Г. В. Майорова
Александр Васильевич Колчак: «Нет ничего выше Родины и служения Ей»

© НП «Посев», 2016

© Г. В. Майорова, 2016

От автора

Стояли последние дни уютной сибирской осени. Она потихоньку покидала нас, поторапливая задержавшихся дачников и садоводов утренним морозцем; договариваясь с шаловливым ветром и, заставляя его срывать с деревьев последнюю «в багрец и золото» одетую листву и продолжая кокетничать, удивляла то совершенно летним, ярким солнышком, то необыкновенно голубым небом… И город постепенно привыкал к новому часовому режиму, к шумной студенческой толкотне в автобусах и маршрутках, меняя летние загородные пикники и заморские купания на вечерние развлечения в театрах, концертных залах, клубах, ресторанах…

В Доме дружбы на улице Ленина начал работать общественный лекторий, возобновленный несколько лет тому назад иркутским отделением ВООПиК.[1] Лекции читались докторами и кандидатами исторических наук, профессиональными знатоками театрального и музыкального дела. Темы были самые разные, и объединяло их только одно: все, о чем рассказывалось, происходило в Сибири, Иркутской области (губернии) или в г. Иркутске. Слушателей бывало обычно не очень много – все зависело от темы лекции. Но постепенно образовалось за эти годы как бы постоянное сообщество из людей пожилого возраста, которые всегда были неравнодушны к своему прошлому, и студентов различных вузов, более всего связанных с историей, архитектурой и курсами экскурсоводов.

В этот вечер, 28 октября 2004 г., зал был полон. Люди стояли на ступеньках лестницы, на лестничной площадке, им было плохо слышно, о чем говорят в зале, и постоянно раздавались возгласы: «Тихо! Пожалуйста, замолчите!». К тишине призывал и председатель Всероссийского общества охраны памятников профессор А. В. Дулов, угрожая даже вызвать милицию или прекратить лекцию. Но находящиеся в зале не хотели молчать, а многие просто не могли, ибо стоящий за кафедрой лектор пытался почти впервые в городе начать публичный громкий разговор о судьбе человека, связанного с Иркутском и жизнью и смертью, но памятью о котором в очередной раз распоряжались властные структуры. Речь шла об установке в городе памятника А. В. Колчаку – флотоводцу и адмиралу, полярному исследователю и строителю кораблей, Верховному правителю России, возглавлявшему борьбу против большевиков в Гражданскую войну 1918–1920 гг. Вот это, самое последнее, длившееся чуть более года, и явилось основным яблоком раздора.

Люди кричали и спорили, доказывая друг другу свою правоту. Но опирались при этом в основном не на знания, не на исторический опыт, не на документы и архивы, а прежде всего на детские воспоминания и устные рассказы тех уже далеких свидетелей страшной русской трагедии. Той жуткой битвы, когда отец шел против сына, брат – против брата, когда обычные русские люди, различимые только по своеобразному колориту – белые и красные, – соревновались друг перед другом в жестокости, грабежах и насилии.

Народ расходился долго, шумно. Еще в коридоре, раздевалке и даже на улице были слышны споры, отдельные выкрики и угрозы в адрес лектора. Мы уходили последними. Мы – это члены президиума ВООПиК, молодые мужчины из общественного фонда «Патриот» и я, тот самый лектор…

Ребята не отходили от меня ни на шаг, проводили до автобусной остановки, усадили в маршрутное такси, видимо, опасались активных действий со стороны противников адмирала.

Дома долго не удавалось уснуть. Говорить не хотелось, на все телефонные звонки отвечал муж. И только один раз звонивший убедительно просил взять трубку и я услышала удивительные, потрясшие меня слова:

«Я сегодня вернулся с Гражданской войны.
Дом дружбы для схватки России сыны
Избрали. На лекцию о Колчаке
Я с легкой душою пришел, налегке.
На лекции был самый разный народ.
И только лишь лектор раскрыла свой рот,
Как топот и крик и без малого брань
Ей дали понять: “Уходи! Перестань!”
Кто – косноязычны, иные – речисты,
Но… были крикливее прочих чекисты,
Кто в мирное время, за чуточку благ
Творили из Родины нашей ГУЛАГ…
Здесь главную мысль выдавали навзрыд:
“Вина на таких Колчаках, мол, лежит!”»

Звонил Лев Акимович Усов, профессор, заведующий кафедрой фармакологии Иркутского медицинского университета, мне до этого совершенно незнакомый человек, но уже известный в литературных кругах своими сборниками стихов и, главное, поэмой, посвященной А. В. Колчаку, «России золотой запас». Через несколько дней мы познакомились с Львом Акимовичем лично, и я в благодарность за лекцию получила в подарок небольшой сборник его стихов, открывающийся поэмой об адмирале, и маленький тетрадный листочек с двумя стихотворениями, написанными в тот же вечер.

«Россия… Земля изумительной силы.
Взгляни на нее – сплошь могилы, могилы —
Наследие войн, революций, разбоев.
Нет, Родина наша не знала покоя.
Принявшая муки (сказать не боюсь),
Святой не за то ли зовем свою Русь?»

«Наследие войн, революций, разбоя»… И революции, и гражданские войны вспыхивали зловещим пламенем и в разное время, и в разных странах. Но постепенно это же самое время все расставляло как бы по своим местам. И сегодня, например, во Франции спокойно уживаются памятники Людовику XVI, казненному якобинцами, и Робеспьеру, казнившему этого короля. А в Испании, где гражданская война вспыхнула на 20 лет позднее, чем в России (1939 г.), существует целый мемориальный комплекс «Долина павших» в память о жертвах с обеих сторон…

Почему же наш город оказался так взбудоражен сообщением СМИ об установке памятника адмиралу А. В. Колчаку? Город, который связан с этим человеком многими событиями в его жизни, но который помнит только последние трагические дни борьбы за власть Советов, поражение Колчаковского правительства и те беды, которые принесла с собой Гражданская война. Город, который не хочет даже слышать, сопоставить и понять, что Колчак – руководитель Белого движения в Сибири, «враг рабочих и крестьян», и Колчак – крупный ученый, полярный путешественник, блестящий минер, судостроитель, много сделавший для развития Российского флота, – одно и то же лицо.

Но если этот город действительно считает себя «историческим»,[2] если он гордится людьми, творящими его историю, и ему дороги рассказы о них, то и рассказ о Колчаке – это гражданский и нравственный долг перед памятью тех, кто жил, радовался, страдал и умирал, становясь частью неотвратимой судьбы всей России. Тем более что из прожитых неполных 47 лет всего 1 год, 1 месяц и 17 дней А. В. Колчак носил титул Верховного правителя России и являлся главнокомандующим Белыми армиями.

Все остальные годы, вся остальная жизнь – это служение во имя и на благо России…

Так постепенно, в раздумьях, в спорах с недавними слушателями, жизнь и судьба А. В. Колчака – я уже крепко понимала – становится для меня одной из интереснейших тем экскурсионной и краеведческой работы, цель которой найти такие факты, такие повороты и события, такие моменты в судьбе адмирала, и так рассказать о них иркутянам, чтобы многие поняли, какое живое, отзывчивое на боль России сердце билось под сукном военного мундира в адмиральской груди. Поняли, а значит, и простили.

Появлялись статьи и заметки в газетах, выступления по радио и телевидению, разработана экскурсия по иркутским местам адмирала, состоялись поездки в Порт-Артур и Якутск в поисках новых малоизвестных материалов, прочитана масса литературы, накоплен архив. И вот теперь книга… Книга, которую я хочу назвать «Адмирал Колчак: “Нет ничего выше Родины и служения ей”».

Сначала у рукописи было название «Иркутские страницы адмирала Колчака». Действительно, жизненный путь А. В. Колчака неоднократно пересекался с нашим городом. Пожалуй, ни с одним из городов Сибири он не был так тесно связан, как с Иркутском. Отсюда он уходил в свои знаменитые полярные экспедиции и сюда возвращался, здесь он венчался с С. Ф. Омировой, отсюда по байкальской ледяной переправе спешил на Русско-японскую войну, принимал участие в становлении Иркутского университета, основал Иркутское казачье войско, здесь он и сгорел в огне Гражданской войны.

Память о своем пребывании в Иркутске Александр Васильевич оставил во многих местах нашего города. Решая свои многочисленные вопросы и проблемы, откликаясь на постоянно меняющуюся обстановку, он, конечно, посещал массу различных учреждений, так необходимых в жизни активного человека: губернаторскую канцелярию и Городскую думу, государственный и частные банки, почту и телеграф, рестораны и гостиницы, храмы и музеи, военные школы прапорщиков и юнкеров, дома своих друзей и знакомых.

Поэтому, имея многолетний опыт экскурсовода и обладая значительным материалом по истории Иркутска, вначале казалось, что написать эти «страницы» будет совсем несложно. Но, к сожалению, так только казалось.

Задача – создать, например, единый, хронологически выдержанный, украшенный подробностями, да еще сопровождаемый историческими и архитектурными достопримечательностями города рассказ хотя бы о трех первых посещениях Иркутска А. В. Колчаком (ноябрь 1902, февраль 1903 и март 1904 г.) – оказалась достаточно сложной. И главная причина – необычайно ограниченный конкретный и фактический материал о пребывании Александра Васильевича в Иркутске.

Это уже потом, с ноября 1919 и до середины февраля 1920 г. со страниц иркутских летописей Н. С. Романова и Ю. П. Калмыкова не сходит постоянная информация о действиях самого адмирала, его правительства и противостоящего им эсеровского и большевистского движения. А в указанный выше период – несколько упоминаний о датах приезда А. В. Колчака в Иркутск, венчания в Харлампиевской церкви, выступления с докладами во ВСОИРГО[3] и времени отбытия из города. К сожалению, и в воспоминаниях современников, рассказах друзей и соратников, в сохранившихся семейных преданиях и реликвиях, в исторических и архивных документах наряду со многими подробностями из биографии А. В. Колчака иркутским его страницам уделено крайне мало места.

В пример можно привести лишь немногие журнальные статьи И. И. Козлова, В. Башкирова и многочисленную газетную шумиху 2004 г. вокруг установки в Иркутске памятника А. В. Колчаку.

Одним словом, началась большая поисковая работа, которая благодаря помощи моих друзей и коллег по работе в Обществе охраны памятников истории и культуры закончилась написанием иркутских страниц биографии адмирала А. В. Колчака.

И сейчас, наверное, будет весьма уместным выразить большую благодарность за эту помощь иркутскому журналисту Валентине Михайловне Рекуновой; зав. отделом краеведения и библиографии Иркутской областной библиотеки им. Молчанова-Сибирского Лидии Афанасьевне Казанцевой; якутскому журналисту и краеведу ветерану Великой Отечественной войны Петру Кирилловичу Конкину; члену президиума РО ВООПиК,[4] историку-архивисту Юрию Петровичу Калмыкову; литератору и театроведу Виталию Сергеевичу Нарожному.

Особый поклон и молитвенная память члену президиума РО ВООПиК, историку и краеведу Александру Сергеевичу Новикову, инициатору и помощнику во многих моих делах, связанных с данной книгой. Это – прежде всего поездки в Якутск и Порт-Артур, личные впечатления от которых, связанные с пребыванием там А. В. Колчака, я думаю, дадут будущим читателям интересные и редко где опубликованные материалы.

Но, постоянно помня о своем обещании иркутянам рассказать об А. В. Колчаке так, чтобы они поняли его и простили, мне были необходимы подробные сведения о его родных и близких, о многих событиях в его жизни, не связанных ни с Иркутском, ни с Порт-Артуром. О его полярных экспедициях, службе в Морском генеральном штабе, участии в Первой мировой войне, о деятельности на посту Верховного правителя России. Здесь уже нужны были российские, центральные архивы, воспоминания очевидцев тех далеких событий, исторические оценки известных авторов – биографов Колчака.

Одним из первых здесь на помощь мне пришел сын А. С. Новикова, Павел Александрович, профессор, доктор исторических наук, известный далеко за пределами нашей Иркутской области своими трудами и исследованиями по истории Гражданской войны в Восточной Сибири. Его новейшие и уточненные данные по многим событиям боевых действий между Белой и Красной армиями помогли мне сделать их описания более подробными, интересными и, главное, исторически верными. Так что, пользуясь случаем, хочу выразить Павлу Александровичу искреннюю благодарность за помощь в работе и полезные замечания.

Вторым человеком, который так неожиданно откликнулся на мои проблемы с материалом об А. В. Колчаке и, безусловно, заслуживает моей особой благодарности, является Алексей Евгеньевич Ермолов. Москвич, приехавший в Иркутск в гости к своим родственникам или знакомым, он побывал на моей экскурсии, проявив при этом очень большой интерес к подробностям ее темы. А узнав, что я пишу книгу о Колчаке, решил мне помочь. И в течение почти трех лет я получала из Москвы в подарок редчайшие и интереснейшие материалы об А. В. Колчаке в виде книг, компьютерных дисков и перепечаток, художественных буклетов и различных сборников. Благодаря этому во многом сокращалось время поисков необходимой литературы и пребывания в библиотеках.

Как обычно, вся библиография будет указана в конце издания. И каждый из читателей сам сможет ознакомиться с опубликованными историческими источниками и, главное, создать собственное мнение о герое данной книги. Но хочется сразу обратить внимание на то, что у разных авторов в исторических материалах может не совпадать оценка одного и того же периода жизни А. В. Колчака; может появиться описание одного и того же события с участием разных лиц и, наконец, происходит несоответствие в датах. Причин здесь может быть несколько: время написания книги, различные информационные источники, работа в разных архивах и частая путаница со старым и новым стилем летоисчисления. Безусловно, подобнее может встретиться и в данном издании, так как использование информационного материала у автора было довольно обширным.

Но когда уже был написан весь текст, когда было выяснено все, что могло волновать, и даже решен вопрос с издательством, появились новые проблемы и понадобились новые помощники. Ими оказались два человека, разные по возрасту и по профессии – Геннадий Павлович Мирошниченко, известный в городе фотограф-профессионал, и Александр Лузин, инженер Иркутского авиационного завода, великолепно владеющий компьютерной техникой. И я выражаю большую признательность и благодарность и Геннадию Павловичу, и Саше Лузину за ту отзывчивость и помощь, которая требовалась иногда очень быстро.

И, наконец, я хочу от всей души поблагодарить моего мужа Визория Константиновича Майорова за то внимание, заботу, моральную и техническую поддержку, которую он оказывал мне в течение всего времени, пока писалась эта книга. Начиная с настойчивого требования работать на компьютере вместо печатной машинки и заканчивая обычными домашними делами.

Сегодня моя книга носит название «Александр Васильевич Колчак: “Нет ничего выше Родины и служения ей”». И я не знаю, удалось ли мне с максимально возможной точностью воспроизвести все обстоятельства сложнейших жизненных ситуаций А. В. Колчака. Смогла ли я дать полное представление о противоречивой и даже немного загадочной натуре адмирала?. И смогут ли иркутяне простить ученого и полярного исследователя, адмирала и флотоводца, известного во всем мире мастера минного дела и строителя кораблей; человека, умевшего красиво любить женщину и, не сомневаясь ни минуты, отдать жизнь ради любви к Родине; Верховного правителя России, возглавившего в конце 1918 г. белые силы и расстрелянного большевиками в начале 1920 г. в Иркутске…

Г. В. Майорова

Глава первая
В краю вечных льдов

Земля Санникова

«…Первая половина ученого общества, посвященная сообщениям членов экспедиции, снаряженной для поисков пропавшего барона Толля и его спутников, подходила к концу. На кафедре у стены, украшенной большими портретами сановных покровителей и представителей общества, находился морской офицер, совершивший смелое плавание на вельботе через Ледовитое море с Новосибирских островов на остров Беннетта, на который высадился барон Толль, откуда не вернулся. Мужественное лицо докладчика, обветренное непогодами, оставалось в полутени зеленого абажура лампы, освещавшей рукопись его доклада и его флотский мундир с золотыми пуговицами и орденами».

Так начинаются первые страницы романа известного ученого, путешественника и писателя Владимира Афанасьевича Обручева «Земля Санникова». Опубликованный в 1926 г., он сразу же получил большую известность, им заинтересовались, в библиотеках стояли очереди, купить его в магазинах было практически невозможно, хотя роман несколько раз переиздавался. Научно-фантастическая история романа и его сюжет непосредственно связаны с экспедициями в Арктику полярного исследователя барона Толля на шхуне «Заря».

Академик В. А. Обручев как член ВСОИРГО, принимая непосредственное участие в организации экспедиции Э. В. Толля, знал многие подробности ее трагического конца и сумел необычайно занимательно рассказать о ней судьбами литературных героев, за спиной которых стояли реальные люди.

Лишь немногие читатели романа «Земля Санникова» знали, о ком писал автор. В печать роман впервые вышел через 6 лет после расстрела в Иркутске того самого докладчика, о котором в самом начале книги писал В. А. Обручев. То был Верховный правитель России, адмирал А. В. Колчак, имя которого в то время не то чтобы было под запретом, но упоминалось только в отрицательном смысле.

И «первому нештатному геологу Сибири» нужно было иметь большое мужество, чтобы напомнить хотя бы в такой форме об отважном морском лейтенанте, совершившим тот смелый прорыв на остров, где нашел только ледяную избушку барона, оставленные им вещи и дневник с описанием о. Беннетта.

29-летний офицер Дальневосточной эскадры заканчивал свое сообщение словами, что погибшие участники экспедиции барона Толля нашли вечный покой на дне Ледовитого океана, а Земли Санникова, которую он искал так долго и тщетно, не существует…

Но эта легендарная, не найденная и, возможно, действительно не существующая земля стремительно ворвалась в жизнь этого молодого лейтенанта, моментально смешав его личные планы и планы его близких. Спутала в едином тугом жизненном клубке великие открытия и трагические потери, человеческие судьбы и невероятные обстоятельства, подвиги во имя долга и страх перед неизвестным, связав все это прочными нитями на целых четыре года с Арктикой, Восточной Сибирью и Иркутском.

* * *

Первый раз в Иркутске А. В. Колчак оказался поздней осенью 1902 г. В «Летописи Иркутска» Н.C. Романова за 1902 г. так и записано: «22 ноября проехали через Иркутск лейтенанты Матисен и Колчак с Новосибирских островов из экспедиции барона Толля».

Архипелаг Новосибирские острова расположен в Северном Ледовитом океане между морем Лаптевых и Восточно-Сибирским морем и состоит из трех островных групп. Самые южные – Большой и Малый Ляховские острова; собственно Новосибирские, или острова Анжу, и самая северная часть архипелага – острова Де-Лонга.

Открытые русскими купцами и промышленниками еще в XVIII в., но малоизученные, они хранили в себе много легенд о деревянных горах и ледяных утесах, о костях древних мамонтов, валяющихся по берегам рек, о розовых чайках, летящих на зимовку куда-то дальше на север… Среди этих легенд самыми интересными, пожалуй, были слухи о загадочной земле, расположенной севернее Новосибирских островов. Землю эту примерно в 1810 г. якобы видел с о. Котельного усть-янский купец Яков Санников, известный своими смелыми разъездами и открытиями. Было до нее верст 45, но широкая полынья не позволила преодолеть это расстояние.

С тех пор эта земля, названная Землей Санникова, не давала покоя полярным исследователям почти в течение века. Поиски ее начались в 1820 г., когда царским правительством была организована экспедиция под руководством лейтенанта русского флота П. Ф. Анжу для исследования Северо-Восточной Азии. Многочисленные попытки пробиться севернее Новосибирских островов на собачьих упряжках – основной вид транспорта полярных экспедиций – успеха не имели. Повсюду встречалась вода, покрытая движущимся льдом.

Наконец, в 1900 г. Императорской Санкт-Петербургской Академией наук снаряжается Русская полярная экспедиция «для исследования Земли Санникова и других островов, расположенных за Новосибирским архипелагом». Путешествие совершается на шхуне «Заря». Начальником экспедиции назначается известный ученый и полярный исследователь Эдуард Васильевич Толль, уже дважды побывавший в этих местах.

Однажды (тогда шел 1886 г.), во время особенно ясной погоды, к северо-востоку от мыса Котельного он увидел контуры незнакомой земли. На далеком горизонте явственно вырисовывались обрывистый берег и силуэты столпообразных гор. Это не мог быть остров из группы Де-Лонга. Расстояние даже на глаз определялось не менее чем в сто с лишним верст. Это могла быть только та самая легендарная Земля Санникова. 77°09′ с.ш. и 140°23′ в.д. – эти предполагаемые координаты были зафиксированы на всех географических картах, правда, пунктирной линией.

A в планах полярного ученого уже созревало решение: добраться до Земли Санникова морским путем, преодолев таким образом полярную полынью. Проект был необычайно дорогостоящим, и добиваться его претворения Э. В. Толлю пришлось, правда, с большими перерывами, почти 15 лет!

Участников экспедиции барон Толль подбирал сам. Входили в нее научные работники и корабельная команда.

Командиром судна назначается 33-летний лейтенант Николай Николаевич Коломейцев. Он служил офицером на недавно построенном и прибывшем из САСШ крейсере «Варяг», а до того уже успел побывать в двух полярных экспедициях: опись Белого моря и устья Енисея. Помощником капитана стал Фёдор Алексеевич Матисен, благодаря которому третьим вахтенным офицером становится Александр Васильевич Колчак, самый молодой участник экспедиции, если не считать матросов.

Колчак к этому времени как раз возвращается с Дальнего Востока и после небольшого отпуска пытается попасть хотя бы в одну из двух готовившихся полярных экспедиций.

Первая экспедиция намечалась вглубь Арктики на ледоколе «Ермак». Корабль только что прибыл из Англии со знаменитых стапелей Армстронга и шел в первое северное путешествие под руководством вице-адмирала Степана Осиповича Макарова. Вместе с ледоколом к походу на о. Шпицберген в составе русско-шведской экспедиции готовился и транспорт «Бакан». Но ни на транспорт, ни на ледокол Александр Васильевич попасть не сумел – опоздал: все места в экипаже и в команде были укомплектованы. Казалось, что это еще можно было как-то пережить…

«Ермак» ушел в плавание в мае 1899 г., а в сентябре начинает готовиться проект полярной экспедиции, руководителем которой назначен барон Э. В. Толль. Побывав у него на приеме, офицер получает неопределенный ответ, что для него звучит уже как очередной третий отказ.

Семья, морской корпус, служба на море

Наверное, сегодня просто невозможно выразить словами то состояние одиночества и ненужности, что охватило молодого человека. А как же быть с детскими мечтами о боевых подвигах и морских путешествиях? Что случилось, что было не так в те недавно прошедшие годы? Если все-таки следует смириться, то почему? Неужели он действительно только неудачный мечтатель?

Море и все, что в жизни может быть с ним связано, окружало Александра с детства. Красивый портовый город Одесса, где родились его мама Ольга Ильинична Посохова и отец Василий Иванович Колчак. Здесь они познакомились, поженились, и маленький Саша хорошо помнил удивительные летние дни у дедушки на берегу ласкового Черного моря.[5]

Вспоминался всегда необычайно взволнованный рассказ отца о Крымской войне, Севастопольской страде и знаменитой обороне Малахова кургана, когда 16-летнего выпускника Одесского Ришельевского лицея Василия Колчака направили юнкером во флотский экипаж.

И решение родителей перевести 14-летнего мальчика из классической гимназии в Морской кадетский корпус, связать его будущее с флотской службой было, безусловно, не случайным. Сказалась здесь семейная традиция – военная служба с «морским уклоном». Это, прежде всего, сам Василий Иванович, служивший приемщиком морской артиллерии на Обуховском сталелитейном заводе, и его родные братья – тоже морские артиллеристы. А среди дальних родственников были даже два контр-адмирала: один со стороны матери – Сергей Андреевич Посохов, другой со стороны отца – Александр Фёдорович Колчак.

Наконец, 6 лет пребывания в кадетском корпусе, взрастившем в своих стенах весь цвет русского военного флота и «поставлявшем» в Россию с 1752 г. целые морские династии, целые родовые кланы с давними морскими традициями… И Александр Колчак, несомненно, впитал в себя все эти традиции – и заслуженного военного заведения, и самого русского флота.

А славился русский флот прежде всего тем, что выпускники морских учебных заведений считали за честь служить на боевых кораблях. Поэтому и изучались серьезно точные науки, штурманское дело, навигация, военные дисциплины. Но часто в лекциях, докладах по истории флота звучали удивительные и такие манящие рассказы о великих открытиях, морских путешествиях и экспедициях, героями которых были когда-то юные кадеты и гардемарины, и о которых так красиво писали поэты русского Серебряного века: «Моряки старинных фамилий, влюбленные в далекие горизонты» (Михаил Кузмин).

* * *

Ну, а дальше – все, как положено. Сентябрь 1894 г. – выпуск из училища, «высочайшее производство в мичманы» и зачисление в Санкт-Петербургский флотский экипаж. А в апреле 1895 г. – назначение помощником вахтенного офицера на только что построенный броненосный крейсер «Рюрик», на котором он вскоре и уходит из Кронштадта в свое первое заграничное плавание. Через южные моря, Индийский океан, туда, к Дальневосточным берегам России…

На любом боевом корабле вахтенный офицер выполняет несколько служебных обязанностей: несение вахты, занятия по боевой подготовке с матросами и проведение гидрологических замеров температуры и удельного веса воды, определение направления морского течения.

Отчеты вахтенного помощника А. Колчака удивляли инспектирующее начальство своей тщательностью и глубиной, напоминая отзывы его учителей и товарищей по кадетскому училищу: «…он и тогда обращал на себя внимание своими познаниями в морском деле <…> чрезвычайно интересовался морской историей и знал все морские сражения, как свои пять пальцев».[6] Или «…с сосредоточенным взглядом живых и выразительных глаз, глубоким грудным голосом, образностью прекрасной русской речи, серьезностью мыслей и поступков внушал нам, мальчикам, глубокое к себе уважение».[7]

По списку успеваемости Александр окончил военное училище вторым, первое место он уступил своему товарищу Филиппову, признав его более способным и, главное, заставив с его мнением считаться всю экзаменационную комиссию. А было ему тогда всего 19 лет!

Вот откуда и идут те чувства чести, благородства, справедливости, которым следовал Колчак все годы своей жизни.

* * *

Дальневосточная служба А. Колчака продолжалась четыре года. И все свободное от сменных вахт и боевых занятий время он посвящал то изучению буддистской философии, то занимался китайским языком, то морской историей. Но постепенно его все более и более увлекает почти совсем новая тогда наука – океанография. Он начинает проводить самостоятельные замеры, анализы воды в Желтом и Японском морях, вести наблюдения за главными течениями и свирепыми дальневосточными тайфунами. Позднее все результаты исследований были сведены воедино. И появился первый научный труд – статья «Наблюдения над поверхностными температурами и удельными весами морской воды, проведенными на крейсерах “Рюрик” и “Крейсер” с мая 1879 г. по март 1897 г.», напечатанная в 1899 г. в специальном журнале.

И вскоре становится очевидным, что у этого молодого офицера формируется своеобразный подход к знаниям в области морских исследований и к научному их обоснованию.

Он все больше и больше убеждается в намерении заняться океанографической наукой. Мысль об участии в научных экспедициях вызревала у него еще в морском училище. Особенно его интересовала северная часть Тихого океана – Берингово, Охотское моря. Не покидала мысль о прорыве к Южному полюсу, об исследованиях южных полярных морей, начатых М. П. Лазаревым и Ф. Ф. Беллинсгаузеном, а потом забытых. Но первая попытка осуществить эту мечту потерпела неудачу, закончилась отказом и вторая – было от чего прийти в отчаяние…

После окончания учебного плавания на хорошо знакомом ему фрегате «Князь Пожарский» (учебное судно кадетского корпуса) Колчак подает рапорт с просьбой отправить его в эскадру на Тихий океан. И вскоре эскадренный броненосец «Петропавловск» берет курс на Дальний Восток, а вахтенный офицер А. Колчак приступает к суровой службе, ежедневным делам и заботам, продолжая мечтать о будущих морских походах и огромных океанских просторах… Он надеялся выбрать подходящую страну, поселиться в ней, выйдя в запас, и начать совсем другую жизнь.

Однако судьба уже шла ему на помощь. Она начинает медленно поворачивать свой штурвал, меняя ход событий (в буддистской религии, которой одно время увлекался Колчак, колесо судьбы изображают в виде морского штурвала).

В биографии Колчака заканчивается спокойное течение событий, которое он прервал сам, – захотел борьбы и тревог, захотел настоящего дела. Вольно или невольно, случайно или не случайно, события соединились и уже развертывались в первую из четырех трагедий, составлявших его жизнь.

Русская полярная экспедиция

В маленьком афинском порту Пирей, где неожиданно застрял «Петропавловск», экипаж готовился к Рождеству: закупали подарки, украшали елку. Колчак скучал: он совсем недавно расстался с очень понравившейся ему девушкой Соней Омировой и не знал, скоро ли с ней увидится вновь. Волновали также мысли о начавшейся в Южной Африке англо-бурской войне, офицер решал вопрос об участии в ней и, конечно, на стороне буров…

Однажды в каюту постучали: пришла телеграмма от Ф. А. Матисена с предложением принять участие в проекте Полярной экспедиции на шхуне «Заря» в должности вахтенного офицера.

Ф. А. Матисен окончил кадетский корпус на два года раньше А. В. Колчака, в 1892 г. Но уже вместе они совершали первое заграничное путешествие на крейсере «Рюрик», вместе зимовали в Нагасаки, куда по соглашению с японским правительством уходила на зиму Тихоокеанская эскадра. Да и потом вместе было пройдено немало жизненных путей и дорог.

Раньше, чем Колчак, оказался Матисен и в сфере морских экспедиций, научных открытий. Просто ему более повезло. Так, в тот год, когда Колчак не успел попасть в экспедицию под руководством вице-адмирала С. О. Макарова, Матисен там исполнял должность вахтенного офицера на транспорте «Бакан», занимался и исследовательской работой. А в составе экспедиции участвовал и геолог барон Э. В. Толль. Они могли встречаться на совещаниях, в экстремальных ситуациях и, конечно, сумели оценить деловые качества друг друга.

