, – пожал плечами Коваль. – Ну, пожалейте дочь, гражданин Круглов. Я же вижу, что вы ее любите. Что она для вас важнее всего на свете. Зачем же подвергать ее таким испытаниям? А если у нее что-то найдут, то могут и ее привлечь – за соучастие в хищении, хранение похищенного…

Круглов с ужасом смотрел на хладнокровного Коваля и вдруг разрыдался. Смотреть, как плачет здоровенный, сильный мужик, было неприятно. Викентий опустил голову. Коваль же стоял там, где стоял, буквально в метре от Круглова, и спокойно смотрел на него. Лицо «важняка» было непроницаемо.

Через несколько минут Круглов признался, что, помимо изъятых ценностей, он закопал несколько сотен тысяч рублей в трехлитровых банках во дворе дома. Там же спрятал несколько сберегательных книжек на предъявителя. Суммы денег, которые на них лежали, звучали для Викентия просто фантастически. Но и это было не все. Часть ценностей Круглов, как оказалось, прятал у своей любовницы, адрес которой он тут же сообщил.

Когда обыск окончили и уходили из дома, Багринцев невольно глянул на портрет Зины. И лицо ее показалось Викентию еще более исполненным какой-то тайной печали, затуманено неким предчувствием…

Коваль, поймавший его взгляд, одобрительно сказал:

– А ты, Багринцев, молодец. Ценную информацию о дочери сообщил. Во многом благодаря ей мы Круглова так быстро раскололи… Я бы, конечно, все равно его заставил признаться, никуда бы он не делся. Но с твоей помощью время сберегли. Учти на будущее – чем больше знаешь о преступнике, тем легче с ним работать, потому как знаешь, куда бить…


Прошло какое-то время, и выяснилось, что арест Круглова был только одним из звеньев грандиозной операции по раскрытию целой сети устойчивых преступных групп, раскиданных по всей стране и действующих чуть ли не в пятидесяти городах Советского Союза. Ущерб, нанесенный ими государству, был просто гигантским. Все участники операции были представлены к наградам и поощрению. Благодаря Ковалю, отметившему перед начальством особое участие Багринцева, какое-то поощрение ждало и его…

Как-то уже к концу дня Викентий буквально налетел на Коваля. Тот остановился, как-то задумчиво поглядел на него, без обычной насмешки сказал:

– Багринцев… Зайди-ка ко мне…

В кабинете Коваль неожиданно спросил:

– Ну, как поживаешь?

– Нормально, – замялся Викентий, – я как раз хотел спросить… Про Зину Круглову… Ее квартиру обыскивали, допрашивали?

Коваль пристально посмотрел на него. Но опять без насмешки, а как будто с пониманием.

– Так, вижу, что у тебя с ней все-таки были шуры-муры…

– Да нет, Герман Кириллович, ничего такого… Вздыхал только, глядя со стороны, – выдохнул Викентий. – Я же младше ее на год, а в школе это пропасть. Я только хотел спросить… Неужели она в этомделе замешана и ее тоже будут привлекать?

– Московские товарищи уже ее навестили, – устало сказал Коваль.

Викентий смотрел на него во все глаза.

– И что? Уверен, что Зина ничего не знала про отца, про его делишки… Она же в школе в комитете комсомола была…

– В комитете, говоришь… Это хорошо, что в комитете… Только вот в квартире гражданки Кругловой был обнаружен тайник с большими ценностями… Очень большими…

Викентий подавленно молчал.

– Правда, гражданка Круглова утверждала, что ни она, ни муж о тайнике ничего не знали… Вот такая история. Арестовывать их не стали до выяснения обстоятельств. Но вечером муж объявил ей, что подает на развод, так как она погубила его карьеру… И съехал с квартиры. А через несколько часов Зинаида выбросилась с балкона. Десятый этаж… Насмерть. Вот такой, Викентий Владиленович, сюжет…

Викентий вдруг увидел, как побелели костяшки его пальцев, изо всех сил сжатых в кулаки.

– Но и это еще не все. Я сегодня допрашивал Круглова. И он сказал, что дочь про тайник ничего не знала. Он сам его сделал, когда там жил, пока они были в отпуске.

Вдруг стало заметно, что выглядит Коваль страшно уставшим и даже расстроенным.

– Ты, Багринцев, это… Я вижу, ты парень совестливый и чувствительный, а такие люди во всем себя привыкли винить. Так вот, нашей с тобой вины тут нет. Мы свой долг выполняем. А этому Круглову надо было понимать, чем все его махинации могут закончиться… Иди, но душу себе не рви. Иначе тебе здесь не работать.

Но Викентий его не слышал. Перед глазами у него стоял портрет Зины, и теперь он понял, что во взгляде ее таилось скорбное предчувствие.

1974 г.

### Коккель-моккель

У женщины было неприятно красивое лицо – высокомерное и неумное. В прокуратуру она пришла в черном платье и черном платке, дабы подчеркнуть, что она в трауре по погибшему мужу и потому требует к себе соответствующего отношения.

Но Викентий Владиленович Багринцев, хотя и работал следователем всего второй год, уже обрел, кроме некоторого опыта, еще и определенную толстокожесть, которая, как считал он, необходима для хладнокровного и рассудительного ведения дела.

