Роланд Лазенби
Майкл Джордан. Его Воздушество

Roland Lazenby

MICHAEL JORDAN: THE LIFE

© 2014, by Full Court Press, Inc. This edition published by arrangement with Little, Brown and Company, New York, New York, USA. All rights reserved

© Качалов А.А., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Пролог

Глаза защитника раскрываются все шире, как и должно быть. Через мгновение перед ним предстанет все то кинестетическое великолепие, которое впервые подвигло людей изобрести технологию slow-motion[1], позволяющую в точности рассмотреть, что происходит в момент, когда движение ловко обманывает человеческий разум.

Обстановка до боли знакомая. Что-то треснуло и надломилось в структуре атаки команды на другом конце площадки, и это моментально разожгло пламя ответного выпада. Вся оборона теперь в спешке отступает. Защитник ускорился, бросился назад к своему кольцу и, обернувшись, увидел размытое пятно. Темная фигура в красном завладела мячом, она движется с ним, на большой скорости прокладывая себе путь сквозь окружающий хаос. Она перекатывает мяч с правой руки в левую и обеими руками поднимает его вверх, ведя в полушаге от левого бедра.

В этот самый момент ее язык вываливается изо рта. Иногда он мог лишь слегка показаться между зубами, но в этот раз выскочил целиком, гротескно вытянувшись, точно какая-то мультяшная кукла, решившая безмолвно посмеяться над защитником. В этом выражении лица словно скрывается какой-то плотоядный, непристойный даже контекст, как будто данк сам по себе недостаточно унизителен. Веками воины инстинктивно строили такие гримасы, чтобы напугать своих врагов. Быть может, здесь происходит то же самое, а может, он сказал правду и это лишь уникальное для него выражение максимальной концентрации, перенятое у отца.

Как бы то ни было, 22-летнему Майклу Джордану ясно предстала вся картина момента, и он высунул язык перед глазами защитника, словно он сам Шива, древний бог смерти и разрушения, устремившийся к кольцу. Так же быстро язык скрывается из виду, и в момент шага Джордан поднимает мяч вверх к левому плечу, переворачивает его перед своим лицом двумя руками и отрывается от пола, чуть заступив за линию штрафного броска. Защитники вжались в пространство трехсекундной зоны, но длинная и тонкая фигура уже взлетает в воздух, парит между ними и, приближаясь к цели, переводит мяч в свою громадную правую кисть. На мгновение рука взметнулась наподобие кобры, готовой атаковать жертву. Он проскользил по воздуху к кольцу, взмыв над полом в гордом одиночестве – время как будто исчезло и растворилось, – и спокойно закончил начатое. У зрителей странный глухой звук слэм-данка вызывает глубочайшее возбуждение. Он открывает у них рефлекс, как у собак Павлова, почти хищнический, какой порой проявлется в нас, когда на канале Nature показывают кадры охоты льва на антилопу.

Дуга атаки Джордана по форме выглядела почти как идеальная парабола – от взлета до приземления. Со временем профессора физики и даже один полковник Военно-воздушных сил займутся интенсивными исследованиями этого феномена, пытаясь дать ответ на вопрос, изводивший мировую аудиторию: «Майкл Джордан летит?» Все они будут замерять его «hang-time»[2], а потом заявлять, что его «полет» – лишь иллюзия, ставшая возможной благодаря импульсу, что придавала его телу скорость отрыва от земли. Чем больше они говорили о его выдающихся по силе мышцах бедер и икр, чем чаще упоминали «быстросокращающиеся мышечные волокна» и его «центр тяжести», тем больше выглядели людьми, отчаянно сотрясающими воздух.

Все путешествие Джордана от линии штрафного броска до кольца длится от силы секунду.

Да, Элджин Бэйлор и Джулиус Ирвинг тоже умели необычно долго зависать в воздухе – но они выступали еще до появления продвинутых видеотехнологий, которые могли бы дать публике возможность посмаковать их подвиги у кольца. «Полет» Джордана же был чем-то совершенно иным, феноменом своей эпохи, олицетворявшим уход от прошлого, которое когда-то казалось невосприимчивым к будущему.

Из миллионов людей, игравших в эту игру, только он один мог летать.

Джордан и сам рассуждал на эту тему в первые месяцы своей профессиональной карьеры, когда посмотрел видеозапись своей игры. «Летел ли я? – спрашивал он. – Так мне казалось, по крайней мере, какое-то короткое время». Редчайший талант подобен комете, за долю секунды пролетающей в небесах, и доказательством его великолепия становится лишь шлейф, идущий по следу. Вся завораживающая карьера Майкла Джордана оставила болельщиков, прессу, его бывших тренеров и партнеров, даже самого Джордана недоумевать о том, что случилось, и размышления о ней одолевают их даже теперь, спустя многие годы после того, как он в последний раз выходил на паркет.

«Порой я спрашиваю себя, на что это будет похоже, если оглянуться на все происходящее, – однажды сказал он, – будет ли это все вообще казаться реальным».

А оно было реальным? В поздние годы его карьеры наступят времена, когда располневший Джордан и его изменившееся лицо станут мишенью для ядовитых насмешек, Интернет будет потешаться над его неудачными решениями на менеджерском поприще или его личными неудачами, но даже это не сможет затмить свет, который он источал, будучи игроком, когда в нем видели пришельца с другой планеты.

В начале своего пути он был просто Майклом Джорданом, обычным подростком из Северной Каролины с туманным будущим; по окончании школы он размышлял о карьере в Военно-воздушных силах. Начало 1980-х обернулось его трансформацией в Майкла, архангела баскетбольных колец. В процессе этой трансформации его персона стала катализатором невероятного взлета бизнес-империи Nike, которая вскоре сделала его своим молодым императором, отдав ему роль, одновременно сковывавшую его и дарившую свободу. Он стал воплощением компетентности. Никто, казалось, не умел делать свое дело так хорошо, как Майкл Джордан умел играть в баскетбол. «Его компетентность превосходит лишь его уверенность в себе», – отмечал многоопытный спортивный журналист из Чикаго Лэйси Бэнкс.

Профессиональный баскетбол всегда боролся со своим неприглядным имиджем: взрослые мужчины бегают по площадке в чем-то сильно напоминающем нижнее белье. Но Джордан возвысился надо всем этим своим «полетом». Поначалу это был едва уловимый элемент его игры, крупица своего рода крутизны, которую он принес с собой в спорт. Вскоре он влюбил в себя мировую аудиторию, покорившуюся ему как раз тогда, когда американское телевидение приближалось к пику своего могущества и влияния. Для целого поколения невероятно притягательная реклама Gatorade 1991 г. послужила саундтреком жизни, мантрой: «Иногда я мечтаю, что он – это я. Вы должны увидеть, кем я мечтаю стать… Если бы я был как Майкл…»

Симбиоз культуры и технологий вытолкнул его на эту беспрецедентную по масштабу и значению роль парящего высоко в небе божества мирового спорта и иконы торговой империи, поражавшей практически всех своими спектаклями на площадке. Арт Чански, автор, пищущий о баскетболе, для которого Джордан был обычным парнем из Университета Северной Каролины, потом вспоминал, каким было его удивление, когда он приехал проведать Майкла в Чикаго. «Находясь на старом чикагском «Стэдиуме», я поразился, увидев, как он идет к площадке по проходу между сидений за лицевой линией, позади корзины, поразился тому эффекту, который он оказывал на людей вокруг. На взрослых мужчин и женщин. Вы знаете, сколько им нужно было зарабатывать, чтобы позволить себе такие места, начнем с этого? Просто чтобы оказаться в нескольких метрах от Майкла. Я смотрел на их лица, гримасы. Казалось, что мимо них проходит Мессия. А после матча в раздевалке его окружали не менее десятка журналистов».

И вправду Мессия. Поклонение с годами приобрело такой устрашающий размах, что многолетний пиар-менеджер «Буллз» Тим Халлам начал называть Джордана Иисусом. Халлам мог повернуться к своему ассистенту по связям с общественностью и непринужденно спросить: «Видел сегодня Иисуса?»

Эта эволюция стала возможной из-за казавшегося непоколебимым везения Майкла. Ральф Сэмпсон противостоял Джордану в колледже, когда оба стремились к награде «Лучший игрок года» среди студентов, а в последующие десятилетия он завороженно наблюдал за восхождением своего соперника на вершину славы. Да, Джордан обладал всеми необходимыми физическими данными и беспрецедентным трудолюбием, как признает Сэмпсон, но отмечает, что нельзя забывать и об удаче, недостатка в которой Джордан не знал. Он был как будто благословлен свыше: работал только с лучшими тренерами, получал великолепных партнеров в команду.

«Я к тому, что он работал над игрой, и если в чем-то уступал другим, у него всегда была мотивация трудиться, чтобы стать в этом лучше всех, – отмечал Сэмпсон в интервью 2012 г., данном незадолго до того, как его самого включили в Зал славы. – Но кроме этого он попал в нужную обстановку, оказался в правильной команде, отличные тренеры сумели разглядеть его талант и способности, а потому решили строить команду вокруг него, и это сработало. Так что думаю, что сочетание всех этих факторов сделало его тем, кем он стал».

Никто лучше самого Джордана не понимал, какая удивительная цепочка событий сделала его жизнь такой, какой она получилась. «Расчет времени – это все», – делился он мыслями, вспоминая о прошлом незадолго до своего 50-летия. Однако расчет времени и везение едва ли были ключом к разгадке.

Спортивный психолог Джордж Мамфорд был ошеломлен, впервые увидев, каким оживленным был 32-летний Джордан на тренировках. Психолог был наслышан об огромном аппетите Майкла и о том, как мало тот спит, а потому, только начав работать на «Буллз», сразу же заподозрил, что у главной звезды команды маниакально-депрессивный синдром или биполярное расстройство, а может, и то и другое сразу. «Он неистовствовал, его гиперэнергетика была повсюду, – вспоминает Мамфорд ту тренировку. – Я подумал: «Он просто не сможет выдерживать такое подолгу»».

Не иначе, Джордан страдает неким маниакальным расстройством психики, заключил Мамфорд. Маниакально-депрессивный синдром сопровождается фазами необычайной активности больного, за которыми следуют периоды значительного упадка сил и настроения. В последующие недели психолог внимательно наблюдал за Джорданом, рассчитывая разглядеть у него признаки депрессии после завершения периода бурной деятельности. Но изучив поведение Майкла, Мамфорд осознал, что оживление и невероятное стремление состязаться попросту были характерными чертами обычного поведения игрока. Мамфорд когда-то и сам играл в баскетбол в Университете Массачусетса и жил в общежитии вместе с Джулиусом Ирвингом, так что опыта общения с талантами высшей пробы ему было не занимать. Но Джордан явно выделялся на общем фоне, заключил вскоре Мамфорд. В зону высокого уровня выступлений, к которой другие атлеты подбирались с большим трудом, у Джордана был пропуск на постоянной основе. «Майклу приходилось искать мотивацию, чтобы вывести себя в это состояние, – объяснял Мамфорд. – Чем чаще ты ловишь моменты в этой зоне, тем сильнее тебе хочется увеличить их число. Большинству людей это не под силу. Его способность найти это состояние, его способность сконцентрироваться, закрыться в себе были почти что сверхчеловеческими. Он был из какого-то другого мира».

А в матчах? «Он находился в самом эпицентре урагана, – говорил Мамфорд. – Чем больше безумия и хаоса было вокруг, тем спокойнее он становился».

Большую часть начального этапа своей карьеры Джордан посвящал поискам способа укротить эти свои таланты и научиться использовать их на благо команды, потому что кроме прочего он отчаянно нуждался в победах. И если поначалу публика обратила на него внимание из-за его «полета», то потом удержать ее взгляды на себе ему позволило уже другое – ошеломительная жажда соревноваться и побеждать. Вскоре очарование публики сменилось безудержным драйвом, приведшим к тому, что он стал проверять на прочность все и всех вокруг на протяжении всей карьеры. Он проверял своих друзей и женщин на преданность, проверял своих тренеров и партнеров, чтобы убедиться, что их сердца и головы достаточно сильны, чтобы позволить им быть рядом с ним. Чем больше энергии он аккумулировал, тем чаще случались испытания на прочность. Он приобрел репутацию весьма жесткого человека за эту свою склонность проверять всех и вся. Джеймс Уорти, его друг и партнер из Северной Каролины, называл Джордана задирой и хулиганом.

Джордан признавал его правоту: «Я мог быть суровым», – откровенничал он в 1998 г.

Но по большей части на прочность он проверял самого себя. Казалось, что ему довольно скоро открылся секрет жизни в постоянной конкуренции: чем большее бремя он на себя взвалит, тем крепче будут его силы, необходимые в такой ситуации. Это лишь усложняло его и без того невероятно сложный для понимания образ.

Текс Уинтер, много лет работавший в «Чикаго Буллз» ассистентом тренера и дольше всех из тренеров сотрудничавший с Джорданом, сказал, что за шесть десятилетий в баскетболе ему никогда не доводилось встречать на своем пути более многогранную личность. «Его личность достойна отдельного исследования. Он – настоящий феномен, – говорил Уинтер о Джордане, когда их совместная работа подходила к концу. – Думаю, что мне не хватит интеллекта, чтобы объять многие нюансы, которые определяют характер Майкла, делают его таким, какой он есть. Думаю, что я довольно неплохо проанализировал его личность, но он остается человеком-загадкой в очень многих аспектах, и мне кажется, что так будет всегда, даже для него самого».

Осознание этого камнем свалилось на многих фанатов в 2009-м, когда Джордан, произнося свою речь на церемонии включения его в Зал славы баскетбола, резко раскритиковал очень многих значимых людей в своей карьере, в том числе и тренера команды Университета Северной Каролины Дина Смита. Бывшие коллеги, спортивные комментаторы, болельщики – все выразили удивление и недовольство заявлениями Джордана. Он оказался не тем, кем они его считали все эти годы, на протяжении которых его имидж был таким безукоризненным.

Они думали, что знают его. Они ошибались.

Часть I
Кейп-фир

Глава 1
Холли Шелтер

«Бог баскетбола», как его будут называть болельщики во всем мире, появился на свет с окровавленным носом, в Бруклине, довольно зябким февральским воскресеньем 1963-го, когда из-за холода от всех люков канализации, разбросанных вокруг госпиталя Камберленд, столбом валил пар. Баскетбольный гуру Ховард Гарфинкел впоследствии с большим удовольствием отметит, что госпиталь стал также местом рождения братьев Альберта и Бернарда Кингов, и этот факт делает его своего рода легендарным местом в городе, всегда высоко чтившем своих знаменитых спортсменов.

Несмотря на эту бруклинскую ауру своего начала, будущая невероятная и чрезвычайно насыщенная жизнь Джордана начала обретать свои первые очертания в совершенно другом месте и гораздо раньше: почти на самом рубеже XIX–XX вв., в месте рождения его прадедушки, на Прибрежной равнине штата Северная Каролина.

В те дни казалось, что смерть повсюду. Ее запах поднимался вверх по течению каждое утро и смешивался с солоноватым воздухом. Чайки кричали подобно Банши, оповещая округу о том, что никто из живущих в этих маленьких трущобах даже не посмеет назвать простое выживание чем-то само собой разумеющимся. Вот здесь по-настоящему начинается история жизни Майкла Джордана, в крошечном домике на берегу черноводной реки, прокладывающей себе извилистый путь меж сосновых лесов и болот, где потихоньку гонят самогон, а в воздухе витает какой-то мистический, таинственный дух, его здесь так же много, как и комьев серого мха, свисающих с деревьев.

Год был 1891-й, прошло всего 26 лет после окончания кровопролитной американской Гражданской войны, принесшей в эти земли столько насилия и хаоса. Местечком была деревушка на берегу реки под названием Холли Шелтер, в округе Пендер, что примерно в 30 милях[3] к северо-западу от Уилмингтона, и в 40, если сплавляться по петляющему северо-восточному притоку реки Кейп-Фир, как это часто делали предки Джордана. Предположительно свое название место приобрело после окончания Войны за независимость: холодными зимними ночами солдаты здесь искали укрытие (shelter) от непогоды под падубами (holly tree). Саванна граничит с болотистой местностью, которая в годы рабовладения становилась убежищем для людей другого рода – беглых рабов. Предположительно владельцем одной из крупнейших плантаций региона был белый проповедник из Джорджии по фамилии Джордан. После освобождения многие рабы стали стекаться в Холли Шелтер. «Они обжили болота, – объясняет Уолтер Баннерман, дальний родственник Джордана. – Холли Шелтер была болотом и ничем иным».

Вскоре, впрочем, наступят такие мрачные времена, что значение второго слова в названии селения утратит всякий смысл: убежища тут было уже не найти.

И это стало первым примечательным штрихом в жизни маленького мальчика.

Он родился на свет в типичный для этих мест изнуряюще знойный день в конце июня 1891 г., после того как утихла очередная серия прибрежных штормов, столь часто угрожавших обитателям реки. Коронеры регистрировали поразительное количество случаев мертворожденных детей и детских смертей в этих лачугах, а потому многие семьи зачастую ждали долгие дни, даже недели, прежде чем дать имена своим новорожденным. Этот ребенок, однако, был настоящим живчиком, о чем свидетельствовал пронзительный вопль, которым он будил по ночам свою мать, – много лет спустя его голос, такой же громкий, но уже куда более низкий, бас-профундо, будет сигналом для его вертлявого и суетного шестилетнего правнука Майкла: пора сосредоточиться и начать вести себя смирно.

Внедрение законов Джима Кроу и политики превосходства белых развернулось в Северной Каролине такими свирепыми темпами, что отголоски этой эпохи ощущались еще долгие годы после того, как эти законы канули в Лету. В этом мире привычной окружающей жестокости прадедушка Майкла Джордана жил на грани нищеты, в атмосфере беспощадного расизма. Еще хуже его существование сделала смерть, забиравшая родных и друзей, почти всех подряд, начиная от младенцев и маленьких девочек и кончая крепкими молодыми мужчинами, она не щадила никого из жителей тех прибрежных поселений, хотя большинство умерших только стояли на пороге расцвета своей жизни.

Но все эти кошмары ждали маленького мальчика в будущем. В день его рождения, в июне 1891-го, его 21-летняя мать, Шарлотта Хэнд, пребывала в несколько затрудненном положении, так как не была замужем за отцом мальчика, Диком Джорданом. Само понятие брака было чем-то далеким и незнакомым в этом мире трущоб и бараков, так как законы Северной Каролины долгое время запрещали рабам жениться и выходить замуж, отнимая у них это право наряду с другими привилегиями. Законы штата были крайне жестокими, к примеру, в прошлом они разрешали рабовладельцам наказывать любого непокорного молодого раба кастрацией.

Единственным, на что молодой Доусон Хэнд мог полагаться в те бурные и до крайности неопределенные 90-е гг. XIX столетия, была материнская любовь. Он так и останется единственным ребенком Шарлотты, и они пронесут свою взаимную любовь через многие десятилетия. После рождения Доусона Шарлотта нашла приют в доме родных и растила мальчика, живя сначала вместе с семьей одного своего брата, а потом другого. Большую часть 20 первых лет своей жизни мальчик прожил под именем Доусон Хэнд, оно значилось в его официальных документах. Однако какими бы гостеприимными ни были братья его матери, пройдет совсем немного времени, прежде чем он подрастет и заметит разительный контраст.

Хэнды были светлокожими настолько, что целый ряд членов семьи мог сойти за белого или индейца, в то время как Джорданы были людьми с кожей темно-шоколадного оттенка. Из всего поколения братьев и кузенов Хэнд лишь один был темнокожим, как расскажут годы спустя члены семьи. Белые Хэнды в округе Пендер были видной семьей рабовладельцев, и их черные отпрыски будут еще долго судачить о том, что белый мужчина из Хэндов наконец признал неудобную правду – что один из чернокожих Хэндов был его брат. Это, возможно, объясняет, почему в подростковые годы мальчик взял фамилию своего отца и в официальных записях стал зваться Доусоном Джорданом.

Доусон вырос в молодого мужчину, которого на первый взгляд мало что роднило с его статным правнуком. Доусон был невысоким – по некоторым данным, ростом всего 5 футов[4] – и коренастым. А еще он был калекой, вынужденным волочить за собой нездоровую ногу в течение своей долгой жизни. Но, как и его правнук, Доусон обладал невероятной физической силой. И был таким же бесстрашным, его отличала непривычная крепость, позволявшая ему в молодости творить такие подвиги, которые еще многие десятки лет будут предметом обсуждения и изучения в его родных краях. Но что более важно, из столкновений со своими врагами Доусон Джордан каким-то образом умудрялся выходить несломленным, непобежденным, и причины этого никак не могли понять последующие поколения семьи.