Поэтому, набирая команду Русской полярной экспедиции, барон Толль пригласил в офицерский состав команды лейтенанта Матисена и с большим вниманием отнесся к его просьбе: взять в судовую команду третьим офицером лейтенанта А. В. Колчака,[8] товарища и сослуживца по Дальнему Востоку. В свою очередь, просьбу барона Э. В. Толля поддержал великий князь Константин Константинович – президент Императорской Санкт-Петербургской Академии наук, и в середине января 1900 г. Колчак был уже в Петербурге.

Всю зиму и весну 1900 г. молодой лейтенант успешно и увлеченно занимается делами по организации экспедиции. Кроме обязанностей вахтенного офицера А. В. Колчак по просьбе начальника экспедиции берет на себя и часть научных работ. Ему было предложено руководить гидрологическими работами и исполнять должность второго магнитолога. И если гидрология была для него уже изученным предметом, то остальное требовало дополнительных занятий.

Поселившись в Петербурге на одной квартире вместе с Матисеном, он почти не бывал дома. Работал в петербургской Главной физической обсерватории, изучал теорию и проводил опыты по магнетизму в Павловской обсерватории, часами пропадал в магазинах, закупая самое современное гидрологическое оборудование. Барон Толль отправляет его в Архангельск и на Онегу для набора поморских рыбаков в матросскую команду. И, наконец, в доках Сан-де-Фьерда знаменитого норвежского судостроителя Колина Арчера вместе со всей командой конопатит, обжигает, красит китобойную шхуну «Гарольд Гальфагер», переоборудуя ее в полярную парусную шхуну «Заря» и дополнительно оснащая зимними специальными приспособлениями: санями, лыжами-снегоходами, колками. Здесь же А. Колчак знакомится с известным полярным путешественником Фритьофом Нансеном и по совету барона Толля посещает его университетскую лабораторию. Молодой офицер буквально впитывает в себя советы бывалого мореплавателя в отношении и гидрологического снаряжения, и проведения анализов «океанической» воды и даже по составлению программы запасов продовольствия. Вероятно, возникшая в то время между ними общая симпатия сделала Нансена одним из тех людей, кого Колчак считал своим учителем и кому подражал всю жизнь. Портрет великого полярного ученого висел в каждой его каюте, каждом его кабинете, повсюду сопровождая будущего адмирала.

* * *

День начала Русской полярной экспедиции 8 (21 июня) 1900 г. был теплым и ясным. Моряки считают это плохой приметой. Лучи путеводной звезды – а такая звезда должна быть у любого корабля, уходящего в открытое море, – как бы теряются в солнечном сиянии и не достигают своей главной цели: помощь кораблю в пути…

Но пока все шло хорошо. Вышли в Балтийское море, затем – в Северное. Один за другим появлялись и исчезали пейзажи, знакомые еще с первых кадетских плаваний, мысы, маяки. Обогнули Норвегию и 10 июля рано утром, миновав еле видный в тумане мыс Нордкап, вошли в арктические воды.

На капитанском мостике вахта сменялась вахтой: Коломейцев, Матисен, Колчак. На «вечерний чай» собирались в кают-компании, а потом уже никто никуда не спешил. Матисен часто садился за фортепиано[9] и по памяти исполнял произведения Шопена, Шуберта, Чайковского. Завязывались увлекательные беседы, в которых всегда активно участвовал Колчак, «человек очень начитанный», как писал Э. В. Толль в своем дневнике.[10]

Первая неприятность поджидала путешественников в проливе Югорский шар – проходе из Баренцева моря в Карское. Обещанной из Архангельска шхуны с углем здесь не оказалось. Барон решил ее не дожидаться, а двигаться вперед, пока море еще было свободно ото льда. Вечером пал туман. А вскоре на пути появились целые поля разбитого льда, среди которого двигаться и маневрировать было чрезвычайно трудно. Еще труднее было выбираться из ледовой западни, в которую после очередной стоянки превращалась какая-либо бухта или фиорд. Иногда ожидать освобождения приходилось по несколько дней.

Чувствовалось, что полярная зима приближается. Куда-то на юг улетали птицы, покидали тундру целыми стадами олени. 4 сентября впервые увидели полыхающие желто-зеленые лучи – знаменитое северное сияние. Но, главное, борьба со льдом продолжалась, становясь только все более изнурительной, не давая почти никакого результата и требуя все большего количества драгоценного угля.

Наконец 22 сентября 1900 г. «Заря» встает на первую зимовку на западном берегу Таймырского полуострова. Точнее, в Таймырском проливе у о. Норденшельда (ныне архипелаг Северная Земля).

Вторая зимовка экспедиции 1901–1902 гг. началась на 12 дней раньше предыдущей, 10 сентября 1901 г. Проходила она в Нерпичьей бухте о. Котельный Новосибирского архипелага.

* * *

Почти все события первого прожитого арктического года – с 22 сентября 1900 г. по 10 сентября 1901 г. – складываются в однообразную череду дней, наполненных налаживанием полярного быта, заботой о пропитании, научными исследованиями и наблюдениями, а главное, адаптацией, привыканием к необычным условиям Крайнего Севера.

Правда, среди офицеров и научных работников лишь двое – Колчак и Фридрих Георгиевич Зееберг, астроном и магнитолог – прежде не бывали в Арктике. Остальные прекрасно знали, что зимовка обычно затягивается на 10–11 месяцев, и готовиться к ней надо очень серьезно.

Бухта Колина Арчера, названная Ф. Нансеном в честь судостроителя, на верфи которого переоборудовалась «Заря», выбранная для первой зимовки, была довольно удобна. Яхта вмерзла в лед на десятисаженной глубине закрытого со всех сторон рейда: таким образом судно переводилось на зимнее положение.

Собак свезли на берег – там каюры устроили им будки и усиленно их кормили – собакам предстояло много работы. Передвигаться стали только на лыжах. При этом заядлые охотники не теряли надежды выследить какую-нибудь дичь.

Ученые и офицеры занялись проверкой приборов, писали отчеты о наблюдениях, произведенных во время плавания, и тоже готовились к новым зимним условиям. На безымянном острове, неподалеку от шхуны, устроили настоящий остров Наблюдений, построив на нем обсерваторию, метеостанцию, помещения для инструментов и дежурных наблюдателей. Ледяные домики строили быстро: резали снег, клали стену и обливали ее водой. Внутри потолок и стены утеплили парусиной и поставили керосиновую печь.

Первое время офицеры держались немного обособленно от ученых. Но в плавании и, особенно, на зимовке эта отчужденность исчезла. Совместной работой и вынужденным близким общением сглаживались и выдвинутые дисциплинарным уставом грани между офицерами и «нижними чинами». К тому же своими восторженными рассказами об Арктике и легендарной Земле Санникова Э. В. Толль сумел у всех зажечь веру в успех экспедиции. И теперь это стремление к успеху, сознание важности выполняемых работ объединяло и ученых, и офицеров, и команду.

В библиотеке кают-компании большим спросом стали пользоваться книги о полярных странах, и начальник экспедиции предложил подробнее познакомить с этой темой команду. Первым откликнулся Колчак: в феврале 1901 г. он прочитал популярную лекцию о Великой Северной экспедиции, а вскоре о животном и растительном мире южных полярных стран сделал доклад зоолог Алексей Андреевич Бялыницкий-Бируля (далее – Бируля). Матросов такое отношение необычайно удивляло: они помимо морского дела и боевой подготовки в те времена обучались только грамоте – читать и писать.

Как-то очень быстро, почти через месяц, наступила полярная ночь. В середине дня на несколько часов немного светлело, и наступали какие-то странные сумерки. Не было солнца, не было и теней. Со всего хода можно было влететь в сугроб или угодить в яму. Наружная температура редко поднималась выше –30 °C, а в кают-компании +8 °C.

С наступлением полярной ночи начались суточные наблюдения на всех приборах и установках на острове Наблюдений. Производились они поочередно всеми офицерами и учеными, в помощь им обычно прикреплялся кто-нибудь из команды. «Ночные полярные дни» проходили довольно быстро в повседневной и напряженной работе. Барон Толль, обладавший опытом полярных зимовок, знал, как пагубно бывает безделье в подобных условиях, поэтому и требовал от каждого строгого выполнения определенных обязанностей.

Или уж так складывались обстоятельства, или, действительно, со школьной скамьи чувствовалась в нем та моральная сила, которой невозможно было противиться, но постепенно на фоне всех экспедиционных дел и забот прорисовывается фигура молодого вахтенного офицера-гидролога как одного из самых активных, деятельных и почти незаменимых членов экспедиции. Это сегодня становится хорошо понятным и заметным, когда особенно внимательно начинаешь вчитываться в воспоминания, записи, дневники той далекой полярной зимовки.

Так, в донесении великому князю Константину Константиновичу, отправленному в январе 1901 г., Э. В. Толль сообщает: «Станции (остановки судна) начинались всегда гидрологическими работами, которыми заведовал лейтенант А. В. Колчак. Эта научная работа выполнялась им с большой энергией, несмотря на трудности соединять обязанности вахтенного офицера и должность ученого».

Правда, ради объективности, наверное, стоит сказать и о том, что, по воспоминаниям капитана «Зари» Н. Н. Коломейцева, «…на всякую работу, не имеющую прямого отношения к судну, [Колчак. – Авт. ] смотрит как на неизбежное зло». Иначе говоря, с большим увлечением Колчак делает только то, что, с его точки зрения, было необходимо или вызывало у него интерес. Собственную же работу он делал отменно.

Александр Васильевич постоянно вел гидрологические и океанографические замеры; выходя на катере, промерял глубины; дежурил на метеостанции, вел наблюдения за земным магнетизмом. Помогал зоологу Бируле – брал пробы грунта морского дна, собирал водоросли и живые организмы. Совершал поездки по суше, исследуя малоизвестные места побережий материка и островов. Особый интерес у него вызывало изучение состояния морского льда. С началом льдообразования он вел наблюдения за этим процессом и определил, например, что толщина покрова доходит до 180 см и зависит от суровости зимы. Все эти наблюдения позднее легли в основу обширного научного труда «Лед Карского и Сибирского морей».

«Наш гидрограф Колчак – прекрасный специалист, преданный интересам экспедиции», – писал Э. В. Толль в дневнике. Поэтому и спутником своим во время поездок по тундре начальник экспедиции чаще всего брал Колчака. Так было во время закладки продовольственного депо в заливе Гефнера для весеннего обследования берегов Таймырского полуострова (10–18 октября). Сопровождал Колчак барона Толля и во время весеннего путешествия через мыс Челюскина вглубь полуострова.

И во время плавания вдоль побережья, и в любых поездках по суше Колчак непременно вел морскую и топографическую (маршрутную) съемку, постоянно уточнял координаты приметных ориентиров астрономическими определениями. На основании этих записей и схем впоследствии были существенно изменены физические карты побережья Сибири от о. Диксон до мыса Челюскина, сделанные по данным прежних экспедиций, а Колчаком составлена карта рейда шхуны «Заря».

Приближалось Рождество, потом Новый год. В такие праздничные дни для всех членов экипажа совершались богослужения. Матросы пели молитвы, Евангелие читал… Колчак. Элемент религиозности в его характере отсутствует во многих исследованиях жизни будущего адмирала. Более подробно об этом пишет в своих воспоминаниях его сын Ростислав: «Александр Васильевич был очень верующий, православный человек, его характер был живой и веселый (по крайней мере, до революции и Сибири), но с довольно строгим, даже аскетически-монашеским мировоззрением. У него были духовники, монахи, и я слышал, как он, будучи командующим Черноморским флотом, навещал одного старца в Георгиевском монастыре в Крыму. Вероятно, эти черты были заложены его матерью».[11]

В кубрике устроили самодельную елку со свечами, из тайника вытащили заветный ящик с надписью: «Вскрыть на Рождество 1901 г.». В нем оказались подарки от президента Академии наук: шашки, домино, головные щетки, коробки сигарет и проч. В конце вечера барон Толль произнес замечательные слова о том, что праздник этот «знаменует искреннюю дружбу, без которой не может завершиться ни одно задуманное дело».

Полярная ночь шла заметно на убыль. В полуденные часы все ярче и ярче пылала багрянцем заря, предвещавшая возвращение дневного светила. Наконец, на горизонте показался край Солнца – это было 21 января 1901 г.

Начиналась самая активная и ответственная часть любой арктической экспедиции – поездки ученых в те малоизученные уголки прибрежной или островной территории, которые значились в плане различных исследований. Считая, что западная часть Таймырского полуострова достаточно изучена, исследовательские поездки Э. В. Толль направлял в основном на восток, к мысу Челюскина, и на север. Обычно в поездках ученых сопровождали матросы (Колчака чаще всего – матрос Василий Александрович Железников), которые, быстро освоив езду на собачьих упряжках, становились заправскими каюрами.

* * *

В начале апреля Колчак вместе с бароном Толлем отправляются в давно запланированную поездку на восточный берег Таймыра, к полуострову Челюскин. Именно в этой поездке Александр Васильевич впервые по-настоящему и познакомился с тем Севером, который называют краем вечных льдов, студеных морозов и бешеных ветров.

Все началось с того, что из-за недостатка здоровых собак пришлось отказаться от второй упряжки и от помощи матросов, часть груза заложить в склад на берегу моря и в это длительное путешествие отправиться вдвоем, на одной упряжке с 12-ю собаками.

41 день продолжалось путешествие, пройден путь более чем в 500 верст… На протяжении всего пути Колчак вел астрономические замеры и топографическую съемку, делал расчеты и дневниковые записи. Провести же геологические исследования не удалось, хотя Толль был прежде всего геолог. Пройти вглубь Таймыра помешали погода, усталость и обыкновенный голод.

Беглый же взгляд показал, что Таймырский полуостров – это обычная тундра, т. е. однообразная пустыня со спусками и подъемами, с гранитными валунами и конусообразными холмами (байджарахадами). «О геологии этих мест не удалось составить себе ясного представления, – писал Толль в дневнике, – и это немногое стоило нам полных лишений 40 дней тяжелейшей работы и жизни нескольких собак».

Пережитые трудности, неимоверные лишения и тяжелейшая работа состояли как бы из отдельных моментов. И на первом месте оказалась собачья упряжка: груз, нарты и сама собака. Груз оказался таким тяжелым, что собаки сразу останавливались, если на нарты усаживались оба путника. Так что Толлю и Колчаку приходилось попеременно бежать рядом с нартами. Именно с этого и начиналась та страшная усталость, когда дыхание рвется, застревает кусками в глотке, потом опять рвется, превращаясь на холоде едва ли не в стекло, до крови обдирающее горло; когда каждый шаг вперед – это боль разбитых, скрюченных холодом мышц; когда ничего не видишь вокруг, кроме красного лица своего товарища, красного неба и блескуче-красного, выжимающего из глаз слезы, снега…

Собаки останавливались и тогда, когда Толль, взвалив на себя обязанности каюра, переставал подавать им резкие команды или громко разговаривать с ними по-якутски: русского языка они просто не понимали.

Кроме того, барон должен был сочинять им различные небылицы: «Скоро будем дома! Там будет много вкусного корма!» и проч. В результате барон охрип, а Колчака собаки вначале не слушались совсем.

Потом началась снежная слепота. Еще бы – чистейшей белизны снег, яркое солнце: зима уже шла к концу, приближался полярный день. А к утомительным гонкам с собаками постепенно стали прибавляться пот, жара и, самое страшное, полупустой желудок. Кончались продовольствие, горючее, собачий корм.

Склад в заливе Гефнера, заложенный еще в начале зимовки, оказался под восьмиметровым снежным сугробом. Все попытки откопать его были бесполезны. Снег слежался, превратившись в твердый рафинад. И даже Колчак, неделю не выпускавший из рук лопату, помрачнел. На волне успеха он мог творить чудеса, неудачи ввергали его в самое скверное настроение, которое он не умел скрывать.

А вскоре испортилась погода. Приближалась весна, и ее предвестники – снежные вьюги и ветры, рожденные на самой верхушке Земли, на Северном полюсе, устремились на материк. Сильные, упрямые, от их порывов лопались вековые толстые льдины, а земля, как живая, начинала двигаться под палаткой. Пережидать такую пургу приходилось по 3–4 дня. Затем она стихала, но едва отправлялись дальше, как все начиналось сначала. Так повторялось несколько раз: сносная погода словно заманивала в путь, а потом подключалась пурга.

Дневной рацион сначала сократили вполовину, потом до одной четверти. Из-за недоедания сильно чувствовался холод, и у Толля и у Колчака начались головные боли, приходилось бороться с вялостью и апатией. Подступала «полярная тоска», которая иногда мертвенно прилипает к человеку и не вытряхнуть ее, не выбить, не выжать из себя – она давит, давит, давит и чувствуешь, что ты сейчас на краю земли. Ничего отсюда не видно, и тебя никто не видит. Погибать будешь – никто не выручит, никто не подаст руки; кричи отсюда, не кричи, все едино – не докричишься; вой, не вой – не довоешься. Дальше этого края – бездна, ад…

А потом началось самое страшное. Одна за другой, прямо на глазах, умирали собаки. Они исхудали, утомились, обессилели. Кто-то из них замерз во время пурги, оказавшись сбоку в клубке тесно прижавшихся собачьих тел; кто-то ослабел настолько, что не мог дальше сделать ни шага, и его приходилось пристреливать; кто-то ложился отдыхать и больше не просыпался…

Это было так больно, так горько, а их борьба за каждый лишний, последний шаг в упряжке, их молящие о прощении глаза за невыполненный до конца долг вызывали к этим северным лайкам такую любовь и уважение, что Александр Васильевич, который раньше мог попавшего под ноги щенка просто взять за лапу и выкинуть за дверь, теперь боролся за каждую собаку, выпрягал их из лямок, укладывал на сани, потихоньку от Толля скармливал им свои бульонные таблетки, укрывал от мороза, но довести до зимовки удалось немногих. И, возможно, у него тоже возникала удивительная, но очень правильная мысль: где-нибудь за Полярным кругом поставить памятник Собаке, оказавшей Человеку неоценимые услуги в освоении Арктики.[12]

18 мая в 7 ч утра путники подошли к «Заре». 40-дневная поездка была закончена. Первые дни путешественники на шхуне только и делали, что ели и спали. Толль еще долго мучился с отекшими ногами, а Колчак очень быстро вошел в свое обычное состояние. Его выносливость, выдержанность, товарищеская забота и поддержка, желание всегда взять на себя большую часть любой работы, а главное – готовность к любым жертвам ради достижения намеченной цели были высоко оценены начальником экспедиции. Именем Колчака барон Толль назвал один из вновь открытых островов в Таймырском проливе. Кроме того, после этой поездки понял Толль, что в лице Колчака приобрел Север еще одного заложника, для которого теперь этот край белого безмолвия, царства льдов, морозов и снега будет желанным и притягательным всегда.

* * *

Весна все больше заявляла о своих правах: таял снег, где-то начали журчать ручейки, стала чернеть тундра. Как-то внезапно закричали гуси, зачирикали кулички, запели пуночки – полярные жаворонки. А в кают-компании появились лютики – первые северные цветы. Прекратились ежечасные наблюдения, но исследования побережья и островов продолжались. Толль, ученые, офицеры и с ними большая часть команды проводили время в разъездах, торопясь до начала навигации выполнить намеченный план работ. Приближалось мгновение, когда «Заря» вырвется из оков и направится к своей главной цели – Земле Санникова.

Но предстоящая навигация, несмотря на огромную радость по поводу выхода шхуны из ледового плена, вносила в настроение всего экипажа некоторое беспокойство. И прежде всего – положение с топливом. Оно было очень серьезным. В трюме оставалось чуть больше 70 т каменного угля, и в любом случае его не хватало, чтобы закончить экспедицию. Ибо в проекте Русской полярной экспедиции был еще один пункт: после обследования Новосибирских островов она должна была продолжить путь на восток, обогнуть мыс Дежнева и закончиться во Владивостоке. То есть решалась задача – второй раз в истории мореплавания пройти в Тихий океан Северным морским путем.

В помощь Русской полярной экспедиции был создан вспомогательный отряд из 11 человек под руководством геолога Константина Адамовича Воллосовича. Он должен был провести ряд исследований на островах и ближайшем побережье, а самое главное, заложить на этих островах продовольственные склады. Закладка складов (депо) – это особый и очень важный момент в любой полярной экспедиции. Огромные расстояния, на всем протяжении которых человек может не найти для себя ни жилья, ни пропитания, выработали у полярников такой же добрый обычай, как у охотников в тайге: заканчивая свою экспедицию, оставлять продовольственные склады для будущих путешественников. Или же, направляясь на исследование по определенному маршруту, закладывать депо, чтобы воспользоваться ими на обратном пути.

Чаще всего на берегу среди камней и льдов укладывали в глубокую каменную нишу консервы, масло, солонину, сверху придавливали тяжелым булыжником, а на самом высоком камне яркой краской делали какой-либо опознавательный знак: круг или треугольник. Склад этот обязательно наносился на местную план-карту. Иногда возле склада строили поварню – избушку из камней и льда, кое-где внутри утепленную парусиной или брезентом. В избушке можно было и обогреться, и обсушиться, и пургу переждать, и даже перезимовать.

Экспедиция барона Толля была морским арктическим плаванием, а это значит, что к огромным расстояниям добавлялись арктические льды, и их надо было таранить, пробивать, расталкивать. А это прежде всего уголь, много угля, а значит, угольные склады и базы.

Вопрос обеспечения шхуны углем встал остро еще во время подготовки экспедиции, так как «Заря» была шхуной парусно-парового типа. И для второй половины плавания – от о. Диксон до Берингова пролива – угольное депо было крайне необходимо. Однако доставка около 100 т угля морем в устье Енисея обходилось невероятно дорого.

Поэтому, когда в мае 1900 г. шхуну посетил император Николай II и поинтересовался: «не нужно ли чего?», капитан «Зари» поделился своей озабоченностью по поводу доставки угля. Министр морского флота пообещал необходимое количество угля доставить из своего ведомства в пролив Югорский шар. Как уже известно, в назначенное время шхуны с углем на месте не оказалось. Позднее выяснилось, что она попала в аварию, столкнувшись с льдиной; ушла на ремонт, а вернувшись через четыре дня к Югорскому проливу, «Зарю» не застала. Тем самым уже в начале работы экспедиции экипаж «Зари» был вынужден строго экономить топливо, что и сыграло большую роль в будущем.

В середине ноября 1900 г. у барона Толля возникает план: он решает отправить на материк капитана судна Н. Н. Коломейцева для организации двух угольных складов: на о. Диксон и о. Котельном. Угольное депо на о. Котельном было бы огромной поддержкой в дальнейшем плавании «Зари», ну а склад на о. Диксон – это запасы на обратный путь, если все-таки до Берингова пролива дойти не удастся…

«Лейтенант Коломейцев в смысле распорядительности, опыта <…> прекрасно подходит для этой миссии» – записывал Э. В. Толль в своем дневнике. Но в этом же дневнике, который был впервые опубликован вдовой барона Эммелиной Толль в 1909 г., опускается еще одна возможная причина удаления капитана шхуны из экспедиции.

Все знали о несогласиях между бароном Толлем и капитаном шхуны. Коломейцев был уверен, что «Заря» должна иметь статус военного корабля со всеми дисциплинарными строгостями. Толль же, во многом подражавший Ф. Нансену, желал на своем научном судне создать дружескую атмосферу, иногда игнорируя уставные отношения. Эти разногласия возникли еще в период подготовки экспедиции. Иногда они кончались ссорой, обидами, даже предполагаемым списанием Коломейцева со шхуны. Мирили их и Колчак, и Матисен, и ученые коллеги Толля, но все чувствовали, что перемирие это непрочно.

В начале апреля 1901 г. Коломейцев на собачьей упряжке в паре с каюром Степаном Иннокентьевичем Расторгуевым покинул «Зарю». Обязанности капитана были переданы Ф. А. Матисену, А. В. Колчак становится помощником капитана.

* * *

Безусловно, никто из членов экспедиции не сомневался в блестящих способностях новой «капитанской команды», и все равно напряженное ожидание не покидало: уж очень сложным предстояло освобождение из зимней «спячки». Вскрытие рейда ожидали в середине августа. До этого несколько дней очищали судно от снега; когда появились большие трещины, начали опиливать вокруг судна двухметровый лед. И даже когда свежий западный ветер привел в движение льды вокруг шхуны, а затем весь этот лед вынес в пролив, корпус «Зари» пришлось вручную освобождать от большой льдины, державшей его в крепких объятиях. Экипаж работал старательно и охотно, даже с увлечением, предвкушая момент, когда свежий морской ветер вновь наполнит паруса шхуны, и «Заря» продолжит свой путь в неизведанные края.

Но только 16 августа в 9 ч вечера удалось поднять пары, и шхуна освободилась от оков, державших ее в плену 11 месяцев! В открытое море вышли еще через два дня, взорвав ледовую кромку зарядами пироксилина.

А настоящий праздник устроили на следующий день, 19 августа, когда рано утром «Заря» достигла долготы мыса Челюскина (самая северная оконечность огромного Азиатского материка, точнее – Евразийского), заветной точки, к которой в течение нескольких столетий стремились полярные исследователи.

«Заря» была четвертым судном, обогнувшим мыс Челюскина, после «Веги» А. Э. Норденшельда вместе с вспомогательным судном «Лена» и «Фрама» Ф. Нансена. В честь этого события был дан салют выстрелами из судовой пушки, борт шхуны украсили русский флаг и вымпелы Невского яхт-клуба. Все с интересом вглядывались сквозь туманную дымку в очертания невысокого скалистого берега, знакомство с которым стоило многих трудов и жертв отважным участникам Великой Северной экспедиции Витуса Беринга.[13]

Колчак, как всегда, захватив астрономические инструменты, оказался на берегу первым. Следом прибыли Толль и остальные ученые. На вершине мыса соорудили гурий (памятный знак пребывания на этом заветном месте) из темно-серого плитняка и белого кварца.

Есть интересные сведения о том, что этот знак А. В. Колчак создавал, внедряя свой метод строительства с соблюдением точных координат, относительно которых можно проводить тригонометрическую съемку окружающей территории с ориентацией на звезды. А сама съемка, проведенная Колчаком и астрономом Зеебергом, показала, что мыс, на котором построен гурий, расположен немного восточнее настоящего мыса Челюскина. И было принято решение назвать его «Заря».

Э. В. Толлю как настоящему геологу было бы очень интересно побывать в глубине полуострова, мечтал он исследовать и малоизученный восточный берег Таймыра. Но барон хорошо знал, что здесь, в Арктике, период навигации может длиться чуть более месяца. Короткие летние дни решают все – неделя проволочек, десять дней отсутствия – это провал. И в своем дневнике он записывает: «В настоящее время наш единственный лозунг: “Идти вперед!”».

Обогнув мыс Челюскина, «Заря» вышла в море Лаптевых. В то время оно называлось морем Норденшельда, а еще раньше – Сибирским морем. Колчак во всех отчетах называл его Сибирским. Своими могучими берегами и свинцовыми водами оно напоминало Балтику. Но отсутствие навигационных знаков и призывных огней береговых маяков давало легко понять: «Заря» попала в неизведанные воды. Маршруты Нансена и Норденшельда пролегали южнее. Толль же направил свою шхуну прямо на предполагаемое местонахождение Земли Санникова.

«Начальником экспедиции была объявлена премия тому, кто первым увидит Землю Санникова <…> Но, увы! Сколько ни смотрели в трубы и бинокли, Земли Санникова не видели. Сколько раз меняли курсы, но все – бесполезно – земли нет», – пишет в своих воспоминаниях боцман шхуны Никифор Алексеевич Бегичев.[14]

Осунувшийся, с воспаленными от ветра и бессонницы глазами, Толль часами шагал по палубе, подолгу вглядываясь в туманный горизонт. А тут еще двухдневный сильный шторм отнес шхуну далеко на северо-запад, потом из-за наступивших туманов было вообще трудно определить местонахождение «Зари». И хотя, наконец, попутный ветер помог шхуне двигаться в сторону Новосибирских островов, Земля Санникова так нигде и не появлялась…

Днем 30 августа «Заря» подошла к кромке сплошного льда. И вдруг, как бы специально, в какой-то момент пелена тумана растаяла, а на горизонте открылась прекрасная панорама: на фоне темнеющего неба вырисовывался высокий скалистый утес, увенчанный куполом сверкающего белизной ледника. Но это был только о. Беннетта (мыс Эммы), подойти к которому так и не удалось. Два дня потратили на поиски свободного прохода, но фронт тяжелых льдин оттеснил «Зарю» к югу.

Толль, посоветовавшись с коллегами, решил еще раз попытаться проникнуть к предполагаемому местонахождению Земли Санникова. В противном случае надежда отыскать эту Землю, по крайней мере, в этом году, исчезала.

И снова «Заря» шла на север. Туман временами рассеивался, но Земли нигде не было видно. К вечеру 2 сентября шхуна прошла 7°32′ с.ш. и 142°17′ в.д., но во время ночной стоянки на судно с севера и востока стал надвигаться лед. Надо было срочно выбираться, чтобы не оказаться запертыми во льдах. И вообще время не ждало. На поверхности моря стал образовываться блинчатый лед – предвестник ледостава, обледенели снасти, туман густой пеленой повис над морем. Начальник экспедиции приказывает прекратить поиски и идти на юг, к месту второй зимовки. Им становится о. Котельный, Нерпичья бухта, лагуна Нерпелах.

Шхуна долго не могла пробиться в лагуну к месту стоянки: мешали встречный ветер, сильное течение и льды. Несколько раз садились на мель. Как всегда, инициативный помощник капитана А. В. Колчак на вельботе добрался до косы и попытался закрепить на ней небольшой якорь, чтобы с помощью каната попробовать снять судно с песчаной косы. Но напирающие льдины чуть не погубили и вельбот, и сидящих в нем, так что канат пришлось рубить, и якорь ушел на дно (позднее Колчак все-таки достал его). И только на следующий день после ночного прилива «Заря» вошла в лагуну. Через несколько дней образовался сплошной ледяной покров, а 10 сентября Толль объявил всему составу экспедиции об окончании навигации, которая в этом году продолжалась всего 25 дней – с 16 августа по 10 сентября!

* * *

И опять начали готовиться к зимовке, которая по многим причинам проходила совсем иначе, чем предыдущая. Несмотря на то, что у нее был целый ряд преимуществ по сравнению с первой зимовкой, она оказалась более суетливой, менее результативной и, главное, даже трагичной.