А дело гражданина Альберта Леонидовича Сазановича, директора популярного в городе кафе «Орион», было вовсе не таким простым, каким казалось на первый взгляд. Несколько дней назад его машину нашли за городом, уткнувшейся в фонарный столб. К тому же она совершенно выгорела. Как выяснилось, огонь был таким сильным, потому что на заднем сиденье машины находилась канистра с бензином. И поэтому труп на переднем сиденье обгорел так, что от него мало что осталось.

Вдова Сазановича, а именно она сидела сейчас перед Викентием, объяснила, что муж, вероятно, решил прикупить бензина про запас, чтобы он на всякий случай хранился на даче. Туда он, судя по всему, и ехал поздно вечером. Еще она рассказала, что муж последнее время часто жаловался на сердце, так что за рулем у него вполне мог случиться сердечный приступ.

Викентий по привычке, которую ему намертво привил его наставник в следственном ремесле Герман Кириллович Коваль, получив дело, прежде всего собрал всю возможную информацию о Сазановиче. И быстро вышел на старшего инспектора ОБХСС Кировского РОВД капитана Лисицына, который уже довольно давно заинтересовался деятельностью директора «Ориона». Скрупулезный и въедливый капитан выявил в престижном кафе не просто мелкие обманы и обсчеты, за которые виновные обычно отделывались штрафами да дисциплинарными взысканиями, он разглядел там систематический и организованный характер преступных деяний, за что по закону полагался вполне приличный срок. И даже широкий круг знакомств Сазановича ему тут бы не помог. Лисицын провел огромную работу – тьма ревизий, десятки допрошенных свидетелей. И вот на тебе – Сазанович неожиданно погибает. «Слишком вовремя», – сразу подумал Викентий.

Поэтому, когда эксперты сообщили, что в сгоревшей машине обнаружено вовсе не тело Сазановича, он и не удивился. Теперь надо было искать то ли скрывшегося, то ли пропавшего директора «Ориона». А для этого следовало прежде всего выяснить, в курсе ли дела безутешная вдова или Сазанович, пытаясь обвести всех вокруг пальца, заранее подготовил ее к даче нужных показаний.

– Гражданка Сазанович, установлено, что тело, находящееся в сгоревшей машине, не принадлежит вашему мужу, – сообщил вдове Викентий, не сводя с нее внимательного взгляда. Было очень интересно узнать, как она на это отреагирует.

Женщина отреагировала подозрительно спокойно и быстро сказала:

– Значит, его кто-то убил, забрал машину, а тело спрятал. Закопал где-то… Надо срочно искать!

«Ишь как шпарит, прямо как на уроке», – подумал Викентий.

– Мы-то ищем. Только я хочу вас предупредить вот о чем. Если ваш муж жив и по каким-то причинам скрывается, но поддерживает с вами связь, то…

– Что – то? – огрызнулась «вдова», которая теперь вовсе не выглядела безутешной.

– То вы становитесь соучастницей. Со всеми вытекающими последствиями… То есть мы можем привлечь вас к уголовной ответственности.

– А я тут при чем? – сразу перепугалась «вдовушка».

– Подумайте, гражданка Сазанович. А если у вас есть возможность сообщить о нашем разговоре мужу, то скажите ему, что в его же интересах прийти ко мне и обо всем рассказать. Честно. Это и в ваших интересах.

«Вдова» – или как там ее теперь называть? – смотрела на Викентия со злобой, но в глазах ее уже плескался страх. Она была еще довольно молода и слишком избалована богатой жизнью, чтобы вести серьезную и долгую борьбу со следствием. Если Сазанович рассчитывал на нее, то это была его ошибка. Настоящего давления она не выдержит, подвел итог своим наблюдениям Викентий, потому как попросту неумна и в серьезных переделках не была. Видимо, пожилому Сазановичу нужна была такая вот красивая кукла для развлечений на старости лет. Так что в свои планы он ее втянул зря…

Когда женщина ушла, Викентий вдруг вспомнил, что хотел попросить экспертов еще об одном исследовании. Некоторое время назад, только готовясь вступить на стезю следственной работы, он запоем читал книги по истории криминалистики. И наткнулся там на так называемое дело Коккеля. Произошла эта история в довоенной Германии. Некий коммерсант въехал на своем «Опеле» в столб. Автомобиль загорелся, и тело водителя извлекли из него совершенно обгоревшим. У полиции было две версии: сердечный приступ и самоубийство. Но когда выяснилось, что коммерсант незадолго до этого застраховался на очень большую сумму, а сразу после его смерти жена предъявила претензии на страховые суммы, возникли подозрения, что тут имеет место какой-то обман.

Страховая компания обратилась к известному судебному медику Коккелю. Тот провел вскрытие и установил, что мельчайшие кровеносные сосуды в легких погибшего человека закупорены светлыми, как вода, каплями. Это была так называемая жировая эмболия. А Коккель знал, что хирурги и патологоанатомы давно уже обратили внимание на то, что в результате ударов по телу, переломов костей, жестоких пыток наступает закупорка мелких сосудов легких частицами телесного жира, что ведет к прекращению кровообращения и смерти. Причем такая эмболия может развиться буквально в течение нескольких секунд. И в той или иной форме она всегда следствие внешнего насилия над жертвой.