С точки зрения того, какой исключительной получилась жизнь Майкла Джордана, легко упустить из виду один важный аспект, повлиявший на формирование его характера больше всех прочих: на протяжении большей части периода своего взросления и формирования личности он жил вместе с представителями четырех поколений семьи Джорданов, что уже можно считать большим достижением с учетом того, какие социальные факторы долгие годы угрожали жизни афроамериканских мужчин.

Прадед Дассон, как его часто называли, был авторитетной фигурой в жизни молодого Майкла Джордана. Вся семья в полном составе почти целое десятилетие прожила вместе в фермерском округе Тичи в Северной Каролине. Даже в годы активной автомобилизации и строительства четырехполосных шоссе Доусон Джордан продолжал упорно следовать своей давней привычке – передвигался на повозке, в которую с гордостью запрягал своего мула. Даже будучи глубоким стариком, он привязывал к копытам своего мула мягкие накладки и следил за тем, чтобы ось повозки всегда была хорошенько смазана: так можно было без лишнего шума срываться по ночам за самогоном. В дневное время его правнуки с удовольствием запрыгивали в этот маленький фургон, чтобы добраться до города, а Майкл вместе со старшими братьями иногда развлекался тем, что дразнил боровов, которых старик разводил вплоть до своей смерти в 1977 г., настигшей его спустя всего несколько дней после четырнадцатого дня рождения Майкла.

Тогда юные Джорданы едва ли осознавали, что мул и боровы – по сути, все их воспоминания, связанные с прадедом, – были трофеями, доставшимися ему от славно прожитой жизни. Как объяснял много позже сам Майкл, Доусон Джордан не был из тех людей, с которыми можно было бы поговорить о прошлом или значимости животных в жизни семьи. Но даже случайное упоминание о Доусоне могло вызвать слезы в глазах его знаменитого правнука.

«Он был суровым, – говорил Джордан о своем деде. – Он был таким. Да, именно таким».

Река

Вы начнете слегка улавливать вибрации мира Доусона Джордана, если встанете с утра пораньше и выйдете к северо-восточному притоку Кейп-Фир, что протекает мимо Холли Шелтер. Теперь это место по большей части отдано для сельскохозяйственных нужд и передано заповедникам, но солнечный свет здесь все тот же, каким был раньше: беспощадный и ослепительный большую часть года, он пляшет, отражаясь от воды, и растворяется лишь с наступлением утреннего тумана. Чтобы найти убежище от палящего зноя, вам придется двинуться в глубь территории, минуя заболоченные леса и ручьи, к одиночеству тех мест, что скрывались в тени некогда величественно возвышавшихся здесь девственных болотных сосен.

Доусон Джордан провел здесь свою юность, работая посреди смоляных ям в лесах: он валил последние из оставшихся величественных деревьев, связывал бревна в огромные плоты и спускал их вниз по течению северо-восточного притока Кейп-Фир, направляя на судостроительные верфи Уилмингтона. Работенка явно не для трусов.

Доусон Джордан достиг зрелости почти сразу с началом XX столетия, а тем временем привычный уклад жизни на реке стремительно менялся: последние из оставшихся болотных сосен вырубались, а на смену плотогонам приходила индустрия грузоперевозок. Древняя река и надежно укрывающие ее леса и чащи были определяющими факторами в молодые годы его жизни. Он знал, как охотиться на дичь, освежевать убитую тушу и правильно ее приготовить. Много лет спустя, когда он уже был стариком, владельцы местных охотничьих домиков давали ему работу на кухне, чтобы он готовил вкуснейшие блюда из свежей дичи для постояльцев.

Свою трудовую жизнь Доусон начал в девять лет, сумев убедить людей, проводивших перепись, в том, что ему 11 и он достаточно взрослый, чтобы работать на полях. Он уже умел читать и писать, поскольку посещал местную «общеобразовательную школу для цветных», представлявшую собой одно-единственное классное помещение и частенько закрывавшуюся во время четырех месяцев ежегодного академического курса для того, чтобы ученики могли поработать на полях или близлежащих лесопилках. «Родители рассказывали мне, как трудно было делать кровельную дранку на той лесопилке», – вспоминал Морис Юджин Джордан, дальний родственник, живший в округе Пендер и занимавшийся там фермерством. Ученики школы сами доставали хворост и поддерживали огонь в печурке маленького школьного класса, но тогда это было привычном делом даже для белых детей, учившихся в лучше оборудованных школах.

В те первые десятилетия XX в. никакого электричества там не было, проточная вода, как и водопровод, ценились высоко, а асфальтированные дороги можно было пересчитать по пальцам одной руки. И, что неудивительно, не было никакого среднего класса, а посему все мужчины, белые или черные, целые дни проводили в отчаянных поисках пропитания для себя и своей семьи, трудясь испольщиками и наемными чернорабочими на землях узкого круга землевладельцев.

Глубинное исследование 1000 семейств, живших фермерством в Северной Каролине, которое провела в 1922 г. коллегия штата по сельскому хозяйству, показало, что испольщики зарабатывали меньше 30 центов в день, а порой и всего десять, несмотря на многочасовой труд. В докладе также сообщалось, что у большинства испольщиков не было возможности вырастить какие-либо продукты питания для себя и зачастую им приходилось одалживать деньги, просто чтобы поесть и заплатить по счетам. Порядка 45 тыс. безземельных семейств фермеров жили в кое-как сколоченных одно- и двухкомнатных хибарах без удобств; скрывать многочисленные дыры и трещины в стенах и потолках своих домиков им приходилось газетными листами, ничего больше они позволить себе не могли.

Лишь у одной трети испольщиков была уборная во дворах.

Антисанитарные условия были причиной частых заболеваний и высокой смертности среди детей безземельных семейств фермеров, к тому же, сообщалось в докладе, смертность среди чернокожих более чем вдвое превышала аналогичный показатель среди белого населения.

Шарлотта Хэнд и ее сын Доусон каким-то образом сумели выжить в столь незавидных обстоятельствах, отчасти благодаря помощи семьи Хэнд, работавшей на реке и, по всей видимости, обучившей Доусона управлять плотами из сплавляемых бревен; семейные свидетельства и воспоминания местных жителей говорят о том, что он стал опытным и умелым плотогоном в очень молодом возрасте. Было отнюдь не легко связывать огромные тяжелые бревна, а потом сплавлять их по коварной реке, кишевшей змеями, отличавшейся штормовыми волнами и переменчивым течением. Требовалась невероятная физическая сила, чтобы провести цепочку из трех бревенчатых плотов по реке, минуя многочисленные изгибы и повороты. Но каким бы рискованным ни было это занятие, Доусон, без сомнения, любил реку, которая в ту эпоху была главной коммерческой жилой региона.

Молодой Доусон работал вместе со своим кузеном Гэллоуэйем Джорданом, тоже калекой. Морис Юджин Джордан, родственник, живший в округе Пендер и занимавшийся там фермерством, вспоминал рассказы своего отца, Делмара Джордана, который пересказывал ему байки о похождениях Доусона. «Говорят, он очень здорово умел сплавлять бревна, – вспоминал Морис Юджин Джордан. – У Гэллоуэйя была больная нога, как и у Доусона. Они были очень близки».

Северо-восточный приток Кейп-Фир был приливной рекой, и это лишь усложняло задачу плотогонам. Морис объяснял: «Им приходилось внимательно следить за приливами и отливами, которые приходили и уходили, приходили и уходили, меняясь в соответствии с лунными фазами. Если приливные волны были достаточно высокими, они могли продвигаться. Но когда прилив ослабевал, им приходилось привязывать плоты к деревьям и ждать возвращения волн». Ожидание могло занимать долгие часы. «У них были котелки и еда, и, когда прилив прекращался, они привязывали плоты, выбирались на холм и готовили себе что-нибудь поесть».

Работа была тяжелой, опасной, еще с колониальных времен ею занимались разные люди: освобожденные рабы, плотогоны и просто крепкие суровые мужчины, готовые принять этот вызов. Те, кто занимались работой на реках, находились на самой нижней ступени социальной лестницы, им очень скудно платили, зачастую им приходилось довольствоваться несколькими центами в день – столько же получали самые нищие испольщики. И тем не менее Доусон Джордан все же любил работу на реке, ценил независимость, которую она ему давала. В переписях указано, что он был «самозанятым», а не трудился по найму на кого-то. Вдобавок работа регулярно давала ему возможность спускаться вниз по реке к экзотическому порту Уилмингтон, бухты которого всегда были заполнены кораблями и моряками со всего света; разумеется, там было много баров и борделей.

Можно представить в своем воображении Доусона Джордана сто лет назад сидящим на плоту в тихом, спокойном местечке реки в холодную ясную ночь и глядящим на невероятной красоты звезды. Вполне вероятно, что такие ночи на реке под небосводом были единственными мгновениями, когда Доусон мог по-настоящему убежать от своего мира, огромного и часто такого подавляющего. Наверное, это были лучшие моменты жизни прадеда Майкла Джордана.

Десятилетия спустя его правнук отметит, что моменты игры на баскетбольной площадке были его единственным убежищем, теми эпизодами жизни, когда он обретал подлинное умиротворение, они служили своеобразным выходом из мира, который был куда более беспощадным и таил в себе куда больше разочарований, чем мог представить себе любой из миллионов его поклонников и почитателей. Этих двух Джорданов, разделенных десятилетиями века, объединяло очень многое, хотя их положение в этом мире различалось кардинальным образом. Доусон Джордан наверняка по достоинству оценил бы сладкий вкус роскошной жизни своего правнука и променял бы его на многие из своих тяжелых, жестоких дней.

Клементина

В отличие от Майкла, который мог выбирать себе спутницу из множества самых привлекательных и изысканных женщин планеты, низкорослый калека Доусон жил в маленьком, изолированном сообществе вместе с матерью, долгими днями занимаясь опасной работой в лесах и на реке. Он впервые увидел, какой может быть романтика, когда его мать обрела наконец любовь, повстречав в Холли одного испольщика. Айзек Килон был на 20 лет старше ее, и, когда они поженились в мае 1913 г., ему было уже далеко за 60. Их счастье, должно быть, натолкнуло Доусона на мысль о собственных перспективах в этой жизни.

Со временем, несмотря на малый шанс на успех, Доусон сумел добиться благоволения к себе со стороны Клементины Бернс. Песня Oh My Darling, Clementine («Ах, моя дорогая Клементина»), впервые обретшая безумную популярность в 1884 г., наверняка повлияла на выбор ее родителями имени для девочки. Она была на год старше Доусона и жила с родителями и семью младшими братьями и сестрами прямо там, в Холли Шелтер. В некотором смысле ее собственные перспективы были такими же туманными, как и его. Ухаживания начались, как и все романтические отношения в те времена, с застенчивых бесед, которые со временем становились длиннее и смелее. Вскоре Доусон влюбился в девушку, что никогда не было пустяковым делом для глубоко эмоциональных по натуре Джорданов.

В конце января 1914 г. они обменялись клятвами верности и начали жить вместе. Спустя примерно восемь месяцев Клеммер, как ее называли, сообщила Доусону о своей беременности, а в апреле 1915 г. она родила в их крошечной хижине сильного и здорового мальчика. Они назвали его Уильямом Эдвардом Джорданом. Есть масса указаний на то, что это событие принесло новоиспеченному отцу невероятную радость.

Если бы только эта радость продлилась немного дольше.

Первые признаки надвигающейся беды появились почти сразу после родов: у молодой мамы началась потливость по ночам, она стала испытывать дискомфорт при мочеиспускании. Потом Клеммер начала харкать кровью. Самым явным симптомом болезни были бугорки, маленькие круглые уплотнения или узелки, проступавшие на костях и мышечных тканях.

«Туберкулез был болезнью черных, – вспоминал Морис Юджин Джордан. – В те времена медицина мало что могла с ней поделать».

Передающаяся воздушно-капельным путем болезнь была крайне заразной, и несмотря на то что Северная Каролина стала одним из первых южных штатов, открывших санаторий для чернокожих в 1899 г., в этом учреждении, существовавшем на частные деньги, насчитывалось лишь десяток коек, а стоимость лечения была заоблачной. Единственной альтернативой для семей была установка белого защитного тента или возведение временного барака во дворах позади домов, в которых заболевшие могли провести свои последние дни, не распространяя инфекцию туберкулеза на других. Медленная смерть близкого человека могла тянуться месяцами или даже годами. Клеммер Джордан обследовалась у доктора на ранних стадиях заболевания, но все равно умерла апрельским утром 1916 г., спустя год после рождения сына.

В те годы молодые вдовцы часто бросали своих детей, это было в порядке вещей. Доусон мог пойти легким путем и оставить мальчика в семье Клеммер, чтобы они растили его сами. У Доусона Джордана точно были варианты в той ситуации. Поскольку Уилмингтон был портовым городом, там всегда было полно возможностей наняться коком на одно из многочисленных судов, что регулярно заходили в порт и покидали его. Но из публичных записей, оставшихся о его жизни, открывается простая правда: он очень сильно любил свою мать и так же сильно своего подрастающего сына. Об этом говорят его поступки. И его твердая решимость построить семью стала первой крепкой нитью, из которой будет потом соткана история Майкла Джордана.

Несколько месяцев спустя жизнь нанесла Доусону еще один тяжелый удар. Он узнал, что его мать, которой еще не было и 50, умирает от заболевания почек. На Прибрежной равнине смерть была частым гостем, но в 1917-м и 1918 гг. показатели смертности в округе Пендер сначала удвоились, потом утроились, а потом и учетверились, и всему виной пресловутая эпидемия испанского гриппа. Доусон своими глазами видел, как члены семьи Хэнд, а вместе с ними его коллеги и их близкие один за другим умирают в рекордные сроки. За 90 дней сентября – ноября 1917 г. эпидемия выкосила более 13 тыс. жителей Северной Каролины.

Ухудшавшееся состояние матери Доусона вынудило ее покинуть дом Айзека Килона и возвратиться к сыну. Мать Доусона приближалась к своей кончине и больше не могла помогать ему заботиться о маленьком сыне, а потому Доусон решил взять в дом иждивенку, молодую женщину Этель Лэйн, у которой была маленькая дочь и которая могла позаботиться как о детях, так и об умирающей Шарлотте. Вскоре после этого внезапно умирает Айзек Килон. Его похоронили, а спустя три месяца почечная болезнь окончательно добила и мать Доусона.

Доусон похоронил Шарлотту Хэнд Килон ниже по течению реки, у моста Баннерман в Холли. Мальчик, всегда мечтавший о семье, теперь остался почти совсем один, если не считать деятельного малыша, путавшегося у него под ногами. Остаток своей жизни отец и сын проведут вместе, будут жить и работать то в одной хижине, то в другой, не покидая маленьких прибрежных селений, и будут напрягать все свои силы, чтобы устоять перед лицом страшной нищеты.

Сохранившиеся свидетельства со временем покажут, что ни один из двух мужчин не нажил в этой жизни почти ничего, однако жизнь сложилась таким образом, что им все же удалось многое оставить в наследство следующему поколению семьи. Удалось, несмотря на то что в дымке Кейп-Фир таилось и другое наследие, коварное, порой даже сюрреалистичное.

Глава 2
Кровавый Уилмингтон

Майкл Джордан и сам довольно часто возвращался в прошлое, к деревенским проселочным дорогам и простым воспоминаниям, оставшимся от побережья Кейп-Фир. Если свернете на восток по трассе I-40 на выезде из Чапел-Хилл, Пидмонт откроет вам дорогу к Прибрежной равнине с ее сочными открытыми полями, обрамленными однообразным сочетанием карликовых сосен и обветшалых сушильных сараев для табака. Вскоре на дороге появляются знаки, указывающие на повороты в сторону Тичи, потом в Уоллес, а позже в Бергау и Холли – фермерские городки, где много лет назад пустил первые корни род Джорданов.

В наши дни паутина шоссейных автодорог, связывающая штаты, скрыла под собой большую часть тревожного наследия Кейп-Фир, теперь тут на многие мили раскинулись ровные мостовые с вкраплениями придорожных заправок и сетевых ресторанов, очень слабо связанных с культурным прошлым Каролины, да изредка попадающимися площадками для барбекю. Ныне, кажется, нигде не отыскать упоминаний о политике Демократической партии США, продвигавшей идею превосходства белой расы, но в ранние годы жизни Доусона Джордана она ощущалась вполне явственно, и эти старые раны, восходящие к давним событиям, случившимся в старом Уилмингтоне, позже откроются в жизни Майкла Джордана, причем весьма странным и ироничным образом.

К 1890-м, за годы, минувшие с начала Реконструкции Юга, демократы Дикси[5] сумели возвратить белым политический контроль над большей частью Северной Каролины, но Уилмингтон и Прибрежная равнина оставались обособленным регионом, во многом потому, что там было зарегистрировано свыше 120 тыс. чернокожих мужчин, имевших право голоса на выборах. Край уверенно шел к тому, чтобы вскоре обрести статус побратима Атланты: здесь начало зарождаться высшее общество среди чернокожих, был чернокожий мэр, две газеты для черных и сплоченная полиция, а также целое множество компаний и предприятий, находившихся во владении чернокожих. Реакцией демократов на эти перемены стало подстрекательство к бунту: 11 ноября 1898 г. в Уилмингтоне случились погромы на расовой почве. Белое население города, возбужденное политической риторикой демократов, высыпало на улицы, чтобы сжечь офис газеты для чернокожих, посмевшей встать в оппозицию к демократам.

Позже в тот же день началась стрельба, вооруженные белые люди, называвшие себя «красные рубашки», стали вести ее на улицах города. На следующий день местный морг сообщал о 14 убитых, 13 из которых были черными, но другие утверждали, что общее количество жертв составило 90 человек. Волна насилия распространялась, и пришедшие в ужас чернокожие стали вместе со своими семьями сбегать в близлежащие болота, где, по слухам, «красные рубашки» их выслеживали и добивали. Останки многих из этих людей так никогда и не были найдены.

Следующая стадия тщательно спланированного восстания началась на следующий день, когда белые собрали видных чернокожих деятелей города – священников, бизнес-лидеров и политиков – и препроводили их на местный вокзал, где посадили в поезд, отправив из города восвояси.

Убедительная победа сторонников идеи белого превосходства обеспечила доктрине партии успешную реализацию в последующие десятилетия. Чарльз Эйкок, выбранный губернатором в 1900 г., определил повестку для законодательных органов, которая следовала основному кровавому посылу, спровоцированному бунтом. «На Юге не будет никакого прогресса ни для одной из рас до тех пор, пока негры не будут окончательно удалены от участия в политическом процессе», – объявил Эйкок. В основе плана была идея ограничить регистрацию голосующих на выборах за счет введения теста на грамотность, в результате чего число чернокожих мужчин Северной Каролины, имевших право голоса на выборах, стремительно сократилось со 120 тыс. до бунта до 6000 после.

Подобную несправедливость и разгул насилия негласно поддерживали местные государственные и правоохранительные органы, а другие силы штата активно запугивали население. К 1940–1950 гг. в округе Дуплин, где жила семья Джорданов, было зарегистрировано всего два чернокожих мужчины с правом голоса – согласно сведениям Рафаэля Карлтона, одного из двух этих зарегистрированных.

Сын испольщика Рафаэль Карлтон в молодости был современником живших в Дуплине Джорданов, и хотя он работал, как и все, по настоянию отца находил время для учебы в школе. Впоследствии Карлтон поступил в близлежащий Университет Шо, в 1940-е закончил его, получив диплом преподавателя, и возвратился домой, став частью целого поколения чернокожих учителей, искренне преданных своему делу. Он вспоминал, как приходил на собрания студентов факультета для чернокожих во времена расцвета сегрегации, как белый суперинтендант местной школьной системы поднялся и сказал своим чернокожим учителям: «Вам, ниггерам, надо бы поучиться дисциплине». «Люди теперь не понимают, как нас тогда запугивали, у них не укладывается в головах, что такое вообще возможно, – говорил Карлтон. – Но запугивание было тотальным. Ты и думать не смел о том, чтобы перечить им».