Одним из основных преимуществ было то, что здесь экспедиция не находилась в такой изоляции, как в первую зиму. В лагуне Нерпелах «Зарю» уже поджидал вспомогательный отряд К. А. Воллосовича. На пяти собачьих и двух оленьих упряжках отряд прибыл на Новосибирские острова из Усть-Янска еще в марте 1901 г. За это время он успел заложить семь продовольственных депо на пяти островах архипелага: Котельном, Фадеевском, Новая Сибирь и обоих Ляховских. Одновременно были проведены геологические, ботанические и зоологические исследования.

На берегу лагуны Воллосович построил поварню, где разместились все 11 человек. И рядом с ней вскоре вырос целый хуторок: домики для научных приборов, метеостанция, помещения для дежурных и кормления собак. На этот раз строили не из снега, а из плавника: его было здесь предостаточно. Построили на берегу хорошую баню. Для матросов стало любимым развлечением после парилки принимать снежные ванны.

Толль, как и в прошлом году, установил на шхуне твердый распорядок дня. Начались стационарные научные наблюдения и дежурства. Научный персонал и офицеры опять готовили отчеты о проделанной работе во время навигации, многие писали письма домой, чтобы отправить их на материк вместе с членом вспомогательного отряда Михаилом Ивановичем Бруснёвым, возвращающимся к месту ссылки, в Якутск.[15]

Расположенный почти напротив устья великой сибирской реки Лены Новосибирский архипелаг был освоен якутскими промысловиками и охотниками еще в XVIII в., поэтому и связь островов с материковой частью Якутии не представляла особой проблемы ни летом (лодки, долбленки, каяки), ни зимой (собачьи и оленьи упряжки). Связь эта тоже была как бы своеобразным преимуществом данной зимовки, и грех было им не воспользоваться.

В ноябре зимовку покидает Бруснёв. Перед Новым годом у Воллосовича появляются признаки неврастении, и барон Толль не возражает против его отъезда на материк. А вскоре и у него самого возникает желание хоть ненадолго сменить экспедиционную обстановку на обычное домашнее жилье.

А обстановка в экспедиции была не совсем простая. Неудача с поисками Земли Санникова внесла в коллектив несколько скептическое отношение к вопросу о ее существовании вообще. Не мираж ли это? – что так часто бывает в арктических широтах. Разочарование это пытались скрыть, с головой уходя в свои служебные обязанности и личные проблемы.

Толль, после того, как «Заря» прошла через предполагаемое место Земли Санникова и не нашла ее, впал в депрессию. У него пропадает желание работать, а тревожные думы не покидают его ни на минуту.

Зоолог Бируля готовился к отправке на о. Новая Сибирь. Там он все лето должен был заниматься изучением морской полярной фауны. Барон Толль считал его в этой области одним из лучших специалистов, знал о его исследованиях на Соловецких островах, наблюдал во время совместной экспедиции на о. Шпицберген в 1899 г.

Разболевшийся астроном Зееберг постоянно напоминал Толлю, что звезды в последнее время располагаются не в пользу рыб, и у барона не будет удачи. А доктор Герман Эдуардович Вальтер просто угасал: у него отекли ноги, частил пульс, хриплый кашель буквально сотрясал все тело, но от эвакуации на материк он отказывался.

Оба офицера – и Матисен и Колчак – с началом зимовки позволили себе расслабиться. Ибо в период навигации, когда им приходилось делить вахты на двоих, жизнь у капитана и его помощника была весьма нелегкой.

Александр Васильевич вообще был вынужден свою исследовательскую работу свести к минимуму – «самые необходимые и крайне узкие замеры».

Э. В. Толль тогда записывал в дневнике: «Оба офицера нуждаются в восстановлении своих сил не менее, чем котел нашей “Зари”».

Но как только установился снежный покров, Колчак активно включается в исследовательские работы и научные поездки. Как всегда, занимается своей любимой гидрологией, продолжает следить за льдообразованием и поведением льдов в Сибирском море.

За эту зимовку Колчак совершил несколько поездок по архипелагу, везде производя топографические съемки и уточняя астрономические ориентиры. Так, он впервые пересек о. Котельный, следуя вдоль русла протекающей по всему острову р. Балыктах, и проехал поперек Земли Бунге, от устья р. Балыктах к южной части о. Фадеевского, назвав эту Землю «небольшой песчаной Сахарой». Действительно, Земля Бунге – это низменная песчаная отмель, соединяющая между собой два острова – Котельный и Фадеевский, и забрасываемая плавником во время приливов и штормов. Исследуя ледовую обстановку вокруг о. Бельковского, совершил даже небольшое открытие: обнаруженный безымянный островок назвал именем своего каюра Петра Стрижёва.

Эти поездки он совершал и в одиночку, и со спутниками: со Стрижёвым или зоологом Бирулей. С А. А. Бялыницким-Бирулей, 36-летним сотрудником Зоологического музея Императорской Академии наук, у Колчака сложились наиболее дружеские отношения. Они оба были активны, энергичны, любознательны. «Кроме того, – говорил об Алексее Андреевиче барон Толль, – он располагает к себе благородством своего характера».

C Матисеном же у Колчака были на все разные взгляды, и они почти всегда придерживались противоположных мнений. Матисен был необычайно спокоен и добродушен, предпочитал ни во что не вмешиваться, всегда был готов довольствоваться малым. И в отличие от горячего и раздражительного Колчака во время споров с ним «умел не доводить дело до точки кипения». Поэтому между офицерами всегда сохранялись просто дружеские отношения.

Из команды к Колчаку более всего тянулся матрос Железников; именно его чаще всего брал с собой Александр Васильевич во время топографических съемок. А во время гидрологических работ и особенно во время драгирования[16] прекрасным помощником был боцман Бегичев. Между ними даже возникла некоторая симпатия, которая позднее почти переросла в настоящую мужскую дружбу, тем более что они оказались одногодками.

И единственный неприятный инцидент между ними случился здесь, на о. Котельном, во время отсутствия Матисена: тот был в поездке, и за капитана оставался Колчак. Бурная сцена произошла из-за его забывчивости. Колчак послал куда-то вахтенного матроса, а потом, забыв об этом, кинулся его искать. При этом накричал на боцмана столь грубо, что тот, обидевшись, собрался покинуть судно. К счастью, Александр Васильевич был вспыльчив, но отходчив. И не считал зазорным извиниться и признать себя неправым даже перед подчиненными. Что он и сделал в случае с Бегичевым.

Не считал Колчак зазорным и вслед за матросами устраивать развлечение в бане с последующим снежным купанием, и лишь простуда с высокой температурой и запрещение Толля заставило его прекратить эти «свирепые забавы».

А положение дел в экспедиции совсем не располагало к «забавам». 21 декабря прямо на метеостанции во время дежурства скончался доктор Вальтер. Похоронили его на вершине холма над западным (Розовым) мысом гавани. Врач Г. Э. Вальтер, специалист в области бактериологии, был в экспедиции старшим по возрасту. Участвовал в научно-промышленной экспедиции у Мурманского побережья и у о. Новая Земля. Толля и Вальтера связывала давняя дружба. В экспедиции он вел некоторые работы по зоологии.

Прямо с борта «Зари» 11 января 1902 г. начальник экспедиции отправил в Санкт-Петербург в страховое общество «Россия» телеграмму о смерти доктора Вальтера (хранится в Якутском республиканском архиве).

Новый доктор прибыл на «Зарю» только в апреле – Виктор Николаевич Катин-Ярцев, политический ссыльный, бывший студент Военно-медицинской академии. Добродушный, приветливый, он понравился всем своей энергией, веселым нравом, готовностью помочь в любом деле – будь то сбор плавника или орнитологические наблюдения. Катин-Ярцев хорошо владел пером и одним из первых опубликовал очерк об экспедиции, ее работе, людях и быте еще в 1904 г. в популярном журнале «Мир Божий».

* * *

Рождество и Новый год прошли не очень весело, хотя опять были и елка, и лотерея с подарками. А через несколько дней зимовку покидают Воллосович и Э. В. Толль. Барон останавливается в самом первом якутском поселке Айджергайдах на мысе Святой Нос, а Воллосович отправляется дальше. В якутском архиве сохранились две телеграммы Э. В. Толля, которые он отправил, находясь в том же якутском поселке, причем в один день.

Первая предназначалась жене. «Юрьев-Дерпт Вольграбен 19 = Баронессе Толль. Благодарю тебя за телеграммы. Получил здесь и письма, я вскоре вернусь на “Зарю”. Здоров, Эдуард». Айджергайдах, 11/24 февраля 1902 г.[17]

Вторая телеграмма имела непосредственное отношение к волновавшему всех «угольному» вопросу и как бы ставила определенную точку в работе экспедиции.

«Иркутск. Фирма Громовой Пихтину.

Благодарю Вас, Митрофан Васильевич, и господ Громовых за доброе желание при вопросе о доставке угля. Я намерен с разрешения президента Академии наук окончить плавание в конце августа (1902 г.) около устья Лены. При входе “Зари” или ее выгрузке Ваша “Лена” могла бы оказать существенное содействие. По этому поводу поручил Воллосовичу переговорить с Вами».

Подписал Барон Толль. Айджергайдах, 11/24 февраля 1902 г.[18]

Отправляя эту просьбу в Иркутск, барон еще, вероятно, не знал о телеграмме, полученной в начале февраля на полярной станции: президент Академии наук предписывал экспедиции ограничить свою деятельность исследованием Новосибирских островов и окончить плавание в устье Лены.

Требование Академии наук имело небольшую предысторию. Н. Н. Коломейцев, выполняя поручение начальника экспедиции, вопрос о складе угля на о. Диксон решил просто и быстро. Доставка же угля на о. Котельный обходилась очень дорого, около 75 тыс. р.

Комиссия по снаряжению Русской полярной экспедиции выразила готовность выделить эту сумму, однако вскоре изменила решение, сославшись на то, что уголь этот будет стоить дороже самой шхуны.

Фирма Громовой, хоть и на жестких условиях, но обещала доставить уголь в нужное место. Отказ же в отпуске денег со стороны Петербургской комиссии заставил и ее изменить договор: в нужное время пароход фирмы, без всякого угля, дойдет до устья Лены и лишь заберет участников экспедиции.

И хотя приказание президента Академии наук и желание барона Толля закончить экспедицию в районе якутского побережья совпадали, в глубине души Толль был очень недоволен ее результатами. Безусловно, он не считал, что вопрос о существовании Земли Санникова совсем закрыт. Толль помнил, как внезапно возник в разорванной туманной пелене о. Беннетта, и считал, что в подобном случае «можно было десять раз пройти мимо Земли Санникова, не заметив ее».

Он начинает строить планы; принимаются они в тяжелой внутренней борьбе, часто меняются. Наконец, вызревает решение: с началом полярного дня отправиться на поиски Земли Санникова на собачьих упряжках; если результат опять будет отрицательным – заняться обследованием почти неизученного о. Беннетта. Именно эта научная работа при невыполнении главной цели – открытия новой земли – позволила бы ему достойно отчитаться о результатах экспедиции.

Увидеть барона Толля, поддержать, высказать ему свое уважение и любовь в Айджергайдах спешили старые знакомые, помнившие Эдуарда Васильевича еще по прошлым экспедициям. Так, на встречу с каюром Василием Гороховым прибыл его тесть эвен Николай Протодьяконов. Их обоих барон соблазнял поездкой на о. Беннетта. Они оба дают согласие, хотя и считали план Толля рискованным. И только старый якут Джергели, сопровождавший барона еще в 1886 г. в его полярном путешествии на о. Котельный, заявлял, что риска никакого нет, и на о. Беннетта «птиц больше, чем комаров». Летовавший на Новосибирских островах семь раз, он верил в существование Земли Санникова и однажды на вопрос Толля: «Хотел бы ты побывать на ней?», ответил навсегда запомнившимися словами: «Раз ступить – и умереть!» И сегодня Джергели, несмотря на неудачные поиски, продолжал уверять, что видел эту Землю, и всеми способами пытался вселить эту веру в барона Толля.

30 марта Толль возвращается на зимовье и сразу же отправляет в поездку к о. Беннетта (в надежде все-таки увидеть искомую Землю) капитана судна Ф. А. Матисена. Через несколько дней тот возвращается с докладом, что сумел пройти на север от о. Котельный только 7 миль, дальше лежала огромная полынья. Над ней висел туман, вдали ничего не было видно.

В мае попытался обследовать западную часть моря вокруг небольшого о. Бельковского А. В. Колчак, но и он наткнулся на полынью, протянувшуюся и на север и на запад.

Чуть раньше, в конце апреля, на о. Новая Сибирь с тремя якутами уезжает Бируля. Он должен был по плану все лето провести на острове, занимаясь исследованиями, и дождаться «Зари», которая заберет его партию, возвращаясь с о. Беннетта.

Усиленно начинает готовиться к походу и барон Толль. Он спешно приводит в порядок экспедиционные дела и отчеты, разбирает коллекции, проверяет снаряжение и приборы. Задуманное Толлем предприятие заключалось в следующем. На паре собачьих упряжек, в сопровождении спутников, с запасом провианта и снаряжения пересечь о. Котельный, проехать вдоль южных берегов Земли Бунге и о. Фадеевский, по льду через Благовещенский пролив перебраться на Новую Землю, а уже оттуда на о. Беннетта. На случай встречи с чистой водой путешественники брали с собой две байдарки. С о. Беннетта Толль намеривался совершать рекогносцировки по морскому льду в предполагаемый район Земли Санникова.

В спутники Толль выбрал астронома Зееберга, единственного ученого, оставшегося в экспедиции. Фридрих Георгиевич, 28-летний кандидат физико-математических наук, сын лютеранского пастора, никогда раньше не бывал в Арктике. Он был согласен даже на должность кочегара, но Толль решил, что в должности магнитолога и астронома он будет полезнее. Каюрами стали Василий Горохов и Николай Протодьяконов.

Все хорошо понимали, что поездка эта необычайно рискованна, что отправляться в такой опасный путь несколько поздновато по времени – весна, но отговаривать Толля было бесполезно. Он твердо решил, что «дорога к дому лежит только через о. Беннетта».

Вечером 23 мая Толль и его спутники покинули зимовье. Еще долго в тихом неподвижном воздухе раздавалось легкое поскрипывание полозьев да гортанные окрики каюров. Потом стихли и они… Барон в последний раз отправлялся за своей «синей птицей» – на поиски Земли Санникова.

Перед отъездом Толль передал Матисену подробнейшую инструкцию и запечатанный пакет с надписью: «Вскрыть, если экспедиция лишится своего корабля и без меня начнет обратный путь на материк, или в случае моей смерти».

В инструкции Толль предписывал капитану шхуны с наступлением навигации выйти в море, снять с о. Новая Земля группу зоолога Бирули и оттуда проследовать за ним на о. Беннетта к мысу Эмма.

«Что касается указаний относительно Вашей задачи снять меня с о. Беннетта, то напомню только известное Вам правило, что всегда следует хранить за собою свободу действий судна в окружающих его льдах, так как потеря свободы движения судна лишит Вас возможности выполнить эту задачу.

Предел времени, когда Вы можете отказаться от дальнейших стараний снять меня с о. Беннетта, определяется тем моментом, когда на “Заре” израсходован весь запас топлива для машины до 15 т угля».

В этом случае Матисену предлагалось идти в бухту Тикси, куда должен был прибыть пароход «Лена». В инструкции обращалось особое внимание Матисена на необходимость любой ценой сохранить все научные материалы и коллекции. Сам же Толль, если его не снимет «Заря», со своей группой предполагал возвратиться на материк на байдарках до наступления полярной ночи.

* * *

Наступление навигации ждали с нетерпением. «Троица», заполнявшая теперь кают-компанию – Матисен, Колчак и доктор Катин-Ярцев, – свободное время пыталась скоротать за счет библиотеки, музыкальных экспромтов Матисена и выпуска юмористического «Журнала кают-компании», куда помещались шутливые сочинения в прозе и в стихах.

А. В. Колчак на его страницах запечатлел себя в заметке «Ожесточение нравов гг. членов Русской полярной экспедиции». В шутливо-разоблачительной репортерской форме речь шла о попытке экипажа выкормить двух совят, принесенных кем-то на борт корабля. Воспитательный эксперимент закончился тем, что начавший летать совенок был съеден собаками, а судьба другого, к сожалению, неизвестна.

Между тем наступало лето. На берегу закончили наблюдение, инструменты перенесли на судно и стали заготавливать дрова – уголь нужно было экономить.

Желание поскорее выйти в открытое море было столь велико, что уже 1 июля попытались освободиться от сковывающего льда при помощи взрывов. Однако не успели выйти на внешний рейд, как скопившийся лед тут же захватил яхту в объятия и, не торопясь, повлек ее на юго-восток, т. е. в противоположном направлении. Бороться против этих ледяных объятий было делом бесполезным, нужно было подчиниться.

Почти месяц дрейфовала шхуна вместе с ледовым «лоцманом», оказавшись к концу этого путешествия у Ляховских островов. Обратно пробиться в Нерпичью бухту, чтобы исправить повреждение корпуса, удалось только 4 августа. Через четыре дня снялись с якоря и снова вышли в открытое море.

Начало августа. К этому времени уже закончился полярный день. 31 июля наблюдали первый закат солнца; начались туманы и снегопады; стало заметно холодать; в тихих заводях вода подернулась ледяной коркой… А команда «Зари» приступила к своей главной задаче – дойти до о. Беннетта, чтобы забрать там барона Толля и его спутников. Однако добиться этой желанной цели не удалось.

Наверное, стоит взглянуть на карту Новосибирского архипелага со всеми его островами, бухтами и проливами, чтобы понять, сколько же сил было затрачено, сколько планов было передумано, сколько попыток совершено, чтобы только приблизиться к этому заветному острову.

Вначале было решено обогнуть о. Котельный с севера, воспользовавшись проливом между ним и о. Бельковским. Но в проливе стоял сплошной лед, проход был закрыт. Тогда Матисен решил обогнуть о. Котельный с южной стороны и Благовещенским проливом подойти к Новой Земле, где около мыса Высокий «Зарю» ожидал Бируля. И опять сплошная масса разбитого дрейфующего льда не дала возможности не только подойти судну к берегу, но и отправить шлюпку с матросами (как предлагал боцман), чтобы с острова снять зоолога с каюрами.

Было давно известно, что Благовещенский пролив с его мелководьем и переменным быстрым течением опасен для мореплавателей. Ледовая обстановка может в любой момент неожиданно измениться, и, в лучшем случае, команда потеряет половину матросов, а Бируля получит «лишние рты». Кроме того, Матисен понимал, что в случае необходимости Бируля может добраться до материка самостоятельно. Во-первых, Новая Земля находится гораздо ближе к побережью, чем о. Беннетта, а во-вторых, мелководное море Лаптевых хорошо промерзает. Здесь могучие айсберги, доставая до дна и как бы цепляясь за него, останавливаются, прекращают свое движение.

К северу же от Новой Земли глубина значительно возрастает. Здесь уже открытый океан, среди которого и высится о. Беннетта. Здесь идет вечное движение льда. Летом океанские течения уносят лед, образуя громадную полынью, осенью она заполняется отдельными льдинами и ледяным крошевом, зимой – движущимися массами льда.

И, действительно, Бируля дождался замерзания Благовещенского пролива и уже в декабре 1902 г. был на побережье Якутии.

Капитан шхуны решает обогнуть Новую Землю с юга и подойти к о. Беннетта с восточной стороны. Вначале это ему удалось. «Заря» быстро идет на север, но вскоре судно упирается в многолетний торосистый лед. На поиски прохода среди ледяных полей потерян целый день, но все тщетно – все проходы забиты льдом. Приходится возвращаться назад.

Следовало немедленно выбираться из ледяных оков, иначе «Заря» могла быть затерта льдами. Матисен имел все основания прекратить поиски. Этого требовала обстановка, так предписывала инструкция Толля. Но ни капитан Матисен, ни его помощник Колчак, ни один из членов команды не допускали и мысли о том, чтобы прекратить поиски и оставить барона Толля в беде, пока есть хоть малейшая возможность его поиска.

Предпринимается еще одна, последняя попытка найти подход к о. Беннетта. Для этого нужно было по-прежнему обойти о. Котельный с северо-запада, но не между ним и о. Бельковский, как было в первом случае, а западнее о. Бельковский. Но и тут всех ждала неудача: «…стоял лед стеной, ни с какой стороны не давая проходу. Подходил сентябрь, ночи становились уже темные; угля на судне осталось только дойти до устья Лены. Тогда командир повернул на юг», – вспоминает боцман Н. Болотников.[19]

Действительно, погода совсем испортилась: снег, дождь, туман, разбитый лед, среди которого встречались и многолетние поля. Угля в бункере судна оставалась предельная норма (15 т). Приходит время вскрыть письмо, оставленное Э. В. Толлем перед отъездом.

«Командиру яхты “Заря” лейтенанту Фёдору Алексеевичу Матисену.

Поручая Вам вести весь личный состав Русской полярной экспедиции, ученый персонал и команду судна экспедиции на яхте “Заря” или другим указанным мною в инструкции от 19 мая путем до сибирского берега и дальше на родину, я передаю Вам в целях единодушного исполнения этой задачи на тот случай, если Вам не удастся снять меня с острова Беннетта, или на случай моей смерти все права начальника экспедиции.

Э. В. Толль. “Заря”, Нерпичья губа, 20 мая 1902 г.».

* * *

23 августа «Заря» повернула на юг. Все понимали, что в данной ситуации другого решения быть не могло. Начинать третью зимовку в открытом море среди льдов да еще с недостаточным запасом угля и провизии было просто нельзя.

Впоследствии, когда Матисена обвиняли в том, что именно «это решение стоило Толлю жизни», Александр Васильевич никогда не отмежевывался от участия в этом решении и никогда не осуждал капитана. Прежде всего он был способным учеником русской военной школы: Колчак ни разу не нарушил главную военную заповедь – подчинение воле старшего по званию. А кроме того, в те тяжелые дни они были тесно связаны друг с другом единой целью, единой ответственностью, единой надеждой.

Теперь нужно было как можно быстрее добраться до Петербурга, Академии наук, великого князя Константина Константиновича, чтобы решить вопрос о немедленной поисковой партии. Чувство вины перед своим другом и учителем, вины за то, что не смогли ему помочь собственными силами, не покидало обоих офицеров ни на минуту. Оно заставляло их торопить события, ускорять решение разных вопросов, связанных с отъездом на материк. Но обстоятельства часто оказываются сильнее человеческого желания и даже его воли.

Другого пути, как от о. Котельный к морю Лаптевых, далее пароходом до Якутска, потом санным почтовым трактом до Иркутска и уже оттуда по железной дороге в Петербург, не было. Этот путь диктовала сама Сибирь с ее ранней северной зимой, началом долгой полярной ночи и огромным пространством Ледовитого океана…

Через три дня «Заря» подошла к берегу бухты Тикси,[20] что на берегу моря Лаптевых. Здесь ее уже ожидали М. И. Бруснёв и старик Джергели с внуком Степаном. Узнав, что «кум-барон» остался на острове, Джергели тут же предложил Матисену своих оленей, чтобы ехать на помощь Толлю, как только замерзнет море. К старому якуту присоединился Бруснёв, а вскоре и вся команда изъявила желание остаться на «Заре» и принять участие в спасении Э. В. Толля.

Однако капитан был вынужден «остудить» этот горячий порыв соболезнования, ибо без разрешения Академии наук он не имел права оставлять в Сибири кого-либо из участников экспедиции. Тем более что парохода, который должен был доставить экспедицию в Якутск, в бухте еще не было, и нужно было попытаться собственным ходом войти в дельту р. Лены.

Три дня Колчак с боцманом и двумя матросами занимался промерами Быковской протоки, куда их вместе со шлюпкой перевезли на оленях. Но фарватера нужной глубины для прохода «Зари» в русле Лены моряки так и не нашли. И согласно инструкции Толля шхуну приходилось оставлять в Тикси. А. В. Колчак отыскал в бухте укромный уголок рядом с небольшим безымянным островком, названным позже Матисеном именем М. И. Бруснёва. К его берегу подвели «Зарю», и команда занялась ее консервацией.

А 30 августа, когда все уже устали ждать пароход и готовились к переходу на материк «сухим путем», раздался гудок. Это была «Лена», то самое (четвертое вспомогательное) судно, что вслед за «Вегой» Норденшельда обошло мыс Челюскина, самую северную точку земного материка. Через несколько минут она вошла в бухту, подошла к острову и встала бок о бок с «Зарей».

Опасаясь раннего ледостава, капитан «Лены» на сборы отпустил всего три дня. Началась усиленная перегрузка экспедиционного инвентаря, личных вещей команды, многочисленной документации.

Видимо, эта спешка и привела к несчастному случаю, происшедшему на шхуне. Матрос Николай Безбородов, второпях разряжая винтовку, случайно выстрелил и попал в ногу кочегару Трифону Носову. Рана оказалась серьезной, ее выходное отверстие вчетверо превышало входное, ибо пуля была с развертывающейся оболочкой. На «Лене» раненому отвели самую просторную каюту, а Катин-Ярцев буквально не отходил от него ни на минуту.

Надеясь на то, что Толль со своими спутниками все же каким-либо способом обнаружится после их отъезда, Колчак с Матисеном решили организовать ему достойную встречу.

На о. Новая Сибирь до конца ноября продолжал работать зоолог экспедиции Бируля. На о. Фадеевский оставался зимовать квартирмейстер Сергей Толстов. Кроме того, в нескольких местах на Новой Сибири и Фадеевском острове были сооружены поварни и созданы склады провизии. Позднее к ним должен был подключиться М. И. Бруснёв. Он прибыл на пароходе «Лена», чтобы помочь в эвакуации экспедиции на материк.

Матисен договорился с Бруснёвым, что тот непременно побывает на Новосибирских островах и попробует дождаться Толля на о. Новая Сибирь. Но перед этим к оставшимся на «Заре» экспедиционным собакам нужно было докупить еще несколько; приготовить шесть хороших нарт; приобрести в Усть-Янске нужное количество рыбы для корма собакам и нанять пять промышленников-якутов. И после окончания полярной ночи (около 1 февраля) эта партия должна отправиться на острова.

Если же к этому времени Толль и Бируля вернутся на материк, то Бруснёв еще с осени заготовит для них у Чай-Поварни (мыс Святой Нос) достаточное количество ездовых оленей, на которых они сами доберутся до поселка Казачье. Если же на материке никто не появится, Бруснёв вместе с Толстовым и проводниками на шести нартах отправятся на острова им навстречу.[21]

«Зарю» приходилось покинуть. Охранять ее был оставлен матрос Толстов. Он должен был дождаться замерзания бухты и передать шхуну на хранение промышленнику Торгенсону, жившему вместе со своей семьей на Быковском носу. А затем он, вероятно, и должен был отправиться на о. Фадеевский.

2 сентября «Лена» снялась с якоря. «Заря» отсалютовала ей флагом. Все долго не уходили с палубы, провожая прощальным взглядом родную шхуну. Многие догадывались, что это был последний салют «Зари».

В музее поселка Тикси среди экспонатов, посвященных Русской полярной экспедиции под руководством Э. В. Толля, есть миниатюрная копия баркентины «Заря» (баркентиной, или шхуной-барком, моряки называли судно, бывшее когда-то барком, охотившимся на китов или тюленей, но с грот-мачты которого впоследствии сняли прямые паруса).

Уже в Петербурге на заседании Академии наук, где поднимали вопрос о спасении барона Толля, лейтенанту Матисену было поручено определить судьбу шхуны «Заря». Поэтому зимой 1903 г. он вновь совершает поездку в бухту Тикси, снимает с яхты все ценное научное и навигационное оборудование, приборы и остается ждать весеннего ледохода, чтобы передать шхуну новым владельцам. Там же, на совещании в Академии наук, было решено уступить ее торгово-промышленной фирме Анны Ивановны Громовой Ленского речного пароходства «в благодарность за оказанные полярной экспедиции услуги».

23 июля 1903 г. на «Заре» был спущен флаг и, к сожалению, о дальнейшей судьбе первого исследовательского судна России, принадлежащего Академии наук, мало что известно. Говорят, что потрепанная временем шхуна, а вернее, ее разрушенные части и обломки, долго находились в порту Тикси. Еще в 30-е годы прошлого века их можно было видеть на берегу, куда, вероятно, оставленное без охраны судно было вынесено бурей. А потом и эти следы затерялись.

* * *

Речные суда весьма редко поднимались до устья Лены. И молодые офицеры, зная, как им повезло, с нетерпением ждали встречи с легендарной дельтой. Устье Лены, действительно, похоже на греческую букву «дельта» и, как уверяют опытные моряки, нет на земном шаре устья большего размера, чем это. Основание треугольника по морскому берегу составляет 425 км, а на площади дельты может спокойно разместиться целое государство – 30 тыс. кв. км!

И Колчаку сразу же вспомнилась карта, где р. Лена кажется похожей на могучее дерево – корни ее ушли в океан, а крона достигает Байкала.

Только река – не дерево, и сила ее не в корнях, а в кроне, т. е. в многочисленных притоках. 4,5 тыс. км бежит река, не уставая, а делаясь все мощнее и полноводнее. Бежит через 20 параллелей, то прорываясь через горные цепи, то разливаясь долинным привольем. Бежит через века. И, как утверждают моряки, немного найдется на земле рек, способных сравниться с Леной, а уж в Сибири-то точно нет ей равных.

Лоцманских карт в то время еще не существовало. И капитан, боясь сесть на мель, вел пароход только днем. «Лена» тяжело и медленно поднималась вверх по реке, и, стоя на палубе, Колчак мог часами наблюдать за ее могучим и стремительным течением, встречать и провожать острова, отмели, перекаты, любоваться огромными медно-красными скалами, вылизанными ветрами и водами…

Полярные путешествия А. В. Колчака (Плотников И. Ф. Александр Васильевич Колчак. Исследователь, адмирал, Верховный правитель России. М., 2003)

Ночью во время стоянки, когда Колчаку не спалось, он выходил на палубу и видел небо, усеянное массой звезд. Казалось, что для темноты не осталось места. Звезды были большие и не очень, белые, синие, зеленоватые. Какие-то из них мерцали, какие-то нет. Александр Васильевич внимательно всматривался в небо, пытаясь отыскать свою «полярную» звезду. Кстати, висели они так низко над головой, что, казалось, до этой звезды можно легко дотянуться и, осторожно сняв, засунуть ее себе за пазуху на счастье…

В разговоре с капитаном Александр Васильевич чувствовал его особое, как бы почтительное отношение к великой реке. «Характер-то у нее с норовом, озорной. Вот течет себе как ни в чем не бывало, а сама исподволь готовит каверзу. Вдруг в неделю обмелеет да начнет корабли на мель сажать, – не торопясь, рассказывал капитан. – А то, наоборот, взыграет в пору летних дождей, буйно разольется и начнет затапливать долины да прибрежные деревеньки. Вот Якутск, например, куда мы сейчас идем, в старину трижды затапливался и трижды переселялся на новое место».