Исходя из этого, Коккель пришел к выводу, что человек в автомобиле не умер от сердечного приступа и не покончил жизнь самоубийством, а был убит прежде, чем сгорел. И вероятнее всего, убит именно самим коммерсантом, который задумал страховое мошенничество. За женой подозреваемого сразу установили слежку. И она довольно скоро принесла положительные результаты – ее муж действительно был задержан. Сначала коммерсант утверждал, что действительно в его машине был другой человек, но он его не убивал. Просто его попутчик заснул, а когда они врезались в столб и машина загорелась, сам он выскочил и от страха убежал. Однако Коккель был уверен, что наличие эмболии опровергает его версию. Он убеждал полицию, что человек в автомобиле погиб до пожара и погиб в результате насилия. В конце концов истина была установлена. Припертый к стене коммерсант сознался, что действительно сначала оглушил, а потом задушил потерпевшего и только потом уже аккуратно въехал в столб и сам поджег машину.


Сазанович явился на следующий день. Это был жилистый, цыганистого вида пожилой мужчина с длинными сильными руками и неожиданно прозрачными серыми глазами, в которых не было ничего доброго. Надо сказать, выглядел он вполне спокойно и уверенно. И тут же выложил свою версию случившегося.

В дороге, не доезжая одного населенного пункта, у него действительно прихватило сердце. Сазанович остановил машину у перелеска, принял таблетку и вышел на воздух немного отдохнуть. Вокруг никого не было видно. Ключ зажигания, разумеется, он не вынул, а дверцу оставил открытой. Когда он спустился с обочины и отошел от машины метров на двадцать, чтобы подышать свежим сосновым воздухом, очень полезным, как он утверждал, для сердечников, вдруг услышал за спиной стук захлопывающейся дверцы. Сазанович обернулся и увидел, что кто-то сидит за рулем. Через мгновение машина рванула вперед, а он остался стоять с раскрытым ртом, прижимая ладонь к работавшему с перебоями сердцу. Однако автомобиль, не проехав и ста метров, врезался в столб. Через мгновение страшно полыхнуло пламя. Сазанович подошел ближе и увидел в огне силуэт человека. Сильно испугавшись, он пошел прочь. Вернулся в город и залег на квартире, о существовании которой никто не знал. Никак не мог решить, что ему делать. Был уверен, что его обвинят в гибели человека. Промаявшись несколько дней, все-таки позвонил жене, она рассказала ему о визите в прокуратуру. Подумав, он решил, что другого выхода нет, надо идти с повинной…

Выслушав Сазановича, который вовсе не производил впечатления человека, который может потерять голову в какой-либо ситуации, Викентий доброжелательно поинтересовался:

– Гражданин Сазанович, а жену вы посвятили в свои планы?

Сазанович внимательно посмотрел на Викентия, но ничего не сказал.

– Видите ли, – неторопливо сказал Викентий, – экспертиза установила, что человек, сгоревший в автомобиле, был сначала сильно избит… А потом уже, когда машина аккуратно въехала в столб, его перетащили на место водителя, а машину подожгли… Наличие в сосудах погибшего жировой эмболии неопровержимо доказывает это. Так что ваша история не подтверждается…

– Ну зачем же, товарищ следователь, столь поспешные выводы так сразу брать и делать. Эту песню я уже слышал, а точнее, читал у Торвальда в книге «Сто лет криминалистики», – не моргнув глазом тут же невозмутимо парировал Сазанович. – Я ведь человек интересующийся… Поэтому не надо меня под клишированные чужие истории и под статью подводить. Уж если бы я хотел избавиться от кого-нибудь, то поверьте, не действовал так примитивно. Ведь, как видите, я не хуже вас знаком с возможностями современной криминалистики.

Потом Сазанович снисходительно улыбнулся и добавил:

– Так что, товарищ следователь, у меня другая история – своя. А что касается жены… Не трогайте вы ее. Ничего она не знает. Она у меня для других радостей предназначена…

Наслаждаясь вечерней прохладой, Багринцев и Коваль неторопливо шли по заполненной праздными людьми центральной улице города. Толпа выглядела веселой и беззаботной. И даже вечно озабоченный «важняк» чему-то улыбался, одобрительно поглядывая на стайки девушек в легких летних платьях. Но Викентию было не до них. Он рассказывал коллеге про допрос Сазановича.

– Да-а-а, – хмыкнул Коваль, – вот такой тебе Коккель-моккель получается! Рано ты ему все вывалил, рано… Сазанович – это такая рыбина, что на понты его просто так не возьмешь. Тут неоспоримые доказательства давай.

По-отечески посмотрев на зардевшегося Багринцева, Коваль доброжелательно продолжил:

– Дело-то мутное. Свидетелей нет. Никто ничего не видел. Так что суду предъявить нечего. Даже и с эмболией этой… Как только увидит он, что суд верит в эту эмболию, тут же заявит, что да – была драка… Он решил человека подвезти, а тот на него набросился с кулаками. Пока дрались, машина въехала в столб… Ну и далее как по писаному – машина загорелась, он испугался, убежал… Самооборона, выходит.