Меняя восприятие

В 1937 г. Колледж Северной Каролины для негров из Дарема (ставший впоследствии Центральным университетом Северной Каролины) нанял Джона Маклендона обучать студентов баскетболу. Придя в колледж, он поразился тому, какими забитыми были молодые игроки, их стесненному сознанию. «Самым большим вызовом для меня как тренера, – вспоминал Маклендон, – было убедить моих игроков в том, что они – вовсе не неполноценные атлеты. Тогда этого не знало даже чернокожее население, они попросту не верили, что такое возможно. Они поддались влиянию однобокой пропаганды».

Само присутствие тренера в Северной Каролине подчеркнуло важность еще одного значимого для жизни Майкла Джордана события, тоже случившегося в 1891 г. Спустя всего пять месяцев после рождения прадеда Джордана Джеймс Нейсмит прибил корзину для персиков к щиту в гимнастическом зале Спрингфилда, штат Массачусетс, и тем самым положил начало эпохе баскетбола. Много десятилетий позже Нейсмит переберется в Университет Канзаса и станет работать на педагогическом факультете. Какое-то время он будет тренировать тамошнюю университетскую команду, после чего передаст ее в руки Фогу Аллену, который войдет в историю как «отец» баскетбольного тренерства.

Джон Маклендон приехал в Канзас на заре 1930-х, став одним из первых чернокожих студентов университета, но Аллен запретил ему выступать за баскетбольную команду и плавать в университетском бассейне. Ситуация, в которой оказался студент, была бы еще хуже, если бы сам Нейсмит не разыскал его и не устроил тренером команды местной старшей школы, пока Маклендон учился в университете, стремясь получить степень бакалавра. После того как Маклендон получил в 1936-м диплом, Нейсмит помог ему в назначении стипендии в Университете Айовы, где тот учился на магистра. Завершив учебу в течение года, Маклендон устроился тренером в маленьком колледже Северной Каролины, где учредил первую программу физической подготовки, на которой потом выросло целое поколение чернокожих тренеров и преподавателей Северной Каролины. Эта программа «воспитала» Клифтона (Поп) Херринга, тренера Джордана в старшей школе.

Первые чернокожие команды американских колледжей вынуждены были тренироваться в опасной атмосфере расовой сегрегации и не могли рассчитывать на внушительные бюджеты. Они добились успеха, несмотря на культуру страны, сделавшую путешествия для них практически невозможными. Они не могли пользоваться общественными туалетами, фонтанчиками с питьевой водой, не могли посещать рестораны и останавливаться в отелях. «Простая поездка из одной школы в другую требовала планирования, словно ехать предстояло по минному полю», – говорил Маклендон.

В течение следующих нескольких лет Маклендону удалось собрать такую впечатляющую команду, что вдохновились даже официальные лица Университета Дьюка. Они пригласили молодого тренера посидеть на скамейке команды «Дьюк Блю Девилз» на следующей игре. С единственной оговоркой: Маклендон должен был облачиться в белый пиджак, чтобы зрители решили, что он – стюард.

Маклендон вежливо отказался.

Тренер поклялся, что никогда не будет ставить себя или своих игроков в такие обстоятельства, в которых их можно будет унизить или выставить на посмешище. «Ты вряд ли захочешь оказаться в ситуации, в которой твое достоинство растопчут на глазах твоей собственной команды», – объяснял он. Поддержание уважения к игрокам было жизненно важно для того, чтобы убедить их в том, что они ничуть не хуже белых.

Прорыв случился в ходе Второй мировой войны, когда армия направила в медицинскую школу при Университете Дьюка полевых медиков для обучения, и несколько человек из них были баскетболистами высшего класса. Команде медшколы, состоявшей сплошь из белых игроков, целыми днями воспевали оды даремские газеты. В то же время успехи непобедимой команды Маклендона не получали никакой огласки вообще. Расстроенный таким неравенством Алекс Ривера, менеджер команды Маклендона, решил устроить матч между двумя командами. Поскольку общество проявляло бдительность и наверняка воспрепятствовало бы такому «смешению» рас, тренер команды Университета Дьюка согласился провести «секретный матч», на который не пустили бы ни болельщиков, ни представителей прессы, воскресным утром. К перерыву команда Маклендона, прессинговавшая по всей площадке, вдвое превзошла по очкам опытных и сыгранных соперников. После этого белые игроки подошли к скамейке Маклендона и предложили заново поделить всех игроков, смешав черных и белых, чтобы во второй половине матча силы уравнялись.

Эта победа над расизмом стала огромным успехом для Маклендона, она помогла ему открыть глаза своим игрокам. Влияние Маклендона в Северной Каролине ощущалось еще долгое время после его отъезда, сначала в успешном распространении баскетбола по городам и весям штата, в которых преобладало чернокожее население, а потом, уже более существенно, на уровне колледжей. Маклендон был тренером-новатором, и компания – производитель обуви Converse пригласила его преподавать на своих тренерских курсах. Именно на одной из презентаций Маклендона в рамках курса молодой ассистент тренера из академии Военно-воздушных сил Дин Смит составил первый набросок знаменитой четырехугольной схемы нападения, что сам Смит и подтвердил в своем интервью 1991 г.

Маклендон и его друг Кларенс Гейнс (Биг Хаус) из Университета Уинстон-Сейлема вскоре стали считаться акулами тренерского дела, но в то время ни один из них и не предполагал, что этот вид спорта поможет разрушить расовые барьеры между людьми в штате. Никогда эти тренеры не могли себе представить, что на их веку черные и белые жители Северной Каролины будут с такой радостью принимать чернокожего игрока в команде, с какой они принимали Майкла Джордана.

Как не мечтали они и о том, что однажды их самих включат в Зал славы баскетбола имени Джеймса Нейсмита.

Кукуруза

За свою долгую жизнь Доусон Джордан никогда не мог рассчитывать на везение, которое сопутствовало в жизни его правнуку. К тому времени, как Доусону исполнилось 28 лет, он не только пережил несколько страшных личных утрат, но и был вынужден менять профессию, так как лес по рекам больше не сплавляли – зарождалась индустрия грузоперевозок. Продолжая работать на местных лесопилках, Доусон Джордан стал еще и испольщиком, как и большинство людей, населявших южные штаты. В те годы такая работа была тотемом низших классов общества.

Важнейшим элементом выживания на арендованной земле был собственный мул. По сути, животное, как объяснял кузен Уильям Генри Джордан, давало человеку высокий статус. «Когда я был ребенком, мул стоил дороже машины, потому что с мулом можно было заработать на хлеб».

Как последующие поколения фермеров будут закупать для своих хозяйств механизированное оборудование, так испольщики и арендаторы земли покупали или брали в аренду мулов, приобретая их у местных торговцев. Морис Юджин Джордан вспоминал: «Можно было взять мула [у торговца мулами], но если год случался неудачным, он приходил к тебе и забирал мула. Торговец семенами и удобрениями, у которого ты одалживал товар, мог сделать то же самое. Стоило только попасть на нехороший год, и все, ты в провале, из которого выбираться придется следующие год-два».

«Выбора у тебя не было, – объяснял Уильям Генри Джордан. – Никаких других альтернатив не было».

У таких мужчин, как Доусон Джордан и его сын, не было выхода из тех обстоятельств, но каким-то образом им удавалось прокормиться. Иногда они работали ранним утром на близлежащей ферме, где доили коров, а потом выводили их пастись. В самые плохие времена фермер мог обеднеть настолько, что ему приходилось отказываться от арендованного участка земли – он сдавал его по частям в аренду другим и сам всем руководил – и возвращаться к занятию испольщиной. «Там тебе нужно было работать на земле, – объяснял Уильям Генри Джордан, – а люди, владевшие фермой, предоставляли тебе мула, семена и удобрения. В конце сезона ты получал третью часть от того, что осталось. Много раз бывало такое, что не оставалось ничего».

Вот почему многие фермеры искали другие источники дохода – и именно поэтому самогоноварение стало столь важным занятием для многих из них. Фермеры Прибрежной равнины, черные и белые, гнали свой спиртной напиток из кукурузы начиная еще с колониальных времен. У большинства из них попросту не было денег на то, чтобы купить себе алкоголь, поэтому они делали его сами. «Издавна повелось так, что все, что у нас было, это кукурузный самогон, – объяснял Морис Юджин Джордан. – Его было много. Повсюду были перегонные кубы: на реке, в лесах, на болотах, в любых местах, где была хорошая вода».

Маловероятно, что Доусон Джордан когда-то намеренно планировал стать самогонщиком, но довольно скоро он приобрел репутацию важной фигуры в нелегальной торговле округа Пендер. Возможно, что впервые в этот бизнес он попал, еще когда сплавлял бревна по реке. «Те плоты могли быть полны виски, – сказал Морис Джордан, хитро засмеявшись. – Никто не скажет вам, что они перевозили».

Кукурузный самогон немного снимал напряжение тяжелой жизни. Он точно расслаблял атмосферу длинных ночей, делая консервативных фермеров чуть более открытыми к игровым развлечениям. Тяжко трудившиеся мужчины округа Пендер бросали кости, ставя на кон несколько пенни, суммы совершенно несравнимые с теми огромными цифрами пари, которые десятилетия спустя будет заключать Майкл.

«Ни у кого не было денег, чтобы что-то ставить, – говорил Морис Юджин Джордан. – Смысл был не в ставках, а в том, чтобы немного покидать кости». В этом весь характер Джорданов. Упорно трудись и находи себе развлечение по душе. В этом отношении Доусон тоже был первым в череде мужчин семьи Джорданов. Он знал, как развеселиться, сидя за одним столом с дьяволом. Он любил иногда выпить, покурить, а порой и развлечься с какой-нибудь женщиной в очередную длинную темную ночь в Каролине.

Новое поколение

Достигнув совершеннолетия в 1930-е, сын Доусона, Уильям Эдвард, стал известен как Медвард. Он устроился на работу водителем грузовика в компанию, занимавшуюся благоустройством. Скромная зарплата, которую он теперь получал, означала, что они с отцом больше не зависят исключительно от превратностей нелегкой судьбы испольщика, хотя Медвард и продолжал помогать отцу на ферме. Езда по округе на маленьком самосвале, на котором он развозил материалы для благоустройства и облагораживания территорий, также позволила Медварду обрести новый статус и возможность знакомиться с новыми людьми – такая перемена была довольно радикальной в сравнении с изолированной жизнью на ферме. Согласно свидетельствам членов семьи, он быстро обрел славу дамского угодника в округе.

В поздние подростковые годы он познакомился с довольно молодой женщиной Розабелл Хэнд, которая приходилась ему дальней родственницей со стороны семьи его матери. В 1935 г. она стала его женой, а два года спустя у них родился сын – отец Майкла. Они дали ему имя Джеймс Рэймонд Джордан.

Пара проживет многие десятилетия с Доусоном Джорданом под одной крышей, однако никогда, как кажется, не будет протестовать против его авторитетного присутствия в их тесном домике, том же, где вырастут Майкл Джордан и его братья и сестры. Розабелл была настолько же мягкой и милой в обращении, насколько ее свекор был громкогласным и неугомонным. Приближаясь к своему 50-летию, Доусон все чаще и чаще начал гулять с палочкой, но его слово продолжало оставаться самым веским в доме Джорданов.

Как и у большинства семейств фермеров, финансовые трудности были постоянным спутником в жизни Джорданов, но, по воспоминаниям членов семьи, они никогда не позволяли им слишком глубоко отражаться на своей жизни. Быть может, причина была в том, что Доусон с ранних лет понял, что в жизни есть масса вещей куда хуже, чем нехватка наличных для оплаты счетов. Когда финансовые неурядицы совсем подкосили семью, он наконец решился на то, что делали другие бедные испольщики и арендаторы земли. Он загрузил повозку, запряг в нее мула и поехал дальше.

Для начала новой жизни ему не пришлось далеко уезжать. Доусон, его сын, его беременная невестка и их маленький сын обосновались в фермерском поселении Тичи, едва ли дальше 25 миль от Холли Шелтер. Спустя недолгое время после переезда Розабелл родила мужу второго сына, Джина.

Всего же Розабелл Хэнд родила от Медварда четверых детей, а они, в свою очередь, привели в этот мир дюжину внуков, регулярно пополнявших численный состав обитателей скромного домохозяйства. Со временем Джорданам благодаря скопленной от доходов Медварда сумме удалось приобрести дешевый крошечный домик на Калико Бэй-роуд, на окраине Тичи. Там были три маленькие спальни и уборная, но для Доусона Джордана и его семьи это был настоящий замок. Он также станет центром мира в жизни молодого Майкла Джордана.

Пройдет немного времени, и Джорданы приобретут еще один участок земли на Калико Бэй-роуд: семья процветала благодаря работе Медварда и заработкам Доусона на самогоноварении, и вскоре ее стараниями в этой части Тичи появится маленький «спальный городок». Важность этой недвижимости для семьи с эмоциональной точки зрения поможет оценить тот факт, что десятилетия спустя Джорданы, несмотря на все богатство Майкла, сохранят дом в собственности и будут сдавать его внаем.

Помимо приобретенного благополучия самым важным сдвигом в жизни Доусона и его сына стал приход в их жизнь глубоко духовной Розабелл Джордан. Она искренне любила всех своих детей и внуков, и те отвечали ей взаимностью – она любила даже детей, родившихся у ее мужа на стороне в результате его романтических похождений. Мисс Белл, как ее часто называли, особенно гордилась своим старшим сыном. В Джеймсе Рэймонде Джордане было что-то особенное, отличавшее его от остальных. В нем была какая-то исключительная энергия, свет. Начнем с того, что он был весьма умен. К десяти годам он уже освоил вождение трактора и помогал отцу в поле, а потом показывал ему, как чинить сломавшуюся технику. К тому времени, как он стал молодым человеком, вся округа знала о его талантах механика и врожденной сноровке. Говорили, что Медвард в открытую недолюбливал Джеймса, но мальчик нашел себе другого идола в лице дедушки Доусона. Одной из отличительных черт Джеймса было умение невероятным образом концентрироваться, о чем всегда свидетельствовал высунутый язык во время выполнения какого-нибудь задания. По свидетельствам некоторых членов семьи, Джеймс перенял привычку высовывать язык у Доусона.

Пока Джеймс рос, превращаясь из ребенка в подростка, и работал вместе с отцом и дедом, он свободно перемещался по Холли, где родился на свет, и по Тичи, где вырос. «Он был довольно тихим, – вспоминал Морис Юджин Джордан, посещавший вместе с Джеймсом благотворительную старшую школу в Роуз-Хилл. – Если он не был с тобой знаком, он никогда не вел себя вызывающе». Однако если Джеймс тебя знал, он мог быть очень обаятельным, особенно с девушками, в точности как его отец Медвард. Как и многие подростки, он обожал моторы, бейсбол и автомобили, с одной оговоркой: он отлично разбирался во всем перечисленном. Это означало, что у него, как правило, всегда была работа на грузоперевозках, что давало подростку Джеймсу Джордану в 1950-е особый статус в местном обществе. Вдобавок он имел вкус к развлечениям и знал, где их отыскать, когда луна поднималась в небо и озаряла своим светом Прибрежную равнину. В то время как многие чернокожие жители региона намеренно избегали белых людей при любой возможности, Доусон и его внук Джеймс поступали ровно наоборот.

1950-е оставались тяжким временем для черных. Многие из них славно послужили своей стране во Вторую мировую войну, что позволило несколько смягчить негативный настрой по отношению к ним в обществе. И все же старые привычки еще крепко держались в населении Северной Каролины, что вскоре продемонстрирует надвигавшаяся борьба за гражданские права цветных. Дик Неэр, молодой белый морпех из Индианы, женился на местной девушке и обосновался в Уилмингтоне в 1954 г. Неэр любил бейсбол, как любили его и жители близлежащего городка Уоллес, и поэтому иногда он подвозил нескольких чернокожих ребят, когда ездил поиграть в мяч. Наверняка Неэр пересекался с Джеймсом Джорданом в 1950-е, они могли играть друг против друга в Уоллесе. Однако Неэр недолго играл там. Однажды вечером он возвратился домой и обнаружил, что у него во дворе припаркован чей-то пикап. Оказалось, что он принадлежал членам Клана, которые приехали вынести ему предупреждение о том, что негоже разъезжать с черными и участвовать в бейсбольных матчах в смешанных расовых составах. Неэр проигнорировал их предупреждение, но члены Клана вскоре вновь пришли с визитом к нему в дом. Во второй раз они сказали ему, что больше предупреждать не будут. Неэр перестал ездить в Уоллес играть в бейсбол. Впрочем, Уилмингтон он не покинул и много лет спустя стал тренером молодого Майкла Джордана по бейсболу.

В такой атмосфере Доусон Джордан и его семья были слишком озабочены каждодневными жизненными проблемами, чтобы по-настоящему планировать будущее и верить в то, что оно будет светлым. Но даже при этом члены семьи и соседи видели, что Джеймс Джордан – представитель нового поколения, которому, быть может, удастся уйти от привычек старого мира и жить в новой, лучшей реальности. Тогда, на заре 1950-х, мало кто из них представлял себе, какой будет эта новая жизнь, и не думал о том, каким причудливым образом в ней будут сочетаться надежда на лучшее и боль разочарований. Можно легко заключить, что, если бы Джорданы знали, какие невероятные сюрпризы готовит им будущее, они наверняка со всех ног рванули бы ему навстречу. Хотя, как скажут потом некоторые члены семьи, были все шансы и на то, что они захотят от него убежать подальше.

Часть II
Ранние годы

Глава 3
Влияние

Если прадед Доусон Джордан был тем, кто собрал хворост для будущего огня жизни Майкла, то мать Майкла Делорис Пиплс стала тем, кто разжег пламя. Она родилась в сентябре 1941 г. в относительно обеспеченной семье из местечка Роки-Пойнт, что в Северной Каролине. Ее отец, Эдвард Пиплс, был холодным, кто-то даже мог сказать, что начисто лишенным чувства юмора человеком, известным своими большими амбициями и трудолюбием. Живя среди многих разочарованных жизнью нищих чернокожих фермеров, будучи выходцем из поколения мужчин, всю жизнь не вылезавших из рабочих комбинезонов и находившихся в смертельной ловушке экономической системы, практически гарантировавшей им провал и неудачу, Эдвард Пиплс сумел добиться успеха в жизни, что в ту пору было редким явлением.

«Я знал ее отца, – вспоминал Морис Юджин Джордан. – Старичок Эдвард Пиплс не был испольщиком. У него была собственная ферма».

Поскольку доступа в политику у чернокожих в ту эпоху не было, Эдвард Пиплс вместе с рядом черных предпринимателей Северной Каролины сконцентрировался на экономическом развитии. «Черная Уолл-стрит» процветала в близлежащем Дареме под руководством Джона Меррика, основавшего несколько страховых компаний и банков. Эдварду Пиплсу с его скромными достижениями было не тягаться с таким успехом, но документы эпохи свидетельствуют, что он неутомимо шел к своей цели: заработать как можно больше денег. Помимо фермерского хозяйства отец Делорис работал на Casey Lumber Company, занимавшуюся пиломатериалами в Роки-Пойнт, а его супруга Инес служила в прислугах. И хотя богатыми Пиплсы не были, бедными их тоже никак нельзя было назвать. Им удавалось успешно преодолевать опасности и трудности, сведшие в могилу многих фермеров, черных и белых, в первые десятилетия XX в. В эту эпоху болезней и разгула смертности Пиплсы так же, как и Джорданы, хлебнули горя. Но все же им удалось стать землевладельцами, которые могли позволить себе свободно жить и работать на благо своих интересов. И хотя о Пиплсах мало что известно, а упоминания о них в истории жизни Джордана редки, нет никаких сомнений в том, что трудовая этика и решимость семьи передались матери Майкла, она пронесла их через свою жизнь и передала своему знаменитому сыну.

Историю семьи Джорданов пересказывают снова и снова, но во многих аспектах повествование отдает фальшью, и это понятно.

Всякий раз, когда какие-то семьи обретали невероятную славу и богатство, оказываясь в центре всеобщего внимания, они быстро придумывали целую мифологию своей жизни. Зачастую это делалось из чувства самосохранения, для защиты членов семьи от всепожирающей поп-культуры, управляемой средствами массовой информации.