Между тем, несмотря на все принятые меры, через несколько дней у Носова началось заражение крови, и 10 сентября он умер. Через два дня его похоронили в поселке Булун (первый значительный населенный пункт на Лене) возле церковной ограды. Здесь же покинул пароход и Бруснёв – ему нужно было получить от исправника разрешение на продление «срока отлучки от места ссылки», а потом уже вернуться в Казачье.

До Якутска добирались почти месяц, и только 30 сентября пассажиры сошли на берег. Событие это даже запечатлено в летописи г. Якутска за 1902 г. «30 сентября возвратился с низовий Лены пароход “Лена” с грузом и некоторыми членами из экипажа “Зари”, с лейтенантом Ф. А. Матисеном во главе. “Заря” оставлена в гавани Тикси».

Знакомство: Якутск, Якутский тракт, Иркутск

И опять надо было ждать: санный Иркутский тракт еще не действовал.

Путешественники начали приводить в порядок коллекции, вычислять и высчитывать, составлять и переписывать отчеты. Хорошими помощниками им в этих делах оказались политические ссыльные, совершенно безвозмездно они старались как можно больше быть полезными ученым.

И странные мысли приходили в голову будущему Верховному правителю России, а тогда просто молодому офицеру. Людей наказывали, отрывали от семьи, любимого дела, удаляли от родных мест, от цивилизации, а они… Будто не помнят обиды, будто считают свое наказание заслуженным, будто напрочь отделяя себя от правящей власти, продолжают на новом месте служить добру, знаниям, природе и просто людям. Почему?!

Колчак, конечно, знал, что с самого начала освоения Сибири она становится для царского правительства громадной «тюрьмой без решеток», куда ссылались самые стойкие из ее противников: сподвижники Степана Разина, московские стрельцы, за ними Радищев, декабристы, народовольцы.

Именно здесь, в Якутском крае, отбывал ссылку штабс-капитан лейб-гвардии Драгунского полка Александр Бестужев, более известный как поэт и писатель Марлинский, увлекавший читателей романтическими приключениями своих героев. Здесь же, на севере, он и сам заинтересовался неброской красотой сибирской природы, своеобразной поэзией якутского фольклора, этнографией и историей потомков великого Чингисхана…

И как удивительно своевременно в памяти возникли когда-то случайно слышанные или прочитанные слова адмирала Мордвинова, члена Верховного государственного суда над декабристами: «Получив просвещенное образование, они обладают всеми необходимыми данными для того, чтобы опять стать людьми, полезными для государства. Положительные науки: физика, химия, механика, минералогия могут способствовать процветанию Сибири, которую природа щедро одарила своими дарами».

Адмирал отказался подписать смертный приговор декабристам, а своим предложением как бы выдвинул идею создания в Сибири своеобразной Академии наук. И, боже мой, как же прав был адмирал!

* * *

По рассказам старожилов, а вернее, их потомков, по некоторым сопоставимым фактам, которые сегодня бережно собирает и хранит писатель, журналист, краевед Якутска Петр Кириллович Конкин, можно выделить два адреса, где осенью 1902 г. мог проживать в Якутске Колчак.

Сегодня, пытаясь как можно аккуратнее вписаться в тот тяжелый октябрь, можно увидеть, что у членов экспедиции появилось много свободного времени, они стараются найти различные возможности, чтобы занять его. Поэтому, вероятнее всего, Александр Васильевич поселился в доходном доме якутки Анастасии Егоровой-Сыроватской, находившемся на ул. Полицейской (ныне ул. Емельяна Ярославского).

Совсем недалеко, на той же улице, имел дом казачий хорунжий Иннокентий Николаевич Жирков, где он содержал буфет и бильярд и, проживая почти рядом, Александр Васильевич, вероятно, частенько заходил к Жиркову, ибо всем биографам адмирала известно, что бильярд был его весьма любимой игрой.

Деревянный, с волютными наличниками, окруженный большим палисадником с разросшимся тальником и дикой яблонькой, дом Жиркова и сегодня стоит на ул. Емельяна Ярославского, к сожалению, дожидаясь очереди сноса «ветхих свидетелей старины».

Дом же Егоровой-Сыроватской сгорел года три-четыре назад (это хорошо помнит П. К. Конкин). На его месте – сейчас пустырь около дома 1/1 на ул. Курашова – можно сегодня увидеть старинную каменную кладку фундамента и даже определить количество комнат.

Однако жители Якутска не захотели так просто расстаться с этим домом. B современном архитектурном комплексе «Старый город», расположенном в самом центре Якутска, среди заново построенных острожных стен и сторожевых башен, степной Думы и купеческих особняков, мясных рядов и кружала (пивной) стоит ресторан «Ирбис», а на его стене помещена мемориальная доска с надписью: «Доходный дом Егоровой-Сыроватской. Год постройки – начало XIX в. Восстановлен и реконструирован в 2005 г. в рамках программы “Старый Город”».

Объяснить, почему в городе два дома (один, построенный в начале позапрошлого века, сгорел, а другой совсем новый: и построен заново, и на новом месте) выдаются за один, никто не берется…

В Якутской летописи за 1902 г. есть интересная запись: «6 октября. Освящено вновь построенное двухэтажное здание женской гимназии, что близ Преображенской церкви. На торжестве присутствовали, кроме архиерея, вице-губернатора и других представителей города, остановившиеся проездом в Петербург лейтенанты Ф. А. Матисен и А. В. Колчак и другие участники экспедиции барона Толля».

Церковь сохранилась, прекрасно отреставрирована, а вот со зданием гимназии опять казус. В 90-х годах прошлого века его сломали (некоторые уверяют, что дом сам сгорел или его подожгли), а на его месте построили новое здание, где теперь располагаются Якутское православное епархиальное управление и мужское православное училище.

Заходил Александр Васильевич и в краеведческий музей. Он тогда ютился в двух маленьких комнатках гостиного двора. И возраст его был тоже небольшим – всего 10 лет. Его организовали и затем были бескорыстными и незаменимыми работниками все те же политические ссыльные. Первым экспонатом будущего музея был череп неизвестного ископаемого животного, привезенного якутом Г. Егоровым из Вилюйского округа. Датой официального открытия стал день 26 мая (7 июня) 1891 г. Первым консерватором (директором) стал В. Зубрилов.

С 1901 г. пост директора занимал П. В. Оленин, который помогал с отчетом членам экспедиции. Видимо, тогда они и познакомились и подружились с Колчаком. Когда же Александр Васильевич был назначен начальником экспедиции по поиску барона Толля, П. В. Оленин оказался его главным и незаменимым организатором в деле оснащения экспедиции.

Сегодня музей расположен в прекрасном двухэтажном здании, построенном специально в 1926 г., а с 1924 г. ему было присвоено имя известного большевика-революционера Емельяна Ярославского.

Консерватором музея Е. Ярославский был с 1915 по 1917 г. Его деятельность была оценена не только как внутримузейная: обработка, описание, классификация экспонатов, но и как поисковая, экспедиционная, откуда он привозил всегда массу интересных материалов. И как научная – на его счету несколько научных статей и очерков о работе и истории самого музея.

Между тем кончался октябрь. Земля укрылась сплошным снежным одеялом, которое теперь уже не исчезнет до весны. Наступили настоящие холода, температура наружного воздуха доходила до –30 °C. На реке вовсю идет шуга, по утрам над ней висит сплошной туман… (Начиналась полярная ночь!)

И вот, наконец, новость по всему городу: «Лена встала!». Что тут началось… Многие бегут на берег, чтобы удостовериться, что река действительно встала. Рыбаки суетятся, готовят сети, веревки, черпаки для льда, затачивают пешни – готовятся к подледному лову.

Путешественники начинают срочно упаковывать вещи. Ямщики, у которых уже все готово к новому зимнему сезону – лошади подкованы, конная сбруя в полном порядке, тулупы, меховые шапки, рукавицы и калоши закуплены, – успокаивают: через несколько дней лед станет достаточно крепким, и можно уже будет «встать на сани». А пока еще лед трещит, и треск этот начинается прямо под тобой и куда-то убегает вдаль – нужно еще подождать…

* * *

Лишь в ноябре, когда установился санный путь, члены экспедиции отправились на перекладных, от станка к станку (так на севере называли почтовые станции), вверх по Лене, по старому Иркутскому тракту. Матисен и Колчак торопились, нельзя было терять ни минуты, и так было много времени потеряно в ожиданиях.

На угощение ямщикам, на чаевые содержателям почтовых станков не жалели денег. Иногда шло в ход и крепкое морское словечко, но время в пути все равно тянулось медленно и однообразно…

Иркутский тракт (иркутяне его называют Якутским), протяженностью 2895 км, являлся важнейшей государственной дорогой, по которой ежегодно ездили тысячи людей – одни по государственным делам, другие – по делам торговли и промысла. Были среди них землепроходцы и путешественники, казачьи отряды, воеводы, торговцы и почтальоны, уголовники и ссыльные разных категорий, три поколения русских революционеров, разного рода сектанты… Это был великий торговый путь, соединивший Европейскую Россию с Сибирью, а через нее с Китаем, Дальним Востоком, Северной Америкой и островами Тихого океана.

Действовал он круглый год. Летний путь открывался с мая, зимняя дорога продолжалась с октября до середины, а иногда и до конца апреля. Летом людей и почту везли на почтовых лодках, зимой – на санях. На них ставились кибитки для пассажиров и «накладушка» для багажа, которая обшивалась кожей, циновкой или холстиной. В зависимости от чина проезжающего в повозку впрягали тройку, пару или одну лошадь.

Длинна дорога Иркутского тракта. Сколько же было дум передумано, сколько различных мыслей рождалось, а сколько воспоминаний то грели, то тревожили больную душу! Сколько душевных бесед происходило под мерный звон валдайских колокольчиков…

И, несомненно, центром всех этих тревожных дум, воспоминаний и разговоров был оставшийся на севере, среди арктических льдов, по сути дела, без дружеской помощи и заботы Э. В. Толль со своими спутниками.

О том, что барон Толль был рискованным человеком, знали многие. Так было, когда он не дождался шхуны с углем в проливе Югорский Шар. Так было с продовольственным депо в заливе Гефнера, когда в спешке барон Толль, этот опытный полярник, устроил его с той стороны скалы, куда обычно наметает снег. Так было и с этой поездкой на о. Беннетта. «Но он был одновременно и человеком, который верил в свою звезду и в то, что ему все сойдет, и пошел на это предприятие», – вспоминал впоследствии Колчак. Поэтому оставалось только молить Бога и надеяться, что до прихода поисковой экспедиции Толль не успеет сделать еще какой-либо необдуманный и рискованный шаг.

Удивляла всех и его воистину фанатичная вера в существование Земли Санникова, в то, что он непременно подарит эту новую землю России. И вспоминалось, как много было людей, которые понимали его и поддерживали.

Глава Русского географического общества Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский давно напоминал на заседаниях: «Недалеко уже то время, когда честь исследования <…> Земли Санникова будет предвосхищена скандинавами или американцами, тогда как исследование этой земли есть прямая обязанность России».

Доказывая необходимость экспедиции, великий князь Константин Константинович 2 апреля 1894 г. писал министру финансов С. Ю. Витте: «Экспедиция на Санникову Землю была бы теперь особенно своевременна».

Буквально через несколько недель экспедиция получила первые 250 тыс. р. золотом. И не менее удивительно то, как согласно, быстро и увлеченно помогали готовить проект экспедиции в течение пяти лет разные люди – от чиновников Министерства финансов и военных моряков до членов императорской фамилии. Проект был подписан Николаем II только 31 декабря 1899 г.

Вспоминался офицерам и рассказ старшекурсников о посещении одного из выпусков кадетского корпуса императором Александром III и его слова, обращенные к выпускникам: «Кто откроет эту землю-невидимку, тому и принадлежать будет! Дерзайте, мичмана!»

Хотя Колчак и стремился к морским путешествиям и научным открытиям еще с кадетского возраста, однако никогда не связывал свое будущее с Землей Санникова. Подробный и основательный рассказ о ней он услышал только от начальника своей полярной экспедиции.

Притом, что барон Толль был натурой впечатлительной, романтичной и даже немного сентиментальной (например, он очень любил Гёте и, отправляясь на о. Беннетта, прихватил с собой томик его стихов), его огромный опыт полярного исследователя, упорное стремление к намеченной цели, невероятное желание осуществить свою мечту – найти легендарную Землю, убежденная страсть и безрассудная смелость внушали окружающим не только огромное уважение, но и удивительным образом заражали верой в успех. И каждый, кто находился рядом, начинал понимать, что нет на земле большего счастья, нежели счастье исследователя, открывающего землю, на которую до него не ступала нога человека.

Разговоры, воспоминания перескакивали от одной темы на другую, от одного эпизода к другому. Июнь девятисотого… На пристань пришли проводить «Зарю» самые близкие и знакомые. Среди них Сонечка Омирова – девушка, с которой совсем недавно познакомил Александра отец. Штатный фотограф Матисен сделал тогда на память несколько снимков. На прощание девушка подарила Александру Васильевичу походный образок, а он обещал непременно открыть какую-либо неизвестную землю и назвать ее Софьей… Потом, уже в Кронштадте, прием у коменданта города Степана Осиповича Макарова, торжественные проводы, где адмирал присутствовал вместе с супругой, и стихи Константина Случевского:

Из тяжких недр земли насильственно изъяты,
Над вечно бурною холодною волной,
Мурмана дальнего гранитные палаты
Тысячеверстною воздвиглися стеной,
И пробуравлены ледяными ветрами,
И вглубь расщеплены безмолвной жизнью льдов,
Они ютят в себе скромнейших из сынов
Твоих, о родина, богатая сынами.
Здесь жизнь придавлена, обижена, бедна!
Здесь русский человек пред правдой лицезренья
Того, что божиим веленьем сведена
Граница родины с границею творенья,
И глубь морских пучин так страшно холодна, —
Перед живым лицом всевидящего бога
Слагает прочь с души, за долгие года,
Всю тяготу вражды, всю немощность труда
И говорит: сюда пришла моя дорога!
Скажи же, господи, отсюда мне куда?

Их тогда в кают-компании читал сам автор, известный в России поэт.

А какая удивительно спокойная и в то же время необычайно регламентированная шла жизнь на шхуне… Команда завтракала в 7 ч утра, в 12 обедала, в 6 ч вечера – ужинала. В кают-компании утром в 7 пили только чай или кофе, в полдень завтракали. Затем следовал «файф-о-клок» в 3 ч дня, обед был в 6. Вечером сходились пить чай.

В носовой части палубы размещались лаборатории. В одну из них Колчак сложил все глубоководные термометры, градуированные цилиндры, батометры и другую технику. Здесь он впоследствии и работал. Рядом были лаборатория Толля, фотолаборатория Матисена и зоологический кабинет Бирули и доктора Вальтера.

* * *

Зима, ночь, ямщицкий тракт. Мерно и однозвучно звенит поддужный колокольчик… Кругом ширь, приволье, просторы, торосы, луна и мороз. Все замерзло, промерзло и неподвижно, как в заколдованном царстве: ни вьюги, ни ветра…

Наконец, впереди забрезжил долгожданный свет станционной избы. Там человеческое жилье, там – тепло. Колчак и Матисен отряхивают от снега шубы и тулупы, с обуви выбивают снег и скорее торопятся в дом. Александр Васильевич оглядывается… Большой стол почти посредине избы, над столом висит керосиновая лампа, но основной свет и тепло идут от якутского камелька (очага). Обстановка простая: русская печь, икона на полочке в углу, лавки по стенам избы, где можно отдохнуть и поспать. А на столе вокруг кипящего самовара уже расставлены чашки, и аромат свежезаваренного чая разносится по всей комнате…

Путники отдыхают. Колчак греется у камелька, подбрасывая дрова; Фёдор Андреевич уже чаевничает; кто-то входит, кто-то выходит – наружная дверь то открывается, то закрывается… Поэтому в доме почти постоянно клубится серое облако сконцентрированного морозного воздуха и пахнет одновременно и морозом и теплом.

Почта уже перегружена, конюхи увели взмыленных лошадей и вывели свежих, ямщики проверили, хорошо ли они подкованы… И вот уже раздается: «Выходите, господа, лошади поданы! Следующая станция…» И опять скрип полозьев, звон колокольчиков, ржанье лошадей и унылые, тоскливые песни ямщиков о тяжелой ямщицкой судьбе и, как ни странно, о Родине, о России…

Большая часть Иркутского тракта шла по берегу Лены – 2400 км, – и зимой дорогу прокладывали по ее притокам, островам, даже по лесу и луговине, но чаще всего – прямо по льду реки. Правда, трудно назвать эту дорогу настоящим трактом. Мало того, что ее постоянно загромождали ледяные торосы, она мгновенно заметалась снегом после прохода саней. И только опытные лошади могли «держать» дорогу, да еловые вешки высотой в человеческий рост помогали держать «курс».

Иногда в беседе кто-нибудь из офицеров ненароком произносил слово, которое попадало прямиком в болевую точку, и тогда оба замолкали. Пытаясь отвлечься от тяжелых мыслей, они начинали более внимательно следить за дорогой и часто неожиданно для себя открывали величественную зимнюю красоту великой реки.

Скалистые берега стояли, покрытые снегом и вечнозелеными стройными елями, резко выступающими на белом фоне. Местами громады базальтовых скал возвышались почти у самой реки. А однажды Александр Васильевич увидел, как часть этой скалы, похожая на фасад какого-то причудливого здания, нависала над самой Леной и грозилась вот-вот рухнуть на голову. Это было примерно на перегоне от станции Еланки до станции Тит-Ары, и он сразу понял, что они оказались в районе так называемых ленских столбов.

Эти своеобразные столбы временами напоминали то какие-то стены со сказочными зубцами, то арки, мосты и пещеры, то глубокие ущелья и бесконечные коридоры… В зависимости от погоды, времени суток и, главное, солнечного освещения[22] богатые фантазии молодых офицеров находили среди этих различных каменных нагромождений головы гигантских чудовищ, минареты храмов, шпили дворцов, обиталище злых духов и необычные театральные декорации, среди которых вот-вот может разыграться действие далекой детской сказки, например, из серии «Путешествие Гулливера в страну великанов».

Почти на 180 км непрерывной стеной протянулась эта необычная художественная галерея, авторами которой были солнце, ветер, вода, мороз и время… И сегодня, путешествуя по Лене, можно увидеть эти столбы, их обрывистые берега, неповторимые распадки, покрытые елями, соснами, лиственницами. Так и стоят они уже много, много веков и, наверное, многое видели, многое помнят…

* * *

Тракт продолжал жить своей собственной, совершенно не похожей на обычную, жизнью. Мелькают станции, верстовые столбы, меняются ямщики, лошади, станционные смотрители, на смену однообразно тянущимся дням приходят беспокойные, тревожные ночи… А мысли все текут и текут, рождаются образы, сравнения, которые потом и днем не оставляют в покое.

Вот Лена, река, – по сути дела, дорога… И, может быть, именно в этом и состоит ее главное предназначение. Она соединила людей, племена, народы, она указала пути на восток, к Великому океану, она безропотно несла на себе корабли, плоты, лодки, знаменитые ленские карбаза – плоскодонные, широкие, тупоносые баржи. Сработанные местными жителями только с помощью топора и без единого гвоздя, они выдерживали штормы и пороги преодолевали отважно. Александр Васильевич вспомнил, как еще в кадетском корпусе на лекции по истории отечественного судостроения он слышал рассказ о своеобразных «кораблях». А сегодня он уже точно знал, что именно на этих судах-посудинах из целых деревьев начиналось более трехсот лет назад плавание русских пионеров-первооткрывателей вниз по Лене к далекому Якутску, заполярному Жиганску и еще дальше, к овеянному страшными легендами скалистому острову по имени Столб, который и сегодня одиноко стоит в дельте Лены… Он возвышается прямо из реки, безжизненный и угрюмый, и, увидев его тогда, Колчак понял, что этому острову явно не хватает дружеской поддержки его собратьев, но все они были далеко, далеко…

И порою то ли в полудреме, то ли в убаюкивающем однообразии движения Колчаку начинало казаться, что судьба специально подарила ему эту поездку вверх по замерзшей Лене. А подарив, еще и превратила эту поездку в настоящее путешествие навстречу далекому прошлому, в седую старину землепроходцев XVII века.

Миновали Киренск. Стоит он на высоком острове, со всех сторон омываемом водами Лены и ее притока р. Киренга. В старину тунгусы называли остров Орлиным Гнездом. Именно здесь в 1658 г., вернувшись из Амурского похода, поселился Ерофей Хабаров, первым в Ленском крае начавший выращивать хлеб.

А вот и Усть-Кут, первое русское поселение на великой реке. Построил деревянный острог в устье р. Куть, притоке Лены, еще в 1628 г. енисейский казачий десятник Василий Бугор, добравшийся до Ленского водораздела через Ангару и Илим.

Наконец, Качуг.[23] Здесь впервые Лена встречает на своем пути скалы и в поисках выхода делает крутой поворот…

Безусловно, молодой лейтенант мог не знать точных дат и истинных имен первооткрывателей ленских земель и сокровищ, а после посещения музея в Якутске мог потом просто и забыть их, но хорошо знал, что уже в XVII в. отважные землепроходцы доносили в Москву: «И та де велика река Лена угодна и пространна». Течет она от Байкальских гор до Студеного океана через горы, леса и тундры, где живут неведомые племена и народности. А леса те богаты ценным пушным зверем, в горах скрыто много тайных сокровищ, а суровые берега Студеного океана хранят в своих ледяных толщах массу дорогого «рыбьего зуба» (клыки моржа) и мамонтового бивня.

А к востоку от Лены простирались новые, еще более обширные земли…

И Колчак хорошо понимал, что открытие великой сибирской реки Лены, а затем и освоение обширного Ленского края явилось одним из важнейших этапов продвижения русских вглубь Сибири.

А еще он начинал ощущать в себе какие-то неожиданно возникающие, но удивительные чувства. То ли любовь к этому суровому, но такому красивому и богатому краю; то ли гордость за смелость, отвагу тех далеких «героев» – промышленных людей да казачьих сынов боярских; то ли личную прикосновенность в великом деле «прирастания земли Российской». И уже тогда все эти чувства давали очередной толчок той большой любви к России, которую он пронес через всю свою жизнь…

А почтовые тройки, покинув Якутскую область, уж мчались по территории Иркутской губернии. Здесь и протяженность тракта была вдвое больше, чем по Якутской области (1772 версты), и количество почтовых станций доходило до 80 (35 в Якутии), и интенсивность движения намного превышала якутскую.

Молодые путники наблюдали, как то и дело сначала где-то вдалеке чуть слышно раздается звон колокольчика, потом все ближе, ближе и, наконец, из-за поворота или из-за сугроба появляется змейка обоза. Фыркают лошади, покрытые инеем; возница, сидя впереди, в тулупе, подпоясанный кушаком, хлопает бичом, понукая лошадей; скрипят полозья, покачиваются привязанные мешки, бочки, ящики, тюки, корзины… Это к открытию навигации на Лене, к прибытию первых пароходов и барж спешат с Ангары, Московского тракта, а чаще всего прямо из Иркутска обозы, груженные мукой, сахаром, крупами, спиртом в бочках.

Река Лена не имела непосредственной связи с железной дорогой, поэтому грузы завозили на лошадях на три главные верхнеленские пристани – Усть-Кут, Жигалово, Качуг. А отсюда уже начинался их сплав для ленских и алданских приисков, для населения, живущего по берегам Лены и ее притоков, включая и районы самой Якутии.

Основной приток грузов из Иркутска завозился на Качугскую пристань. А отсюда и расходились по всей Лене знаменитые карбаза.[24] Здесь же, в Качуге, Якутский тракт прощается с Леной, и примерно 236 верст путники добирались до Иркутска обычной санной дорогой.

* * *

Панорама Иркутска открылась неожиданно. Тройка весело взлетела на вершину очередного перевала Верхоленской горы, и путники увидели далеко впереди и внизу долину незамерзшей реки, небольшой туман, клубящийся над ней. А на берегу в окружении невысоких холмов, покрытых лесом, большой жилой массив… «Так внезапно возникший архитектурный силуэт Иркутска предстал перед путниками полным некоего очарования и вначале совершенно необъяснимого восторженного восприятия».

Основу этого силуэта составляла «распластанная» рядовая застройка и различное размещение в ней каменных объемов. Фасад города был обращен к реке. Он без труда узнавался, так как берег был насыщен церковными шпилями, главками и украшен большими развесистыми деревьями, буквально утопающими в пушистом, сверкающем на солнце, искристом инее.

В некотором отдалении от берега как бы плотной стеной был вписан целый ряд домов с горбатыми крышами, над которыми из труб поднимался беловатый дым; прямоугольными огородами; высокими глухими оградами. Многочисленные журавли колодцев хорошо просматривались в глубине дворов, а дым из труб говорил о том, что отопление в городе в основном печное.

Храмовыми постройками были отмечены и несколько городских невысоких взгорий. И уже ясно прочитывался основной эффект этой городской панорамы: контраст низкой одноэтажной, преимущественно деревянной застройки с мощными объемами каменных силуэтов. А главки церквей и шпили колоколен, высоко вознесясь над городом, придавали всей этой застройке действительно своеобразный и привлекательный облик. И над всем этим – сочетание яркой синевы неба, слепящей белизны снега и темной зелени хвойного леса…

Колчак в Иркутске бывал шесть раз и почти всегда поздней осенью или зимой. И каждый раз он удивлялся чрезвычайной прозрачности воздуха, безоблачности зимнего или осеннего неба, продолжительности солнечного сияния и количеству солнечной радиации. Особенно же восхищала его золотая прибайкальская осень своей ясной и тихой погодой. Это уже позднее он узнает, что Иркутск по количеству получаемого солнечного света занимает в мире второе место после Давоса, высокогорного курорта в Швейцарии. И найдет этому объяснение в особенностях климата Иркутской территории и связи ее с физико-географическими условиями и атмосферной циркуляцией.

С горы спускались осторожно. Ямщики помнили ее необычное имя «Веселая» и понимали, что веселье лихого спуска, бравурное катание на санях может закончиться весьма плачевно – кибитка на боку, почта в сугробе, лошадь со сломанной ногой, а пассажиры, не дай Бог, с синяками. Во время очередной дорожной реконструкции гору Веселую «разрезали», сделали в ней открытый туннель, и теперь, чтобы полюбоваться красивым видом Иркутска, возвращаясь домой с Малого моря, приходится останавливаться. И потом через лес, ища тропинку, подниматься пешком на один из «стерегущих» дорогу утесов.

А старая часть нашего Иркутска расположена в красивом и удобном месте, точнее – в широкой речной долине, окруженной со всех сторон холмами, в месте слияния трех рек: (Ангары, Иркута и Ушаковки). Очевидно, основателей города покорили большие размеры удобных по характеру рельефа площадей, открывающих перспективы для роста города. И они не ошиблись – Иркутск рос быстро и быстро развивался.

К городу подъехали почти в сумерках. Мороз крепчал… Небольшая задержка у городской заставы: вышедший из сторожевой будки полицейский просматривает подорожные, поднимает шлагбаум… и в одно мгновение Якутский тракт превращается в Якутскую улицу Знаменского предместья города Иркутска.

У Фёдора Андреевича Матисена в Иркутске жил двоюродный брат. Поэтому, безусловно, он кое-что знал о городской жизни; что-то, конечно, рассказывал и Колчаку, но в самом городе они оба были в первый раз. И тот интерес, с которым они оглядывали первую на их пути иркутскую улицу, был вполне объясним.

Однако никто из них даже и не предполагал, какое огромное влияние на их судьбу в будущем окажет этот город. Они будут приезжать сюда и вместе и поодиночке; они будут решать здесь вопросы, связанные с историческим ходом всей России; наконец, они оба здесь найдут последнее жизненное упокоение, с разницей всего в один год. Колчак будет расстрелян в 1920 г., и тело его опустят в ангарскую иордань, Матисен скончается от тифа в 1921 г. и будет захоронен на Иерусалимском кладбище…

* * *

Дом брата Фёдора Андреевича находился где-то в центральной части города и, чтобы добраться до него, необходимо было по Якутской улице проехать через все Знаменское предместье и перебраться через Знаменский мост на левый берег р. Ушаковки, притока Ангары. А правый берег Ушаковки и стал, собственно, тем самым местом, откуда более 200 лет назад стало расти предместье. Сначала заложили женский Знаменский монастырь. Потом из монастырских ворот на север потянулся Якутский тракт, затем по обе его стороны стали расти дома. Новоявленную улицу окрестили по имени тракта – Якутской.

Застроена она была в основном деревянными домами. Глядя на незавидные, неказистые домики с покосившимися воротами и крылечками, с окошками, едва-едва поднимающимися над землей, понимал Александр Васильевич, что не прижились здесь ни богатые купцы, ни именитые чиновники. Ремесленный, рабочий люд стал главным жителем новой слободы. И первыми строителями этих домиков были скорее всего извечные переселенцы. Кто из крестьян, кто из ремесленников, кто из казенных детей, были и ямщики, и солдаты, и бывшие служители монастыря, и дворовые, оказавшиеся на воле. Одним словом, сборный народ, подъемный, находчивый, всяк на свою руку мастер. Кто сапожник, кожевенник, кто портной, кто в тележных, санных, упряжных делах знает толк. И потянулась улица, потянулась… Где бедно, где богато.

Многие владельцы промышленных заведений жили в центре города, а сюда, за Ушаковку, приезжали для обработки сырья. Позднее, особенно после частых городских пожаров, в предместье стали переводить целиком некоторые хозяйственные отрасли: кожевенное и свечное производства, мыловарение. Стали развиваться торговля и различные ремесла: спичечное, гончарное, кузнечное. Возникали целые родословные, цеховые династии.