– А что же теперь делать? Отпускать? – совсем растерянно спросил старшего товарища Викентий.

– Ну, зачем так уж сразу…

Коваль загадочно улыбнулся.

– Потолкуй ты, Викентий Владиленович, лучше с нашим коллегой из ОБХСС, капитаном Лисицыным… Я как раз перед уходом с ним говорил. У него на этого Сазановича огромадный материал готов.


Мудрый Коваль как в воду глядел. За создание преступной группы, систематически расхищавшей государственное добро в кафе «Орион», Сазанович был приговорен к десяти годам лишения свободы. Добраться до места отбывания наказания ему было не суждено. Через день после вынесения приговора его парализовало, и он скончался в следственном изоляторе не приходя в сознание.

Установить, кто сгорел в его машине, так и не удалось. Что это был за человек, почему его никто не искал, как причастен ко всему этому Сазанович, осталось загадкой.

1975 г.

### Не ходите, девки, замуж

Следователь прокуратуры Альбина Шип, еще молодая одинокая женщина, слушала свою школьную подругу Веру и думала о том, как странно складывается жизнь. Еще вчера она подруге завидовала, а вот теперь смотрит на нее с сочувствием и тайной радостью. И радуется она сейчас тому, что у нее самой никаких серьезных отношений с Василием Кологривовым, мужем подруги, в свое время не сложилось и выходить за него замуж она не решилась. А замуж ей и тогда уже было пора, а уж сегодня – и говорить нечего. Беда с этим замужеством…

Беда-то беда, а вот послушаешь Веру, как она со своим благоверным мается, так и вообще замуж расхочется. Василий, которого Вера после того, как Альбина с ним рассталась, подхватила, оказался человеком для семейной жизни совершенно негодным. Жуткий растрепай, бездельник и гулена, он ни на какой работе дольше полугода не задерживался, а последние три месяца и вовсе жил на иждивении жены. Занимался он тем, что целыми днями раскатывал на старенькой машине, подаренной Вере ее родителями. Вроде бы в поисках работы. Поиски так затянулись, что Василий решил даже попытать счастья в соседнем городке, благо на машине до него можно было добраться за полчаса.

И надо же – повезло, подвернулся хороший заработок. Две недели он уезжал с утра, а возвращался лишь вечером, страшно уставший. Вера, счастливая, что муж наконец взялся за ум, вокруг него на цыпочках ходила. Наконец настал долгожданный день расплаты за труды праведные. Василий укатил за зарплатой, обещал вернуться с подарками… И вернулся. С уведомлением из милиции, что его по дороге… ограбили. Случай для этих мест небывалый. Вымогатели отняли у него все деньги, что он заработал, как говорится, непосильным трудом. О чем он, расстроенный и чуть ли не убитый горем, сразу же по месту совершения преступления заявил в милицию. Еще больше расстроилась, услышав его рассказ, Вера. Вот и пришла к подруге просить о помощи. На эти деньги у нее были все надежды. Может, найдут грабителей.

Конечно, дело это было не прокурорской подследственности, да и совершен грабеж был в чужом городе, но чего не сделаешь ради подруги, к тому же несчастной. Поработать с этим сообщением о совершенном преступлении Альбина попросила своего приятеля, опера Аркадия Христофорова по прозвищу Колумб. Это был пижонистый молодой человек маленького роста, но до смешного самоуверенный и на удивление хваткий. Он только что вступил в партию и очень старался. К тому же он был родом из того самого городка, где Василий получил деньги. Там от него тайн не было.

Христофоров довольно быстро справился с поставленной задачей. Через день он уже сидел перед Шип и, поигрывая бровями, докладывал о результатах расследования:

– Ну и дельце вы мне подобрали, Альбина Тимофеевна… Прямо не знаю, с чего начать… Ну, ладно, поехали. Начал я с самого пострадавшего. Смотрю, стоит предо мной здоровенный бугай. Брюхо он себе, конечно, уже запустил, но ручищи что твои окорока. Как же, думаю, ты, голубок, мог так просто двум гопникам зарплату, которую семья ждет, отдать?

– Ну, и спросил бы его об этом!

– Мерси за совет. Спросил я его, а он заблеял в ответ что-то несуразное – мол, от неожиданности растерялся. Я ему говорю, что если бы ко мне трое подвалили с таким хамством, я бы их там же и загрыз! А он все про эффект неожиданности расписывает… А чего, спрашиваю, машину остановил? Ехал бы себе и ехал. Что-то, говорит, забарахлило. А потом, спрашиваю, починил, что ли? Да, говорит…

Альбина покачала головой.

– Что-то это мне все не нравится. Что, они в кустах сидели и ждали, кто остановится?

– Это еще что! Спрашиваю, в каких купюрах точно была сумма? В разных, говорит. Ну, примерно – сколько пятерок, сколько червонцев? Не помнит… Ладно, говорю, давай адрес организации, где ты шабашил. А он… адреса не помнит.

– Интересно как!

– Ну! Детектив тот еще. Слава богу, где отделение милиции, куда он заявление подал, находится, вспомнил. Ну, я туда… А тама…

Колумб выдержал трагическую паузу:

– А тама сидит мужик, который оказался дружбаном этого самого потерпевшего Кологривова.