Делорис Джордан приходилось защищать свою семью во многих ситуациях, по мере того как ее сын становился все более и более известным в 1980-е. Поэтому нет ничего удивительного, что она начала создавать такой ложный нарратив жизни семьи, опускавший и приукрашивавший многие неприятные факты настоящей истории. Она делала это сначала в интервью, а позже в своей книге Family First, в которой делилась советами по воспитанию детей и как бы невзначай подсказывала, как семьи могут вырастить своих детей «такими, как Майк». Книга, ставшая бестселлером, позволила миссис Джордан объездить полмира и публично выступать на тему семейной жизни и характерных для нее проблем.

Настоящая правда жизни Делорис Джордан куда как сильнее, чем выдуманная история, потому что раскрывает ее характер, а позже покажет ее способность проводить семью через тяжелейшие испытания. Мало сомнений в том, что препятствия, с которыми столкнулась Делорис Джордан в жизни, распалили ее стремление поднять семью на ноги. В результате они же стали топливом для реактивного «Его Воздушества» (Air Jordan).

Роки-Пойнт

Надлежащим образом семьи, чьи гены унаследует Майкл Джордан, впервые повстречались в тесном гимнастическом зале, полном оживленных, ликующих студентов. Если верить расплывчатым воспоминаниям местных жителей и членов семьи, Джеймс вместе со своим младшим братом Джином Джорданом играли за команду благотворительной школы, братья Делорис – Эдвард и Юджин Пиплс – за тренировочную школу округа Пендер в Роки-Пойнт. В те годы обе школы соперничали друг с другом, и люди вспоминают, что мальчики были толковыми игроками.

Помнят они и о любви студентов и преподавателей к Роки-Пойнт. Открывшаяся в 1917 г. школа была одной из 5000 школ, магазинов и домов для учителей, построенных для афроамериканцев по всей стране на деньги Фонда Розенвальда – траста, учрежденного президентом компании Sears, Roebuck and Company Джулиусом Розенвальдом. Оборудование, собранное для этого проекта, не всегда было самым лучшим; подержанная мебель и книги, часто с вырванными страницами, передавались чернокожим из школ для белых со всей страны. «Мы получали то, что они уже сносили», – вспоминал Уильям Генри Джордан, родственник семьи. Но в эпоху, когда образование чернокожих было в лучшем случае второстепенной задачей для местных школьных советов, преданные делу учителя готовили студентов к вызовам и проблемам абсолютно любого рода, что сделало Роки-Пойнт важным местом для афроамериканского населения округа Пендер, и эта значимость сохранялась вплоть до начала интеграции чернокожих в социально-политическую жизнь США в конце 1960-х.

Баскетбольные матчи проводились после уроков в помещении школьного актового зала и часто продолжались до вечера. Делорис изначально сообщила журналистам о том, что игра, сведшая ее с Джеймсом, имела место в 1956 г., когда ей было 15. Однако в книге Family First она скорректировала эту неточную информацию, написав, что на самом деле повстречала своего будущего мужа после игры, состоявшейся в 1954-м.

Тогда ей только исполнилось 13 лет, и мысль о том, чтобы стать частью того духа, что царил в школе в Роки-Пойнт, по-настоящему волновала ее. Она была бойкой и смелой девчонкой, но при этом была хорошей дочерью. Она часто молилась и регулярно ходила в церковь вместе со своей семьей.

«Она была хорошей ученицей, когда я занималась с ней», – вспоминала Мэри Фэйзон, бывшая преподавательница в Роки-Пойнт. Неясно, сыграл ли Джеймс за благотворительную школу в тот вечер. Ему было 17, он готовился кончать школу и к тому же водил машину, что указывает на улучшение финансовой ситуации в семье Джорданов, равно как и на его склонность к увлечению механикой.

Как это часто бывает в подростковых историях любви, она заметила его еще до того, как он обратил на нее внимание. У него были глаза, как у лани, и высокие скулы, но привлекло ее в нем не это. «Меня притягивал его характер, – объясняла она. – Что же до внешнего вида, то он ничем особенным не выделялся на фоне других парней. Он был открытым, обладал хорошим чувством юмора и был добрым, заботливым человеком».

После игры Делорис и несколько ее кузенов запрыгнули на заднее сиденье его машины, чтобы поехать домой. Когда они проезжали мимо ее дома, она попросила остановиться.

– О, а я и не знал, что тут еще кто-то есть, – сказал он. – А ты довольно милая.

– А ты довольно дерзкий, – якобы парировала она.

– Может быть. Но однажды я на тебе женюсь, – так ответил он, если верить ее воспоминаниям.

– Я знала, что он гуляет с другими девушками, – говорила она. – Я держалась от него подальше.

Делорис побежала домой и, забегая внутрь, громко хлопнула дверью, как это часто делают 13-летние девочки.

Живя в таком маленьком сообществе, Джеймс Джордан наверняка был в курсе, что Эдвард Пиплс работал на своей собственной земле, и не мог не заметить, что дом приглянувшейся ему девочки был больше всех прочих домов. Это был двухэтажный каркасный дом, смотревший на дорогу чуть из глубины. «Во дворе было много больших и старых тенистых деревьев», – вспоминал Морис Юджин Джордан.

«Многие цветные люди тогда были просто работягами на фермах», – добавлял он, поясняя, что предприимчивый трудоголик Эдвард Пиплс держал свой участок земли, который круглый год приносил ему доход, продолжая при этом работать в Casey Lumber Company. Помимо фермерства Эдвард Пиплс вкладывал время и деньги в другое доходное предприятие: следуя примеру многих своих соседей, он гнал самогон. Более того, Пиплс, как говорят, был близок с Дэвидом Джорданом, одним из многих кузенов Доусона Джордана, промышлявших самогоноварением. Как объяснял Морис Юджин Джордан, «у них было порядочно дистилляторов. Инспектора находили их, громили, но проходило время, и они снова начинали работать. Ключ к успеху был – не быть пойманными».

Довольно скоро Джеймс обратился к Эдварду Пиплсу по поводу Лоис, как он называл девочку, с которой хотел встречаться. Много работавший и не любивший праздной ерунды Пиплс не очень-то проникся этой идеей. «Она недостаточно взрослая», – отвечал он. Впрочем, у молодой любви – не говоря уже об амбициях – были свои планы на этот счет. Двое вскоре начали встречаться, несмотря на неодобрение родителей. «Мы быстро полюбили друг друга и встречались следующие три года», – вспоминала Делорис.

Их отношения не утратили своего огонька даже после того, как Джеймс по окончании школы в 1955 г. вступил в Военно-воздушные силы, что стало большим поводом для гордости его отца и деда. Пока Джеймс проходил обучение в Техасе, семья Делорис отправила ее в Алабаму жить вместе с дядей и посещать двухлетние курсы по косметологии. Она утверждала, что переезд был задуман родителями в попытке немного притормозить ее отношения с молодым авиатором, но к тому времени они уже набрали крейсерскую скорость. К началу 1957 г. ей было 15 и она была беременна – этот факт не упомянут в ее мемуарах, – а вдобавок была вынуждена мириться с гневом семьи. Внезапный отъезд в Алабаму был типичным для тех времен решением проблемы: беременных девушек-подростков часто отправляли восвояси рожать и воспитывать ребенка.

В апреле того же года и Джеймс, и Делорис уже возвратились в округ Пендер и отправились вместе в кино, по всей видимости, чтобы разобраться в ситуации. Решение пришло, когда он сделал ей предложение в своей машине после сеанса. Как только Джеймс поступил по всей законности, она сообщила родителям, что не вернется в Алабаму, и это решение, судя по всему, тоже не очень хорошо приняли. Годы спустя она скажет, что ее мать настаивала на том, чтобы она вернулась в школу и продолжила учиться. «Моей маме следовало посадить меня на поезд», – сказала однажды Делорис репортеру.

Вместо этого она въехала в многолюдный дом своего жениха в Тичи, где по-прежнему всем заправлял Доусон Джордан, – ему было уже 66. Там беременная девушка вскоре крепко подружилась с Розабелл Джордан, которой только исполнилось 40. Благочестивая мирская женщина любила детей, любила, когда ее маленький дом был полон приглашенных родственников и друзей, приезжавших на праздники и в выходные. Делорис стала называть мать Джеймса «мисс Белл», а со временем, когда ее отношения с собственными родителями стали очень натянутыми, Делорис нашла опору и поддержку в лице этой мудрой и заботливой женщины. Дружба между двумя женщинами со временем свяжет их крепчайшими семейными узами, что в будущем повлияет на карьерный успех Майкла Джордана.

В сентябре того же года Джеймс и Делорис отметили рождение своего первого ребенка, Джеймса Рональда. Молодая мать, которой только исполнилось 16, прижимала дитя к груди и раздумывала: что же готовит ему этот мир? Со временем ребенок вырастет в трудолюбивого молодого человека, каким был отец самой Делорис. Ронни, как его все будут называть, в старших классах школы работал на двух работах: водил школьный автобус, а вечерами управлял местным рестораном, – одновременно выделяясь отличной службой в младшем корпусе подготовки офицеров резерва, чем вызывал большую гордость родителей. Этот первый сын, казалось, перенял авторитет и командирские повадки Доусона Джордана. Он сделал примечательную карьеру в армии США, где был старшиной и неоднократно выезжал на боевые задания.

Делорис принесла нового ребенка в и без того многолюдный дом Джорданов. Джеймса приписали к базе в регионе Тайдуотер, в Виргинии, что чуть дальше чем в двух часах езды от дома, и по выходным он приезжал проведать своего маленького сына. Позже Делорис призналась, что в тот период впервые начала сомневаться в правильности своего выбора и винить себя за такой поворот жизни. Она жаждала чаще видеться со своей семьей, но они жили почти в получасе езды от нее, в Роки-Пойнт. Она продолжала верить в лучшее, а ее свекровь помогала ей не утратить позитивный настрой окончательно. Джеймс со своей стороны выполнял свои обязательства, он был убежден, что приобретенный на службе опыт поможет ему стать кормильцем семьи и обеспечит его детям жизнь, какую имели дети из среднего класса.

Бруклин, Тичи

В 1959 г. в молодой семье Джеймса Джордана появился второй ребенок, девочка Делорис. В первые годы жизни ребенок носил имя Делорес, но во взрослую жизнь она входила уже под именем Делорис. Чтобы не путаться, члены семьи называли ее просто Сис. В тот же год Джеймс уволился из рядов ВВС и возвратился в Тичи, где стал работать на местной текстильной фабрике. Какое-то время молодой семье приходилось ютиться в доме родителей Джеймса, но потом они смогли построить маленький домик на Калико Бэй-роуд, напротив дома Доусона, Медварда и Розабелл.

Близкое соседство дедушки и бабушки будет очень кстати, так как к 23 годам Делорис Джордан успеет родить пятерых детей. В ранние годы их жизни основное бремя по воспитанию детей упадет на плечи Розабелл Джордан, у которой было только одно желание: купать в любви и заботе каждого своего внука. Но какими бы крепкими ни были узы большого семейства Джорданов, время, проведенное Делорис в Алабаме, и служба, которую Джеймс прошел в ВВС, открыли обоим глаза на очевидную правду: за пределами Северной Каролины есть целый огромный мир. И так вышло, что во время строительства своего дома на Калико Бэй-роуд они начали ощущать глубоко сидевшее в них желание получить от этой жизни чуть больше, чем могли предложить маленькие фермерские сообщества Тичи и Уоллеса.

В этом отношении они ничем не отличались от миллионов других представителей своего поколения. В особенности это касалось афроамериканцев, которые делали первые глотки свежего воздуха после стольких лет удушающих притеснений. Крепостная система испольщины и фермерства на арендованных землях начала отмирать после Великой депрессии и Второй мировой войны, которые ускорили переезд миллионов чернокожих жителей из сельской местности в крупные города (особенно на севере), где они искали новые экономические возможности для выживания.

Марш за свободу начал набирать обороты 1 февраля 1960 г., когда четверо чернокожих студентов из Сельскохозяйственного и технического университета Северной Каролины (A&T) отправились в магазин Woolworth в Гринсборо, сделали там кое-какие покупки, а потом присели за буфетную стойку, заказав себе кофе. Их простые действия эхом разнесутся по всей Северной Каролине. Управляющие магазина проигнорировали студентов, и тогда они в ответ решили в тишине досидеть до его закрытия. Следующим утром студенты A&T вернулись в магазин в компании пятерых друзей и вновь попросили обслужить их за буфетом. Натолкнувшись на полное молчание управляющих магазина, студенты начали так называемую сидячую забастовку, тихую и мирную демонстрацию протеста. Вскоре в магазин стала приходить белая молодежь, дразнившая чернокожих и швырявшая в них окурки, но в других городах штата: в Уинстон-Сейлеме, Дареме, Шарлотт, Роли и Хай-Пойнте, стали появляться аналогичные протестные группы. А потом движение раскинулось на 15 городов и еще большее число магазинов Woolworth по всей стране, и всего-то за две недели. Woolworth, общенациональная сеть магазинов, вскоре смягчила свою политику и начала обслуживать чернокожих клиентов в своих буфетах. Компания явно не хотела, чтобы в общественном сознании ее имя ассоциировалось с расистским скандалом, запечатлеть который могли телекамеры национального телевидения.

Разворачивавшееся движение за гражданские права было лишь одним элементом невероятного культурного сдвига, затронувшего всю страну. С этими переменами пришла надежда на новую жизнь, и Джеймс с Делорис не могли не заразиться этими оптимистичными ожиданиями. Время было волнующее, но все-таки непонятное и по-прежнему весьма опасное. В начале 1962 г. Делорис родила второго сына, Ларри; два месяца спустя она узнала, что вскоре у нее будет еще один ребенок. Вскоре после этого 21-летняя Делорис и ее муж взяли под мышку маленького Ларри и направились в Бруклин, Нью-Йорк, где прожили почти два года, пока Джеймс, реализуя право, данное ему G.I.Bill[6], постигал премудрости сборки, ремонта и обслуживания гидравлического оборудования, что стало логичным продолжением образования, полученного им во время службы в ВВС. При переезде двух старших детей – оба были младше пяти лет и еще только подрастали – пришлось оставить под опекой дедушки и бабушки почти на два года. Позже Делорис Джордан обмолвится, что фактически у нее и Джеймса было две семьи: старшие дети, оставшиеся в Каролине, и младшие. По этой причине их семью разделит немаленький барьер.

Какими бы жизнерадостными ни были юные члены семьи, разрыв с родителями изменил их, закалив характеры. Джорданы не пробыли в Нью-Йорке и двух недель, когда Делорис получила вести о внезапной смерти своей матери Инес. Шок от утраты и резкий наплыв горя и страданий поразил Делорис до глубины души и поставил под угрозу жизнь ее еще не родившегося ребенка. Доктор прописал ей постельный режим на неделю. «Едва не случившийся выкидыш мы переживали очень тяжело», – вспоминал годы спустя Джеймс Джордан.

Отношения между Делорис и ее матерью улучшились после сложного периода, включившего в себя раннюю беременность девушки и ее замужество, но неразрешенные противоречия все еще оставались, как это часто бывает в случае с внезапной и преждевременной смертью близкого человека. Горе Делорис усугублялось сложной беременностью и общей ситуацией: она была вдали от дома, в незнакомом многолюдном городе. Роды выдались особенно трудными и неспокойными. Схватки начались у Делорис раньше запланированного, что объясняет то, как она оказалась в госпитале Камберленд в Бруклине, хотя ее врач принимал на Манхэттене. Еще до того, как санитары госпиталя успели положить Делорис на коляску, чтобы доставить ее в отделение скорой помощи, на свет появился поразительно крепкий и крупный мальчик, покрытый слизью и пытавшийся вдохнуть полной грудью. День был воскресный, 17 февраля 1963 г. «Когда Майкл родился, мы подумали, что с ним, наверное, что-то не так, – рассказывал Джеймс Джордан много позже в интервью газете Chicago Tribune. – Когда он родился, у него из носа текла кровь. Его продержали в госпитале еще три дня после того, как выписали Делорис. До пятилетнего возраста у него без видимых причин периодически текла кровь из носа, потом это прекратилось». «После рождения Майкла доктора продержали его у себя еще несколько дней, чтобы удостовериться, что его легкие прочистились от слизи», – вспоминала его мать.

Появление ребенка во многих смыслах утешило Делорис, горевавшую на протяжении нескольких месяцев. «Я всегда говорила, что рождение Майкла было сродни знаку свыше, – объясняла она позже. – Вынашивая Майкла, я внезапно потеряла свою маму, а он стал настоящей находкой. Майкл стал для меня счастьем, которое Бог ниспослал мне после очень грустного периода моей жизни».

Позже Майкл узнает подробности своего появления на свет из чикагских газет, от журналистов, которые соберут свидетельства у членов его семьи. «У меня до сих пор легко может пойти кровь из носа, – говорил он Бобу Сакамото из Tribune. – Эту историю мама никогда мне не рассказывала. Единственное, о чем она рассказывала, это об одном эпизоде, когда я, будучи младенцем, упал за кроватку и чуть не задохнулся. В жизни я несколько раз оказывался на волоске от смерти».

Едва не случившаяся гибель ребенка от удушения – это случилось, когда семья возвратилась в Северную Каролину, – лишь усилила беспокойство матери по поводу ее «особого подарка свыше». «Он был таким жизнерадостным ребенком, – вспоминала она. – Никогда не плакал. Просто покорми его и дай с чем-нибудь поиграть, и с ним все будет хорошо».

Когда Майклу исполнилось пять месяцев, семья возвратилась из Бруклина в свой дом на Калико Бэй-роуд в Тичи. Они переезжали, когда Делорис забеременела в последний раз (следующим ребенком стала дочь Розлин). По возвращении Джеймс устроился работником технического обслуживания на завод General Electric в Касл-Хейн, неподалеку от Уилмингтона, с успехом применив полученное образование на практике.

Вскоре молодая мать очутилась в крошечном доме с пятью детьми, четверо из которых были младше пяти лет. Муж называл ее Лоис, как и остальные члены семьи. А она ласково называла его Рэй. За время службы в рядах ВВС, работы на ферме и заводе GE он обзавелся впечатляющим телом. И хотя обычно он был человеком дружелюбным и отзывчивым, но стал все чаще демонстрировать свою суровую сторону. В обращении с детьми он оказался человеком строгим, постоянно давал им задания и поручения независимо от того, его это дети были или чужие.

Вскоре дети из ближайших окрестностей уже знали: с Рэем шутки плохи. Он вмиг надерет тебе уши.

Годы своего взросления Майкл провел на сонной Калико Бэй-роуд. По воспоминаниям и свидетельствам всех, его было легко рассмешить, он любил угождать, был голоден до развлечений и из-за этого ему порой перепадало ремня. «Приходилось приучать его к дисциплине, – вспоминала как-то Делорис Джордан. – Он постоянно испытывал тебя на прочность. Майкл всегда во что-нибудь ввязывался».

В двухлетнем возрасте он в один из вечеров бродил около дома, пока его отец занимался с машиной на заднем дворе. Отец работал с лампой, которая двумя удлинителями, тянувшимися по влажной земле, была подключена к розетке на кухне. Еще до того, как отец успел помешать ему, только начавший ходить Майкл схватил оба удлинителя в месте их соединения. Разряд тока отбросил его на три фута, сильно напугав. Никаких других повреждений ребенок не получил.

И без того строгие с детьми Джорданы после этого инцидента решили усилить контроль над ними. Никому из детей не дозволялось покидать дом без разрешения ни при каких обстоятельствах. Каждый вечер они должны были быть в кровати к восьми часам вечера независимо от того, играют ли соседские дети на улице или уже разошлись по домам. Но по мере взросления Майкла довольно быстро стало понятно, что его широкую натуру не удержать такими запретами.

Как-то раз он попал в переплет, когда решил облить бензином осиное гнездо под повозкой дедули Доусона. За этим последовало приключение со стульями, стоявшими на лужайке у дома: он сложил их в удивительно высокую башню, чтобы продемонстрировать всем свою удаль и умение летать. После этой истории на руке у него остался длинный порез.

Джеймс Джордан дождаться не мог дня, когда его дети достаточно подрастут, чтобы держать в руках биту. Он всегда с большим желанием тащил их на задний двор, чтобы побросать в их сторону бейсбольный мяч и научить их правильному замаху. Однажды Майкл ударил битой по куску деревяшки с вбитым в нее гвоздем, а мгновение спустя обнаружил, что пущенный им снаряд ударил его сестру по голове и там застрял.