Мастерские Понамарева, Малыгина, лавки, магазины Зимина, Лычагова, Брянского яркими вывесками, рекламой, приглашениями рассказывали о своих товарах, услугах, изделиях. А их пятистенные с четырехскатной крышей дома притягивали взор проезжающих прирубами и пристроями, мезонинами и карнизами, резными наличниками над распахнутыми ставнями. Эти деревянные ставни всегда удивляли Александра Васильевича и во время следующих приездов в Иркутск.

Центральная Россия – и крестьянская, и помещечья, и даже городская – тоже была в основном деревянная, но ставен на окнах не было почти нигде. В Сибири же представить себе деревянный дом, да еще одноэтажный, без ставен, плотно на ночь закрывающих окна, было просто невозможно! Хотя нет, был в Иркутске такой дом, и Колчак его непременно видел и обратил на него внимание.

Этот дом стоял в начале ул. Якутской под № 4. Иркутяне, вероятно, помнят его высокий, стройный силуэт, фасад с высокими окнами, соединенными в пары и украшенными великолепными резными волютными наличниками. Причем одна пара этих вытянутых окон от другой отделялась небольшим деревянным выступом, и все это было расположено на фасаде столь плотно, что места для ставен не оставалось Долгое время в этом доме находилось инфекционное отделение городской больницы. Уже в конце 2009 г. дом этот можно было видеть полусгоревшим, без крыши, без наличников – очередная заявка богатого предпринимателя на землю для нового строительства. А теперь его и совсем нет. И сегодня здесь начинается новый большой многоэтажный жилой район.

И все-таки – деревянный дом без ставен на одной из оживленнейших проезжих улиц – это было необычно. Летом ставни спасали от пыли и духоты; осенью, когда зачастят дожди и тракт раскиснет, разъедется – от грязи и мокроты; зимой – от холодов и морозов. А ночью, когда не спится, когда слышишь, как чавкает под окном грязь или скрипит снег, не раз поблагодаришь в душе хозяина за оконную защиту. Люд-то проезжий, ушлый, может и ограбить, а темнота кругом – хоть глаз выколи…

Вскоре Колчак начал замечать, что чем дальше они удаляются от заставы и приближаются к ушаковскому берегу, тем дома становятся солиднее, богаче, внушительнее: с хозяйственными подвальными подклетями, доходными флигелями, украшениями из пропильной резьбы на ставнях, карнизах, воротах. Затем появились и каменные особняки и даже церковь. Возле церкви пассажиры попросили ямщика остановиться и вошли в храм, чтобы по старинной русской традиции поблагодарить Божью матерь за удачное окончание путешествия и затеплить свечку.

Название церкви и дату постройки прочли у входа. Она называлась Сретенской, или Покрова Богородицы, и эти два придела существовали рядом друг с другом, ничем не разделенные. Построена в 1826 г. на месте частного дома купца Лычагова, подаренного им епархии. Оригинальный и необычный вид церковь имела снаружи: основной ее объем занимала массивная, ярусная колокольня, которая первой и бросалась в глаза проезжающим. Собственно храм размещался в одноэтажном удлиненном здании, алтарную часть которого закрывала красивая часовня. Часовня эта была построена в 1893 г. на могиле известного иркутского купца и промышленника, владельца чайных плантаций и фабрик в Китае Павла Андреевича Пономарева. Скончался он в Петербурге в 1883 г., а через десять лет родная сестра перевезла его прах в Иркутск и перезахоронила здесь, в Знаменском предместье, недалеко от дома в Малыгинском переулке, где Павел Андреевич родился и вырос.

Выйдя из церкви, путники сразу же обратили внимание на стоящее на противоположном углу улицы красивое краснокирпичное двухэтажное здание с элементами восточного декора. Обратившись с вопросом к ямщику, они услышали интересный рассказ и о П. А. Пономареве, и о его могиле, и о нескольких детских приходских училищах, построенных в Иркутске на деньги, завещанные купцом после смерти. На Якутской улице в 1897–1899 гг. строилось 2-е начальное училище имени Павла Пономарева. Затрачено на его строительство было около 48 тыс. р., и примерно половина такой же суммы была положена в банк, чтобы на проценты с нее содержать училище. В 1902 г. здесь учились 50 мальчиков и 50 девочек.

Рассказ коснулся и соседнего здания, тоже кирпичного и двухэтажного. Им оказалась иркутская учительская семинария, открытая еще в 1872 г. специально для подготовки кадров учителей народных школ и начальных училищ. На средства уже известного благотворителя купца И. И. Базанова на Якутской улице у мастера по выделке и обработке кож Зимина купили дом (благо, у него их было несколько), где и разместилась семинария, всего на 25 человек. А через 4 года (с 1876 по 1879 г.) строится здесь же, в Знаменском предместье, большое красивое здание. С общежитием (а семинаристы приезжали на учебу буквально со всей губернии) и школой для педагогической практики с классами для русских, бурятских и якутских учеников.

Так в первый же час своего пребывания в Иркутске А. В. Колчак сумел познакомиться с одной из удивительных особенностей городской жизни (пусть и заочно) – с иркутскими купцами, иркутскими филантропами и меценатами и их благими делами. Никогда особенно не волнующиеся по поводу проблем окружающей жизни, занимающиеся в основном своей военной службой, карьерой, морскими путешествиями и исследованиями, разрешением личных ситуаций, и Колчак и Матисен неожиданно оказались свидетелями того, как в Иркутске разбогатевшие представители торгово-промышленного капитала начинают соревноваться друг с другом в крупных пожертвованиях на строительство и благоустройство города.

И именно вторая половина прошлого века обозначена в Иркутске тем, что каменные дома – учебные заведения, торговые лавки, промышленные предприятия – приходят на городские окраины. Интересен и тот факт, что все эти здания – больницы, школы, приюты, училища, доходные дома, производственные предприятия – выполнялись в основном из красного кирпича с художественной кладкой, что позволяло получить интересные архитектурные решения и обеспечить в то же время экономичность строительства и долговечность.

Так, фасад здания бывшей учительской семинарии украшен великолепным центральным ризалитом с пятью скругленными кверху окнами. Недаром оно в 1920 г. было отдано под Рабочий дворец Маратовского предместья,[25] где открылись музыкальные и театральные кружки, первая в слободе массовая библиотека.

Некоторое время в этом здании была Иркутская картографическая фабрика. Сегодня здание находится явно в аварийном состоянии. Оно заброшено и запущено и выставлено на продажу.

Почти совершенно разрушена и Сретенская церковь. В 1934 г. она была закрыта, и долгое время в ней находились ремонтные мастерские. Сегодня церковь начала действовать, правда, пока только придел Покрова Богородицы, и службы идут всего три дня в неделю. Вход с ул. Шевцевой (бывшая Покровская) через узкую калиточку в деревянном заборе в обычные дни закрыт. Но над алтарем уже вознесся крест, и у архитекторов появился проект реставрации храма.

Зато своим ухоженным видом радует школа № 10, удобно и уютно расположившаяся в Пономаревском училище. Здесь все в порядке.

От главной магистрали предместья в разные стороны расходились другие улицы и переулки. Те, что шли направо, доходили до монастырской территории или даже до берега Ангары. Идущие налево чаще всего упирались в подножье Знаменской горы, а иногда даже пытались на нее взобраться. Названия этих улиц и переулков связывались обычно или с какой-то определенной деятельностью, центром которой они являлись (например, ул. Кожзаводская), или памятным местом (ул. Покровская – церковь Покрова), или же с фамилиями трудовых династий, жителей предместья (ул. Пономарева – династия мыловаров; переулок Малинский – мастер выделки и обработки кож и др.) В неожиданно открывающихся глубинах этих улиц и переулков часто мелькали новые светлые стены строящихся домов, слышны были характерные удары топора.

Причиной такого активного заселения слободы был жесточайший иркутский пожар 1879 г., уничтоживший центр города. За Ушаковку с центральных улиц стали переселяться бедные иркутяне, а владельцы промышленных фирм и контор переносили туда свое производство и торговлю.

Вот и напротив учительской семинарии, несмотря на снежные заносы и сугробы, проглядывала большая стройка, начатая, видимо, еще летом: вырыт глубокий котлован, горбятся земляные холмы, угадываются дощатые переходы. Это еще в июле (28 числа) здесь была проведена закладка крупного винного склада. В него входили: Главное здание винной монополии и здание для цистерн. Сегодня эти здания занимают целый квартал по ул. Рабочего Штаба (так с 1927 г. именуется ул. Якутская) под № 27 и далеко известны за пределами Иркутской области как «Иркутский ликероводочный завод “Байкальский кедр”».

Незаметно подкрался вечер. Стало почти совсем темно. Газовые фонари, редко разбросанные по улице, еще только разгорались; луна, постоянно прячущаяся в облаках, лишь изредка появляясь, бросала неровный свет на заснеженную дорогу; да и улица уже кончалась. Справа виднелись темные силуэты храмов и звонницы Знаменского монастыря, впереди призывно манили огни Ушаковского берега, поэтому спутники не заметили, как быстро промчалась тройка мимо последних трех домов и вылетела прямо к Знаменскому мосту.

Это уже потом, обсуждая с иркутянами свои первые впечатления, Александр Васильевич узнает, что на Якутской улице есть еще одно, уже третье по счету, образовательное учреждение, открытое на средства иркутского мецената. Это было ремесленно-воспитательное заведение имени купца 1-й гильдии Никанора Петровича Трапезникова и располагалось оно рядом с домом, когда-то принадлежавшим князю Сергею Петровичу Трубецкому.

Позднее время, малая вероятность найти свободный номер в хорошей гостинице убедили Колчака провести сегодняшнею ночь в доме Бессоновых у брата Ф. А. Матисена. За мостом офицеры сменили почтовую тройку на городского извозчика, который в считаные минуты домчал уже порядком измученных пассажиров по нужному адресу: ул. Большая Ланинская, д. 18.

* * *

У Бессоновых гостей ждали еще к полудню. Снег был разметен и около ворот, и в палисаднике, собаки посажены на привязь, комнаты приготовлены, воды нагрето вдоволь. В столовой парадный сервиз, хрустальные бокалы, на кухне заканчиваются последние приготовления и все ждут сигнала: подавать к столу.

И только уже к вечеру услышали через закрытые ставни скрип санных полозьев под окном, потом собачий лай и громкий голос дворника: «Приехали! Приехали!»

И началось: крик, шум, вопросы, знакомства, поцелуи, объятия (все это среди бестолковых попыток помочь поскорее снять тяжелые дорожные тулупы) и любопытно-одобрительные взгляды на двух молодых, статных офицеров.

Встреча затянулась далеко за полночь. Уже давно спали дети, извинилась и ушла отдыхать сестра хозяина Ольга Николаевна, а братья все не могли наговориться и наглядеться друг на друга. Не виделись они с 1894 г., когда Николай Николаевич Бессонов окончил Санкт-Петербургскую императорскую военно-медицинскую академию, получив назначение в Керченский военный лазарет. А через три года он был переведен в Иркутский военный госпиталь.

Вскоре и Александр Васильевич, поняв, что братьям лучше остаться наедине друг с другом, пожелал им спокойной ночи и удалился в отведенную ему комнату.

Спалось крепко, без сновидений, так спокойно, тепло и уютно на душе было впервые за многие прошедшие месяцы. Но проснулся, как всегда, рано. Дом еще только-только начал оживать: слышались шаги дворника, принесшего дрова, а с ними глоточек утреннего морозного воздуха ворвался в жилье. На кухне уже гремела посудой кухарка, в приоткрытую дверь потянуло запахом хлеба, теплом. Вставать не хотелось. Уют городского домашнего быта буквально «укутывал» его теплом, глаза сами закрывались, и как бы в полусне память уносила его далеко-далеко, в дни беззаботного счастливого детства…

В открытое окно бабушкиного дома врывается аромат южных растений, усиленный только что прошедшим дождем; откуда-то, скорее всего, со стороны столовой, доносятся запахи утреннего кофе и свежевыпеченной булочки с вишневым вареньем… Боже мой, ну до чего же хорошо нежиться в мягкой постели! А впереди тебя ждет еще масса удовольствий и развлечений: и морские прогулки на катере, и купание в одесских уютных бухточках, и солнечные ванны на черноморском горячем песке. Здорово!

А за окном уже начинало светать, и в доме слышались тихие шаги, шорохи, легкий шум и покашливание. Дом просыпался. Начинался новый день, а с ним – и главная забота: приобрести билеты на московский поезд.

* * *

За завтраком Николай Николаевич объявил, что, поскольку сегодня воскресный день и он свободен от службы в госпитале, он отправится с молодыми людьми на вокзал, чтобы помочь им в приобретении билетов. Кроме того, он предлагал попутно как бы совершить небольшую экскурсию по Иркутску. Ему очень хотелось показать и рассказать этим уже много видевшим петербуржцам Иркутск, который за шесть лет стал ему родным и близким.

Железнодорожный вокзал находился на противоположном, левом берегу Ангары, и Николай Николаевич решил добираться туда по Набережной. Во-первых, она подходила прямо к понтонному мосту, а во-вторых, это была его самая любимая улица. Здесь, совсем рядом, находился его дом, где он жил со своей семьей, жил полной интересной жизнью. Здесь он гулял с детьми в аллеях тенистого парка, жаркими летними днями наслаждался речной прохладой, от души веселился на праздничных масленицах и ярмарках, подмораживал нос и щеки во время рождественских катаний с горок.

И вполне возможно, что неподдельный интерес к нашему городу, явно неравнодушное к нему отношение впервые заронил в душу будущему адмиралу, а тогда еще совсем молодому офицеру, именно Н. Н. Бессонов своими яркими и подробными рассказами об Иркутске.

Двухэтажный деревянный дом Бессоновых с палисадником, большим внутренним двором и различными хозяйственными постройками стоял на одной из самых старых городских улиц. Застраиваться она начала уже в XIX в. прямо от Иркутского острога. И к городскому валу (восточная граница города) шла через посад короткими неровными переулками.

Среди них где-то затерялась небольшая Богородицкая церквушка, от которой и получила улица свое первое имя, правда, не совсем официальное – Богородицкая. Потом она была и Гранинской, и Владимирской, и Московской, а с 1920 г. – ул. Декабрьских Событий.

Но Александр Васильевич узнал ее впервые как Большую Ланинскую, названную так в честь купца и промышленника Ланина, поселившегося здесь в середине XIX в. Со временем эта улица станет для Колчака и родной и близкой; сюда он будет стремиться каждый свой приезд в Иркутск.

Проезжую часть улицы с обеих сторон как бы окантовывали довольно глубокие, заваленные снегом канавы, через которые к каждому дому были переброшены небольшие мостики. Между канавами и домами в две-три доски проложены для прохожих специальные тротуары, кое-где посажены деревья. Деревянные, одно-двухэтажные дома на улицу выходили нечетным количеством окон (особая сибирская примета), но обязательно с крепкими ставнями и резными наличниками. Каждая усадьба огорожена высоким забором и монументальными воротами с калиткой. А около каждых ворот непременно лавочка, вместительная скамеечка. То есть все добротно, капитально и обычно, как было у людей скромного или чуть повыше скромного достатка.

* * *

Как только все удобно устроились в санях и Николай Николаевич скомандовал: «к Владимирской», извозчик сразу же свернул чуть вправо от гостеприимного бессоновского дома, затем быстро пересек ул. Трапезниковскую (ныне ул. Желябова), потом ул. Медведниковскую (ныне ул. Халтурина), перекресток слияния двух улиц Харинской (ныне ул. Некрасова) и Дворянской (ныне ул. Рабочая) и остановился у входа в церковь Владимирской иконы Божьей матери.

Церковь эта в масштабах Иркутской епархии была одной из самых значимых. Во-первых, по преданию, она была построена в 1718 г. на деньги всего города, которые в виде подаяния собирал блаженный Данилушка. Храм был деревянный, и занял он примерно то место, где стояла Богородицкая церквушка. Во-вторых, освящал этот храм после ремонта первый иркутский епископ Иннокентий Кульчицкий, в будущем первый местный святой. Каменное здание необычайной композиции с монументальными формами храмовой части и звонницы было построено на купеческие деньги Я. Протасова в 1775 г. И вскоре после освящения каменного храма ул. Богородицкая стала называться Владимирской.

Осматривая храм, возможно, уже тогда и отметил Александр Васильевич, что среди наружных фасадных украшений есть формы, напоминающие картуши – морские лоцманские карты, карты моряков-первооткрывателей. Позднее он их увидел на Градо-Иркутской Харлампиевской церкви и сумел понять, что оба этих храма, построенные в 70-е гг. XVIII в. на средства иркутских купцов, прежде всего славили сибирское купечество, сумевшее стать и морскими путешественниками, и моряками-первооткрывателями, и промышленниками, осваивающими новые российские земли.

Николай Николаевич предложил войти в храм и, несмотря на то что молодые люди спешили, помолиться за раба Божьего Эдуарда Толля и за его спутников. У этого храма уже была намоленная аура. Церковь, стоявшая на углу Ланинской и Дворянской улиц, находилась совсем недалеко от берега Ангары и паромной переправы, связывающей Иркутск с Московским трактом. Поэтому при виде Владимирских куполов приезжающие в Иркутск с запада осеняли себя первым крестом в знак благодарности за удачное путешествие.

Рассказывая о Владимирской церкви своим молодым друзьям, Бессонов и предполагать не мог, что предстоит выдержать храму в дальнейшей судьбе. Он будет и кафедральным собором обновленческой церкви, созданной РКП в 1930-е гг. для раскола русского православия; и швейной мастерской; и студенческим клубом; и секретным предприятием. Многое будет перестроено, надстроено, что-то потеряно совсем. Наконец, в нем найдет место Иркутская женская православная гимназия Рождества Божьей матери, которая смогла пока только восстановить один малый купол и крест над ним.

Возможно, это невероятно символично, но в то время, когда Колчак проезжал по Ланинской, женская гимназия там уже действовала и называлась она Первой женской гимназией имени И. С. Хаминова. Услышав это словосочетание: «гимназия… имени…», Александр Васильевич тут же повернулся к Бессонову и быстро спросил; «Что, опять купец!?» А после утвердительного ответа да еще с добавлением типа: купец первой гильдии, потомственный почетный гражданин, тайный советник и советник коммерции, обладатель миллионного состояния, потративший за 22 года только на женские гимназии 245 тыс. р., воскликнул; «Ну, это иркутское купечество!»

Сегодня трудно сказать, что именно было в этом «ну…» – изумление, удивление, восхищение или что-то еще. В дальнейшем, особенно во время подготовки поисковой полярной экспедиции, Колчаку часто придется иметь дело с иркутскими купцами – практичными, расчетливыми, но прекрасно знающими свое дело и отвечающими головой за «честное купеческое [слово. – Авт. ]».

Характер купеческой благотворительности отличался большим разнообразием. Объектами ее были церкви, больницы, богадельни, приюты, но наибольшее внимание оказывалось развитию просвещения. И отличительной чертой Иркутска было существование учебных заведений только на средства купцов, без поддержки казны.

Так было и с Первой женской гимназией. Вначале – министерский циркуляр, положение о женском образовании вообще и о женских училищах в частности. Потом открытие управлением городского общества такового училища в 1860 г. в собственном здании – дом Забелина в районе Мелочного рынка (современная площадь Труда). Помощь городскому обществу тогда была оказана многими горожанами и в различном виде.

И. С. Хаминов купил для училища мебель, а через два года, когда в училище открылась воскресная школа девочек, он отдает ему свой деревянный дом на углу улиц Большой и Амурской. После пожара 1879 г. училище переезжает на Большую Ланинскую в каменный дом, построенный Иваном Степановичем для себя. Дом был небольшой, хоть и имел два этажа, и левый его угол уходил на ул. Дворянскую. Известные в то время городские архитекторы А. С. Разгильдеев (в 1883 г.) и П. И. Масленников (в 1893 г.) пытаются приспособить дом под школу, расширяя существующее здание, делая к нему дополнительные пристройки, размещая в них актовый зал и классные комнаты. Тогда же появляется в нем домовая церковь, богато украшенная лепниной.

К этому времени училище превратилось уже в женскую прогимназию, а с 1886 г. – в гимназию, которая и становится первой женской гимназией в Восточной Сибири. Окончательное формирование здания закончилось накануне приезда Александра Васильевича в Иркутск: к его центральной части было пристроено правое крыло, выходящее на ул. Семинарскую (ныне ул. Польских повстанцев). И оно, наконец, получило то архитектурное звучание, которое позволило ему стать памятным объектом истории и культуры.

В 1920 г. гимназия была преобразована в фабрично-заводскую школу им. Ленина, потом здесь была средняя школа им. Ленина. Сегодня в здании располагается школа № 72. Совсем недавно в ней сделали капитальный ремонт, и настоящей заслугой реставраторов является сохранение уникальности интерьеров XIX в. и помещения церкви с ее великолепным потолком. Сейчас здесь школьный актовый зал.

На противоположном углу Семинарской улицы строилось новое каменное здание. Уже был заложен фундамент, закончена кладка цокольного этажа и каменных стен. В стороне видны были кучи еще неиспользованного строительного материала и остатки каких-то деревянных строений. Предвкушая уже готовый сорваться с губ Колчака вопрос, Бессонов со смехом произнес, на минутку приостановив бег саней: «Да, да, милый друг! Это строится новый корпус еще одного образовательного заведения. На сей раз это мужское духовное училище, и деньги на его строительство выделяет Иркутская епархия. Сейчас мы завернем за угол, окажемся на Набережной, и я вам покажу всю эту архиерейскую красоту. А пока всего один взгляд налево, на Московские Триумфальные ворота».

Действительно, прямо напротив строящегося здания в самом начале Ланинской высилось массивное капитальное сооружение, окрашенное в светло-желтый цвет и напоминающее европейские Триумфальные ворота. Обычай возводить такие арки пришел в Европу из Древнего Рима. Первая Триумфальная арка была возведена в Риме примерно в 190 г. до н. э. В Россию этот обычай привез Петр I; и ставились эти ворота (слово «арка» как-то не прижилось в русском языке) в Москве, Петербурге, Киеве, Орле, Новгороде, Новочеркасске. Правда, не столько в честь побед, триумфа, сколько в ознаменование какого-либо события. Такой необычайно древней и благородной традицией в Сибири воспользовался только Иркутск.

Подходила дата празднования 10-летнего восшествия на престол императора Александра I (1811 г.), и в городе возникает идея выразить государю свои верноподданнические чувства установкой Триумфальной арки. Тем более, что строительный опыт уже был: в 1789 г. через подобную арку въезжал в город генерал-губернатор Иван Алферович Пиль с семьей. Неизвестно, как долго простояла эта губернаторская арка, только когда определяли место установки новых Триумфальных ворот, решено было однозначно: у Московского перевоза.

Московский тракт подходил к городу по левому берегу Ангары и заканчивался почти напротив восточной острожной стены. Чтобы связать город с трактом, примерно 360 м ниже острожной крепости и соорудили плашкоутную (паромную) переправу, воспользовавшись которой, путник оказывался в Иркутске. Здесь, как и на любом из четырех въездов (Якутский, Заморский, Кругобайкальский, Московский) существовала городская застава. И по заведенному порядку приехавшие предъявляли проездные документы, которые регистрировались в специальных книгах.

Церемония открытия Московских Триумфальных ворот состоялась 15 сентября 1813 г. – в день коронации Александра I.

Столь заметная постройка сказалась и на названии улицы – Владимирскую стали называть Московской. И даже когда здесь поселился купец Ланин, то почти до конца XIX в. ее называли Московско-Ланинской. И лишь в начале XX в., незадолго до приезда А. В. Колчака в Иркутск, купеческая фамилия окончательно утверждается в названии улицы, теряя связь с Московским трактом и Московскими воротами.

Переправа действовала вплоть до 1920 г., но была уже вспомогательной, окончательно потеряв популярность с постройкой понтонного моста.

Оставшись без внимания, Триумфальные ворота стали быстро ветшать. Уже с 1880 г. из их помещений исчезли перевозчики и караульные. В момент, когда их увидел Колчак, там располагался городской архив. Однако по-прежнему эти городские парадные ворота встречали гостей своей монументальностью, прекрасным архитектурным замыслом. Они имели четыре каменных яруса и достигали почти 20-метровой высоты. Два мощных пилона перекрывал аттик сложной формы. По бокам пилонов поднимались 8-метровые полуколонны. Благодаря удачной постановке в береговой застройке «ворота» стали неотъемлемой частью панорамы города и долгие годы служили его своеобразным символом, как бы приняв эстафету у острожных сооружений, утраченных в конце XVIII столетия.

В 1926 г. их разобрали. Обещали восстановить. Иркутяне верили и ждали. И в 2011 г., к 350-летию основания города, юбилею, который отмечался всей Россией, Московские Триумфальные ворота вновь украсили Ангарскую набережную.

А то, что Александр Васильевич не только видел эти Триумфальные ворота, но и любовался ими, возможно, явилось одной из причин рождения удивительного приказа. Став Верховным правителем России, Колчак выделяет Иркутскому правительству средства на реставрацию памятников архитектуры, пострадавших в первые годы Гражданской войны.

* * *

А сани уже вынеслись на Набережную, и седоков снова охватило чувство того «большого удовольствия», что они испытывали вчера на Веселой горке.

Несмотря на уже начавшиеся ноябрьские морозы, Ангара еще не торопилась покрываться льдом, зато холодные осенние месяцы превратили ее в гигантский резервуар пара. Сегодня, уже ближе к полудню, его густые облакообразные массы почти рассеялись, и впереди хорошо была видна дорога, как бы покрытая белым пологом. Кое-где, словно споря с зимой, виднелись зеленые сосны и ели с хлопьями снега на раскидистых ветвях. Справа, в просветах между деревьями, иногда проглядывали здания явно необычной храмовой архитектуры. Мороз был, наверное, небольшой, чуть пощипывало уши и щеки. Но ветра не было, уже выглянуло солнышко, и вообще дышалось очень легко и свободно.

Это сегодня Ангара имеет три набережные: Бульвар Гагарина (бывшая Вузовская), Цэсовская и Нижняя Набережная. А до 1936 г. (время появления в Иркутске Ангарского моста) была просто Набережная и располагалась она там, откуда начинал строиться Иркутск. С ростом города увеличивалась и длина Набережной, к середине XIX в. протянувшаяся от ул. Мастерской (ныне ул. Кожова) до ул. Мясницкой (ныне ул. Франк-Каменецкого). Первые постройки на ней появились в 1693 г. одновременно с деревянным Богоявленским собором, а по-настоящему ее формирование началось примерно во второй половине XVIII в. В 1750-х гг. проложили первую деревянную набережную, потом здесь стали располагаться правительственные и духовные учреждения, и вскоре северная береговая часть города вплоть до строительства понтонного моста становится парадной и главной.

И Александр Васильевич видел, что Набережная действительно красива. Береговая линия выделялась здесь не только сосредоточием церковных возглавий, но и каменными зданиями духовной семинарии и архиерейского дома, четкой линией самой набережной, очертаниями Московских Триумфальных ворот, уже оставшихся позади, и мелькавшими впереди кронами больших деревьев.

Из архитектурных построек гости сразу же обратили внимание на невысокое каменное двухэтажное здание с вытянутым фасадом.

Неширокими пилястрами членился этот фасад на неровные части: где – в одно окно, где – в два, а где – даже в четыре. Ступенчатые наличники окон второго этажа, балконная терраса, переходящая в лестницу, да желтокирпичный окрас – вот, пожалуй, и все украшение. Строил это здание в 1780-х гг. один из первых городских архитекторов А. Я. Алексеев специально для духовной семинарии.

Это было престижное образовательное заведение для того времени. Семинаристы получали блестящее образование. Помимо общеобразовательных предметов и латинского языка они изучали монгольский, японский, греческий, занимались музыкой, риторикой, поэзией. Для работы в Иркутской семинарии приглашались специалисты из центральных епархий России, Киевской и Санкт-Петербургской духовных академий. Семинария готовила священников, преподавателей для духовных училищ и семинарий, ее воспитанники работали и на светских должностях.

Зная по рассказам, что у русских офицеров, служивших на Тихом океане, всегда высок интерес к культуре и обычаям соседей – Японии и Китая, Николай Николаевич специально похвастался, что возникла семинария на базе первой иркутской школы. Создана она была в 1725 г. при Вознесенском монастыре как русско-мунгальская школа для подготовки переводчиков и миссионеров со знанием монгольского, китайского или японского языка. И некоторое время (1801 г.) здесь в семинарии служил ректором выпускник Казанской духовной академии архимандрит Иакинф Бичурин, в будущем известный ученый-востоковед, синолог, создатель первого русско-китайского словаря.

Позднее в Иркутской епархии появляется мужское духовное училище, выпускники которого почти все продолжали обучение в семинарии. То есть училище – по сути дела – это первые семинарские классы. В здании была теснота, требовался ремонт, расширение, и, наконец, в 1845 г. семинария переезжает в новое здание на ул. 1-я Казачья (ныне ул. Красноказачья), а старое полностью занимают воспитанники училища. Однако через полвека им опять становится тесно, и начинается строительство нового здания на ул. Ланинской (это строительство офицеры как раз и видели). В феврале 1904 г. оно уже со всеми пристройками, теплыми переходами было закончено и освящено.[26]

* * *

Когда проезжали стоявший совсем рядом с архиерейским комплексом собор Богоявления, кто-то из седоков спросил: а почему ограда и архиерейского дома и семинарии стоит в глубине Набережной, а собор почти на самом берегу? Ответ был самый простой: дело все в Ангаре. На ее берегу стоял Иркутский острог, от нее начинал расти городской посад, и первый свой храм, деревянный, посадские решили построить тоже на берегу.

Через 20 лет храм сгорел, фундамент нового каменного собора заложили быстро, а вот сам собор строился более 30 лет! Все время что-то перестраивалось, переделывалось: то строились новые приделы и звонница, то после пожаров и землетрясений напрочь меняли их облик, невероятно долго тянулась отделка интерьеров, писались иконы главного иконостаса.

Большую опасность представляли стремительные воды Ангары и ее притока Иркута, которые постоянно подмывали берег, угрожая зданиям центральной части города, и прежде всего собору Богоявления. Это случалось и во время ледостава, и весной, когда лед начинал таять, и в сезон затяжных осенне-летних дождей. Городские власти принимали всевозможные меры по укреплению берега в наиболее опасных местах: вбивали сплошным частоколом деревянные сваи, устраивали на сваях береговые обрубы (архитектор Томашевский, 1791 г.). Строили капитальный береговой откос из деревянных клеток, заполняли их камнями, землей, битым кирпичом и облицовывали этот откос каменными плитами. Но природа оказывалась сильнее, и воды реки вновь подмывали берега, уничтожая инженерные сооружения.