– Думаешь…

– А чего тут думать! Точно. Мне мои кореша сразу весь расклад выложили. Рассказали, как они шептались возле райотдела. Так что тут липа самая настоящая. Развесистая такая. Не было никакого ограбления. Придумал все с приятелем… Сажать его за это, может, и не стоит. Но пугнуть надо, чтобы впредь неповадно было. А то наш шалун в следующий раз еще чего-нибудь удумает.


На следующий день Альбина сидела у себя в кабинете и размышляла, как ей рассказывать обо всем Вере, чтобы как-то уберечь от чрезмерного расстройства, когда в дверь постучали. Это оказалась Вера.

Какое-то время они сидели молча. Альбина все подбирала слова, а Вера тоже не знала, что сказать. Наконец Альбина решилась:

– Вера, тут такая история… Мы кое-что по твоему мужу выяснили…

– Ой, Альбина, ты прости меня, ради бога, что я тебя в это дело втянула, – заискивающе улыбнувшись, сказала Вера.

– Да при чем тут это! Дело-то в том…

– Да знаю все! Рассказал мне, что не было никакого ограбления… Обманули его, не заплатили. А он… Он сказал, что не мог уже видеть, как я переживаю из-за него, представил, как я расстроюсь, ну, и решил поберечь меня… Все-таки любит. Ты, я знаю, может, и не веришь, потому что у вас с ним что-то было тогда… А он, видишь, любит, раз на такое ради меня решился.

Вера подняла глаза, и Альбина вдруг увидела, что она смотрит на нее с каким-то торжеством и чуть ли не высокомерием. И тут она поняла, о чем сейчас думает подруга. Глаза ее как бы говорили: «Вот видишь, он женился на мне по любви, а не так просто, как ты, наверное, считаешь!»

Альбина смотрела на счастливое – да, именно счастливое! – лицо Веры и не знала, говорить ли ей, что, как установил проныра Колумб, любимый муж ее во время своих отъездов никакой работой не занимался, а проводил время у любовницы – гражданки Криворучко Светланы Фадеевны, проживающей в частном доме по адресу: улица Советская, дом номер восемь…

1976 г.

### Колумб и ворожея

В небольшой салон проката бытовой техники во время обеденного перерыва вошла цыганка. Подойдя к стойке, уставилась тяжелым взглядом на работавшую в салоне девушку. Той вдруг стало не по себе.

– А сменщица твоя где, милая? – хрипло спросила цыганка.

– Завтра будет. А что?

– Да так. Ничего. Я ей кое-что принесла. Она просила…

Затем незнакомка вдруг взяла девушку за руку, ладонь ее была влажной, теплой, и заговорила торопливо, словно опасаясь кого-то:

– Ох, милая, смотрю и вижу, что порчу навели на тебя дурные люди! Сильную порчу, очень сильную. И на семью твою тоже. Мама у тебя скоро умереть может!

Цыганка буквально уставилась на девушку своими большими темными глазами, и та почувствовала, как неясный страх проникает в нее.

– Не веришь? Тогда смотри.

Она быстро начертила пальцем на столе невидимый крест. А потом протянула девушке обрывок бумаги и спички:

– Бумага эта заговоренная. Все покажет. Сожги ее и рассыпь пепел по столу…

Девушка послушно сожгла бумагу, рассыпала пепел.

– Сдуй пепел, – приказала цыганка.

Уже ничего не соображающая девушка послушно дунула и увидела, что часть пепла не улетела, а осталась на столе в форме креста.

– Крест на тебе поставили, милая… Спасаться надо.

Девушка хотела что-то сказать, но не смогла.

– Я могу помочь тебе, милая. Жалко мне тебя. Дай-ка мне свой платок – я поворожу, порчу сниму, вылечу, помогу и ничего с тебя не возьму.

Девушка достала платочек. Ворожея принялась быстро завязывать концы его узлами, непрерывно бормоча что-то – то ли молитвы, то ли заклинания. У девушки, испуганно смотревшей за этими непонятными манипуляциями, закружилась голова, ее вдруг начало знобить… Через несколько мгновений она уже вытаскивала из ушей сережки, снимала с пальцев кольца, расстегивала цепочку с кулончиком… Цыганка быстро сложила все в платочек, завернула, сказала, что в этом золоте сосредоточена погибель и над ним надо провести обряд очищения.

Когда через несколько минут в салон зашел клиент, он увидел, что девушка сидит, закрыв лицо руками, и горько рыдает…


Оперуполномоченный старший лейтенант Аркадий Христофоров по прозвищу Колумб пребывал в раздражении. Начальство накрутило ему хвоста и вставило хорошенького фитиля. Потому как именно ему поручили поимку наглой вымогательницы, которая под видом ворожеи ходила по магазинам и выманивала у продавщиц ценности и деньги. Последними были магазин «Хозтовары», торговый центр «Славянский», ателье по ремонту трикотажа.