Самый памятный случай приключился с ним в четырехлетнем возрасте, когда он выскользнул из родительского дома и, перебежав дорогу, оказался в доме дедушки, где обнаружил своего старшего кузена, рубившего дрова. Маленький Майк пару раз взмахнул топором, после чего кузен предложил ему пари: он обещал дать ему доллар, если Майк сможет отрубить себе палец на ноге. Жаждавший впечатлить старшего мальчик поднял топор и дал ему упасть себе на носок, после этого тут же взвыл от боли и рванул назад к матери через дорогу, прыгая на одной ноге, крича и истекая кровью.

«Он был непослушным ребенком», – будет вспоминать позже Джеймс Джордан с улыбкой на лице.

Сис, старшая девочка в семье, вспоминала, что у ее родителей в семье были свои любимчики. Она вместе с Ларри была любимым ребенком отца, а мать души не чаяла в Ронни и маленьком Майкле, у которых было всего 11 месяцев разницы в возрасте. Роз, последний ребенок в семье, купалась во всеобщей безраздельной любви и ласке. Живя в таком населенном и всегда оживленном доме, молодой Майкл Джордан стремился активно конкурировать за внимание к себе, и эта необходимость обозначила дальнейшую динамику всей его жизни. Он всегда любил и умел угождать – сначала родителям и семье, а позже тренерам и обожавшей его публике.

«Он в совершенстве постиг мастерство развлечения и часами мог забавлять нас, – вспоминала о тех ранних годах Сис. – Он делал все, что способно было вызвать улыбку, усмешку или хохот: танцевал, пел, поддразнивал. Он никогда не удовлетворялся игрой в одиночестве, ему всегда нужна была аудитория, он не позволял нам игнорировать его, как бы сильно мы ни пытались».

Снова переезд

Идиллия раннего детства Майкла в Тичи не часто встречалась в Америке 1960-х. Но еще до того, как он начал ходить в детский сад осенью 1968-го, обстоятельства драматичным образом изменились. В январе того года Джеймс и Делорис Джордан продали свой дом в Тичи, собрали чемоданы и перебрались в Уилмингтон, что примерно в 60 милях в сторону побережья. Одной из причин переезда была усталость Джеймса от каждодневных сорокаминутных поездок на завод GE в Касл-Хейн. Но более значимым поводом переехать, как расскажет позже Делорис Джордан, было желание семьи познать жизнь за пределами деревни, в том числе предоставить больше возможностей для своих детей. Они продолжили жить достаточно близко от дедушки и бабушки и собирались совершать частые визиты в Уоллес и Тичи. В частности, они дали обещание, что будут возвращаться хотя бы один выходной в месяц, чтобы присутствовать на службах в африканской методистской епископальной церкви Рокфиш, десятилетиями бывшей для семьи Джордан местом поклонения.

Они едва успели распаковать свои вещи в Уилмингтоне, как пришло известие об убийстве Мартина Лютера Кинга-младшего, приведшее в замешательство всю страну. Даже в Уоллесе и Тичи черные и белые начали конфликтовать после произошедшего убийства, а в Уилмингтоне было ничуть не лучше. С 1950-х гг. местное общество добилось кое-какого прогресса по части расовых отношений: лидеры сообщества увидели, что привлечение инвестиций в округ и развитие в нем бизнеса требовали перемен в старом укладе жизни. Уилмингтон долгое время был железнодорожным узлом, пока в 1955-м железная дорога Атлантического побережья США не перенесла свой центральный офис в Джексонвилл, чем вынудила Уилмингтон искать варианты трудоустроить население в новой отрасли. Компании вроде General Electric заявили, что согласятся разместить свои предприятия в Уилмингтоне только в том случае, если город сделает равными трудовые возможности для всех жителей.

Но даже при этом расовая атмосфера в Уилмингтоне оставалась напряженной. Джорданы перебрались в город как раз тогда, когда школы начали реализацию утвержденного судом плана по десегрегации, вызвавшего большой скандал и много негатива. Центральное место в умах людей и газетах занимали планы города по объединению черных и белых в общих школах. Поскольку начальные школы, согласно плану, должны были последними пройти через процесс интеграции, Майклу и другим чернокожим ученикам пришлось той осенью начинать учебу в классах, все еще разделенных по расовому признаку.

Атмосфера накалялась до тех пор, пока наконец в феврале 1971 г. не случился взрыв: он прогремел в бакалейной лавке, которой владели белые в районе, населенном преимущественно чернокожими. Десять человек, девять черных мужчин и белая женщина, были позже арестованы по подозрению в причастности к инциденту и получили внушительные тюремные сроки по итогам расследования. Эта группа лиц, прозванная в прессе «уилмингтонской десяткой», подавала коллективные апелляции, добиваясь ликвидации расовой дискриминации в школах Северной Каролины. Сообщения об этом проскакивали в газетах еще долгие годы, прежде чем федеральный суд отменил их приговоры.

Неблагоприятный климат расового конфликта усилил беспокойство Делорис Джордан за своих детей, приписанных к новым школам округи.

Семья недолго пожила в одном месте и вскоре перебралась в район Уивер Экрс, на улицу Гордон-роуд. Какое-то время они жили там, пока не переехали вновь, в дом в том же квартале. Новым жилищем стал многоуровневый дом из кирпича и досок. Джеймс Джордан построил его на участке земли в 12 акров[7], в тени сосен. Он был удобно расположен относительно пригородных школ округа Нью-Хановер и при этом находился достаточно близко к центру города. Океан был всего в нескольких милях, и порой тихими летними вечерами Джеймс и Делорис сбегали на побережье, чтобы приятно провести там время. У молодого Майкла же, наоборот, вскоре развилось стойкое отвращение к воде. Примерно в семилетнем возрасте он плавал вместе с другом в океане, как вдруг друг запаниковал и вцепился в Майкла. Майкл отплыл в сторону, чтобы не дать мальчишке утянуть себя под воду, и ребенок утонул. Несколько лет спустя Майкл и сам попал в беду в бассейне во время поездки на бейсбол, и тогда другим пришлось вытаскивать его из воды. Спустя еще несколько лет одна из его подруг по колледжу утонула, приехав к родителям на праздник.

«Я не связываюсь с водой» – известно, что Джордан не раз произносил эти слова впоследствии.

Уивер Экрс был относительно молодым кварталом, населенным по большей части черными, но там жили и семьи других рас, и уживаться им удавалось вполне мирно. Джеймс и Делорис приучали своих детей уважительно относиться ко всем людям, объясняя им, что от стереотипов толку мало. Нужно обращаться с людьми как с людьми, вне зависимости от их цвета кожи, – было их кредо. И действительно, по соседству с Джорданами на Калико Бэй-роуд жила белая семья, и дети без проблем играли со своими сверстниками. Открытость семьи и широта взглядов молодых родителей означали, что Джорданы были готовы идти на большие жертвы, чтобы подготовить своих детей к жизни в совершенно новом мире.

Толерантное отношение к окружающим стало отличительной чертой ранних лет жизни Джордана в Уилмингтоне. К третьему классу школы Майкл крепко подружился с Дэвидом Бриджерсом, белым соседом и одноклассником. Они продолжили тесно общаться и спустя много лет после того, как один из них стал мировой знаменитостью. Ребята вместе играли в бейсбол и катались на велосипедах, заодно исследуя леса и русла ручьев по всему Уивер Экрс. Бриджерс был сыном таксиста, его семья недавно перебралась из Южной Дакоты. Когда брак его родителей треснул, связь Бриджерса с Майклом стала лишь крепче. Они оба разделяли любовь отца Майкла к бейсболу, и Дэвид был желанным гостем в доме Джорданов. Бриджерс и Джордан поочередно играли роль питчеров в сильной местной команде Младшей лиги. Тот из них, кто не был питчером, занимал позицию центрального принимающего игрока.

«Перед каждой подачей я смотрел на Майкла, стоявшего в центре, а он показывал мне поднятый большой палец, – вспоминал как-то Бриджерс. – Когда на горке стоял он, я делал то же самое».

Одним знойным днем, еще до того как у Майкла развилась боязнь воды, они, думая, что соседи уехали и дома никого нет, пробрались к ним на задний двор, чтобы окунуться в бассейне. Хозяева дома увидели мальчишек и заставили их вылезти из воды, но сделали это так, что оба ребенка почувствовали расовый подтекст в их словах.

«Они увидели Майка и вышвырнули нас обоих со двора, – рассказывал Бриджерс. – Остаток пути на велосипеде мы проехали молча. Я спросил у него, знает ли он, почему они выгнали нас. Он сказал «да». Я спросил, переживает ли он на этот счет. Он сказал «нет». А потом просто улыбнулся. Я никогда не забуду этого. Он сказал: «Я хорошо охладился. А ты?»

Глава 4
Соперник

Чтобы завести его, требовалось всего несколько слов, а порой было достаточно и едва заметной ухмылки. Вдобавок он обладал магической способностью создать конфликтную ситуацию практически из ничего. Это они все осознают позже. Он запоминал внешне казавшиеся бессмысленными подколки или жесты и глубоко отпечатывал их в своем сердце, где они хранились, сияя радиоактивным излучением, они были ядерными топливными стержнями его великого внутреннего пламени.

Только много позже публика придет к пониманию того, сколько внимания он уделял даже самым мельчайшим деталям, насколько был неспособен о них забыть. Многие наблюдатели полагали, что эти «конфликты» были поводом посмеяться для самого Майкла, считали их маленькими инструментами выплескивания спортивной злости и адреналина и что он шутя мог отбросить их в сторону, как только с ними было покончено, как только очередная победа была им добыта в пылу борьбы. Но он не мог отбросить их, как не мог, скажем, отрезать себе правую руку. Они были настолько же естественны для его натуры, как и его длинный язык. Многие из слов, глубоко оскорбительных в понимании Майкла Джордана, зачастую были весьма далеки от того, чтобы их можно было считать жестокими упреками, кроме разве что самых первых и, как окажется ясно потом, самых важных.

«Иди в дом к женщинам».

Из миллионов фраз и предложений, что произнес Джеймс Джордан в адрес своего младшего сына, эта станет самой ярко сияющей, словно неоновая вывеска, и помнить ее Майкл будет еще много десятилетий.

«Мой отец был человеком механики, – вспоминал потом Джордан. – Он всегда старался скопить денег, занимаясь починкой всех машин в округе. А мои старшие братья помогали ему в работе. Он просил их дать ему ключ девять на шестнадцать, и они давали. Он вылезал оттуда и просил меня дать ему ключ девять на шестнадцать, а я понятия не имел, о чем он вообще говорит. Он раздражался и говорил мне: «Ты ни черта не знаешь, что делаешь. Иди домой к женщинам»».

Слова отца зазвенели в его ушах, как вызов, брошенный его подростковой мужественности. Даже тогда, когда первые гормональные всплески начали уплотнять его черты, внешне он оставался невинным, словно херувим, что обожали его сестры и братья, как и мать, с восторгом заключавшая его в свои объятия. Но это была лишь маскировка.

Злые слова его отца забрались куда-то глубоко внутрь его существа и активировали там какую-то заблудшую цепь ДНК, породив мутацию его соревновательного духа: он стал настолько крепким, что казалось, будто он из титана. Они содержали в себе все то презрение, с каким Майкл сталкивался почти каждый день на протяжении всех лет своего взросления в доме Джорданов, оно проявлялось в поведении, в отношении к нему.

«Годы спустя, – вспоминала его сестра Делорис, – в первые месяцы своей карьеры в NBA, он признался мне, что отношение к нему отца и заявление о том, что Майкл совершенно бестолков, стали той силой, что мотивировала его… Каждое достижение, каждый успех были для него словно боевой клич, которым он сопровождал очередную победу над отцом и его негативными представлениями о себе».

Майкл и сам потом расскажет, что в детстве отчетливо ощущал более благосклонное отношение отца к Ларри, старшему брату.

Джеймс Джордан и сам столкнулся с подобным отношением к себе со стороны своего отца. О презрении Медварда к нему в семье хорошо знали. Джеймс подтверждал это, и именно такое презрение мотивировало его уехать из Тичи, чтобы доказать свою состоятельность службой в ВВС. Медвард гордился своим сыном, говорят члены семьи, но никогда не мог отыскать способа выразить это в разговорах лицом к лицу.

Джеймс отвечал ему своими аргументами снова и снова, добиваясь в жизни многого, о чем его отец не мог и мечтать. Этим часто занимаются отпрыски отцов, не баловавших своих детей одобрением. Даже не осознавая этого, они зацикливаются на необходимости дать опровержение своей несостоятельности и постоянно доказывают отцам их неправоту, вновь и вновь отказываясь «просто идти в дом». И продолжают это делать даже тогда, когда отец обратился в прах, словно подсознательно пытаются докричаться в бездну времени до своего старика в попытке его переспорить.

Примерно тогда же, когда он «посоветовал» Майклу жить среди женщин, Джеймс Джордан повесил на заднем дворе своего семейного дома баскетбольное кольцо, чтобы его сыновья могли играть. До той поры атлетическое образование в семье строилось на упражнениях с бейсбольным мячом: Джеймс делал подачи сыновьям, приучая их правильно отбивать мяч и любить бейсбол. В пяти-шестилетнем возрасте они уже играли в T-ball – бейсбол для маленьких детей. В семь-восемь лет мальчики перешли на следующий уровень, начав играть в лиге, где применяются машины для подачи мячей. Впервые противостоять живым питчерам они начали в возрасте девяти-десяти лет, тогда же открылась дихотомия в их талантах. Если Ларри то и дело выбивал синглы, то Майкл отбивал мяч в сторону забора.

Именно Ларри, старший брат, первым заразился баскетболом.

Майкл уже уверенно шел к успеху в Младшей лиге, в которой выступал, когда во дворе дома открылась баскетбольная площадка. И внезапно все начало развиваться в совершенно другом направлении.

Вероятно, что Джеймс руководствовался инстинктом, подсказавшим ему, что раз Майкл имеет все шансы стать звездой бейсбола, то ему нужно непременно повесить баскетбольное кольцо для Ларри. Однако младший в это время уже тоже загорелся баскетболом. В девять лет Майкл сосредоточенно следил за тем, как сборная США, ведомая неистовым молодым защитником Дагом Коллинзом, прокладывает себе путь к финалу летней Олимпиады-1972, где ей предстояло сразиться с русскими. Когда американцы в скандальных обстоятельствах потерпели поражение, Майкл прибежал на кухню к матери рассказать об увиденном. «Он сказал: «Однажды я буду на Олимпиаде, и тогда мы точно победим», – вспоминала позже Делорис. – Я улыбнулась про себя и сказала: «Дорогой, чтобы выиграть золотую медаль, нужно приложить очень много усилий».

Однако механизм уже пришел в действие. С того момента Майкл будет смотреть все баскетбольные матчи, которые будут транслироваться по ТВ, а в то время их было совсем немного. Тогда, до наступления эры кабельного телевидения и постоянного присутствия на ТВ профессионального баскетбола, будущий властитель баскетбольных колец не мог смотреть матчи NBA. Но баскетбол местного уровня предложил ему альтернативу в виде еженедельных матчей Конференции атлантического побережья (Atlantic Coast Conference – ACC), что позволило Майклу следить за выкрутасами высокого полета Дэвида Томпсона, который выступал за команду «НК Стэйт Вулфпэк» Университета Северной Каролины. NBC показывало в эфире матчи национального чемпионата, включая игры с участием другой его любимой команды, «УКЛА Брюинз». Много лет спустя бывшая звезда «УКЛА» Маркес Джонсон будет озадачен, увидев постер со своей фотографией на памятной стене в честь Джордана в Университете Северной Каролины, но причина его появления там была в том, что Джонсон был телезвездой в подростковые годы Майкла.

К тому времени как Майклу исполнилось 11 лет, Джеймс Джордан купил в семью первый баскетбольный мяч, и вскоре после этого Майкл уже начал выполнять меткие броски на площадке. Довольно быстро задний двор Джорданов начал привлекать к себе юных игроков со всего квартала, но в семье Джорданов действовал ряд правил. Дети должны были выполнить домашнюю работу прежде, чем идти играть на площадку, а правилу отбоя в восемь часов вечера необходимо было следовать строжайшим образом. И все же главным событием каждого дня были битвы титанов один на один – Майкл против Ларри.

И хотя Джордан был почти на год моложе, он уже был выше ростом, нежели его более крепкий и сильный старший брат. Майкл был болтлив, хотя они оба прибегали к трэш-току, пытаясь отыскать любые способы поддеть друг друга побольнее. Поединки быстро перерастали в физическую борьбу, а потом в бурное выяснение отношений. Когда крики и споры становились слишком агрессивными, Делорис Джордан вставала в дверях дома и принуждала братьев к миру. Иногда ей приходилось наказывать их, запирая дома. День за днем они сражались друг с другом, и Ларри удавалось доминировать над младшим братом благодаря силе и несмотря на преимущество Майкла в росте.

Постоянные победы его более низкорослого брата больно били по молодой неокрепшей психике Джордана. Горечь поражения могла растягиваться на год, а то и полтора. «Думаю, что Майкл стал таким классным игроком, потому что когда-то Ларри все время его обыгрывал, – объяснял позже Джеймс Джордан. – Он с трудом принимал поражения».

«Мы росли один на один», – вспоминал Ларри.

«Я всегда играл жестко, – говорил Джордан. – Мы с братом играли каждый день до тех пор, пока мама не загоняла нас домой… Мы никогда не думали о братских отношениях, ни минуты. Иногда все заканчивалось дракой».

Майкл был тонким, как тростник, ему не хватало физической силы, но постепенно он учился пользоваться своим преимуществом – ростом. Долгое время силы братьев были настолько равны, что они были почти что зеркальным отражением друг друга. «Когда видите меня в игре, вы видите играющим Ларри», – скажет позже Джордан.

«Я побеждал почти всегда до той поры, пока он не начал опережать меня в росте, – сказал Ларри. – После этого победам настал конец».

К тому времени как Дик Неэр, тренировавший Джордана в молодости, навестил Джорданов (Майкл тогда был подростком) и побывал на их заднем дворе, кольцо, висевшее там, уже было изрядно потрепано и скошено на сторону. По всей видимости, такой ущерб оно понесло в результате данков Ларри, служивших доказательством того, как страдала психика Майкла стараниями его старшего брата.

Эти битвы на заднем дворе определят характер взаимоотношений двух братьев во взрослой жизни: их близость закалила братская вражда. Они также определили манеру общения Майкла с партнерами по командам, которая будет отличать его в профессиональной карьере. Джеймс Уорти вспоминал, как Джордан, пришедший первокурсником в баскетбольную команду Университета Северной Каролины, докучал ему вызовами на поединки один на один: «Его целью было отыскать лучшего игрока команды, и таким игроком был я, я тогда учился на третьем курсе. Он был забиякой и постоянно задирал меня».

Но еще раньше он вел себя подобным образом в уилмингтонском Эмпи-парке и городском общественном центре имени Мартина Лютера Кинга. «В какой-то момент все дошло до того, что мне пришлось просить его не приходить играть», – вспоминал директор центра Уильям Мерфи. «Я не хотел, чтобы ему перепало, – говорил Мерфи. – Я боялся, что ему ноги отрежут. Он бросал вызовы всем подряд». Таким грубым был ответ на его привычку агрессивно атаковать.

«Так было всюду, куда бы он ни шел», – объяснял Джордж Мамфорд, психолог, работавший с Джорданом, когда тот уже стал профессиональным атлетом. В каждом сопернике ему мерещился Ларри, которого нужно было обыграть. Много лет спустя мифология, порожденная матчами один на один между братьями, обеспечит Ларри особый статус в узком кругу приближенных Майкла сначала в колледже, а позже в Чикаго.

«Майкл и Ларри, по всей видимости, яростно соперничали друг с другом в детстве, и Ларри занимал в его жизни очень большое место, – объяснял Дэвид Харт, сосед Майкла по комнате в Университете Северной Каролины и менеджер команды. – Майкл очень любил Ларри и постоянно говорил о нем – он прямо благоговел перед ним. Но несмотря на то что Майкл добился гораздо большего, чем Ларри, как атлет, он никогда не позволял этому как-либо отразиться на его чувствах к старшему брату – его эмоциональная связь с ним была очень крепка, как и уважение, которое он испытывал к нему. Когда рядом оказывался брат, Майкл тут же сбрасывал с себя весь тяжкий груз славы и достижений и становился просто любящим, обожающим младшим братом».