А иркутские градоначальники слали и слали телеграммы в столицу с просьбой «командировать особых чиновников» для составления новых проектов и смет. Среди этих чиновников оказался и будущий декабрист Гаврила Степанович Батеньков, который в составе свиты нового иркутского генерал-губернатора М. М. Сперанского прибыл в Иркутск с поручением проверки очередного проекта укрепления берега Ангары. Начав эту проверку с гидрологических изысканий и с учета особенностей течения Ангары и Иркута, он сумел точно привязать проект к месту. И если бы А. В. Колчак когда-либо осенью гулял по Набережной где-нибудь в районе Богоявленского собора, он мог бы видеть следы береговых свай, установленных при участии Г. С. Батенькова (1810–1820 гг.). Сегодня эти сваи увидеть уже невозможно: к юбилею города Нижняя Набережная оделась в бетон и гранит, превратившись в настоящий «Иркутский Бродвей».

Ну, а собор Богоявления – безусловно, архитектурный шедевр города, местный вариант барочного стиля, получивший название «сибирского барокко». Не обратить внимания на этот храм было просто невозможно. А когда молодые люди увидели русское шатровое перекрытие звонницы, декоративную пышность стен, обилие форм и элементов, связанных с культурой разных народов Сибири и Востока, они, родившиеся и выросшие среди величия и красоты Петербурга, успевшие узнать и полюбить экзотику и поэзию южных и восточных стран, не могли не воскликнуть почти в один голос: «Пышно, нарядно, причудливо, своеобразно» – это все и означало по-итальянски «барокко».

Ограда Богоявленского собора была общей с оградой архиерейского дома, и ее угол выходил на Тихвинскую улицу (ныне ул. Сухэ-Батора), где и был главный вход в храм. Гости же не стали сворачивать на Тихвинскую, хотя там виднелась еще одна соборная колокольня, которая удивляла всех ее видевших не только архитектурными формами, не имеющими ничего общего с «сибирским барокко», но и вызывала обычно вопрос: зачем собору еще одна колокольня?

Но внимание путников привлек совсем другой, но тоже интереснейший объект – небольшая каменная арка, стоявшая возле собора Богоявления прямо на берегу Ангары в начале Тихвинской улицы. Иркутяне называли ее Царской. Она действительно была построена специально к приезду в Иркутск будущего императора Николая II. Цесаревич возвращался в Россию из кругосветного путешествия через Дальний Восток, Забайкалье и делал во многих городах остановки.

В Иркутск он следовал с противоположного берега Байкала от станции Мысовая на пароходе «Сперанский», и местом встречи был выбран берег Ангары возле кафедрального собора. Здесь по иркутской традиции и решили установить Царскую Триумфальную арку. В день встречи 23 июня 1891 г. устланная красным ковром, украшенная флагами, шарами и зелеными гирляндами, она первая и приняла под свою сень царского наследника.

По счету эта арка была уже четвертой. Третьими после Московских ворот стали еще одни Триумфальные ворота – Амурские, поставленные для встречи в июне 1858 г. иркутского генерал-губернатора Н. Н. Муравьева, заключившего в Айгуне договор с Китаем о юридических правах на амурские территории.

Триумфальная царская арка была построена по проекту известного иркутского архитектора В. А. Рассушина на средства иркутского общества. Сложенная из красного кирпича, неоштукатуренная, небольшая по размерам, она имела островерхий граненый шатер, покоившийся на фигурных столбиках. В центре своих дугообразных соединений столбики были украшены «гирьками». От всего этого веяло стариной, тем более что здесь где-то рядом стояла угловая башня Иркутского острога.

Острог снесли в 1790 г., и вскоре на его месте разбили городской сад, первый в Иркутске. Жители называли его Спасским, по имени стоявшей здесь церкви. Небольшой, с тенистыми аллейками, он был в основном засажен тополями. Сильно пострадавший в пожаре 1879 г. сад был вскоре возрожден по инициативе и на средства городского головы В. П. Сукачева. Было высажено много новых видов деревьев, а сад стал называться Сукачевским.

Тихий, уютный, весной благоухающий сиренью, сейчас он представлял собой удивительное снежное царство. Казалось, что все прибрежье – деревья, скамеечки и дорожки – укутано и убаюкано легким, мягким, пушистым одеялом из тяжелого, влажного инея, который здесь, в Сибири, назывался красивым словом «куржак». Именно от него все вокруг было каким-то голубовато-белым, искрящимся под лучами солнца. Александр Васильевич навсегда запомнил это ощущение и часто, не умея высказать чем-либо свое восхищение, сравнивал его с «куржаком».

Здесь, в районе Сукачевского парка, принимала Ангара в свои чистые воды второй, главный приток Иркут, давший городу свое имя – «быстрый», «стремительный», «капризный» (перевод с бурятского). Иркут, кстати, уже давно замерз, и на его снежном поле можно было видеть черные точки – рыбаки начали подледный лов.

* * *

Поездка, невольно превратившаяся в прогулку, явно затягивалась. Молодые люди стали заметно волноваться, нервничать, и Бессонов попросил извозчика ехать быстрее, прямо к понтонному мосту, и нигде более не задерживаться. В ответ на просьбу лошади почти тут же свернули с Набережной на Спасолютеранскую улицу (ныне ул. Сурикова), и сани опять помчались мимо деревянных домов и заборов, палисадников и огородов, погребов и амбаров. А Набережная с парящей Ангарой, искрящимся куржаком и дивным русским узорочьем осталась позади…

И Колчак, и Матисен как опытные моряки уже в первые минуты знакомства с Иркутском поняли, какие неудобства доставляют жителям эти три реки, пересекающие город: Ангара, Иркут и Ушаковка. Правобережная часть города, служившая основным жилым и торгово-промышленным центром, фактически была оторвана от левого берега, откуда шли дороги на запад и на восток (Московский и Монгольский тракты).

Первыми средствами, поддерживающими связь между отдельными частями города, были дощаники и лодки, которые строили сами жители. Потом, когда Иркутск становится городом, перевоз через Ангару начал осуществляться на карбазах, паромах. Шел карбаз от берега до берега примерно полчаса, причем часто его сносило далеко вниз по течению, а случалось, уносило совсем.

С 1837 г. организуются две официальные переправы: Московский перевоз – (у Московских ворот) и Троицкий перевоз.[27] От Троицкой переправы начинался путь на Байкал.

На месте Троицкого перевоза в 1891 г. по проекту архитектора К. А. Рассушина начинает строиться первый понтонный мост. Торжественная церемония открытия моста, первой постоянной переправы через Ангару, состоялась 24 июня 1891 г. Это стало настоящим событием для иркутян, приуроченным к проезду через Иркутск цесаревича Николая Романова. Будущий император перерезал ленточку и по новому мосту последовал на левый берег к Вознесенскому монастырю на поклонение мощам святого Иннокентия. Поэтому первый мост через Ангару был назван Николаевским. Плавучая часть моста, уложенная на 18 понтонов (баржи, укрепленные якорями и цепями), имела длину 240 м. Между бортами лежал деревянный настил. Еще 160 м надводной части покоились на сваях и ряжах.

Хоть мост и считался постоянным, он был разводным. В период с мая по октябрь его разводили по утрам для прохода судов, барж, пароходов. Причем как ни осторожно проходили мост суда, часто случались его повреждения, и приходилось платить большие штрафы. Иногда стремительная Ангара вырывала и уносила целые звенья понтона, и опять приходилось ждать. Разводили мост и во время весеннего ледохода или зимнего ледостава.

Это были долгие дни ожидания или вскрытия реки или ее замерзания. Нередко под зиму всплывавший на поверхность донный лед забивал все русло реки, образуя заторы. Это вызывало резкий подъем воды, на несколько метров за сутки. И случались в Иркутске наводнения не хуже петербургских.

В том же 1891 г., но уже в сентябре, был принят в эксплуатацию и деревянный на сваях мост через Иркут, давший возможность бесперебойного снабжения губернского города сельхозпродукцией из уездов.

Две эти переправы и связали между собой Московский и Кругобайкальский тракты, что, конечно же, было экономически важно для развития губернии в целом.

С открытием железнодорожного пути понтонный мост стал играть решающую роль в транспортных развязках города вплоть до 1936 г., когда в Иркутск пришел настоящий железобетонный мост.

И сегодня, когда проезжаешь по этому мосту в сторону вокзала, иногда около левого берега Ангары обращаешь внимание на идущие тремя параллельными рядами какие-то подводные сооружения. Их хорошо видно в прозрачной речной воде, и тянутся они метров на тридцать. Это остатки понтонного моста, его береговые опоры, так называемые ряжи – брусчатые ящики, заполненные внутри крупными камнями, галькой, песком. А у правого берега Ангары около здания Центра сохранения наследия (ЦСН) долго можно было видеть торчащие из-под земли части бревен – следы еще одной береговой опоры моста.

Начинался понтонный мост с Набережной, почти прямо от дома ЦСН, который и сейчас часто называют прогимназией Гайдук. Но М. А. Гайдук, супруга железнодорожного служащего, перевела из Глазкова свою частную прогимназию только в 1914 г., а в ноябре 1902 г., когда наши офицеры спешили на вокзал, в этом доме проживал арендатор понтонных переправ М. И. Швец. Построил же его на берегу реки датский подданный П. И. Гернандот в 1870 г.

* * *

С тех пор, как в августе 1898 г. в Иркутск прибыл первый поезд, прошло всего четыре года. И железнодорожный вокзал, построенный по проекту архитектора В. Я. Марциевича на территории иркутского левобережного предместья Глазково, не имел ничего общего с его сегодняшним обликом. Это было весьма скромное одноэтажное здание с башенкой для флага в центре. Таким и увидел вокзал в первый раз А. В. Колчак. Потом он будет здесь еще не раз. Чаще всего именно на железнодорожный вокзал приезжал Колчак во время посещений нашего города и отсюда и покидал его…

В расписании было указано три поезда, которыми можно было доехать до Москвы: почтово-пассажирский № 3, товарно-пассажирский № 111 и скорый, или курьерский, № 1. Первые два поезда отправлялись ежедневно, но чтобы на них добраться до Москвы, нужно было затратить не менее 12 суток. Скорый сокращал этот путь до 9 суток, однако отправлялся он в Москву всего два раза в неделю – в четверг и воскресенье.

Билеты можно было взять на любой поезд, и оба офицера сразу же выбрали скорый. Он отбывал из Иркутска сегодня, за полчаса до полуночи. Николай Николаевич попробовал было отговорить их от такой спешки, тем более что уже была задумана вечерняя встреча молодых людей с его друзьями, членами Иркутского отделения ВСОИРГО.

Но и Матисен и Колчак были непреклонны в своем выборе. Действительно, откладывать отъезд до четверга или воспользоваться одним из пассажирских поездов – значило потерять во времени почти трое суток, т. е. треть предстоящего «путешествия». Николаю Николаевичу пришлось согласиться: молодые люди были правы, но и отказываться от своей затеи он не собирался. Тем более что офицеры, решив главный вопрос с отъездом, с удовольствием согласились провести последний вечер в Иркутске в обществе друзей Николая Николаевича, наверняка людей умных и весьма интересных.

При покупке билетов в кассе неожиданно (особенно для Николая Николаевича) будущим пассажирам были предложены места в купейном вагоне международного поезда. Оказывается, совсем недавно в Иркутске появилось агентство Международного общества спальных вагонов по продаже билетов на эти (международные) поезда. А Министерство путей сообщения уже обсуждало вопрос об установлении на Сибирской магистрали движения особых поездов «Молния», у которых скорость могла достигать 60 верст в час. Вот тогда бы «Молния» от Иркутска до Москвы добиралась всего за 5 суток! Но случилось это еще не скоро.

Возвращаться домой решили по Троицкой улице, которая от понтонного моста вела в центр города. Как и многие иркутские улицы, она сильно пострадала от июньского пожара 1879 г. Но уже к концу столетия почти вся отстроилась вновь, только рядом с деревянными домами чаще стали появляться каменные.

Первое из строений, на которое Николай Николаевич обратил внимание господ офицеров, стояло почти в самом начале улицы с правой стороны. Каменный, многоярусный, с нарядным фасадным убранством храм Святой Троицы был построен примерно в 60-е годы позапрошлого столетия в любимом иркутянами барочном стиле. Но имя свое – Троицкая – улица получила от другой, деревянной церкви, возведенной в начале того же века капиталом иркутского дворянина Петра Медведева.

«Но было у этой улицы еще одно, весьма знакомое вам имя, – как всегда, желая удивить петербургских гостей, Николай Николаевич хитро прищурился и продолжал. – Это сегодня она играет роль одной из главных городских магистралей. А начиналась она лет двести тому назад кривыми переулочками между вырубленными соснами да небольшими усадьбами на отвоеванных у болота возвышенностях. Но зато звалась она тогда Малая Морская, ибо, как и соседняя Заморская улица, она тоже открывала путь к Байкалу».[28]

Молодые люди, действительно, были необычайно удивлены таким совпадением: одна из центральных радиальных улиц Петербурга тоже рождалась два века назад и тоже почти из болота… И им, хорошо знающим свой город, было совсем нетрудно представить на месте Троицкой улицы, по которой мчались их сани, и стеной стоящий сосновый бор, и непроходимые болота, и речку Грязнуху, небольшой правый приток Ангары. Кстати, вытекала она из болота, находившегося в то время в районе современного Торгового центра и Центрального рынка. В народе эту местность называли Потеряихой – уж очень часто здесь терялась скотина, отправленная на выпас.

Но шло время. Вырубалась тайга, осушались болота. Огибая оставшиеся топкие участки, появлялись жилые проулочки да холмики с крошечными избушками. На таком холмике, называвшимся в то время Медведевым возвышением, и поставили храм Святой Троицы.

Троицкая церковь – одна из немногих, что сохранилась до наших дней без существенных утрат. Даже от разрушительного пожара ее спасла разросшаяся вокруг церкви роща. Сосны, кедры, пихты, ели, другие деревья и кустарники высаживал еще задолго до пожара бессменный староста храма (более 20 лет) П. С. Малков. Кроме того, с первых лет советской власти церковь была поставлена на учет Сектором науки как памятник архитектуры первой категории.[29] В 1931 г. здесь устроили рабочее общежитие, в 1949 г. в храме открыли планетарий. С 1960 г. церковь Святой Троицы является памятником федерального значения. Она возвращена епархии, действует и понемногу реставрируется.

А Николай Николаевич продолжал удивлять своих спутников: «Вы, конечно, уже согласны со мной, что Иркутск полностью соответствует понятию сибирской столицы. И как в северной столице, т. е. в Петербурге, есть у нас и Триумфальные арки, Морские улицы и даже Морской храм».

* * *

Сани остановились около большого двухэтажного входа в четыре окна с арочным завершением. Торжественный, даже величавый, но намеренно строгий и сдержанный, без привычных «кокошников», «сухариков» и «колоннад», храм назывался Михаило-Архангельским, или Харлампиевским. От имени придела святого мученика Харлампия, одного из первых проповедников учения Христа, заплатившего за проповедь о его чудесном воскрешении своей головой, получила имя и улица, куда церковь входит своей южной стеной.

К Архангелу Михаилу, именуемому еще и Архистратигом, т. е. вождем, старшим воином, приходят военные. Здесь их венчают, крестят их детей, отпевают, а в пору военных действий служат молебны за победу. Иркутяне часто называют этот храм «морским». Деревянным он был построен на средства иркутского посадского человека Емельяна Югова. Каменный же был заложен на купеческие деньги[30] почти 40 лет спустя, в самый разгар морских путешествий и новых открытий, прославивших Сибирь в 80-е гг. XVIII столетия. Поэтому гостями, посетителями храма в то время были путешественники и мореплаватели, путь которых в дальние страны проходил через Восточную Сибирь. Здесь получали благословление моряки, отправляющиеся на Алеутские острова, Камчатку, Аляску и Америку. За Божьим напутствием приходили сюда и иркутские купцы-мореходы, отправляясь в опасные путешествия, а возвращаясь – привозили ветры дальних морей. И они долго еще ощущались в этих стенах…

Позднейшая же судьба этого храма оказалась едва ли не самой печальной в городе. Церковь оставалась действующей до 1931 г., потом студенческое общежитие, библиотека и книгохранилище, аренда различных организаций – и ни рубля на ремонт, реставрацию или просто поддержку рабочего состояния.

И, несмотря на то, что указом президента в 1996 г. церковь объявили памятником культуры федерального значения, а в 1998 г. передали Иркутской епархии, вплоть до 2009 г. храм пустовал и разрушался. Специалисты считали реставрацию невозможной, да и денег на нее просто не было.

Сегодня реставрация храма идет полным ходом. Нашлись и деньги, и поддержка власти, и специалисты-реставраторы. В декабре 2009 г. был освящен первый нижний придел храма Михаила Архангела.

Троицкая улица тянулась тогда аж до самого Больничного переулка,[31] но Бессонов приказал извозчику свернуть на Большую улицу, как только сани достигнут этого перекрестка. Перед поворотом он обратил внимание гостей еще на одно здание. Правда, с виду оно ничем не привлекало внимания, к тому же здание то ли ремонтировалось, то ли перестраивалось.

В этом здании с 1879 г. поселилось Иркутское юнкерское училище. Главный фасад его выходил в переулок одноименного названия (ныне ул. Гашека), а со стороны Троицкой улицы здание просто расширялось. До пожара, примерно с 1850 г., здесь располагался тот военный госпиталь, где и поныне несет службу Н. Н. Бессонов. И хотя теперь госпиталь находился далеко от городского центра, но Николай Николаевич не мог не похвастаться тем, что в старом здании некоторое время главным лекарем был доктор медицины Г. В. Вейрих, совершивший вместе с писателем И. А. Гончаровым кругосветное путешествие на фрегате «Паллада» в качестве судового врача.

На Большой улице Николай Николаевич хотел было повернуть направо, чтобы показать офицерам еще и знаменитый «мавританский замок», где располагалось Восточно-Сибирское отделение Императорского Русского географического общества, но, вспомнив о том, что у него сегодня вечером встреча с членами этого общества, а намеченных и невыполненных дел еще масса, устало махнул рукой и приказал ехать налево. Господа офицеры не возражали. Городская прогулка их явно утомила. Сменяющие друг друга здания, дворцы и храмы, масса интереснейшей информации, искреннее восхищение многими сторонами жизни сибирской столицы несколько притупили их восприятие окружающего, они немного расслабились и уже спокойно реагировали на расстилающуюся перед ними красоту главной улицы Иркутска.

Николай Николаевич тоже молчал, он был весь в предстоящих хлопотах. Так в молчании проехали мимо городского театра, совсем недавно заново отстроенного вместо сгоревшего в пожаре. Потом промелькнул стрельчатый вход в лютеранскую кирху, и вскоре сани помчались мимо множества красивых зданий, внешний вид большинства которых удивлял сочетанием различных архитектурных стилей вплоть до самого модного – модерн. Располагались в этих зданиях, вероятнее всего, гостиницы, банки, конторы и управления различных фирм и компаний, а рядом стояли фешенебельные особняки их владельцев. Но более всего было торговых заведений. Улица пестрела цветными рекламами и раззолоченными вывесками, зазывала кофейнями и ресторанами, восхищала зеркальными витринами с массой дорогих и удивительных вещей. Было ясно, что именно на этой улице сосредоточена вся деловая, торговая и общественная жизнь города. И ей очень подходило ее имя – Большая.

* * *

А у Бессоновых суета и хлопоты, начавшиеся с приездом офицеров, продолжались. К вечеру ждали еще несколько персон. Поэтому из ресторана был приглашен официант, с шеф-поваром долго и тщательно уточнялось меню, проверялось наличие столового серебра и салфеток, за вином и свежими фруктами были срочно отправлены кучер с прислугой.

А дом уже начинал наполняться гостями. Приглашение Николая Николаевича было принято весьма благосклонно. Активнейшие члены Географического общества, своей научной, педагогической и общественной деятельностью поддерживающие его имя и помогающие ему безбедно существовать, они все что-то изучали, исследовали, анализировали, писали статьи, очерки и отчеты и всегда с необычайным интересом откликались на малейшую сенсацию по поводу любого научного открытия.

Первым, как всегда, пожаловал ближайший родственник семьи Бессоновых Болеслав Петрович Шостакович. Будучи из ссыльных поляков, он перебрался в Иркутск из Томской губернии более 15 лет назад и за это время сумел стать невероятно активным городским жителем. Служил в банке, сотрудничал в Географическом обществе, много лет избирался городским гласным, а во время мартовских думских выборов был даже избран городским головой. Н. Н. Бессонов был женат на его дочери Варваре Болеславовне (познакомились они еще в Петербурге, обвенчались в Керчи), но вот уже второй год слыл вдовцом. При родах третьего ребенка, сына Юрия, жена умерла. (Официальная дата рождения писателя Юрия Бессонова – 3 декабря 1900 г.)

Болеслав Петрович сразу же отправился в детскую, а в прихожей уже принимали следующего гостя. Им оказался протоиерей Иннокентий Подгорбунский, коллега Бессонова по службе в Девичьем институте им. Николая I. Николай Николаевич числился там врачом-консультантом, а отец Иннокентий читал девицам курс лекций на духовно-нравственные темы. Миссионер, общественный деятель и ученый, он был активным членом Иркутского географического общества, являясь при этом известным монголоведом, специалистом по буддизму и ламаизму.

Последними прибыли еще два всорговца. Владимир Самойлович Пророков, губернский чиновник, наблюдающий деятельность благотворительных обществ, в Иркутске прославился как участник многих фотографических выставок и создатель знаменитого Тункинского альбома (позднее – член правления Учетной архивной комиссии). Вторым был служащий Забайкальской железной дороги Иван Георгиевич Козлов, более известный в городе как художник-любитель (позднее – один из самых популярных пейзажистов Восточной Сибири и Забайкалья, участник всех художественных выставок в музее ВСОИРГО).

Их присутствием Николай Николаевич дорожил особо. Не надеясь на то, что у него будет еще встреча и с братом и с его товарищем, Бессонову очень хотелось, чтобы сегодняшний вечер запомнился чем-то особенным, ну хотя бы фотографиями или зарисовками.

Обед прошел легко и весело среди обоюдного знакомства, неожиданных воспоминаний, среди тостов за встречу, за здоровье, за успехи больших и малых дел. Чай подали в гостиную. Удобно устроившись в мягких креслах, в тени неяркого света зеленых ламповых абажуров, вдыхая аромат чудесного китайского напитка и изредка попивая его мелкими глоточками, иркутяне приготовились внимательно слушать рассказ молодых офицеров об их полярных странствиях.

И, слушая этих «очарованных странников», возможно, им хотелось понять, что же случилось на стыке двух веков, XIX и XX, когда весь мир буквально «заболел» Севером? В «это белое безмолвие», как выспренно журналисты стали именовать царство льда, морозов, снега и бешеных ветров, потянулись одна экспедиция за другой. И были в этих экспедициях люди светлые, мужественные. И у каждого из них, возможно, была своя Земля Санникова…

* * *

По вполне объяснимым причинам воспоминания молодых людей в основном касались событий последней экспедиционной зимовки, неудачного дрейфа около о. Беннетта, проблем с топливом, смерти доктора Вальтера и, главное, рискованной поездки Э. В. Толля.

Но оказалось, что члены ВСОИРГО уже были в курсе всех неудач, постигших экспедицию. Знали, что большую аварию потерпела шхуна, на которой и происходило путешествие; знали, что Земля Санникова – главный предмет поисков – так и не найдена; знали, что в арктических льдах затерялся руководитель экспедиции барон Толль с тремя спутниками.

Вообще-то иркутяне, и не только члены ВСОИРГО, знали, интересовались и были лучше информированы о работе экспедиции, чем жители столицы. Прежде всего, это была заслуга печати: и «Восточное обозрение», и «Губернские ведомости» подробно печатали все сообщения, поступающие из-за полярного круга. Кроме того, жители Иркутска часто бывали свидетелями различных событий, связанных с Арктикой, и, в частности, встреч с участниками экспедиции Э. В. Толля.

Так, всю осень 1899 г. в Иркутске по заданию Э. В. Толля занимался заготовкой и отправкой различных грузов и продовольствия для экспедиции геолог К. А. Воллосович. Все эти работы были выполнены с помощью Иркутского географического общества. Большую активность при этом проявил молодой геолог, в будущем известный ученый В. А. Обручев. Доставку грузов по Лене и некоторые другие хлопоты взяла на себя торгово-транспортная компания Анны Ивановны Громовой, потомственной почетной гражданки г. Иркутска, причем совершенно безвозмездно, как она не раз уже делала это для северных экспедиций Э. А. Норденшельда и А. М. Сибирякова.

2 декабря 1900 г. вспомогательный отряд полярной экспедиции под руководством К. А. Воллосовича выехал из Иркутска в Якутск. А почти через полтора года, точнее, 7 апреля 1902 г., Воллосович, вернувшийся в Иркутск с Новосибирских островов, уже отчитывался о деятельности Северной вспомогательной экспедиции перед членами Иркутского географического общества. При этом попутно докладчик касался и многих проблем, появившихся в последнее время в самой экспедиции Э. В. Толля. Проблем, которые всорговцы почувствовали еще раньше, во время встречи с командиром «Зари» Н. Н. Коломейцевым.

И Колчак, и Матисен хорошо знали Константина Адамовича Воллосовича: они вместе провели часть второй зимовки 1901–1902 гг. в Нерпичьей бухте и глубоко ценили этого полярника за его исполнительность, инициативность и добросовестность.

Имя же второго человека, прозвучавшее в гостиной, сразу заставило насторожиться обоих офицеров. Оказывается (опять интересное совпадение!) Коломейцев делал доклад в музее ВСОИРГО о Русской полярной экспедиции барона Толля 18 октября 1901 г., т. е. чуть больше года назад. Его доклад состоял из трех частей. Первые две части очень подробно рассказывали о подготовке экспедиции и ее первом этапе. Много внимания было уделено посещению императором Николаем II шхуны «Заря» на Невской пристани в Санкт-Петербурге. Как раз тогда морским министром и был обещан уголь, который «Заря» так и не получила. Третья часть доклада была посвящена санным поездкам самого Коломейцева.[32]

Александр Васильевич очень хорошо помнил ситуацию, возникшую вокруг поездки Н. Н. Коломейцева и его спутника каюра Расторгуева на материк. Барон Толль решил их отправить в Енисейск. Они должны были туда доставить почту и, самое главное, решить вопрос с углем: заложить два угольных склада на островах Диксон и Котельный.

Первые две поездки оказались неудачными. Неточности в старой, ранее составленной карте – известный маршрут лейтенанта Лаптева, именем которого названо бывшее Сибирское море, – привели к тому, что вначале Коломейцев просто заблудился, а затем на его пути оказался тундровый участок с весьма гористым ландшафтом: многочисленные холмы, камни и валуны. Третий маршрут выбирали всей командой – он всем казался самым удачным – продвигаться только вдоль береговой линии. Отпраздновав Пасху на шхуне, 5 апреля 1901 г. Коломейцев и Расторгуев покинули ее на 13 собаках уже в третий раз. И оба они в экспедиции больше не появились.

Якут Расторгуев заключил выгодный контракт с американской экспедицией и уехал на Чукотку, даже не известив об этом Толля, хотя и обещал ему вернуться на шхуну.

Коломейцев же добросовестно выполнял поручения начальника экспедиции. Пережив за сорок дней путешествия по тундре 50-градусные морозы, ночевки в спальниках и холщовых палатках, настоящий голод, когда испортился примус (на нем кипятили чай, готовили пищу – костра в тундре не разожжешь), и даже временную потерю «собачьего транспорта» (собаки бросились за подстреленным песцом и порвали натяги к нартам), в мае Коломейцев добрался до деревни Гольчиха. Затем на лодке поднялся вверх до Енисейска, и уже на комфортабельном пароходе – до Красноярска.

А 4 августа караван с углем высококачественного Судженского месторождения отплыл вниз по Енисею и 23 августа прибыл в порт Диксон, где и был устроен условленный склад. Отсюда Н. Н. Коломейцев вернулся в Красноярск и сразу же поездом уехал в Иркутск. Свое пребывание здесь он объяснял необходимостью выяснить в Горном управлении возможность и стоимость доставки угля для второй станции на о. Котельный.

Оба офицера с большим вниманием слушали воспоминания иркутян о встрече с Н. Н. Коломейцевым, лишь иногда вопросами уточняя некоторые подробности. О многих событиях «угольной эпопеи» командира «Зари» они слышали впервые. В экспедиции только знали, что угольный склад на о. Диксон заложен, и 5 января 1901 г. в Иркутск на имя губернатора И. П. Моллериуса от экспедиции барона Толля пришла телеграмма с благодарностью «об оказанной помощи Русской полярной экспедиции». Несколько позднее полярники узнали и о том, что решить вопрос с доставкой угля на о. Котельный не удалось: это обходилось в очень большую денежную сумму.

В рассказах иркутян о встрече с Коломейцевым и Колчаку и особенно Ф. А. Матисену очень хотелось услышать хотя бы что-то, напоминающее ответ на волновавший всех вопрос: почему же командир «Зари» не вернулся на шхуну? Приняв на себя обязанности капитана корабля и его помощника, молодые офицеры буквально выбивались из сил – так много сразу легло на их плечи: управление кораблем, вахтенные смены, занятия с командой, исследовательские работы. Спросить о чем-либо барона Толля никто не решался. Зная их прежние разногласия, можно было предположить, что Толль разрешил Коломейцеву не возвращаться. Но барон молчал, и молчали все…

После выступления Н. Н. Коломейцева во ВСОИРГО никаких сведений о нем в экспедицию не поступало. Есть более поздние сообщения о том, что он был взят адмиралом С. О. Макаровым на должность капитана ледокола «Ермак»; что он участвовал в Цусимском сражении; перед Первой мировой командовал линкором «Слава»; служил в Добровольческой армии и в Вооруженных силах Юга России.