Колумб уже составил для себя список приемчиков, которыми пользовалась ворожея. Она оказалась теткой непростой, весьма расчетливой и осторожной. Например, придирчиво выбирала «клиенток» и не с каждой начинала работать. Иногда даже по нескольку раз заходила в магазины на разведку. Обычно выбирала время, когда в магазине было поменьше народу или вообще никого – утром или в обеденный перерыв. Была очень осмотрительна. Начинала «сеанс» и, если чувствовала, что «клиент» поддается, продолжала. Если видела, что клиент не реагирует, уходила сразу. Как установил Колумб, из десяти клиенток семеро просто посылали цыганку сразу, а вот двоих-троих ей удавалось раскрутить – женщины верили в напущенную на них порчу и сами отдавали драгоценности и деньги.

К тому же ворожея, судя по всему, владела навыками гипноза – пострадавшие просто забывали приметы мошенницы, не сразу приходили в себя и не осознавали, какую глупость совершили… И владела этими навыками ворожея неплохо. Поэтому не боялась действовать в одиночку, хотя обрабатывать жертву значительно легче вдвоем – напарница и поддержит, и подыграет, и поможет скрыться в случае неудачи…

Цыганка сначала устанавливала с жертвой контакт, вызывала доверие, сообщая, например, будто бы знакома со сменщицей и что-то ей принесла. Затем она запугивала ее, внушая, что на нее и на ее близких навели порчу. И тут же переходила к роли избавителя, обещая порчу снять.

Все происходило очень стремительно. Жертва не успевала даже понять, почему ее вдруг начинает переполнять чувство благодарности к спасительнице. Она была готова сделать что угодно. В ходе «сеанса» ворожея постоянно повторяла ключевое слово – «снять». Сначала – «снять порчу», а затем – «снять украшения»… такой вид гипноза, как выяснил Колумб, в медицине называется «сомнамбулическим». В таком состоянии человек полностью подчинен гипнотизеру и выполняет все его команды. Но сомнамбулическому гипнозу поддается, согласно статистике, лишь каждый десятый. Поэтому-то мошенница искала именно их…

А вот где искать ее? Тем более что драгоценности, которые она выманила, нигде не всплывали, то есть с реализацией цыганка не спешила. Колумб предложил было начальству объявить по радио и телевидению, что в городе действует мошенница, но получил по шапке. Мол, хочешь панику в городе посеять! Что нам в горкоме скажут? На весь Союз хочешь ославить?..

И вот теперь Колумб сидел в своем кабинете и тоскливо ждал нового сигнала о подвигах ворожеи. И дождался.


В магазине «Цветы» все шло как по маслу. Молоденькая продавщица оказалась абсолютно внушаемой и уже скоро сняла с себя и отдала серьги и золотой крестик. Оставалось забрать еще деньги, но тут в магазин зашел неведомо откуда взявшийся покупатель.

– Скажи, что магазин закрыт, – приказала цыганка.

– Закрыто, – послушно повторила девушка. – Попозже заходите.

– А мне срочно надо, – запротестовал незваный гость. – Я с работы отпросился. Ну что вам стоит!

Ворожея опытным взором отметила, что девушка «просыпается», и решила уходить, но было поздно. Девушка, словно стряхнув пелену с глаз, решительно сказала:

– А ну-ка верни мои драгоценности. Я сейчас милицию вызову!

– Нечистая сила забрала! – запричитала быстро злоумышленница, надеясь, что сомнамбулическое состояние повторится. – Подожди, я обряд проведу, все само в кошелек вернется!

Но девушка становилась только злее. Она решительно загородила двери:

– Отдавай, я сказала! Не выпущу!

– Пусти! – закричала цыганка. – А то облысеешь! Морду перекосит! Паралик стукнет, лежать будешь!

Но запугать не удавалось, и тогда ворожея просто вцепилась ей в волосы. Девушка вскрикнула от боли, отпрянула, цыганка метнулась в открытую дверь…


Услышав, что мошенница только что навестила магазин «Цветы» на улице Энгельса, Колумб бросился к своим стареньким «Жигулям», на которых раскатывал последнее время. Цветочный магазин был неподалеку.

Не доезжая до поворота, он вдруг заметил женщину, которая пыталась остановить уворачивающиеся от нее машины, бросаясь прямо на проезжую часть. «Жигули» Колумба, взвизгнув тормозами, остановились в полуметре от нее… Колумб уже выбрал лучшие слова для того, чтобы выразить всю глубину своих чувств, как женщина подскочила к машине и уставилась на него бездонными темными глазами.

– На вокзал, – решительно открывая дверцу автомобиля, приказным тоном выпалила она.

Колумб, чуть задумавшись, молча кивнул головой.

Когда тронулись, беспардонная пассажирка глубоко вздохнула, как бы стряхивая с себя сильное волнение.

– Успеем, – успокоил ее Колумб и, чтобы как-то отвлечь ее, свернув в переулок, спросил: – Мне жена рассказывает, что ходит у нас здесь по магазинам гипнотизерша, усыпляет продавщиц и они ей сами свои драгоценности отдают. Вот интересно, как она это делает?

Женщина только плечами повела, улыбаясь своим мыслям.

– А еще жена говорит, что она начертит пальцем крест на столе, а потом пепел от сожженной записки, прямо как заговоренный, на этот крест раскладывается… Чудеса да и только!