Позже в Чикаго Ларри Джордан присоединится к профессиональной баскетбольной лиге, в которой по правилам командам запрещалось иметь в составе игроков выше 193 см, но довольно быстро он травмировал плечо и ушел, беспокоясь, что без него семейный дом будет пустовать. «Я никогда не чувствовал, что Майкл меня затмил, потому что мог вблизи наблюдать его работу, – сказал Ларри в интервью 2012 г. – Я занимался игровыми видами спорта всю свою жизнь, но никогда не был таким страстным фанатом баскетбола, как Майкл. Я больше имел склонность работать руками, я был механиком, как мой отец».

«Он был породистым атлетом, – однажды сказал о Ларри Даг Коллинз, тренировавший Майкла в Чикаго. – Помню, как увидел его в первый раз – довольно низкого, но невероятно мускулистого молодого человека с потрясающим телом, ростом примерно 170 см, у него было скорее тело футболиста, нежели баскетболиста. В тот момент, когда я его увидел, я понял, откуда Майкл черпал свою мотивацию».

Поп Херринг тренировал братьев в старшей школе Лэйни в Уилмингтоне, где Майкл стал звездой, а Ларри получал совсем немного игрового времени. «Ларри, – сказал как-то Херринг, – был настолько заряжен на борьбу и имел настолько крепкий соревновательный дух атлета, что это вмиг компенсировало всякую нехватку роста: из парня в 170 см он превращался в баскетболиста ростом под метр девяносто. Уверен, что Майкла бы знали как брата Ларри, а не наоборот».

Возможно, некоторые слова похвалы здесь несколько преувеличены с учетом того, с какой теплотой члены семьи и друзья относились к Ларри Джордану. Они часто называли его искренним, воспитанным и сдержанным парнем, но видели в нем болезненный отпечаток коварной судьбы. В подростковом возрасте он был очень близок по способностям к своему брату, но жизнь уготовила ему быть вечно в тени Майкла. Это обстоятельство не давало покоя Делорис Джордан долгие годы. Оно всплывало даже в моменты веселья, когда братья уже стали взрослыми. После того как Майкл стал звездой NBA, они как-то раз решили вспомнить былое и сыграть один на один, как в старые добрые времена, и в какой-то момент матча Майкл взял паузу, посмотрел вниз на ноги Ларри и произнес: «Не забывай, чье имя на твоих кроссовках».

Билл Биллингсли вспоминал, как двое братьев вместе делали свои первые шаги в организованном баскетболе. Все началось в 1975-м, в допотопном спортзале в старой уилмингтонской школе на Честнат-стрит, где проходили матчи молодежной городской баскетбольной лиги. Биллингсли, тогда ему было 24 года, тренировал команду, которой противостояли Джорданы. «Когда ты их видел, то казалось, что Ларри тут младший, – говорил он. – Майкл был гораздо выше него. Даже тогда Ларри и близко не был таким игроком, каким был Майкл».

Ларри вспоминал, что их обоих привел в баскетбол их молодежный тренер по бейсболу. Дик Неэр помогал собирать молодежные команды и позвонил Нэду Пэрришу, тренировавшему Майкла, когда тот занимался бейсболом. Пэрриш незамедлительно порекомендовал братьев Джорданов.

В интервью 2012 г. Неэр смеялся, вспоминая молодого Джордана в составе той баскетбольной команды. «Он был великий охотник, – говорил тренер. – Он никогда не играл в командный баскетбол. Его тренер по бейсболу из Младшей лиги поставил его в команду. Он был хорошим дриблером. Умело обращался с мячом. Был быстрым. Но если дать ему мяч, все, больше его не увидишь. Он тут же улетал в корзину. Нас это очень смешило».

Команда Биллингсли провела три игры против той первой джорданской команды и одержала две победы во многом за счет того, что Биллингсли приучал своих игроков опекать соперников персонально, тогда как остальные команды лиги практиковали ленивую и неповоротливую зонную защиту, столь типичную для молодежного баскетбола. Биллингсли приставил опекать Джордана свою главную звезду, Реджи Уильямса, который потом играл какое-то время на уровне колледжей. «Майкл был их лучшим игроком. Чтобы вы поняли, насколько он был умен даже в том возрасте, я скажу, что в один момент он повернулся к Реджи спиной, укрыв мяч, а потом сделал короткий бросок в прыжке, – вспоминал тренер. – Даже в 12-летнем возрасте он уже обладал пониманием баскетбола и необходимыми навыками». Биллингсли считал, что такой маневр в исполнении Майкла был чисто инстинктивным, поскольку ни у одного детского тренера не будет ни времени, не стремления обучать игроков подобным вещам.

«Когда мне было 12 лет, мы с братом Ларри выходили в старте в защиту, играя в лиге для малышей, – вспоминал о том опыте Джордан. – Он был защитником, а я забрасывал. И вот я опять забросил победный мяч, мы едем домой, а мой отец говорит: «Ларри, ты сегодня отлично отыграл в защите». А я тут же: «Блин, я забрал мяч и сделал победный лэй-ап». В моем представлении отец попросту не видел очевидного, не видел, что я сделал в игре, а потому должен был обязательно ему это показать. Теперь забавно вспоминать подобные ситуации и понимать, что это были шаги к формированию соревновательного духа и отношения».

В бейсболе было то же самое. Майкл делал хоум-ран, а Ларри – удар на базу, после чего отец всегда говорил: «Ларри, как здорово ты относишься к игре, сразу метишь удар на базу».

Эти первые опыты по организации любительских баскетбольных лиг ставились еще до наступления эпохи, когда Союз спортсменов-любителей (Amateur Athletic Union – AAU) начал привлекать в баскетбол детей с юного возраста. В то же время бейсбол – игра, в которую играли преимущественно белые, – пользовался в Уилмингтоне, как объяснял Биллингсли, широкой и всесторонней поддержкой. Ресурсы молодежного баскетбола были куда более скудными в сравнении с бейсболом.

В конце сезона Майкл попал в команду Всех Звезд, даже несмотря на то что был одним из самых молодых игроков лиги. Поскольку команда Биллингсли выиграла чемпионат, его выбрали тренером команды Всех Звезд. Он начал готовить группу игроков к турниру штата и тогда впервые столкнулся с Джеймсом и Делорис Джордан. «Его родители смотрели каждый его матч, – вспоминал тренер. – Мы с вами говорим о родителях, очень преданных своим детям, их дети были для них всем. Мистер Джордан был тихим человеком. Миссис Джордан придавала их отношениям динамичности. Любой, кто проводил с ними рядом какое-то время, оставался впечатлен силой воли Делорис Джордан. Она оберегала своих детей. Некоторые родители просто привозили детей и отчаливали. Только не они. Они всегда были там, но никогда не надоедали мне и не пытались повлиять на мои решения». Более того, они ни слова не сказали о том, как он руководит командой.

Весной 1975-го команда Всех Звезд Уилмингтона отправилась в Шелби, местечко неподалеку от Шарлотт, там проходил показательный турнир штата. Джеймс Джордан был в рядах небольшой группы родителей, отправившихся с детьми в поездку. Биллингсли вспоминал, что команда отыграла четыре игры за два дня, добравшись до полуфинала турнира, где уступила команде из Чапел-Хилл, в атаке у которой играли рослые, многократно превосходившие по силе его подопечных игроки.

«Последнюю ночь мы проводили в отеле, – вспоминал тренер. – Дети сидели в своих номерах и играли. Кое-кто из отцов и тренеров рубился в картишки. Ничего серьезного, сплошное веселье. Кто-то сказал: «Давайте достанем пивка». Биллингсли впечатлили слова Джеймса Джордана, который сразу же заметил, что они приехали в «сухой» округ, тут не продают алкоголь. «Мистер Джордан, он отлично знал, где можно было достать немного пива. Он пересек границу штата и вернулся с двумя-тремя блоками пивных банок, – вспоминал Биллингсли. – Мы засиделись допоздна, просто приятно проводили время, не то чтобы играли в карты. Мистер Джордан был очень приятный малый».

Эта поездка была первой в череде многих и многих баскетбольных поездок, которые отец и сын совершат вместе в последующие годы. С кем бы они ни знакомились, у всех складывалось потрясающее мнение о Джеймсе Джордане. «Какой приятный человек!» – будут повторять они снова и снова, человек открытый и дружелюбный, всегда с готовностью улыбавшийся и дружески хлопавший по плечу, щедро делившийся симпатией и лаской и одаривший теплым отношением даже такого человека, как генеральный менеджер «Буллз» Джерри Краузе, хлебнувшего немало негатива за время своего конфликта с Майклом.

«Он был таким приятным и дружелюбным мужчиной», – говорит Биллингсли. Но, что более важно, люди подмечали и другое. Майкл Джордан полностью заслужил любовь своего отца. Очевидно, что на определенном уровне Джордан и сам это понимал. Но на другом уровне, том, самом важном, такая информация никогда не отпечатывалась на непроницаемом ядре его психики атлета, привыкшего бороться и побеждать. Неизменная программа Майкла Джордана уже была задана, и по малейшему щелчку она тут же вызывала цунами страсти и драйва, которое заставляло всех вокруг недоуменно раскрывать глаза.

Никого, разумеется, эти моменты не удивляли так сильно, как самого Джордана. Когда они овладевали им снова и снова, из года в год, он все так же, как в первый раз, удивлялся этому. И всегда задавал себе один и тот же вопрос: «Что я сделаю дальше?»

Тьма

Несмотря на внешнее благополучие, союз Джеймса и Делорис Джорданов оказался на грани разрушения в середине 1970-х. На публике они демонстрировали гармонию и счастье, но их брак отравляли разногласия, порой выливавшиеся в громкие скандалы и даже насилие. Когда случился самый худший из этих конфликтов – начавшийся в доме на Калико Бэй-роуд, – Джеймс и Делорис кинулись друг на друга на глазах у детей, которые выскочили из дома и, перебежав улицу, стали звать дедушку, чтобы он прекратил рукопашную схватку родителей. Переезд в Уилмингтон никак не разрешил эту проблему. Они не ругались каждый день, но когда такое случалось, все быстро выходило из-под контроля. Дочь Сис вспоминает, как в ходе одной из таких ссор ее мать погналась за отцом, а тот ответил ей нокаутирующим ударом, после которого Делорис потеряла сознание. Дети испугались, решив, что она умерла, но на следующий день она вышла из спальни как ни в чем не бывало. Другой инцидент включал жутковатую погоню на автомобилях по дороге около дома, причем дети находились в одной из машин. Подобные инциденты время от времени прерывали общее мирное течение жизни, двигавшее семью вперед, но в этом движении всегда находилось место таившемуся где-то на задворках страху.

Работа Джеймса в General Electric позволяла семье вести комфортную жизнь и обеспечивала детей разными возможностями.

Все дети чем-то занимались помимо школы, а у старших даже были подработки. Но и с высокой зарплатой Джеймса им приходилось сталкиваться с финансовыми трудностями. Когда Розлин, самая младшая в семье, пошла в школу, Делорис устроилась работать на сборочном конвейере на местном заводе компании Corning. Работа была сменная, с плавающим графиком, из-за чего весь привычный распорядок жизни семьи нарушился. Так продолжалось до тех пор, пока Делорис не опустила руки и не бросила работу. Она не обсуждала свое решение с Джеймсом, но он его принял. Спустя несколько месяцев она нашла работу в местном филиале United Carolina Bank, служащей которого стала.

Как будто сочтя, что одних этих хлопот семье не хватает, пара решила открыть ночной клуб Eleganza, что в то время казалось неплохой идеей. Им обоим уже было за 30, и добрую половину своих молодых лет они занимались воспитанием детей. Ни один из них никогда не упоминал клуб ни в одном интервью, данном журналистам, интересовавшимся темой взросления Майкла. Однако кажется, что клуб Eleganza сыграл некоторую роль в разрешении их брачных проблем. Подобные затеи зачастую высасывают из семьи все время и деньги, а жизнь Джеймса и Делорис и так уже была полна забот о детях.

Сис предположила, что несчастливая жизнь в родном доме подтолкнула Ронни записаться в ряды Армии США, чтобы пройти там базовый курс подготовки, спустя всего два дня после окончания старшей школы в 1975-м. Другие утверждали, что он годами мечтал об армейской службе, что подтверждают его связи с корпусом подготовки офицеров запаса в старшей школе. Какой бы ни была причина, побудившая его так поступить, отъезд Ронни только усилил напряжение внутри семьи. Когда семья провожала его с автовокзала, Делорис горько рыдала. «Ощущение было такое, что в доме кто-то умер, – сказала Делорис об отъезде Ронни. – Я долгие-долгие годы не могла заставить себя войти в его комнату. Он первым покинул гнездо».

Как и многие матери, столкнувшиеся со стрессом и вызовами материнства, Делорис изрядно набрала лишнего веса. И хотя потом ей удастся похудеть, этот период оказал глубокое эмоциональное воздействие на мать пятерых детей. И памятуя о своих собственных злоключениях подросткового возраста, она стала все сильнее и сильнее тревожиться за дочь Сис, которая уже начала половую жизнь. Мать и дочь никогда не были особенно близки, а потому довольно скоро между ними начались почти что ежедневные некрасивые склоки и скандалы. Одна из таких сцен приключилась летним утром 1975-го, когда Делорис везла свою дочь на работу. Когда они уже подъезжали к месту работы Сис, дискаунт-магазину Gibson’s, градус напряжения между ними достиг предела. Делорис предположительно назвала свою дочь шлюхой. «Если я такая шлюха, что же ты пускаешь своего мужика ко мне в постель?» – отвечала Сис, о чем она позже рассказала в своей книге In My Family’s Shadow, опубликованной самостоятельно.

У Делорис просто челюсть упала. Она была поражена словами дочери, но прежде чем успела собраться с мыслями, Сис выскочила из машины и убежала на работу. Делорис в ответ стала беспрестанно нажимать на клаксон в попытке вызвать свою дочь на улицу. Оказавшись в магазине, Сис попыталась проигнорировать ревущую сирену автомобиля, но менеджер магазина сказал ей, чтобы она вернулась на улицу и узнала у матери, чего та хочет.

Когда Сис возвратилась в машину, Делорис попросила дочь объяснить свои слова. Мать молча слушала, пока Сис рассказывала о продолжавшихся свыше восьми лет домогательствах со стороны Джеймса Джордана, который поздними ночами приходил к ней в спальню, где она спала вместе с Розлин, – младшая дочь была еще дошкольницей, когда начались предполагаемые домогательства отца к Сис. Она рассказывала, как отец сначала объяснял ей, что учит ее целоваться по-взрослому, говорила, как была смущена этими «уроками» и как со временем его домогательства становились все откровеннее.

За этим последовала душераздирающая, со слов Сис, сцена. Они с матерью подъехали в клубу Eleganza, где Джеймс занимался текущим ремонтом. Жена приказала ему сесть в машину, после чего привезла на тихую улицу, где попросила дочь повторить обвинения в адрес отца. Когда Сис начала все рассказывать снова, Делорис говорила мужу, что теперь начинают проясняться некоторые подозрительные моменты их брачных отношений. Джеймс пришел в ярость и, набросившись на дочь, принялся душить ее с криком: «И ты поверишь этой шлюхе?» Сис вспоминала, что слова отца, назвавшего ее шлюхой, поразили ее до глубины души. Сис отчаянно хватала ртом воздух, а Делорис приказала мужу тотчас остановиться, пригрозив, что иначе убьет его на месте.

Только тогда наконец вспышка гнева утихла, вспоминала в своей книге Сис. Они все успокоились и поехали вместе домой, после чего дочь сразу же убежала в свою комнату и закрылась. Спустя примерно час к ней пришла мать, сообщившая ей, что такие обстоятельства делают невозможным их дальнейшее совместное сосуществование с отцом под одной крышей. Поскольку Сис оставалось учиться в старшей школе еще два года, ей придется покинуть семью и переехать в женское общежитие. Делорис сказала дочери, что Джеймс, по его словам, «всего-навсего пытался ей помочь» и оправдывался тем, что дочь якобы совершенно не так поняла его искреннюю любовь к ней.

Ни при каких обстоятельствах, подчеркнула Делорис, Сис не должна никогда и никому из членов семьи или посторонним людям сообщать о случившемся. Тогда дочь не сказала матери, что давать такой наказ было уже поздно: в 12-летнем возрасте она призналась во всем своему кузену-одногодке. Кузен, в свою очередь, рассказал ее брату, но если слух и пополз дальше среди членов семьи Джорданов, то разве что шепотом. Никто в семье, казалось, не рискнет пойти на конфронтацию с Джеймсом Джорданом, который вызывал у ее членов восхищение и страх в равной степени.

Джорданы так никогда и не воплотили в жизнь свою угрозу отправить дочь в женское общежитие. Родители Сис сумели каким-то образом проглотить этот инцидент и жить дальше, сохранив при этом прежнюю модель поведения благополучной семьи. Джеймс Джордан, в частности, продолжал получать похвалу и признание как дружелюбный человек и отец совершенно особенного спортсмена.

Оценить правдивость обвинений, выдвинутых Сис, практически невозможно из-за того, что они были преданы огласке лишь спустя десятилетия, в 2001 г., а в то время, когда насилие имело место, она никогда о нем не сообщала властям, органам соцзащиты или полиции. Делорис Джордан, по всей видимости, обдумала заявление своей дочери и пришла к выводу, что введение в курс дела представителей власти разрушит их семью и поставит под угрозу дальнейшую судьбу других детей. Скорее всего, уголовные обвинения в адрес Джеймса привели бы к его увольнению с работы и утрате основного источника дохода семьи.

Спустя десять лет после того, как Сис во всем созналась матери, она связалась с адвокатом из Шарлотт, чтобы узнать, существует ли возможность подать в суд на родителей. В своей книге она упоминала, что адвокат порекомендовал ей обратиться в правоохранительные органы Уилмингтона, которые, в свою очередь, сообщили ей о том, что согласно закону об исковой давности она не может подать в суд, так как все сроки давно истекли.

Майклу в то время было 12 лет, он не был в курсе ситуации; он еще много лет не будет знать о том, что происходило с его сестрой. Сис покинула семью в 1977-м, чтобы выйти замуж и начать собственную семейную жизнь, однако вся ее жизнь пройдет под знаком продолжительной депрессии и сомнительных поступков, что позже станет аргументом для некоторых членов семьи, которые тем самым захотят поставить под сомнение правдивость ее заявлений. Адвокаты жертв сексуального насилия говорят, что подобные черты в поведении зачастую становятся характерными для жертв подобных преступлений.

Обвинения в домогательствах станут негласным яблоком раздора в семье, со временем они будут рвать и выкручивать отношения внутри семьи, и тут не помогут никакие попытки стереть их из памяти. Майкл Джордан черпал энергию для подпитки своего соревновательного духа из тех же глубинных и искренних чувств любви и преданности, которые испытывал к родителям. Его чувства по отношению к семье жили на куда более глубоком уровне, чем могли представить себе его поклонники. На протяжении стольких лет его взросление будет казаться идеальной историей успеха без единого сучка и задоринки, и этот образ активно поддерживался его матерью, пытавшейся всем доказать, что Джорданы были обычной семьей среднего класса.

Как и в случае с ее подростковой беременностью, Делорис была предпринята попытка скрыть от глаз публики правду, весьма далекую от нормального течения жизни. Ее защитники скажут, что решение, принятое в 1975-м, отражало добрые намерения матери семейства защитить мир в доме и брак.

Правда же может помочь объяснить, почему в поздние годы жизни, когда ей было уже далеко за 70, Делорис продолжала ездить по всему миру и в десятках стран рассказывать о том, как нужно справляться с семейными неурядицами. Она никогда не распространялась о глубочайших конфликтах, угрожавших ее собственной семье, но зато часто рассуждала о том, в чем разбиралась лучше всего, – выживании.

Глава 5
Бриллиант

Пока его семья погружалась в хаос перемен в 1975-м, Майкл Джордан провел выдающийся год как 12-летний игрок Младшей лиги. Его признали самым ценным игроком штата после того, как он совершил два ноу-хиттера и привел свою команду к выигрышу чемпионата штата. Позже, в матче регионального первенства в Джорджии, Майкл покажет свой талант отбивающего, когда в ключевой момент матча выбьет мяч за пределы поля, – его отец еще долгие годы будет улыбаться, вспоминая этот подвиг.