После 1917-го был арестован большевиками, заточен в Петропавловскую крепость. Бежал в Финляндию по льду Финского залива в конце 1918-го. У белых командовал отрядом ледоколов на Черноморском флоте. Эмигрировал во Францию, состоял вице-председателем Союза георгиевских кавалеров. В годы оккупации жил в Париже. Был женат на Нине Дмитриевне Набоковой, родной тетке известного писателя Владимира Набокова. Погиб в возрасте 77 лет 6 октября 1944 г., когда Париж уже был освобожден союзниками: он неожиданно попал под колеса американского грузовика.[33]

* * *

Среди разговоров в гостиной вольно или невольно, но довольно часто звучало имя барона Толля. Во-первых, всех присутствующих беспокоила его судьба, а во-вторых, многие из них были лично знакомы с Эдуардом Васильевичем. Барон бывал в Иркутске в 90-х гг. прошлого столетия, приезжая во ВСОИРГО по разным делам. Чаще всего это были или сборы в экспедицию, или отчет о только что состоявшейся. Так, в феврале 1886 г. Иркутское географическое общество провожало Э. В. Толля, тогда молодого палеонтолога, на Новосибирские острова в экспедицию доктора Бунге на поиски «допотопных мамонтов», а уже в декабре встречало его обратно.

25 августа 1893 г., встретив барона Толля из Петербурга, всорговцы сразу же занялись подготовкой экспедиции по исследованиям Крайнего Севера. Толль был намерен исследовать сначала течение р. Яны, а затем переехать на левый берег Лены. Попутно он еще раз должен был посетить Новосибирские острова. Там по просьбе норвежского мореплавателя Ф. Нансена, собиравшегося пройти на шхуне «Фрам» на восток вдоль берегов Сибири, барон должен был заложить продовольственные склады.

Во время этих поездок на Новосибирские острова и увидел Толль свою легендарную землю,[34] которая вскоре становится его путеводной звездой, его судьбой и его роковой ошибкой… И опять все сошлись в мнении, что барон Толль всегда имел склонность к рискованным решениям, и иногда ему действительно везло. Но в этой, последней его экспедиции (как уверяли сейчас ее непосредственные участники), все было иначе: одно неправильное решение вело к другому, потом тянуло за собой третье. И все вместе они толкали экспедицию к печальному концу.

В гостиной повисла напряженная тишина. Было только слышно, как начали тихонечко постукивать ставни. Порой доносились отдельные порывы налетающего ветра. Это всего-навсего в городе начиналась ночная снежная буря, довольно характерная для этого времени года. Но почему-то казалось, что и сюда, в Иркутск, добрались те ледяные арктические ветры, которые порой так жестоко и бездумно распоряжаются судьбами людей… Но, слава Богу, так только казалось. Гостиная по-прежнему была наполнена теплом и уютом, аккуратная девушка-служанка совсем незаметно подливала в чашки ароматный чай. И из-за постукивающих ставень доносились уже обычные ночные звуки: пофыркивание застоявшихся лошадей, поскрипывание снега под шагами замерзших в ожидании своих седоков заранее заказанных извозчиков. И как-то сразу вдруг все почувствовали, что пришла пора прощаться…

* * *

Уже вторые сутки курьерский поезд мчался и мчался на запад, а офицеры все еще не могли расстаться с Иркутском. Он не просто по-сибирски оказался щедрым, гостеприимным, доброжелательным, этот город оставил в их памяти особый след. И часто во время беседы кто-либо из них обязательно вспоминал об Иркутске, вспоминал по самому разному поводу: то в буфете «вагона-столовой» окажется такой же вкусный чай, как в доме Бессоновых; то за окном мелькнет покрытая льдом речка с таким же куржаком на деревьях, как на Ангаре; то на небольшом возвышении появится храм, шатровой колокольней напоминающий собор Богоявления…

Весь вчерашний день и Колчак, и Матисен почти не отходили от окна, с интересом наблюдая за стремительно меняющимися картинками действительно бескрайних сибирских просторов. То к самому полотну дороги внезапно и надолго подступала дремучая вековая тайга, то вдруг сменялась разнолесьем с крупными, стоящими в отдалении друг от друга березами. Поезд то с грохотом и шумом мчался по деревянным мостовым переходам через замерзшие и покрытые снегом ручейки и речки, то, пыхтя и отдуваясь, взбирался на очередной крутой подъем с множеством кривых поворотов. Мелькали железнодорожные переезды, будки путевых обходчиков и стрелочников, водокачки, склады, служебные здания и жилые дома…

Иногда железнодорожное полотно проходило почти совсем рядом с Московским трактом, используя знания и труд многих поколений ямщиков, отыскивающих для своих лошадей кратчайший и легчайший путь. Но не только офицеры, но и многие пассажиры вначале не узнавали этот Великий Сибирский путь, так необычайно пуст и «одинок» был сегодня тракт. Обычно зимой, когда снег заметал все его ямы и колдобины, мороз сковывал топкие болота и многочисленные речки, значительно сокращалось время пути от Иркутска до центральной России, а значит, увеличивался поток грузов и пассажиров. Сейчас же, если бы не верстовые столбы, Московский тракт можно было бы принять за обычную проселочную дорогу.

Да, с такой соперницей, как стальная магистраль, не поспоришь, и закрывались почтовые ямщицкие станции, захлопывались ставни и двери постоялых дворов, кабаков и обжорок… Офицеры даже взгрустнули, вспомнив свой многодневный путь из Якутска в широких санях с медвежьей полостью под свист ямщиков и звон валдайских колокольчиков. Сегодня он им показался даже несколько романтичным. Но повздыхали, повспоминали и, посмеиваясь, все-таки согласились, что в вагоне, да еще спальном, ехать намного приятнее, теплее и уютнее.

Вскоре молодые люди поняли, что и пространство и время в поезде определяются в других координатах. Ну, что такое скорость в бесконечности Сибири, в ее неторопливости?! Поезд будто вязнет в этих раскинувшихся сибирских далях, часовые пояса раскрываются, как невидимые ворота, без спешки и болезненных ощущений. А постоянное и однообразное постукивание вагонных колес – эта вечная музыка дороги успокаивает, умиротворяет, даже убаюкивает, давая порой такой желанный отдых.

Однако Комитет Сибирской железной дороги заботился не только о комфортности следования пассажиров в пути – например, постельное белье менялось через три дня, горячий чай можно было получить у проводника не только утром и вечером, но и в любое время дня – он заботился и о приятном времяпровождении. Так, офицеры иногда посещали специальный вагон-библиотеку, который имел большие шкафы, вмещающие до двух тысяч томов, и отдельные помещения для выдачи книг, и даже библиотекаря. На станциях, где останавливался поезд, можно было взять английские, французские, а также местные газеты. В те дни, когда газета не выходила, в специально установленных «книжных шкапах» для пассажиров были приготовлены бюллетени телеграфных агентств и торговые депеши.

Общаясь с соседями по купе (в дороге часто и завязываются дружеские знакомства, возникают душевные, интересные беседы), и Колчак и Матисен узнали, что уже в 1898 г. Европейская международная компания железных дорог добилась-таки разрешения русского правительства на туристические поездки по Транссибирской магистрали. Первый восточный экспресс отправился уже в августе, хотя строительство дороги еще было не завершено. Один из вагонов выполнял роль салона с мягкой мебелью, пианино, библиотекой и буфетом. В отдельном багажном вагоне были темная комната для фотографов-любителей, гимнастический зал и душевая.

А уж удивить-то иностранцев, и офицеры с этим соглашались, можно было не только самой большой в мире протяженностью Сибирской железной дороги (от Челябинска – 7540 км) или рекордно малым сроком ее строительства (13 лет). Сама Сибирь, щедро распахивая перед гостями свои безбрежные дали, как бы подхватывала этот движущийся игрушечный поезд и, осторожно спускаясь с Уральских гор, растворялась в безграничности Барабинских степей, непроходимых зарослях камыша и осоки, среди несчетных озер с мириадами носящихся над ними гусей, уток, цапель и куликов. Потом нестерпимо долго несла его по огромным таежным просторам, оглушая грохотом мостов; вздымалась на могучих крыльях над богатырскими реками; длинными ходами-тоннелями пронзала насквозь непроходимые горы… И лишь огни и шум больших городов возвращали всех к реальности.

Вокзалы, как правило, были выстроены с элементами красивой и праздничной архитектуры – и каменные в больших городах (Иркутск, Красноярск, Омск, Челябинск), и деревянные – в маленьких (Канск, Нижнеудинск, Зима, Тайшет). Ставились они обычно заранее, еще до прихода первого поезда, а рядом очень быстро начинали расти пристанционные поселки, мастерские, депо – и все это тоже изящных и порою даже сказочных форм.

Обо всем этом, готовясь к путешествию, можно было заранее узнать из специального «Путеводителя по Великой Сибирской железной дороге», изданного в Санкт-Петербурге в 1900 г. Его немедленно отыскали молодые люди в вагоне-библиотеке и принялись тщательно изучать. Объемный, хорошо иллюстрированный путеводитель содержал более 350 фотографий и карт Сибири, планы городов и историю их возникновения, рассказы о далекой суровой Сибири и ее освоении. Попутно в нем можно было узнать о своих правах и обязанностях как пассажира и увидеть десятки прекрасно оформленных рекламных объявлений.

Там же, в вагоне-библиотеке, офицерам было предложено еще одно небольшое издание «Спутник М. Е. Стож». Издавал его служащий Забайкальской железной дороги кондуктор Михаил Стож. Выпускался, кстати, он до 1925 г., и каждые полгода автор подновлял и перепечатывал свой «Спутник». А рассказывал он о строительстве Забайкальского участка Транссибирской магистрали, которое, пожалуй, было одним из самых сложных. Здесь величественные хребты, закрытые густой хвойной тайгой, внезапно сменялись горными долинами многочисленных «нарзановых» рек (источников), где зимой нет снега и голая земля трещит и лопается, не выдерживая лютой стужи; где июнь – еще не лето, а август – уже далеко не лето; где вечная мерзлота в самое теплое время года не уходит от поверхности земли более чем на десяток вершков.

Опыта строительства на вечной мерзлоте не было. Поэтому и разваливались возведенные здания, рушились фундаменты мостов и вспучивались его сваи, подтапливалось уложенное железнодорожное полотно; вышедшие из берегов реки смывали все приготовленные строительные леса. А на следующий год – невиданная засуха, оставившая людей без хлеба, а скотину без овса и сена. Вспыхнула эпизоотия (болезнь животных) чумы и сибирской язвы, потом заболели люди. Разгул стихии задержал строительство дороги на два года.

Все это в «Спутнике» описывалось с некоторой болью, но и с определенной гордостью. Ибо проходили месяцы, и здесь вырастали новенькие бревенчатые дома, склады, корпуса мастерских, вагонных и паровозных депо…

Но, как обычно, вполне понимая состояние автора, рассказывающего о дороге, пассажиров всегда больше привлекала сама дорога, лежащая за окном. Это уже потом, через несколько лет, Александру Васильевичу придется трижды пересекать Сибирь по Забайкальской железной дороге. Возможно, он и вспомнит свой первый путеводитель, но тогда уже будут другие спутники, другие цели, да и Сибирь будет другая… А пока, действительно, было так интересно и увлекательно сразу же прослушать информацию о том, что увидел, что только что промелькнуло за окном.

Ну, например, красавец-мост через Енисей около Красноярска, где река набрала уже километровую ширь. Строили его четыре года, и получился не мост, а картинка! Высота металлических ферм выносилась в небо на 20 м, а расстояние между опорами доходило до 140 м. Мост буквально нависал над бурлящей пропастью, держась, казалось, только на одном слове проектировщика. Проектировал его профессор Московского технического училища Лавр Дмитриевич Проскуряков, строил Красноярский мост инженер Евгений Карлович Кнорре, возводивший до этого мосты через Днепр, Волгу, Западную Двину. На Всемирной промышленной выставке 1900 г. в Париже модель этого моста длиной в 27 аршин получила золотую медаль и заняла первое место.

На этой выставке Россия буквально ошеломила зрителей. Сибирской железной дороге был посвящен целый зал. Особой популярностью пользовалась живописная панорама истории строительства Транссибирской магистрали. Она была выполнена известным путешественником и художником, доктором П. Я. Пясецким по заказу Комитета Сибирской железной дороги специально для выставки. На бумажную ленту длиной в 1000 м были последовательно, друг за другом, нанесены акварельные рисунки главнейших сооружений железной дороги, местных видов, бытовых сцен. Лента двигалась и перематывалась с одного цилиндра на другой, каждый раз устраивая представления для 125 посетителей. Эта работа была тоже удостоена первого приза, художник получил Большую золотую медаль выставки и высшую правительственную награду Франции – орден Почетного легиона.

А дальше за Красноярском офицеры увидели еще один интереснейший участок железной дороги. Тогда уже был хорошо известен девиз строителей Транссиба: это великое народное дело должно осуществляться русскими людьми и из русских материалов. Но однажды случился казус: в порядке эксперимента, чтобы показать широкие возможности использования морских и речных систем Сибири, в Красноярск были доставлены английские 22-фунтовые рельсы (на 4 фунта тяжелее наших, российских). Везли их вначале на пароходе Северным морским путем, затем по Енисею до Красноярска – благо, что в руках Комитета Сибирской железной дороги были все пути сообщения: и тракты, и реки, и моря. Вроде бы и отступали от провозглашенного, но не возвращать же рельсы обратно, тем более что уж больно они были хороши. Выстелив ими 17-верстный путь к западу от Красноярска, до станции Минино, менять их больше не пришлось.

Из окна поезда офицерам было хорошо видно и даже ощутимо, как Транссиб продвигался обширным фронтом, оставляя после себя не только путевое и ремонтное хозяйство – рельсы, депо, мастерские, но и школы, храмы, больницы, училища. Он позволял себе вмешиваться в судьбы старых городов – в одни буквально врывался на полной скорости под восторженные крики жителей; от других, казалось бы, именитых и богатых, отворачивался в последнюю минуту, вызывая обиды и непонимание; третьи заставлял перестраиваться, украшать себя и облагораживать, начиная прямо с вокзальной площади. А где-то там, дальше, за вокзалами, полустанками и разъездами дорога строила судоверфи и обзаводилась речным флотом, распахивала и засевала поля рожью для рабочих и овсом для лошадей, занималась геологоразведкой и дарила Сибири угольные шахты, кирпичные, цементные, металлургические заводы. Дорога несла с собой так много: идеи, вкусы, нравы, манеры, особый дух служения России…

А за окном все мелькают и мелькают пейзажи – один красивее другого, и новые вокзалы распахивают перед ними двери, но ненадолго. На перрон выходит дежурный по вокзалу в красной фуражке, с флажком в руках и ударом в сверкающий начищенной медью колокол подает сигнал к отправке поезда. Наступает вечер, потом ночь, и где-то на миг вспыхивают ленивые огоньки небольших станций и шлагбаумов, изредка в ослепительном блеске с грохотом проносится встречный поезд.

А курьерский все мчится и мчится к западу, где впереди непрерывной нитью гудит, сверкает, пульсирует еще один Великий Сибирский путь…

Поиски барона Толля. Участие в СОИРГО

В начале декабря Колчак и Матисен прибыли в Петербург. И почти сразу же, 9 декабря, они были приглашены на заседание по-прежнему действующей комиссии для снаряжения Русской полярной экспедиции. Как и ожидали офицеры, заседание оказалось шумным и довольно продолжительным. Их короткие доклады и сообщения о результатах экспедиции постоянно прерывались вопросами, отдельными замечаниями и даже намеками на прямую вину в некоторых причинах всего случившегося: и в аварии со шхуной, и в неудачных поисках барона Толля, и даже в провале главной цели экспедиции – земля-то не найдена! Но вскоре все споры и прения свелись к главному – что же нужно сделать, чтобы как можно скорее выручить из беды Э. В. Толля, зоолога Бирулю и их спутников.

Предложений было несколько, но все они сводились к тому, что к о. Беннетта нужно вновь послать шхуну «Заря», а начальником новой экспедиции назначить Ф. А. Матисена. Однако главное решение оставалось за президентом Академии наук великим князем К. К. Романовым, который через несколько дней вызвал к себе Фёдора Андреевича, чтобы окончательно согласовать с ним план действий и смету экспедиционных затрат. К удивлению великого князя, Матисен не только не дал согласия возглавить экспедицию, он отозвался о ней как об очень опасном и безнадежном мероприятии. По его словам, «Заря» нуждается в серьезном ремонте, а в Тикси нет ни сухого дока, ни мастеров. Кроме того, на судне все равно не удастся подойти к о. Беннетта ближе, чем это уже пытались сделать в прошлом году. По мнению Матисена, на поиски должен идти ледокол «Ермак», где капитаном в то время был Н. Н. Коломейцев, бывший капитан шхуны «Заря».

Почти через месяц, 7 января 1903 г., состоялось специальное совещание с все той же повесткой: помощь пропавшему в Арктике начальнику Русской полярной экспедиции Академии наук Э. В. Толлю.

Председательствовал великий князь. На совещание были приглашены некоторые члены Комиссии по организации экспедиции: председатель комиссии академик Ф. Б. Шмидт, ее секретарь академик В. Л. Бианки, директор Главной физической обсерватории академик М. А. Рыкачёв, видный геолог и палеонтолог академик Ф. Н. Чернышёв. Из участников экспедиции присутствовали К. А. Воллосович и Ф. А. Матисен. А. В. Колчак приглашен не был, скорее всего потому, что его главными обязанностями в экспедиции были научные исследования.

Заседание открыл великий князь Константин Константинович и сразу же перед присутствующими поставил вопрос: сможет ли «Заря» подойти к о. Беннетта так, чтобы со шхуны было возможно отправлять на остров шлюпочные десанты? Первым выступил Матисен, повторив все сказанное на аудиенции у великого князя. Ему сразу же стал возражать академик Ф. Н. Чернышёв, только что вернувшийся из экспедиции на о. Шпицберген. Именно его план был озвучен великим князем, а сейчас он этот план еще немного дополнил: на «Зарю» нужно взять несколько опытных мезенских поморов вместе с лодками, на которых они ведут свой охотничий промысел.

И вот здесь совершенно неожиданно для всех прозвучало выступление К. А. Воллосовича. Он поддержал предложения и президента Академии наук, и академика, добавив только, что можно обойтись и без «Зари». Нанятых поморов вместе с лодками по суше переправить к проливу Лаптева на мыс Святой Нос. А вот уже оттуда и можно попробовать подойти к о. Беннетта, используя то открытое море, то перетаскивая лодки по льду.

Присутствующие были явно озадачены. Многое вызывало сомнение: долгий путь через северные территории, через тундру с берегов Мезени до янских берегов; выдержат ли поморские лодки ледовое крошево на пути от о. Новая Земля до о. Беннетта; и кто будет этим одновременно опытным моряком, путешественником и ученым, способным осуществить предложенный достаточно дерзкий план.

Сам Воллосович был начальником Вспомогательной экспедиции и активно участвовал во всех планах и делах барона Толля. Но, будучи по профессии геологом, разработать такой смелый и оригинальный план самостоятельно, без участия опытного моряка-консультанта, он вряд ли бы смог. Опирался этот план на маршрут погибшей американской экспедиции Де-Лонга, именем которого и были названы самые северные острова в Новосибирском архипелаге, в том числе и о. Беннетта. Таким консультантом вполне мог быть А. В. Колчак, и, возможно, именно его план излагал Воллосович.

Великому князю план явно понравился, и он только осведомился, кому же можно поручить его исполнение. Имя лейтенанта Колчака прозвучало из уст секретаря Комиссии академика В. Л. Бианки, отца известного писателя-натуралиста Виталия Бианки. Президент Академии наук не возражал.

Но тут внезапно, правда, с опозданием, в дело вмешался адмирал С. О. Макаров. По-видимому, ссылку Матисена на участие в поисках барона Толля ледокола «Ермак» великий князь счел просто за отговорку. Поэтому на специальное заседание 7 января адмирал Макаров приглашен не был. Узнав о состоявшихся на этом совещании разногласиях по поводу способа спасения начальника экспедиции Э. В. Толля, адмирал тотчас же выразил готовность с началом навигации отправиться на «Ермаке» к о. Беннетта, доказывая при этом возможность ледокола «проникнуть в такие места, которые никогда еще не были посещаемы человеком».

Поддерживаемый академиками и учеными план Макарова был рассмотрен Комиссией и – отклонен по двум причинам. «Во-первых, ледокол имеет большую осадку и не сможет подойти сколько-нибудь близко к островам, во-вторых, нельзя исключить возможности вынужденной зимовки в Арктике, а состав команды так велик, что организация питания выльется в огромную проблему, которую вряд ли удастся благополучно разрешить в течение долгой полярной зимы».[35]

* * *

Оказавшись перед выбором – ледокол «Ермак» или экспедиция на шлюпках – Комиссия выбирает второй вариант и уже 9 января направляет А. В. Колчаку приглашение на должность руководителя специальной экспедиции. А через неделю Колчак получает первые суммы на проведение этой экспедиции и начинает подготовку весьма удачно.

Так, в Мезени, на Белом море, где обычно перед началом охоты на тюленей собираются промышленные люди, ему удалось завербовать шестерых поморов. Двое его старых сподвижников со шхуны «Заря» – боцман Н. Бегичев и матрос В. Железников – согласились участвовать в спасении своего бывшего начальника и его друзей. Причем боцман подает очень умную идею: не покупать в Мезени лодки и не тащить их через всю Россию, а забрать с «Зари» прочный дубовый шестивесельный вельбот. Правда, он тяжеловатый, но нескольким человекам будет под силу.

На отправленное в Якутск П. В. Оленину приглашение присоединиться к экспедиции получает быстрый ответ. Директор краеведческого музея не только дает согласие, но и предлагает помощь: приобрести собак, купить им корм и, главное, постараться доставить вельбот со шхуны в устье р. Яны, откуда и планировался первый переход на Новосибирские острова.

Наконец, в Архангельске получено долгожданное известие о том, что партия Бирули в декабре 1902 г. самостоятельно совершила благополучный переход с о. Новая Сибирь на материк. Обрадованный Колчак тут же отправляет телеграмму: «Поздравление счастливым возвращением». Радость была понятна: теперь можно целиком сосредоточиться на спасении небольшой группы барона Толля.

Современники вспоминают, что Колчак иногда совершал какие-то явные сумасбродства: то Оленину назначал высокий оклад, то поморам прибавлял жалование, а академика Шмидта просил побыстрее «устроить» эти ассигнования. Неутомимый, стремительный, точный в своих действиях, он порой просто не успевал согласовывать свои распоряжения с вышестоящим начальством, но чиновники хоть и возмущались «нахальством» и самоуверенностью лейтенанта, но задним числом оформляли почти все, что он «нагородил». Первый раз в жизни он получил самостоятельность и ответственное поручение. «Впервые (а ему было уже под тридцать) он был на первых, а не на вторых и третьих ролях».[36]

За месяц Александр Васильевич сумел сделать все необходимые дела в Петербурге и 9 февраля 1903 г. выехал в Иркутск. Вместе с ним в Иркутск выехал и Ф. А. Матисен, которому было поручено заняться разоружением шхуны «Заря» и подготовить ее к передаче частной фирме.

Было немного странно! – всего два с половиной месяца тому назад они вместе проделали тот же путь по Великой Сибирской магистрали, только в обратном направлении и с совсем другим настроением. За время этого длительного возвращения в Иркутск Александр Васильевич, безусловно, неоднократно пытался выяснить истинные причины отказа Матисена возглавить новую экспедицию, но получал все тот же ответ: он не может браться за дело, в успех которого не верит. Не может подвергать опасности жизни доверившихся ему людей, ибо десант на о. Беннетта вряд ли будет успешным – может уйти и не вернуться, как не вернулся барон Толль.

Александр Васильевич понимал своего друга, понимал, что здесь, наверное, сыграли свою роль обвинения, прозвучавшие на первом заседании Комиссии, чувствовал, что капитан «Зари» теперь уже просто боится брать на себя грех за чужие ошибки. Но Колчак также хорошо понимал, что кому-то этот грех надо «отмаливать». Попытаться еще раз выручить из беды барона Толля и его спутников нужно непременно. И, не отягощенный в своей жизни никакими серьезными личными обязательствами, он на это согласился.

* * *

Поезд в Иркутск прибыл с опозданием. В последнее время это случалось довольно часто: железная дорога не справлялась с объемом грузовых и пассажирских перевозок. И встречались Александру Васильевичу на вокзалах целые семьи – и взрослые, и дети – с корзинами, сундуками, узлами и чемоданами, часами ожидавшие пассажирского или грузопассажирского поезда. А на пристанционных площадках огромными штабелями высились мешки с зерном и мукой, ящики и бочки с маслом…

Дело было в том, что при проектировании Транссибирской магистрали, учитывая «доводы» влиятельных лиц о бесперспективности Зауралья, заведомо уменьшали эти объемы. А сегодня приходилось срочно расширять паровозные депо, грузовые дворы и склады, строить новые вокзалы и жилые дома для рабочих, открывать новые разъезды, укладывать дополнительные пути на станциях.

Время уже близилось к полудню, и солнце грело все теплее и разгоралось все ярче, когда Колчак с Матисеном оказались на Иркутском вокзале. Небо было без единого облачка и такой глубокой синевы, какая бывает в Сибири только в конце зимы или ранней весной. Зима нынче, видимо, была необычайно снежной, снега намело много. Он так и стоял, возвышаясь сугробами около привокзальной площади, кое-где на солнцепеке начиная уже подтаивать и чернеть…

Понтонный мост через Ангару был еще разобран, но в городе действовала зимняя переправа, и добраться до противоположного берега не составляло никакого труда. «Временные» извозчики, т. е. не имеющие постоянного места на извозчичьей бирже, обычно прибывали к приходу поезда точно по расписанию и терпеливо ожидали опаздывающих у здания вокзала. Затем, заботливо усадив пассажира в элегантный экипаж или сани с меховой полостью, осторожно спускались с Кайской горы и, миновав железнодорожный переезд, выезжали на берег Ангары.

И Александр Васильевич сразу же понял, что переправа – это не что иное, как проложенная прямо по льду Ангары и хорошо укатанная широкая колея. А вот с обеих сторон ее застывшая поверхность реки напоминала вспаханное гигантским плугом поле. Буквально у берега начиналась целая гряда дыбом вставших льдин, беспорядочно нагроможденных одна на другую. И чем дальше, тем они становились и выше, и острее, и круче.

Это была совсем другая Ангара, чем три месяца назад, в ноябре прошлого года. Но именно эту Ангару всегда видел Александр Васильевич, когда вспоминал Иркутск. Замерзшая река, вся залитая косыми лучами яркого солнца; огромные льдины, вспыхивающие разноцветными огнями – красные, синие, фиолетовые – словно внутри кто-то зажигал таинственные яркие лампочки… Уже тогда Ангара манила к себе, притягивала, как бы уже заранее определяя свою роль в судьбе будущего адмирала.

На правый берег выехали недалеко от Троицкой церкви, а дальше – все было так знакомо и так будоражило память…

Как и в первый приезд, времени в Иркутске у офицеров было очень мало, а сделать нужно было невероятно много. Кроме того, и задачи на этот раз перед ними стояли разные. Фёдору Андреевичу, выполняя поручение Академии наук, нужно было как можно быстрее оказаться в бухте Тикси на шхуне «Заря», Колчаку же предстояло продолжить подготовку к новой полярной экспедиции. Зная по петербургскому опыту, сколько это потребует времени и сил, он на этот раз не смог воспользоваться приглашением Матисена вновь остановиться у Бессоновых. Поэтому, передав всем родным Фёдора Андреевича искреннейшие пожелания и пообещав в ближайшие дни непременно навестить их, Колчак попросил извозчика подвести его к одной из городских гостиниц (скорее всего, к «Метрополю») и простился с Матисеном, договорившись на завтра о встрече во ВСОИРГО.

Еще во время своего первого посещения Иркутска, почти три месяца тому назад, Александр Васильевич уже знал, что ни одна из многочисленных экспедиций, пути которых проходили через Иркутск или которые снаряжались в самом городе, не могли обойтись без помощи или покровительства ВСОИРГО. Об этом рассказывал и Николай Николаевич, это же чувствовалось и в беседах с членами этого общества во время памятного ужина в семействе Бессоновых. Но молодые люди тогда так стремились в Петербург, что не нашлось у них времени, чтобы заглянуть в музей этого общества.

* * *

Сегодня Колчак решил это исправить. Устроившись в гостинице и хорошо отдохнув с дороги, при этом имея еще до встречи с Матисеном достаточно свободного времени, он решил пешком отправиться вдоль Большой улицы к Набережной Ангары.

Улица, как и в прошлый раз, была необычайно оживленной: звонко цокали лошади, покрикивали извозчики, скрипели полозья саней, по тротуарам спешили прохожие. С интересом наблюдая за этой жизнью, Александр Васильевич как бы мимоходом обращал внимание и на то, что нет на центральной улице ни одного дерева, зато много высоких столбов с электрическими и телеграфными проводами. И еще: почему-то часть улицы была замощена крупным булыжником, а часть – превращена в деревянную торцевую мостовую.

И все-таки улица была живописна. Такой ее делали яркие, многочисленные торговые вывески и удивительные лепные украшения на зданиях магазинов, ресторанов, гостиниц. Это были барельефы, гирлянды, маски, картуши, медальоны, и особенно броско ими оформлялись окна и двери…

От Троицкой улицы, хорошо запомнившейся Александру Васильевичу еще с осени прошлого года благодаря «экскурсии» Н. Н. Бессонова, начинался незнакомый участок Большой улицы, выходивший к Ангаре и известный в Иркутске стоявшими на ее берегу такими архитектурными «шедеврами», как Мавританский замок и Дворец губернатора (ныне Белый дом).

Предполагая, что в Мавританском замке (здесь располагалось ВСОИРГО) он пробудет довольно долго, Колчак решил взглянуть вначале на губернаторский дворец. И хотя молодой офицер никогда не был «знатоком» архитектуры, он сразу же узнал знакомый петербургский стиль – скорее всего, классический. Рустованный цоколь первого этажа (при помощи штукатурки имитация кладки камнем одинаковых размеров), центральный фасад, украшенный портиком из шести колонн коринфского ордера, аркадные окна и необычайная во всем мягкость и гармоничность.

О том, что этот особняк был построен для богатого иркутского купца К. М. Сибирякова в 1800–1804 гг. известным петербургским архитектором итальянцем Джакомо Кваренги, в Иркутске спорят до сих пор, иногда соглашаясь с тем, что это мог быть и один из его учеников (к сожалению, более точных сведений у иркутян пока нет).