– Ну, чудеса уметь делать надо, – откликнулась женщина. – Палец сначала слюной намочи и черти что хочешь. Мокрыйслед остается… Ну, к нему пепел и липнет.

– Ловко.

– Эй, красавец, а куда мы едем?

– Да приехали уже, – ухмыльнулся Колумб, тормозя у отделения. – Выходим, гражданка, только без фокусов. И предупреждаю – я гипнозу не поддаюсь.


Долго еще потом загордившийся Колумб гипнотизировал сослуживцев рассказами о том, как он хитроумно вычислил, лично задержал и расколол преступницу, которая, как оказалось, к тому же пребывала и во всесоюзном розыске за мошенничество. Гипнотизировал до тех пор, пока не получил звание капитана.

1977 г.

### «Вот ведь оно как…»

Насупившись и тяжело дыша, прокурор Корчак хмуро слушал сбивчивый рассказ супругов Шуляковых. Его грузная фигура, втиснутая в видавшее виды деревянное полукресло, на фоне подпиравшего его спереди угловатого фисташкового цвета письменного стола выглядела достаточно нелепо. Под весом главного законника района хлипкий артефакт периодически поскрипывал, а рассохшийся стол работы современных мастеров мебельного дела слегка пошатывался, создавая в кабинете дополнительное напряжение, которое от надрывно-драматического повествования Шуляковых и без того угрюмо витало в воздухе.

Судя по всему, обоим заявителям было уже около пятидесяти. Женщина, болезненно полная, рассказывая, что привело ее к прокурору, непрерывно рыдала. Муж ее, тщедушный и робкий на вид, с тоской в глазах уговаривал жену не плакать и только поддакивал ей, повторяя все время бессмысленную фразу «Вот ведь оно как…». Корчака он почему-то называл «гражданин прокурор», словно обвиняемым был он, а не их сын, о котором шла речь.

Конечно же, такое обращение Сидору Артемовичу Корчаку очень не нравилось, но он, набравшись терпения, сопел, молчал и слушал. Это был его первый личный прием граждан на новом месте работы в качестве прокурора района. Прежний прокурор так торопился побыстрее переехать в областной центр, что даже не успел забрать свой форменный прокурорский костюм, с четырьмя маленькими звездочками в петлицах. Он, скукожившись, сиротливо висел на рогатой раскоряченной вешалке, стоящей в углу кабинета. А может быть, и не забыл. Просто решил, что вицмундир, сшитый из недорогого шевиота, больше ему не понадобится. Ведь он теперь стал инструктором обкома партии и готовился к куда более серьезной карьере…

Шуляковы впервые обращались в прокуратуру. И обращались потому, что на хорошего столичного адвоката у них просто не было средств. Да и где было взяться ему в маленьком захолустном райцентре. Вот и посоветовали соседи: «Идите к прокурору. Там хоть денег платить не надо. Может, он поможет…» Простые рабочие, они трудились на местной ткацкой фабрике. Там же механиком-наладчиком работал их сын Сергей – он был их единственной радостью и надеждой. Потому что старший сын Шуляковых Николай, офицер-пограничник, который был гордостью семьи и примером для младшего брата, погиб несколько лет назад на китайской границе. И вот теперь они могли потерять и младшего сына, потому что его обвиняли в убийстве. Мало того, он сам во всем признался.

Не проявляя никаких эмоций и не перебивая заявителей, Корчак достаточно сдержанно дослушал убитых горем родителей. Убийство произошло в городском саду на танцплощадке, или «Жабе». Так по-простому называла это место молодежь. Один из танцующих, а звали его Борис Скачков, вдруг упал. Другой молодой человек, расталкивая людей, бросился бежать. Скачков держался за живот, сквозь пальцы его текла кровь. До больницы его живым не довезли. Сергей, как утверждала Шулякова, которой и в голову не приходило что-то скрывать, пришел в тот день домой поздно, рубашка его, самая любимая голубая, была в крови. Он сказал, что подрался с какими-то парнями, был чем-то сильно расстроен, замочил сорочку и сразу же лег спать.

А через два дня за Сергеем пришла милиция. Его обвинили в совершении убийства. Он сразу признался. Рассказал, что в тот вечер подрался как раз с убитым, тот разбил ему нос и всячески оскорблял. Увидев потом на танцплощадке обидчика, он не сдержался, подошел сзади, ударил его ножом и убежал. По дороге выбросил нож в кусты. Нож нашли, и это был действительно нож из дома Шуляковых…

Мать рыдала, повторяя, что Сергей не мог убить и что она не переживет, если его посадят, муж ее только качал головой и постоянно повторял свое «Вот ведь оно как…».

Корчак, человек уже немолодой, проработавший только прокурором района пятнадцать лет, в делах прежде всего видел трудности, а уж потом перспективы, сидел и думал: «Второй день как на новом месте, а жизнь сразу на прочность проверяет, такие сюрпризы подкидывает. Улики налицо и собственное признание – с ними не поспоришь. Да еще и заключение экспертизы тоже не в пользу обвиняемого. Все это, наверное, учитывал мой предшественник, направляя дело в суд». Но сердце у Сидора Артемовича сразу же после ознакомления с надзорным производством по делу как-то неприятно сжалось, и сомнения стали терзать его душу. И это было неспроста… К тому же он был не тот человек, который просто так, без проверки доводов, мог положиться на чье-либо мнение. Он привык лично изучать все дела, которые им направлялись в суд. При малейшем сомнении сам допрашивал обвиняемых. И что он мог сказать Шуляковым? Да ничего… Ведь дело он не изучал, и оно уже было назначено судом к слушанию.