«Он часто говорил о том, что моя команда Младшей лиги скоро будет выступать в Мировой серии, – вспоминал Джордан, – а мы играли тогда в Джорджии, и нам было обещано, что любой, кому удастся сделать хоум-ран, получит бесплатный стейк. Я давненько не ел стейков, и отец сказал мне: «Если сделаешь хоум-ран, я куплю тебе еще один стейк». Мы играли на большом футбольном поле, и в четвертом иннинге я пробил по мячу так, что он вылетел за забор и мы получили два очка, сравняв счет 3: 3. Ту игру мы все равно проиграли 4: 3, но в спорте я никогда не испытывал ничего близкого к тому, что испытал, выбив мяч за пределы поля».

В то время Джеймс Джордан уже начал размышлять о том, что его сыну может быть уготовано будущее в профессиональной лиге. Уильям Генри Джордан, кузен, считал так же. «Майкл в 12-летнем возрасте делал подачи в матче Всех Звезд, где ему противостоял мой сын, – вспоминал он. – По правилам тех лет можно было подавать только четыре иннинга. Он сдюжил против всех 12 отбивающих, если я правильно помню. Он бросал невероятно сильно. Он играл за Нью-Хановер, а мой сын – за округ Пендер. Когда мы следили за его игрой, то были уверены, что Майкл станет профессиональным игроком».

Джордан не был только питчером. «Когда ему было 12 лет, он был выдающимся игроком в Младшей лиге, – вспоминал Дик Неэр, позже тренировавший Джордана в Лиге Бейба Рута. – Он был долговязым. И иногда играл шорт-стопом[8]. Он уходил за третью базу, чтобы подобрать граундболл, мог поймать мяч нерабочей рукой. Вы видели подобное в исполнении Дерека Джетера. Он подпрыгивал в воздухе и бросал мяч к первой базе. В Северной Каролине его называли Мистером Бейсболом».

Получив эту награду, Джордан в придачу к ней получил и стипендию на двухнедельную стажировку тем летом в бейсбольном лагере Микки Оуэна в Миссури. Это была огромная честь. Семья долгие годы с гордостью демонстрировала всем его награды, завоеванные в Младшей лиге. «Майкл исполнил 265-футовый хоум-ран в игре навылет в Джорджии, – рассказывал посетителям Джеймс. – С самого начала ему понравилась Младшая лига, и он блистал в ней».

Однако молодой Майкл упал с вершины успеха так же быстро, как взлетел на нее. Той весной Неэр выбрал Джордана и еще четверых 13-летних игроков на драфте в Лиге Бейба Рута. В ней выступали игроки в возрасте 13–15 лет. «В Младшей лиге он был суперзвездой, но я всегда говорил родителям своих 13-летних игроков: «Ваш сын, вероятно, будет в этом году играть не слишком часто», – вспоминал Неэр.

Была и другая причина, по которой молодой Майкл не получал много игровой практики в 13 лет. Поле в этой лиге было большего размера, расстояния между базами были длиннее, больше была и дистанция от горки до «дома». Рука Джордана больше не позволяла ему доминировать над соперниками. «Когда я заполучил его, я не мог ставить его шорт-стопом, – вспоминал Неэр первый год Джордана, 1976-й, в Лиге Бейба Рута. – Он не мог бросать. Когда Майку было 13, он сыграл при мне около четырех игр. Не думаю, что за весь тот сезон он брал биту больше четырех раз».

Если Джорданов и приводили в ярость сложившиеся обстоятельства, то они никогда не позволяли себе демонстрировать это Неэру. Джеймс Джордан даже помог тренеру построить бейсбольное поле за то время, что его сын провел в команде. «У отца и матери Майка не было проблем с этим, – вспоминал тренер в интервью 2012 г. – Они в любом случае были хорошими людьми, воспитанными… За три года Джеймс ни разу не вмешался в мою работу, никогда не надоедал мне. Он только помогал».

13-летний Джордан тоже никогда не жаловался. Неэр говорил: «От трехлетнего опыта работы с Майком могу вынести только одно: тренировать его было в радость. Он всегда старался помогать команде. Все время нашего общения он хотел только играть».

Билл Биллингсли, следивший за игрой команды, был поражен, увидев, что 13-летний Джордан часто стоит у края поля в ветровке и руководит игрой на первой базе. Его шансы проявить себя очевидным образом были ограничены. Молодежный спорт может быть таким жестоким: сначала на каком-то этапе он купает молодого игрока в славе, а потом отбирает ее у него и передает кому-то другому.

Поскольку играть часто у него возможности не было, Джордан стал развлекать себя и других. «Он был раскованным парнем, – говорил Неэр. – И всем помогал оставаться раскованными». Всегда любивший пошутить молодой Джордан в команде нашел возможность вывести свои фиглярства на новый уровень: он мазал кремом для бритья шлемы своих партнеров, игравших отбивающих, шлепал кого-нибудь по плечу, а потом быстро прятался, и вообще разыгрывал партнеров как только мог. Старый друг Джордана Дэвид Бриджерс тоже был в составе команды. «Он был поклонником Майка номер один, – вспоминал Неэр. – Его называли белый Майкл Джордан. Он и Майк были неразлейвода, но почти каждую тренировку у них случалась драка. Они оба обожали соперничать и побеждать, постоянно поддевали друг друга. А Бриджерс был хорошим спортсменом».

В один из дней Неэр пришел на тренировку и увидел, что Бриджерс сидит верхом на Джордане и лупит того изо всех сил. Джордан, игравший кэтчера, начал подкалывать Бриджерса, который не мог отбить несколько подач. Он сказал Бриджерсу, что, если тот попытается отбить летящий мяч своими огромными ушами, у него может появиться шанс на хит. «Майк лежал на земле в полной экипировке, а Давид сидел на нем сверху и молотил по маске, – вспоминал Неэр. – Как хоккеисты. Они все время устраивали такие концерты».

Неэр разнял их. Он мысленно вернулся к тому, как увидел слезы, катившиеся по лицу Бриджерса. Когда тренер услышал, что именно привело к потасовке, он засмеялся и спросил у Джордана, давно ли тот смотрелся в зеркало. У самого Джордана были необычной формы уши, и они частенько становились предметом подколов и шуток Ларри во время их сражений на заднем дворе дома. Неэр раздавал клички всем своим игрокам. Джордана он прозвал Кроликом в честь забавных «ручек кувшина» по бокам его головы, и, по всей видимости, это помогло рассеять гнев.

«Детям такое нравится, – говорил тренер. – Мы подшучивали над Майком. Уши у него очень близко прижаты к голове, прямо как у кролика. И вот в один день, мы все стояли и рассуждали: «А почему бы нам не прозвать его Кроликом?» Уши-то ведь почти лежат на голове. Все смеялись. Майк был не против. Когда они с семьей жили в Чикаго, Джеймс рассказал репортерам, что Майка прозвали Кроликом потому, что он был очень быстрым. На самом деле ничего подобного».

Джордану все же удалось попасть в состав на большую игру в тот первый год в команде. Двое основных кэтчеров непобедимой команды Неэра не могли играть в матче, в котором ей противостоял другой непобедимый клуб, чьим главным спонсором была компания Mutual of Omaha. Джордан уговорил тренера поставить его ловить подачи, несмотря на то что его броски с основной базы могли долететь до второй только с отскоком от земли. «Майк сказал: «Тренер, я поймаю». Он был таким маленьким и тощим, но зато руки у него были огромные, – вспоминал Неэр. – Я сказал: «Да ладно тебе, Кролик, без шансов вообще. Ты не сможешь доставить мяч на вторую базу. До этой пластины 128 футов». Он сказал: «Тренер, я смогу». Таким он был ребенком».

Один из ассистентов Неэра предложил научить Джордана точно доставлять мяч на вторую базу «прыг-скоком», то есть с отскоком от земли. Ассистент тренера сказал Джордану, чтобы тот бросал мяч плотно, чуть выше головы питчера. Джордан тут же освоил технику. Он запустил мяч низко, с отскоком, в точности туда, где игрок на второй базе мог сделать «тег-аут» бегущему сопернику.

Неэр вспоминал разминку перед тем большим матчем: «Мы занимали инфилд, а игроки Mutual выстроились вдоль забора и наблюдали. Когда они увидели, что Джордан бросает с отскоком, они начали смеяться. Они словно обезумели, начали насмехаться над ним: «Ой, смотрите на эту руку-макаронину. Мы тебя сегодня перебегаем, Мистер Руки-Спагетти».

Майк поднял свою маску кэтчера и посмотрел на них. Потом ухмыльнулся и сказал: «Вы будете бегать, а я буду стрелять».

Мы все засмеялись. Забавно получилось. Во втором иннинге они выставили своего игрока, и Майк его порвал. Потом они отправили третьего, четвертого. Майк продолжал выбивать, и они перестали бегать. Нам было смешно. После игры Майк сказал: «Говорил же, что смогу».

Много лет спустя, в Чикаго, Джордан признается ассистенту тренера «Буллз» Джонни Баху, что обстоятельства были непростыми, что он ощущал некоторую изоляцию и даже боль, будучи одним из двух чернокожих игроков в своих бейсбольных командах. За все 37 лет тренерской работы Неэра у него в командах было всего трое чернокожих игроков, один из них – Джордан. «Это поможет вам представить, как все тогда было, – говорил тренер. – Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (National Association for the Advancement of Colored People – NAACP) давила на меня, потому что у меня в команде не было ни одного черного. Обычно бывало так: в команде 12 человек, из которых только один черный. Я говорил NAACP, что мне трудно заполучить черных игроков, потому что во всю лигу пытаются попасть 250 детей, среди которых только трое чернокожих».

Первые два года выступлений в Лиге Бейба Рута у Джордана был только один чернокожий партнер по команде, Терри Аллен. В последний его год в лиге единственным черным партнером был Клайд Симмонс, который впоследствии сделал карьеру защитника в Национальной футбольной лиге (National Football League – NFL) и попал в сборную All-Pro[9], выступая в составе «Филадельфия Иглз». Если что и подчеркивает боль и разочарование семьи Джорданов, решившей отдать сына в спорт, где доминировали белые, то это цифры. Когда его команды ездили по региону на игры и им требовалась ночевка, Джордана размещали в домах местных чернокожих семей. Эта ситуация позволила ему знакомиться с новыми людьми и заводить друзей, но такие обстоятельства очевидно доставляли дискомфорт. Джорданы никогда не выражали каких-либо негативных эмоций относительно расового состава команд. «От Майка я никогда не видел никакого негодования», – говорил Неэр.

Тренер вспоминал одну из вечерних тренировок команды на поле, располагавшемся в негостеприимном квартале. Во время тренировки двое посторонних мужчин отправились к скамейке и принялись рыться в холодильнике команды, где хранилась вода. Неэр попросил их прекратить, на что они ответили угрозами и бранью. Кто-то из игроков команды побежал к телефону вызывать полицию; пока остальные ждали, Джордан использовал слово на букву N в адрес двух мужчин, вспоминал Неэр. Момент отражал всю сложность ситуации. Молодежный бейсбол, по большей части игра белых, вдруг оказался в неловких обстоятельствах: команде пришлось проводить тренировочное занятие на единственном доступном поле в квартале, населенном преимущественно черными, и это в эпоху, когда градус расовой нетерпимости все еще был очень высок. Вполне логично, что Джордан-подросток мог столкнуться с проблемами идентичности, оказавшись в подобном контексте.

Той зимой телеканал ABC в течение нескольких январских дней 1977-го показывал в эфире мини-сериал Roots, завоевавший несколько наград и представлявший собой сагу (автор Алекс Хейли) об историческом опыте афроамериканцев и жестокостях рабовладельческого строя. Джордан был ошеломлен и очень тронут этой историей. «Сотни лет они причиняли нам страшную боль, и впервые я осознал это, посмотрев Roots, – объяснял он много лет спустя. – Изначально я был очень невежественным в этом вопросе, но фильм по-настоящему открыл мне глаза на жизнь наших предков и показал, через что им пришлось пройти».

У него самого не было какого-то запомнившегося персонального столкновения с расизмом, рассказывал он позже. Но осознание отвратительного прошлого Америки настолько разъярило его, что мысли о нем надолго засели в его мозгу. Куда бы он ни приходил, он всюду видел то, на что прежде не обращал внимания, какие-то вещи и явления, которые лишь вынуждали еще чаще поднимать вопрос расизма и несправедливости и рассуждать о том, как это все отразилось на его семье.

Охотничий клуб

Мальчишки из охотничьего клуба Уоллеса для белых будут помнить это лицо и спустя много десятилетий, даже те из них, кто и не подозревал, что этот человек – прадед легенды. Доусон Джордан, повар в охотничьем клубе, производил именно такое впечатление. Он был стариком с костылем, передвигавшимся с удивительной быстротой и всегда балансировавшим на грани какой-то катастрофы, которая никогда не случалась, он был мастером, умевшим каким-то образом выдавать роскошные блюда. А разве можно было забыть его бисквитные пирожные? Он ходил в фартуке поверх робы и всегда щеголял густой седой бородой, обрамлявшей покрытое глубокими морщинами лицо. Но больше всего постояльцев клуба поражала грусть в его усталых, налитых кровью глазах. Выражение лица свидетельствовало о тяжелой жизни его обладателя.

«Лицо было суровым и жестким, – вспоминал Майк Тейлор, каждую неделю ездивший в клуб вместе со своим отцом. – Доусон Джордан и вправду был ярким человеком, постояльцы охотничьего клуба Уоллеса любили его за его сварливый характер и вкуснейшую еду». Кен Робертс, также проведший свою юность в клубе, был поражен добротой Доусона. В одну из первых встреч Робертс спросил у старого джентльмена, как к нему лучше обращаться. «Он сказал мне, чтобы я звал его просто Доусон», – вспоминал Робертс.

Клуб представлял собой не более чем пару обветшалых бараков, расположившихся на большом участке арендованной земли в верхней части русла северо-восточного притока Кейп-Фир в округе Пендер. Позже эти постройки снесут и заменят другими строениями, которые позже окажутся заброшеными и покинутыми. «Клубный дом можно было назвать ветхой хибарой, по современным стандартам это была дыра, – объяснял Майк Тейлор. – Я помню одно длинное одноэтажное строение из досок, довольно низко посаженное, едва возвышавшееся над землей и явно нуждавшееся в покраске. У него было крыльцо во всю длину фасада. Внутри были обычные спальные места с койками и металлическими односпальными кроватями, а в столовой стоял длинный стол. Думаю, что Доусон готовил свои блюда в дровяной печи».

В этом месте даже двери-ширмы нуждались в основательном ремонте. Этот факт заслуживает упоминания потому, что как-то раз, в одну из суббот, охотничья собака, всегда, казалось, обитавшая во дворе, прогрызла сетчатую дверь и украла с кухни голову кабана, которую Доусон планировал использовать в приготовлении одного из своих загадочных блюд.

Главным лицом в управлении охотничьим клубом был Роберт Карр, известный всем, кто имел с ним дела, как «мистер Роберт». Он был видным человеком в округе Пендер, где владел компанией по дистрибуции масел и занимал пост главы Комиссии по охоте и охране природы в Северной Каролине. Карр мог быть излишне властным, но к Доусону Джордану испытывал горячую любовь. Их отношения были одним из парадоксов, оставшихся с прежних времен.

«Мистер Доусон очень хорошо относился к мистеру Роберту, а мистер Роберт очень хорошо – к мистеру Доусону, – объяснял Кен Робертс, добавляя, что уважительное отношение Карра к Джордану служило примером для остальных членов клуба. – Все уважали мистера Доусона. Никто не смел конфликтовать с ним, потому что Роберт Карр задал бы взбучку любому, кто рискнул бы сделать это».

Робертс вспоминал: «Мистер Роберт приезжал и забирал его в охотничий клуб каждую среду. Даже в не сезон охоты на оленей они все равно уезжали каждую среду. Им просто нравилось сбегать на природу».

Двое мужчин ехали вместе по трассе 50 через Северную Каролину в клуб, где начинали подготовку к привычному сбору охотников, устраивали старый добрый праздник с вкусной едой, обильным питьем, рассказыванием баек и даже время от времени с охотой и рыбалкой.

Легендарные яства Джордана были самым ярким впечатлением от поездок. «Завтрак был традиционным для Юга: деревенская ветчина, печенья, соус, яйца, овсянка и другие блюда, весьма соленые, достаточно масляные, с добавлением свиного сала для пикантности, – вспоминал Майк Тейлор. – Уверен, что такие обеды и завтраки были одинаково вкусными и вредными. Был и кофе, но мужчины всегда привозили с собой спиртное, которое свободно пили все». Мальчишки, приезжавшие с отцами в клуб, удивлялись, как и семья самого Доусона, как это ему удается успевать делать всю эту работу, прыгая на костыле по кухне и столовой клуба. «Я вспоминаю, как раздумывал, как он умудряется готовить, мыть посуду и делать остальную работу, – говорил Тейлор. – Думаю, что я спрашивал у отца, помогал ли кто-нибудь мистеру Доусону, на что он отвечал, что все помогали таскать еду на стол. Она подавалась в семейном стиле: в больших мисках и блюдах, которые передавались друг другу сидящими за столом».

Кен Робертс, которому тогда было около десяти лет, вспоминал, что его беспокоил объем работы, который был вынужден выполнять старый калека, чтобы приготовить собравшимся еду, а потому он пользовался каждой возможностью помочь старику с домашними хлопотами: каждое утро вытаскивал на стол банки с мелассой и помогал мыть посуду.

«Я вставал по утрам, и порой холод стоял собачий, – вспоминал Робертс. – Мистер Доусон растапливал печь. Он был тихим человеком, но ко мне относился по-особенному, потому что я был одним из самых юных постояльцев». Робертс вспоминал один незабываемый день, когда впервые в жизни «услышал бранные слова». Роберт Карр развлекал в охотничьем клубе остальных членов Комиссии по охоте и охране природы. То были успешные и известные люди со всей Северной Каролины, они сидели за длинным столом в ожидании знаменитых блюд от Джордана.

«С каждым блюдом он подавал печенье, – говорил Робертс. – Не важно, что это было за блюдо, печенье было всегда». И вот Джордан вышел из кухни с подносом свежей выпечки, источающей пар, и двинулся к столу, как вдруг споткнулся и выронил поднос, рассыпав печенье по изрядно истоптанному деревянному полу. На секунду мужчины за столом затихли. «Тогда мистер Роберт сказал: «Доусон, поставь печенье на стол». Напоминаю, что это было собрание известных людей, городских шишек, – объясняет Робертс. – Мистер Роберт оглядел сидевших за столом и сказал: «Это печенье Доусона. Тот, кто его не съест, – сукин сын». И печенье исчезло. Они съели его все до единого».

Когда Доусон Джордан не был занят готовкой, он уходил в маленькое строение, примыкавшее к зданию клуба и со стороны походившее на бывший табачный упаковочный склад, там он спал. Робертс, периодически навещавший его там, говорил: «Помню, что в той маленькой комнатке у него стояла кровать с периной в старом стиле. Еще там были маленькая масляная лампа и небольшая печка. Он всегда сидел на своей кровати и читал. Он не очень-то любил общаться с людьми, приезжавшими в клуб. Он был приятным человеком, но, наверное, не слишком стремился проводить время с белыми людьми».

В конце зимы 1977 г., спустя три коротких недели после того, как Майкл посмотрел по телевидению сериал Roots, его прадед умер в Тичи, не дожив всего несколько месяцев до своего 86-го дня рождения. Начавший свой жизненный путь ребенком в Холли Шелтер, засыпавшим в теплых руках родной матери, он позже занимался сплавом леса по великой реке, пахал плугом, чтобы прокормиться, совершал бесшумные рейды самогонщика тихими ночами, а закончил тем, что работал поваром в охотничьем клубе Уоллеса, утоляя голод постояльцев, – Доусон Джордан многое пережил. По ходу дела он сумел построить семью, которой каким-то образом удалось выжить и устоять под тяжелейшими ударами судьбы, справиться с самыми темными проявлениями человеческого характера, какие только бывают, даже в контексте огромного богатства и славы. Его внуки и правнуки будут еще долго ценить время, проведенное в присутствии его внушительной личности, но Доусон Джордан смог повлиять не только на них, но и на людей, навещавших охотничий клуб Уоллеса. Кен Робертс вспоминал, как в 1977 г. его семью шокировало известие о смерти Доусона. «Помню, как дедушка рассказывал мне, что Доусон умер, – говорил он. – Для него это было большим ударом».

Семья Джорданов в тот день рыдала в три ручья. Прадед Майкла хорошо знал об успехах правнука на бейсбольном поле, но настоящая слава, баскетбольная, была у Майкла еще впереди. Его успех сам по себе виделся чудом членам охотничьего клуба и жителям округа Пендер. «Помню, что, когда Майкл стал звездой, – со смехом говорил Кен Робертс, – мой тесть сказал: «Старине Доусону это понравилось бы».

Глубокая печаль, постигшая семью в связи с кончиной Доусона, вероятно, подлила масла в огонь расового гнева и негодования, недавно охватившего Майкла. Он не знал всех подробностей жизни своего прадеда, но ему было достаточно заглянуть в лицо старика, чтобы понять, каким ухабистым и опасным получился его жизненный путь и с каким количеством незримых барьеров ему приходилось сталкиваться.

Позже в том же году одна из девочек в школе назвала Майкла «ниггером». «Я швырнул в нее газировку, – вспоминал он. – Год выдался тяжелым. Я начинал бунтовать. В то время я считал себя расистом. По сути, я был против всех белых людей».

После этого инцидента Джордана отстранили от занятий в школе. Но вместо того чтобы сидеть все эти дни дома, он по требованию матери ездил с ней в банк и сидел в машине, пока она работала, – так она могла наблюдать за ним через окошко оператора и контролировать выполнение им домашних заданий, а заодно следить, чтобы он не ввязывался в неприятности. Майкл был в ярости, а много лет спустя он шутя скажет ей, что эта ситуация – явный пример жестокого обращения с детьми. Однако Делорис удалось донести до него свое послание. В течение следующих месяцев она снова и снова поднимала тему бессмысленной траты сил на злобу и расовый гнев, объясняла молодому человеку, насколько деструктивными они могут быть. Дело было не в том, чтобы забыть о том, что было, а в том, чтобы простить, говорила она.

Потребуется больше года на то, чтобы смысл ее слов достиг разума Майкла, а его эмоции ослабели. «Меня образовывали родители, – вспоминал Джордан. – Нужно было уметь сказать: «Да, такое было в прошлом. А теперь давайте начнем с чистого листа и посмотрим, что будет». Было бы очень просто ненавидеть людей остаток своей жизни, некоторые так и поступали. Но нужно жить в настоящем и пытаться как-то улучшить ситуацию».

Формируя отношение своего сына к этому вопросу, Делорис Джордан опиралась на собственный опыт взросления на Прибрежной равнине. Но не только. Она была настолько сосредоточена на будущем, на позитиве, достижении новых высот, что не позволяла ни гневу сына, вызванному несправедливостью общества, ни душераздирающим обвинениям дочери в домогательствах отца встать на своем пути. У нее не было желания тратить время ни на один вопрос – каким бы важным и тяжелым он ни был, – не связанный с улучшением жизни семьи, своей жизни, чего угодно. Для Делорис Джордан остановиться означало проиграть. Испытав такое разочарование в ранние годы, она твердо решила, что больше не будет терпеть поражений.

Летит! Летит!

В марте 1977 г. Джордан следил за перипетиями турнирного пути команды Университета Северной Каролины в чемпионате Национальной ассоциации студенческого спорта (National Collegiate Athletic Association – NCAA) по ТВ, но не был впечатлен ее игрой. Позже он признается, что, будучи болельщиком «НК Стэйт», до глубины души презирал «Тар Хиллз».

Однако это был захватывающий момент для фанатов студенческого баскетбола, поскольку телевидение открыло для себя силу и мощь той химии, что со временем синтезирует Мартовское безумие[10]. Повышенное внимание определенно было связано с тем фактом, что в том сезоне в студенческом баскетболе вновь разрешили данки, находившиеся под запретом в течение девяти лет, ту эпоху еще застал в «УКЛА Брюинз» Лью Алсиндор. Вероятно, была и другая причина, по которой молодому Майклу не нравились «Тар Хиллз», чисто инстинктивная. Если данки были призваны снова разжечь интерес публики, то Дин Смит и его команда Университета Северной Каролины своей знаменитой (или скорее пресловутой) четырехугольной атакой его только убивала.

По ходу турнира Северная Каролина намазывала ее толстым слоем на каждый матч, словно соус барбекю. Выскочки из Университета Северной Каролины (УНК) в Шарлотт, ведомые Седриком (Корнбредом[11]) Максвеллом, огорчили в региональном плей-офф средневосточного региона Мичиган, в результате чего в Финале четырех оказались две команды из одного штата. Судьбу национального чемпионского титула решали в итоге Университеты Северной Каролины и Маркетт. Лидером «Тар Хиллз» был разыгрывающий защитник Фил Форд, принимавший участие в матче, несмотря на травму локтя, но бросать по этой причине он не мог и поэтому никак не помогал своей команде преодолевать зонную оборону Маркетт. Дин Смит вновь не сумел взять чемпионский титул: пять раз добравшись до Финала четырех, он не одержал ни одной победы. Ликующий Джордан смотрел финальный матч по телевизору вместе с семьей. «Моей маме нравился Фил Форд, но я терпеть его не мог, как и остальных парней из Каролины, – вспоминал он. – В чемпионской игре 1977-го я болел за Маркетт. Маму это разозлило».

Весной и летом того года 14-летний Джордан начинал в стартовом составе каждый матч команды Дика Неэра в бейсбольной Лиге Бейба Рута, но магия, что была ему свойственна в 12-летнем возрасте, ушла и так никогда не вернулась. «Я не мог ставить его шорт-стопом, – вспоминал Неэр. – Он не мог делать броски. Периодически я ставил его на третью базу. Иногда на первую. Ставил его слева. Он делал подачи. В 14 лет он был в ротации на поле. Он играл питчера каждые две-три игры».

Однако его подачи больше не имели такой разрушающей силы и точности, как прежде.

А когда он был на бите, скорость его ударов недотягивала до нужных показателей. «В тот год он показывал результат в 0,270 или 0,275[12], – говорил Неэр. – Это самые высокие цифры, которые у него были при мне. Обычно в молодежных лигах ребята выдают 0,380–0,400, такие примерно результаты. Майк умел отбивать. Он был надежным игроком. Он, пожалуй, был одним из лучших отбивающих среди тех, кто показывал 0,230 и выше. Он был важнейшей частью команды. Но в Лиге Бейба Рута он никогда не был такой звездой, какой был в Младшей лиге. Он три года играл у меня и ни разу не попал в команду Всех Звезд».

Осенью 1977-го Джордан пошел в среднюю школу Ди Си Вирго (D. C. Virgo), где быстро стал завсегдатаем спортзала, куда приходил рано по утрам. Сотрудник школы Дэйв Аллен открывал учебное заведение каждый день и вскоре разглядел в Джордане талант прыгуна и обратил внимание на характерную для Майкла привычку высовывать язык при прыжках к корзине. «Сынок, боюсь, ты можешь откусить его себе», – сказал ему Аллен. И правда, спустя примерно неделю Джордан появился в кабинете директора с окровавленным ртом. Аллен спросил: «Язык?» Джордан смог только кивнуть.

Одним из партнеров Джордана в ходе той предсезонной подготовки был Харвест Лерой Смит. В битвах один на один с Майклом его высокий рост почти в 2 м противостоял быстроте и проворности Джордана. «Мы практиковались с ним каждый день, и ему постоянно нужно было побеждать. Если мы играли в «лошадь» и мне удавалось победить его, нам приходилось играть еще раз, пока не победит он, – вспоминал Смит. – Нельзя было уйти домой, пока он не выиграет».

Джордан, чей рост тогда едва превышал 170 см, находил массу разных путей к баскетбольному кольцу. «Ты видел, как он делает бросок, а потом спрашивал себя, как ему это удалось, ведь он совсем невысокого роста, – говорил Смит, – но дело было в скорости. Единственный вопрос был в том, каким высоким будет его рост – ну, и как высоко он поднимет уровень своего мастерства».

Джордан ответил на это в девятом классе, когда провел в составе баскетбольной команды, которую тренировал Фред Линч, отличный сезон, раскрывший многим глаза на его таланты. Вскоре Джордан привлек интерес целого ряда тренеров с округи. «Я смотрел за его игрой за Вирго, начиная с его дебюта, – вспоминал Дик Неэр, чей сын Стив играл в баскетбол вместе с Джорданом. – Их команда отправилась в Бурго играть с командой местной средней школы. Майк набрал 44 очка, а в средней школе четверти были не больше 6 минут». «Джордан принес своей команде 44 очка из 54 набранных ею в матче, – вспоминал Неэр. – Сначала он делал броски, а потом стал прыгать к корзине».

Джим Хеброн, школьный тренер, работавший в близлежащей старшей школе Нью-Хановер, начал внимательно наблюдать за Джорданом. «Помню, как Джим Хеброн сказал мне, что Майкл, который тогда учился в девятом классе, в будущем станет особенным игроком», – вспоминал Маршалл Хэмилтон, работавший тогда тренером неподалеку, в старшей школе Сазерн Уэйн.

Шумиха вокруг Майкла была не слишком масштабной, но, вне всяких сомнений, началось все именно в девятом классе школы Ди Си Вирго. Джордан раскрылся в то время, когда баскетбол еще не приобрел бешеную популярность. Турниры AAU вскоре захватят этот вид спорта, стараниями Объединения он станет функционировать по сложной и продуманной системе, которая будет превращать молодые таланты в предмет купли-продажи.

«Теперь дети 12 лет и младше, играющие в баскетбол в AAU, думают, что уже стали профессионалами и карьера им обеспечена», – подметил в интервью 2011 г. Том Кончалски, баскетбольный скаут-ветеран. В 1977–1978 гг. Джордан мог развиваться только в рамках школьной лиги и ее отнюдь не насыщенного графика. Турниры AAU придут позже и предоставят молодым игрокам огромное количество часов игровой практики, но жернова этой машины пестования талантов, скорее всего, лишили бы Джордана самой его идентичности, самой его сущности, добавлял Кончалски. «Не думаю, что он сохранил бы эту свою всепоглощающую жажду соревноваться, эту особенную XYY-хромосому, давшую ему такой соревновательный дух. В других сферах жизни она могла бы навредить ему, но в баскетболе эта черта была определяющей в его характере. Она шла дальше его атлетизма. Если бы он участвовал в турнирах AAU, у него ничего этого не было бы, потому что там всегда есть следующая игра. Ты проводишь по три матча в день. Можно с позором проиграть, но уже два часа спустя тебе предстоит проводить следующую игру. Поэтому ты не концентрируешься на победе. Стремление к победе там не становится самоцелью, не носит характер одержимости, а Майкла Джордана от других игроков отличало именно это: он был одержим соревнованиями, жаждой борьбы. Если бы он рос в культуре AAU, он бы утратил свое стремление к победе. Он бы растерял то, что делало его настоящим, – свой соревновательный дух».

Судьба распорядилась таким образом, что Билл Биллингсли, тренировавший 12-летнего Джордана в баскетбольной команде Всех Звезд, той весной был приглашен руководством школы Ди Си Вирго работать учителем на замену и приставлен тренером бейсбольной команды девятиклассников. Он хорошо знал, что Джордан начинает разочаровываться в игре. «Он терял интерес, – говорил Биллингсли об отношении Джордана к бейсболу. – Его тело начало меняться, расти, к тому же он уже добился некоторых успехов в баскетболе». По правде говоря, многие из самых приятных и запомнившихся впечатлений игроков бейсбольной команды Биллингсли девятого класса школы Вирго были связаны с баскетболом. Бад Блентон, белый мальчик, и Джордан с солидным отрывом были двумя лучшими игроками бейсбольной команды школы. Биллингсли каждый полдень находил их в школьном спортзале, где они ожесточенно сражались один на один у кольца. «Они приходили в зал и начинали играть в баскетбол, а тебе со стороны казалось, что у тебя на глазах разворачивается Третья мировая, – вспоминал, смеясь, тренер. – Они бились насмерть».

Как-то раз Джордан даже сумел уговорить Биллингсли, которому уже шел третий десяток, поиграть с ним. «Он не играл со мной так же жестко, как с Блентоном, – объяснял тренер. – Он просто стоял у линии штрафного броска и говорил мне: «Эй, тренер, неужели вы позволите мне оставить мяч себе?» Биллингсли садился назад к линии, чтобы помешать скоростному Джордану продвинуться к кольцу, но добился лишь того, что Майкл исполнил три прямых броска издалека, хотя в те времена трехочковый бросок еще не ввели. «Добавляет дистанцию», – подумал тренер.

Молодой Джордан уже тогда приправлял такие эпизоды щепоткой трэш-тока, как утверждал Биллингсли. «Когда ему было 14 лет, скромностью он не очень-то отличался. Он был тот еще болтун. Любил вербальные игры». Некоторым его комментарии были не по душе. «У него случилась стычка с одним парнем. Майкл немного его приложил», – говорил Биллингсли. – Кажется, у него тогда были проблемы из-за этого, так что пришлось идти в кабинет директора. Майкл был очень учтивым ребенком, отличавшимся примерным поведением. Но когда дело касалось его интересов, он не стеснялся их защищать». В том сезоне Джордан еще подавал за Вирго, но большей частью играл кэтчера. Бад Блентон уже демонстрировал талант, с помощью которого в будущем он заработает стипендию в Университете Кентукки, где будет питчером в Юго-Восточной конференции. Перформансы Джордана у «дома» напоминали чем-то выкрутасы Мика Джаггера и Ричарда Прайора на сцене. «Он ловил мяч и начинал смеяться и танцевать из-за «дома». Все вокруг начинало ходить ходуном», – рассказывал Биллингсли о домашних матчах Вирго.

Блентон, сын покойного местного чиновника, был наделен интересным сочетанием талантов: помимо скорости, другим его козырем было умение исполнить выдающийся наклбол[13], что давало Джордану массу поводов для подколов. Биллингсли вспоминал, что один такой эпизод случился в игре против команды из соседнего Джексонвилла. «Блентон умел бросать очень резко, а потом внезапно переходить на наклболы. Отбивающие были ошарашены и даже немного напуганы его подачами. Но по-настоящему парень сбивал их с толку за базой. «Ты не сможешь попасть по этому мячу», – говорил Майкл. Блентон размахивался перед подачей, а Джордан кричал отбивающим: «Летит! Летит!»

Биллингсли усмехался, сидя за бэкстопом. «Я даже сейчас могу отчетливо расслышать его слова, представить картину. Когда летели наклболы, эти парни даже не размахивались битами. Отбивающие были настолько озадачены, а тут еще Джордан сидел и ехидничал. Вместо того чтобы смотреть на питчера, они оглядывались на Джордана. Смех пробирал меня настолько, что я чуть со стула не падал. Каждый раз, когда Бад Блентон бросал мяч, Джордан говорил им: «Берегись. Вот он летит».

Тем летом Джордан провел свой последний сезон в Лиге Бейба Рута. «В 15-летнем возрасте он должен был быть одним из ведущих моих питчеров, – говорил Дик Неэр. – Но не срослось. Я мог иногда ставить его в аутфилд и изредка на первую базу». Джордан и отбивал не лучше, чем в предыдущем сезоне, но все еще был эффективным игроком. «Мы играли в смоллбол, в игре было много бантов[14], ударов и беготни, – объяснял Неэр. – Майку это нравилось. Он был горазд бегать. Он не был быстрым бегуном. Просто у него был длинный шаг».

И этого хватило для того, чтобы его команда выиграла чемпионат. Характерный эпизод случился в одном из перенесенных матчей, перетекших в дополнительный иннинг, так как счет не был открыт. «Майк двигался неторопливо, и мгновения были потеряны, – говорил Неэр. – Мы продвинули его на третью бантом, если я ничего не путаю. И я рискнул пойти на суисайд сквиз. У нас был один 13-летний игрок, умевший хорошо исполнять банты. Я ввел его в состав и сказал, чтобы он сделал бант и защитил Майка на третьей базе. Но Майк уже был на середине линии, когда питчер выпустил мяч из рук». Неэр оглянулся на базу, а отбивающий сделал шаг из своей зоны.

Его команда оказалась на грани катастрофы, вспоминал тренер. «Мяч был у кэтчера, который сидел и смотрел на Майка, находившегося футах в 40 от него. Тогда он перепрыгнул. А игрок на третьей базе стоял около пластины, скрестив ноги, и грыз ногти. Майк просто развернулся, сделав вид, что собирается бежать назад к третьей. И когда кэтчер бросил мяч в левую часть поля, Майк рванул вдоль линии к «дому», перед которым сидел кэтчер, футах в трех. Майк перескочил через него и приземлился на пластину, никак не задев его. Все воскликнули: «Вау, вы это видели?» Мы победили 1:0 благодаря игре Майка».

Но, подчеркивал Неэр, успешно играть ему помогал не только атлетизм, он и в правилах разбирался. «Было такое правило, что, если ты совершил контакт, а у кэтчера при этом нет мяча, ты выбывал из игры. Так что Майк избежал контакта. Он чисто перепрыгнул кэтчера, не задев его».

Следующей осенью Джордан захотел играть за младшую футбольную команду старшей школы Лэйни. К тому времени он уже был выше всех мужчин в своей семье, его рост почти достигал 175 см. Но мать стала отговаривать его от этой затеи, она указывала на его тощие руки и ноги. Он умолял разрешить, и в конце концов она сдалась, а он нашел себе место в оборонительном бэкфилде, где довольно скоро стал лидером команды по перехватам. Когда сезон уже был в самом разгаре, Лэйни играли с «Брансуик Каунти»; в составе этой команды был крупный, сбитый раннинбек, которому в начале матча удалось прорвать линию. Тощий Майк Джордан храбро сделал шаг вперед, чтобы закрыть брешь. В следующую секунду он уже лежал на земле, стонал от боли и жаловался на плечо. «Оно сломано, тренер. Оно сломано», – кричал Майк тренеру Фреду Линчу, вышедшему посмотреть, что с парнем. Линч, уже привыкший к постоянным шуткам и розыгрышам Джордана, сказал ему: «Поднимайся, ты тянешь время». Потом он понял, что это была не шутка.

Делорис Джордан опоздала на матч и только садилась на свое место на трибуне, когда увидела, что игра приостановилась. Друг сообщил ей, что Майкл получил травму и к полю уже вызвали бригаду скорой помощи, чтобы отвезти его в больницу. Она вспоминала, что ее первым инстинктивным желанием было сбежать вниз к полю, чтобы узнать, все ли в порядке с сыном, но вспомнила об обещании, данном ему: что не будет стеснять его. Потому она вернулась в машину и поехала в больницу, чтобы дождаться его там. Плечо было вывихнуто, но ко времени банкета, состоявшегося несколькими неделями позже, оно уже пришло в норму.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Ускоренная киносъемка с частотой кадров, превышающей стандартную в несколько раз. Используется для получения эффекта замедленного движения при проекции фильма со стандартной частотой кадров, а также в научных целях. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Время, которое игрок проводит в воздухе при прыжке.

Вернуться

3

1 миля = 1,61 км.

Вернуться

4

1 фут = 0,3048 м.

Вернуться

5

Дикси – историческая область, которая включает в себя южный регион Соединенных Штатов Америки, также этот термин часто используется для обозначения Юга США.

Вернуться

6

G.I.Bill – закон, принятый в 1944 г., согласно которому лицам, служившим в вооруженных силах во время Второй мировой войны и после, выделялась стипендия для получения образования и другие льготы.

Вернуться

7

1 акр = 4046,85 м².

Вернуться

8

Shortstop – бейсболист между второй и третьей базами (должен останавливать мячи, попадающие в эту зону).

Вернуться

9

All-Pro – игрок в американский футбол, выступающий в NFL и признанный лучшим на своей позиции в отдельно взятый сезон. Из лучших All-Pro на каждой позиции составляется символическая сборная, аналог команды Всех Звезд в баскетболе.

Вернуться

10

Так по традиции именуется плей-офф первенства NCAA, потому что огромное количество матчей играется в марте практически без пауз.

Вернуться

11

Cornbread – кукурузный хлеб.

Вернуться

12

Средние очки в беттинге в виде десятичной дроби.

Вернуться

13

Вид подачи в исполнении питчера. При правильно исполненном наклболе мяч в последний момент начинает резко падать вниз.

Вернуться

14

Бант (англ. bunt) – короткий удар, при котором бэттер не замахивается по мячу, а просто подставляет под него биту.

Вернуться