Вечером в доме для приезжих, где он временно разместился до получения жилья, поглядывая одним глазом в телевизор, Корчак думал о том, что Шуляковы простые и бесхитростные люди и выгораживать сына-мерзавца никогда бы не стали. Правда, они могли заблуждаться. Ну уж больно велика была вера матери в невиновность сына. И он чувствовал какой-то дискомфорт от того, что не смог ответить аргументированно на их вопросы. Это задевало его профессиональное самолюбие.

Ночь прошла тревожно. Несколько раз Корчак просыпался, вставал и пил воду. Снились ему Шуляковы, его коллеги с прежнего места работы и прокурор-предшественник, который якобы его вызывает в обком партии для отчета и назидательно учит жить.

Утром Сидор Артемович, ничтоже сумняшеся, твердо решил лично участвовать в судебном рассмотрении дела по обвинению Сергея Шулякова в убийстве, чем очень удивил всех работников прокуратуры и председателя суда. Но еще больше удивил новый прокурор всех, когда после допроса подсудимого попросил суд вернуть дело на дополнительное расследование. И к тому, с точки зрения Корчака, были все основания…

Во-первых, очень поразило Корчака то, что на приобщенном в качестве вещественного доказательства кухонном ноже, которым, по версии следствия, было совершено убийство, не было обнаружено никаких следов крови. Но следствие объясняло это тем, что поздно ночью шел дождь и смыл всю кровь с орудия убийства.

Во-вторых, один из свидетелей, Тимофей Болаболов, утверждал, что человек, который бежал с танцплощадки, был в желтой рубашке. Тогда как Шуляков был одет в голубую сорочку.

В-третьих, подсудимый, на вид совсем юный, худой, светловолосый парень, хотя и показался ему нервным и обидчивым, но держался удивительно твердо. О происшедшем рассказывал четко и ясно. Вот видит обидчика, вот бьет его ножом, вот бежит, вот бросает нож в кусты, вот приходит домой, наконец, стирает рубашку… Зачем-то раз упомянул погибшего брата Николая. На наводящие вопросы адвоката, пытавшегося вывести Шулякова из-под удара и хоть как-то смягчить его обвинение, вообще никак не реагирует. Напротив, полностью признавая свою вину, как по заученным нотам все то же повторяет снова.

И только один раз, когда мать зашлась в рыданиях и на весь зал запричитала: «Не ве… е… рю… ю, не ве… е… рю… я в это!!!» – Шуляков закрыл глаза и, тяжело сглотнув подошедший к горлу комок, тихо прошептал: «Мама, не надо, не плачь… Я тебя очень прошу…»

И все это не прошло мимо внимания многоопытного Корчака – уж очень это походило на самооговор. Ну почему он это сделал? Это предстояло выяснить!

Суд удовлетворил ходатайство прокурора и вернул дело на дополнительное расследование.

Как только дело поступило в прокуратуру района, Сидор Артемович поручил его расследование другому следователю, а сам в тот же день вызвал на допрос Шулякова. Он вспомнил, что наиболее продуктивным методом воздействия на обвиняемого в таком случае считается рациональное убеждение, направленное на создание мотивации для сообщения правдивых сведений. То есть, говоря не суконным, а человеческим языком, надо попытаться поговорить с Шуляковым по душам и убедить его, что ему следует сказать правду. Пусть ему свою жизнь почему-то не жалко, но он должен осознать, что преступник будет гулять на свободе и совершать новые преступления, а суровый приговор может просто убить его мать…

Обо всем этом Корчак сказал парню во время допроса, но тот сидел, уставившись в пол, и, не поднимая глаз, твердил свое:

– Я это сделал. Я…

Допрос, который провел новый следователь, тоже ничего не дал. В прокуратуре района об этом узнали и стали шушукаться по кабинетам, ерничать. Из прокуратуры области тут же прислали зонального прокурора следственного отдела, чтобы он изучил дело и разобрался в ситуации. Тот попытался убедить Сидора Артемовича в поспешности поступка. Но не тут-то было!

На вид грузный и неповоротливый, Корчак был человеком холерического темперамента и быстрой реакции. Хотя среди прокурорской братии и не слыл скорохватом. Природная мудрость постоянно сдерживала его буйный нрав, давая возможность сначала все обдумать, а затем уже принимать хорошо просчитанные и взвешенные решения, – а на это всегда требовалось время. Наверное, поэтому по тем делам, к которым он прикладывал руку, никогда не было лиц, незаконно арестованных и оправданных судами. В то же время Сидор Артемович совершенно не терпел, когда кто-либо бесцеремонно или некомпетентно вмешивался в его профессиональную деятельность, и сразу давал по сусалам, невзирая на должность, звания и заслуги.