Величественное трехэтажное здание окружала массивная каменная ограда с кружевными чугунными вставками. Рисунок решетки был выполнен столичными архитекторами В. Стасовым и Л. Руско.

Губернаторским этот дворец становится в 1837 г., после того как был взят в казну за долги у потомков К. М. Сибирякова. «Белым домом» стал называться после событий декабря 1917 г., когда в Иркутске шла борьба за установление советской власти. Одним из ее центров оказался губернаторский дворец (тогда он был окрашен в белый цвет), где к тому времени располагался – Центральный исполнительный комитет Советов Сибири (Центросибирь).

Сегодня Белом доме – научная библиотека Иркутского государственного университета, открытого Временным Сибирским правительством в октябре 1918 г., и одного из тех высших учебных заведений, судьбой которых занимался Верховный правитель России А. В. Колчак.

Здесь же, в библиотеке университета, в 1920 г. некоторое время работала каталогизатором А. В. Тимирёва (сегодня адрес библиотеки – Бульвар Гагарина, 27).

* * *

Здание ВСОИРГО оказалось не похожим ни на одно из тех, что Колчак уже видел в Иркутске. Таинственность узких окон, оригинальный рисунок балконных решеток, медальоны (арабески) с арабской вязью, угловые башенки и зубчатые стены – все это как-то вдруг взволновало и сразу же напомнило то ли рыцарское средневековье, то ли сказочный Восток. Слева стояло еще одно здание – изящный двухэтажный флигель, а все вместе было обнесено затейливой оградой с кружевными воротами. Широкой эффектной полосой по всему зданию проходил зубчатой кладки фриз – бежевый на краснокирпичном фоне стены. И на этом фризе в специально выделенных прямоугольниках помещены фамилии. Так вот как выглядит этот знаменитый сибирский пантеон великих деятелей российской науки…

Александр Васильевич, не торопясь, обошел все здание и насчитал 24 прямоугольника. Шесть из них были пустыми, а на 18 начертаны фамилии, многие из которых принадлежали широко известным ученым, исследователям, путешественникам. Ну, например, «научная группа» знаменитой на весь мир Великой Камчатской экспедиции (ВКЭ): Беринг, Миллер, Георги и их помощники – Стеллер, Крашенинников. Трудами этих ученых экспедиция превратилась в настоящее научное и даже политическое предприятие, ознаменовавшее целую эпоху в изучении Сибири. Она была открыта заново, и прежде всего ее история и природа.

* * *

Александр Васильевич сразу же вспомнил якутский музей, где в архивах можно было найти документы о первых походах россиян в Сибирь, об их плаваниях с Лены через море в Тихий океан; услышать замечательные рассказы консерваторов о жизни в их городе ученых – участников ВКЭ.

Историк Герард Фридрих Миллер проводил почти все свое время в архивах, натуралист Иоганн Георг Гмелин – среди местной флоры и фауны. Однажды оба ученых находились в гостях у Беринга, а в это время в доме Гмелина вспыхнул пожар (8 ноября 1736 г.). Сгорело все – множество набитых помощниками чучел птиц и мелких животных, десятки выполненных художниками рисунков растений – результат почти годовой работы… И пришлось все начинать заново.

Напомнили тогда в музее Колчаку и о том, что впервые вечной мерзлотой, на которой и стоит Якутск, заинтересовался именно Гмелин, а затем уже изучение ее продолжили многие ученые. Вот тогда и прозвучало имя Миддендорфа, тоже занесенного на фриз здания музея, но больше о котором Александр Васильевич ничего не знал.

Немного больше ему говорили фамилии Палласа и Георги. Их имена он слышал еще в кадетском корпусе, когда на лекциях рассказывали о великих путешественниках вообще. Это были люди, стиравшие с земли «белые пятна»; исследователи, изучавшие новые, открытые земли: их природные богатства, свойства воды и почвы, растения, животных, географию и быт населяющих эти землю людей – их культуру, ремесла, историю возникновения. Для таких путешественников Санкт-Петербургской Академией наук была в свое время даже разработана соответствующая инструкция.

Наиболее известными и даже близкими среди 18 фамилий оказались две. Адмирал Фердинанд Петрович Врангель – то же морское училище, что у Колчака, те же морские науки, те же морские путешествия: Ледовитый океан и северные берега Сибири. Только у Врангеля были другие годы (1820–1825 гг.) и другой маршрут – от устья Колымы к востоку до Берингова пролива и Медвежьих островов. Но цель была та же: исследовать «ледовитое море [Северный Ледовитый океан] на как можно большем расстоянии, ибо там, в глубине морских просторов, может находиться неведомая земля». Эту землю в 1867 г. совсем неожиданно открыл американский китобой Де-Лонг, причем совсем недалеко от того места, которое «наложил» на карту Врангель. Вскоре она и получила имя острова Врангеля.

Но, по сути дела, только почти через 80 лет после окончания в 1747 г. Великой Сибирской Экспедиции (так иногда называют ВКЭ) была выполнена поставленная перед ее северными отрядами задача: изучить морской путь из Архангельска в Тихий океан. И завершение этой трудной задачи выпало на долю великого российского полярного исследователя Ф. П. Врангеля.

Ну, а с именем шведского полярника Адольфа Эрика Норденшельда Александр Васильевич оказался связан самыми свежими воспоминаниями и событиями.

Праздничное утро 19 августа 1901 г. – «Заря» подошла к долготе мыса Челюскина, она – четвертое судно, которому это удалось! И как это ни кажется невероятным, третьим судном, увидевшим мыс Челюскина, был тот самый пароход «Лена», на котором всего несколько месяцев назад, точнее, осенью прошлого года, Колчак в составе Русской полярной экспедиции возвращался в Иркутск по Лене-реке.

А в то далекое время (август 1879 г.) «Лена» выполняла вспомогательную роль в исследовательской команде шведского путешественника А. Э. Норденшельда. И хозяином ее тогда был известный сибирский золотопромышленник Александр Михайлович Сибиряков, являвшийся еще и одним из организаторов этой полярной экспедиции. Цель ее – из Европы через северные моря Ледовитого океана дойти до Берингова пролива, «где Старый Свет подает руку Новому Свету», была достигнута чуть более чем за один год. То есть шведская яхта «Вега» стала вторым пароходом, который вполне удачно прошел по будущему Великому Северному пути, с чем и вошел во всемирную историю морских путешествий, и оказалась второй шхуной, достигшей самой северной точки Азии.

Мировой наукой, и прежде всего Россией, этот «полярный маршрут» был оценен довольно высоко. Именем Норденшельда было названо бывшее Сибирское море (ныне море Лаптевых), а сам путешественник награжден Большой золотой Константиновской медалью, высшей наградой Академии наук. Это была первая медаль среди ученых-полярников, четвертая будет у 32-летнего лейтенанта Тихоокеанского флота Александра Колчака. Но это все еще только будет.

* * *

Машинально взглянув на часы, Александр Васильевич понял, как он увлекся в своих воспоминаниях, как одновременно заинтересовали и заинтриговали его все эти фамилии. Десять из них – известные ученые, академики, путешественники, люди разных поколений, разного возраста и различных интересов, иногда похожей судьбы, но всех их объединяло одно: участие в исследованиях северных территорий Сибири. Из остальных – кто-то был на слуху, кто-то тревожил память…

Однако пора было представиться руководству ВСОИРГО, да и Фёдор Андреевич вот-вот уже мог появиться в музее.

Все оставшиеся дни до отъезда Колчака в Якутск так или иначе оказались связаны с Иркутским географическим обществом и его музеем.

Так, уже 21 февраля, т. е. через три дня после прибытия в Иркутск, по просьбе членов правления общества и его председателя И. В. Маковецкого в зале музея Александр Васильевич прочел доклад о современном положении Русской полярной экспедиции Академии наук. Он довольно кратко рассказал о научных исследованиях и тех достижениях, что удалось сделать членам экспедиции за два с небольшим года; более подробно остановился на причинах, заставивших начальника экспедиции ее покинуть, и, главное, поделился своими планами по организации поисков барона Толля.

Вариант спасательной экспедиции предусматривал участие двух отрядов – морского и сухопутного. Морской отряд возглавлял Колчак.

Небольшая группа спасателей на собаках должна была из Усть-Янска переправиться на Новосибирские острова, дождаться там лета и уже на шлюпках добраться к о. Беннетта. Главной опорой здесь, конечно, были боцман Бегичев и рулевой старшина Железников. Группу дополняли четыре опытных мезенских зверобоя, участники недавней экспедиции на о. Шпицберген, возглавляемой академиком Ф. Н. Чернышёвым, и рекомендованные им Колчаку еще в Петербурге.

Второй, сухопутный отряд также подчинялся Колчаку, а возглавлял его М. И. Бруснёв (согласие его было получено). На собаках и оленьих упряжках этот отряд обследует острова Фадеевский и Новая Сибирь, так как, возможно, Э. В. Толлю все-таки удалось выйти на один из этих островов, и именно там он ожидает помощи. Бруснёву уже послана телеграмма с требованием приступить к поискам немедленно, и в помощь ему определен матрос Толстов, зимовавший на «Заре» в бухте Тикси. Кроме того, уже известно, что принять участие в поисках согласились местные промышленники, хорошо знавшие и уважавшие М. И. Бруснёва.

Кстати, буквально завтра-послезавтра в бухту Тикси должен выехать из Иркутска все еще остававшийся в должности капитана шхуны «Заря» Ф. А. Матисен. Вместе с ним в помощь для разоружения шхуны отправятся машинисты Огрин и Червенский. За эти дни Фёдору Андреевичу удалось встретиться с главой торгового дома «А. И. Громова и сыновья» и лично подтвердить решение Академии наук о возможности передачи шхуны «Заря» Ленскому пароходству.

* * *

Здесь же, в музейном зале, Анне Ивановне Громовой был представлен и Колчак. Александр Васильевич с нескрываемым интересом и некоторым удивлением рассматривал, пожалуй, единственную женщину, сумевшую заслужить признание и искреннее уважение многих исследователей сибирского Заполярья. Это она предоставляла свои пароходы, доставляла в условленное место уголь, продовольствие, снаряжение экспедициям Нансена, Толля, Сибирякова (позднее Вилькицкого). Это она награждена была орденом Парижского музея естественных наук за «полезные научные заслуги» (1901 г.) и золотой медалью Нижегородской ярмарки за коллекцию сибирских мехов (1896 г.). Ведь недаром же тогда вся Европа щеголяла в сибирских белках да соболях… Энергичная, деловая, в то же время по-женски очаровательная, Анна Ивановна и на этот раз не изменила себе: в разговоре с руководителем новой экспедиции вновь предлагались поддержка, помощь, следовало приглашение в контору и просто в гости в дом, который и сегодня еще стоит на ул. Сухэ-Батора под № 15 (тогда – ул. Тихвинская, усадьба А. И. Громовой).

Вскоре Александру Васильевичу удалось ближе познакомиться с многими именитыми членами Иркутского географического общества. Озабоченные судьбой пропавшего барона Толля, они все без исключения откликались на любую просьбу, будь то приличная финансовая сумма или просто добрый совет; проявляли море инициативы, каждой мелочью пытались облегчить предстоящий нелегкий путь спасателей.

Вот тогда-то и почувствовал Александр Васильевич огромную разницу между Западным и Восточным (т. е. Иркутским) отделами общества, о которой писали и столичные и местные газеты. Например: оба они получали субсидию в 2 тыс. р. годовых, но при этом Западный отдел нанимал квартиру для своей деятельности, а Иркутский построил себе на деньги горожан роскошное здание, да и капиталом владеет «без малого в 7 тыс. рублей, одних только взносов собирают за тысячу».

И уже нисколько не приходилось удивляться тому, что в этой «географической столичке» (так выспренно журналисты именовали Иркутск) простой полицейский пристав собирает гербарий; детский доктор во время отпуска отправляется в гости к туземцам и привозит в подарок музею палицу, украшенную волосами убитого врага. А уж иркутские купцы, члены-соревнователи общества, то берут ученых в свои торговые караваны, платят им зарплату как приказчикам, а потом большими тиражами издают их научные труды; а то просто предлагают на издержки очередной экспедиции полпуда чистого золота (1855 г. – исследование р. Амур, взнос члена-соревнователя Соловьева).

Вот и перед Новым годом, следуя старинной традиции, украсили иркутяне город декоративной картиной: «“Фрам”, затертый льдами». Рассказывала она об известном норвежском путешественнике Ф. Нансене, который (1903 г.), вморозив в лед свою шхуну «Фрам», три года дрейфовал в ледяном поле, пересекая Северный Ледовитый океан вблизи Северного полюса. За это путешествие Нансен и получил Большую Константиновскую медаль.

Обычай украшать город ледяными скульптурами сохранился в Иркутске до сих пор. Каждый Новый год на Площади им. Кирова можно любоваться ледяными композициями на самые различные темы: от сказок Андерсена до истории основания города.

В 1903 г. декоративная картина была установлена на катке детской площадки, совсем рядом с театром. И каждый раз, посещая ВСОИРГО, Александр Васильевич видел эту картину. Вечером она освещалась бенгальским огнем, и казалось, что эти громадные глыбы, сооруженные из снега и льда, озарялись северным полярным сиянием, величественней и красивее которого не было среди всех небесных явлений.

* * *

Каждую минуту, свободную от встреч, разговоров и договоров, Колчак стремился в музей, пытался как можно ближе, подробнее познакомиться с его богатством, бывшим поистине щедрым подарком для любого ученого, путешественника, оказавшегося в Иркутске.

Здесь были сосредоточены редчайшие коллекции предметов доисторического искусства. Например, среди нефритовых изделий каменного века была одна женская статуэтка, которую мастер вырезал более 40 тыс. лет назад. Переходя из зала в зал, можно было проследить процесс влияния русской культуры на быт коренного населения Сибири: бурятов, якутов, тунгусов.

Стенды музея знакомили с историей присоединения Восточной Сибири к России, с возникновением первых поселений сибирской земли. И становилось ясно, что российская история Восточной Сибири начинается с XVII в., когда отчаянные русские казаки понаставили остроги в местах своих стоянок и таким образом за полстолетия с небольшим прошли всю Сибирь до океана.

А когда в 1724 г., перед смертью, Петр I вспомнил «то, о чем мечтал давно, и что другие дела предпринять мешали», т. е. о дороге через Ледовитое море в Китай и Индию; когда составил приказ об экспедиции, главой которой назначил капитан-командора Витуса Ионассена Беринга, тогда и встал Иркутск крепостью российской в центре Азиатского материка, морской базой не только для экспедиции Беринга, но и всех последующих российских походов на Дальний Восток и в Америку…

Узнал Александр Васильевич, что автором этого великолепного музейного здания был член общества городской архитектор барон Генрих Владимирович (Васильевич) Розен, управляющий строительной и дорожной частью при Главном управлении Восточной Сибири. Что иркутяне здание это построили на собранные ими деньги всего за один год (старое здание сгорело во время пожара 1879 г., но город уже не представлял своей жизни без музея) и называли любовно «мавританский замок».

Именно для мавританской архитектуры, возникшей у арабов на завоеванной у Испании территории, характерны постройки в виде небольших крепостей. Вот почему и появились у музея круглые шлемовидные башни, крепостные зубцы со специальными бойницами, и окна, похожие на замочную скважину.

А потом увидел Александр Васильевич документы, рассказывающие об основании Иркутского музея, старейшего музея Российской империи. Причастны к этому делу оказались императрица Екатерина II, присланный ею для «облагораживания» сибиряков ученик Ломоносова Эрик Лаксман, генерал-губернатор иркутский Франц Кличка и его «правая рука» Александр Матвеевич Карамышев, корреспондент Академии наук, коллежский советник, директор ассигнационного банка. Перед отъездом в Сибирь на аудиенции у Екатерины выхлопотал Ф. Кличка три тысячи рублей для создания в Иркутске публичной библиотеки, где вскоре было отведено место и для музея. То есть к тому моменту, когда после пожара музей переезжал в новое здание (1883 г.), он уже перешагнул свой вековой юбилей (декабрь 1782 г.).

Услышал Александр Васильевич и подробные рассказы о тех ученых и путешественниках, чьи имена, помещенные на фризе музея, ему были мало известны или незнакомы совсем, но судьба которых невероятно будоражила воображение.

Миддендорф Александр Фёдорович. Имя его, оказывается, было занесено на фриз еще при жизни (1883 г.), и мало того, многие источники связывают путешествие Миддендорфа по Сибири (1843 г.) с рождением Русского географического общества. Врач по образованию, он, как и многие в то время, увлекся изучением других наук, а главное, путешествиями, одно из которых оказалась необычайно трудным. При следовании из Туруханска (город на Енисее) к Таймырскому полуострову и побережью Карского моря отряд сбился с маршрута, долго плутал среди снежной пустыни. В конце концов, отправив на поиски дальнейшего пути казаков вместе со своим помощником, Александр Фёдорович один, среди снега и холода, остался ждать их возвращения. Ждать пришлось 18 дней! Вскоре одиночное заточение повторилось уже на несколько месяцев, когда в небольшом селении в старой заброшенной хижине, почти без дров и продуктов, он продолжал изучать окружающую природу.

А в это время в Петербурге академик К. М. Бэр, являвшийся руководителем и организатором многих экспедиций Миддендорфа, всеми способами пытался ему помочь. И одна из таких попыток увенчалась успехом. Еще в 1820-е гг., когда в Париже открылось первое Географическое общество (1821 г.), Бэр вместе с адмиралами Литке и Врангелем мечтали основать такое общество в России, но осуществилась эта мечта только через 20 лет и совсем неожиданно. Поддерживаемые на этот раз великим князем Константином Николаевичем, ученые вырабатывают Устав общества, и 6 августа 1845 г. он уже утвержден. Первым председателем Императорского Русского географического общества, вплоть до 1892 г., становится великий князь Константин Николаевич Романов; общество получает первую субсидию в 10 тыс. р., а судьба известного исследователя становится заботой научной общественности и государства.

И Миддендорф продолжает свой маршрут: через Енисейск, Красноярск, Иркутск до Якутска (здесь он изучает вопрос промерзания почвы) и далее к подножию Станового хребта. Результат этого странствования – капитальное исследовательское сочинение «Путешествие на север и восток Сибири», где описаны климат сибирского севера, его растительность, животный мир, явление вечной мерзлоты. Потом были еще Приморье, побережье Охотского моря, членство в Академии и юбилейная телеграмма от Восточно-Сибирского отдела Географического общества:

«…ВСОГО в день пятидесятой годовщины прибытия экспедиции в Туруханск приветствует Вас сердечно, желая благополучия маститому путешественнику на многие лета.

Председатель отдела Сукачёв, член комитета, директор Иркутской магнитно-метеорологической обсерватории Шпиллинг, правитель дел Клеменц».

Телеграмма была послана А. Ф. Миддендорфу 25 февраля 1893 г. решением общего собрания членов Географического общества, на котором все были ознакомлены с его трудами. Было тогда академику 78 лет.

И еще одна фамилия, невероятно точно раскрывающая ту особенность Восточно-Сибирского отдела Императорского Русского географического общества, которой Александр Васильевич в течение всего своего пребывания в Иркутске не уставал удивляться.

Учитель естествознания иркутской мужской гимназии Ричард Карлович Маак, один из первых членов общества, сразу же обративший на себя внимание деловой хваткой и стремлением к дальним путешествиям. Именно ему и было поручено исполнение первой крупной акции только что народившегося Сибирского отдела Географического общества (1852 г.): экспедиция в совсем еще не изученный Вилюйский край, где предполагались богатейшие залежи каменной соли, железа, месторождения золота и драгоценных камней.

Удачные результаты первой экспедиции (гербарий из 2300 ранее неизвестных растений был передан Ботаническому саду Академии наук) тут же подвигли на организацию следующей. Исследования ждал Амурский край, который после открытий Г. Невельского был буквально у всех на устах. Кстати, именно тогда и подключился к снаряжению экспедиции золотопромышленник С. Соловьев, пожертвовав полпуда золота (его помощь была значительна и во время Вилюйской экспедиции).

Книга Р. К. Маака «Путешествие на Амур, совершённое по распоряжению Сибирского Географического общества в 1855 г.» очень скоро стала известной. Весьма интересны были отзывы о ней анархиста и путешественника Петра Кропоткина и литературного критика и публициста Николая Добролюбова. Если первый восхищался красотой Амура, «этой Миссисипи Дальнего Востока», то второй сетовал, что путешественник не касается таких важных для России вопросов торговли и промышленности.

Действительно, исследователя привлекают геология, география новой российской территории, ее население, этнография…

Была и третья экспедиция – река Уссури, Сунгари, озеро Ханка. Бескорыстное служение науке было оценено соответствующим образом. Награда орденом Владимира 4-й степени, пенсия из Государственного казначейства (300 р. в год), назначение главным инспектором училищ. А в 1901 г. – год празднования 50-летнего юбилея ВСОИРГО – фамилия Маака встала на фриз краеведческого музея вместе с именами Максимовича, Пржевальского, Турчанинова, Черского и Ледебура.

Очередные расспросы по поводу неизвестной Александру Васильевичу фамилии Ледебур привели его еще к одному интересному открытию.

Во-первых, научная деятельность ВСОИРГО распространялась на огромнейший регион, и каждое открытие, совершенное на его просторах «чужим» или, наоборот, «своим», никогда не считалось, оно принадлежало всему миру.

И, во-вторых, члены Географического общества никогда не работали замкнуто, изолированно, они активно общались со знаменитыми современниками, часто оказывая им помощь и содействие, и очень внимательно изучали труды и биографии выдающихся людей, участвовавших почти в течение трех столетий в великих открытиях и исследованиях. И первыми в России именно деятели Восточно-Сибирского отдела Географического общества увековечили на фризе своего музея имена многих из этих ученых и путешественников, создав этот своеобразный пантеон исследователей Сибири, Азии и Востока.

И все-таки, тщательно выбирая сначала 12 фамилий, достойных оказаться в этом «пантеоне» (1883 г.), а потом еще 6 (1901 г.), специальная комиссия отдела отдавала предпочтение тем, кто, стремясь составить единую карту мира, открывали этому миру загадочную и неизвестную Сибирь, а потом постепенно стирали с ее карты «белые пятна». Многие из них не были уроженцами России, некоторые не сумели добраться до Иркутска, но все они оставили глубокий след в изучении и российской, и азиатской территории. Среди них и оказались двое немецких ученых и путешественников.

Фридрих Ледебур, профессор Дерптского университета, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской Академии наук, ботаник, досконально изучивший Алтайский край и создавший уникальный справочник «Флора России».

И Александр Гумбольдт, по собственному выражению, «всю жизнь работавший во имя естественной истории». Однако в ученых кругах он был более известен как «второй Колумб». И если первый Колумб открыл Америку, то второй ее исследовал. В 1829 г. Российское правительство приглашает А. Гумбольта в нашу страну. Николай I высказал мнение, что знаменитый ученый «может споспешествовать развитию науки и принесет много пользы горному делу и ремеслам». В России немецкий ученый пробыл всего полгода. Но это – 15 000 км; это Волга, Урал, Алтай; это прием у императора в Зимнем дворце; это трехтомная книга «Центральная Азия» и, наконец, эти слова: «Я не знаю ни слова по-русски, но я стану русским, как стал испанцем; все, что я предпринимаю, я выполняю с удовольствием».

Сегодня Александр Васильевич уже точно знал, что под этими словами мог бы подписаться каждый из восемнадцати… И ни одной минуты он не сомневался в том, что Восточно-Сибирскому отделу Императорского Русского географического общества уготована долгая жизнь.

И потому, что в открытиях и исследованиях была заинтересована власть, особенно в пору закрепления за Россией огромных восточных территорий и их освоения. Известно, что ВСОИРГО открылся под прямым патронажем генерал-губернатора Восточной Сибири Н. Н. Муравьева совсем незадолго до его знаменитой Амурской экспедиции. 17 октября 1851 г. в Белом доме прошло первое заседание общества.

И потому, что исследования эти нужны были иркутским купцам и предпринимателям. И потому, что сегодняшние «очарованные странники» положительно не могли оставаться на месте. XX век уже манил хмелем открытий. Монгольские рунические знаки, старинные рукописи и загадочные рисунки пробуждали дремлющую интуицию. Болели Азией, пустыней Каракум, Тибетом и Даурией, магическими землями, куда еще не ступала нога образованного европейца.

Между тем неделя, отпущенная на экспедиционные сборы, подходила к концу. И хотя, по выражению Александра Васильевича, он все еще не мог «надышаться удивительным воздухом уже совершившихся и еще предстоящих открытий», пора было покидать Иркутск. Впереди был тяжелый и сложный путь, путь во спасение и, как это ни странно звучало, очищение. Колчак знал, что вначале Толль хотел взять с собой на о. Беннетта именно его, уже проверенного спутника, выносливого и волевого. Но оставить «Зарю» в ледяном плавании без опытного и авторитетного офицера он не решился…

Кто знает, будь рядом с Толлем Колчак, все могло бы сложиться по-другому.

* * *

28 февраля на общем собрании членов Географического общества выступил прибывший в Иркутск зоолог русской полярной экспедиции А. А. Бялыницкий-Бируля. Рассказывал он, в основном, о своем пребывании на о. Новая Сибирь, где занимался изучением полярных морских животных и птиц. В сопровождении трех якутов Бируля отправился туда по заданию барона Толля еще во время второй зимовки экспедиции на о. Котельный (29 апреля 1902 г.). Провел там он все лето вплоть до прихода «Зари». Как известно, шхуна к острову подойти не смогла, а партия Бирули, дождавшись замерзания пролива, уже в декабре была на побережье Якутии.

К сожалению, никаких новостей о судьбе пропавшего Э. В. Толля Бируля не сообщил. Не встретились они и с Александром Васильевичем. Колчак вот уже несколько дней снова мчался на почтовых тройках по Якутскому тракту, только в обратном направлении. Отправив всю команду из Иркутска 21 февраля (к ним присоединился и Матисен), сам он с матросом Железниковым выехал на следующий день «и 8 марта в 5 ч 30 мин утра прибыл в Якутск на несколько часов прежде лейтенанта Матисена и нижних чинов».[37]

Сейчас, наверное, нужно вновь будет взять географическую карту Средней Сибири и попробовать зрительно воспроизвести этот воистину стремительный бросок в центр Арктики. И главным ориентиром здесь нам будет отчет А. В. Колчака, его полярный дневник (говорят, до сих пор неопубликованный), дневник воспоминаний Никифора Бегичева. Дополнения к описанию северной природы можно найти в статьях действительного члена Русского географического общества Валерия Поволяева и на страницах книги В. В. Синюкова «Александр Васильевич Колчак – ученый и патриот».

Итак: 8 марта – все 17 членов экспедиции собрались в Якутске.

10 апреля они уже на реке Яна, в селе Казачьем. Это – граница между лесом и тундрой, линия полярного круга. Здесь еще была настоящая зима. В глубоких снежных сугробах кое-где угадывались крыши домов да казачьих изб, чуть повыше поднималась звонница местной церквушки, а бурятские юрты буквально утонули в этих сугробах.

Путь от Якутска до Казачьего, занявший чуть более месяца, уже сам по себе оказался не очень легким. Шел он по низовьям р. Алдана, по диким ущельям угрюмого Верхоянского хребта, затем – по холмам и равнинам обширного бассейна р. Яны до ее устья, где и приютилось на краю света это небольшое село.

И главным во всем этом было в «высшей степени затруднительное движение на Верхоянск и Усть-Янск по этому пути. Ввиду ночного времени и необходимости быстрых переходов при малых перевозочных средствах на станциях представляется невозможным одновременная отправка более четырех человек или 30 пудов грузов, да и то еще при условии промежутков времени между отправляемыми партиями в 2–3 дня. Одним из самых огромных препятствий является краткость времени».[38]

Но и здесь, в Казачьем, начались новые проблемы. По всей Яне случился плохой улов рыбы. Закупленные Олениным собаки за зиму так отощали, что для дальнего путешествия просто не годились. Весьма ограниченный в денежных средствах, Колчак все-таки решается нарушить финансовые установки и, чтобы откормить собак и побыстрее, закупает отборную оленину. При этом обращается за помощью к якутскому губернатору.

В Якутском национальном архиве сохранилось это письмо из Казачьего от 4 (17) апреля 1903 г. Прочитав его, можно от самого Колчака узнать о проблемах, волновавших начальника уже в самом начале его экспедиции. А также увидеть почерк будущего адмирала – мелкий, быстрый, ломаные линии и буквы, иногда почти неразборчивый:

«…Мои грузы и люди в Казачьем – задержка из-за вельбота. Оленин недавно уехал за ним. Слухи о собаках совершенно ложные – их здесь довольно. Распространение же сведений объясняется желанием поднять цену собак, которая действительно безобразна и доходит до 20 рублей вместо обычных 3–4 рублей. Здесь пользуются самым бессовестным образом затруднительным положением экспедиции ввиду отсутствия времени и берут за все цены прямо с каким-то неслыханным цинизмом.

<…> по дороге я писал Вашему Превосходительству о переводе 2000 рублей господину Верхоянскому исправнику (Б. Ф. Кочаровскому). Ознакомясь теперь с положением вещей, я прошу испросить телеграммой Академию 4000 рублей, о которой просил уже Вас и прошу теперь переслать их в Верхоянск. Чем скорее это будет сделано, тем лучше, так как выехать много денег не хватает.

Я прошу, Ваше Превосходительство, принять уверения в глубоком уважении и пожелании всего лучшего. Александр Колчак».[39]

Академия наук в то время проявляла довольно большую заботу о продвижении Спасательной экспедиции все дальше и дальше на север, направляя местной сибирской администрации «предписания об оказании помощи и содействии участникам экспедиции».

В архиве РАН хранится еще один любопытнейший документ, являющийся как бы продолжением предыдущего (письма Колчака), да и фамилии фигурантов там одни и те же. Верхоянский окружной исправник Б. Ф. Кочаровский 7 мая 1903 г. отправляет якутскому губернатору Владимиру Николаевичу Скрипицыну своеобразный отчет: «Во исполнение предписания Вашего Превосходительства от 24 февраля и 9 марта за № 1706 и 2221 имею честь донести, что командированные Академией наук лейтенанты флота Матисен и Колчак проследовали с 12 матросами и с грузом через Верхоянск к местам своего назначения в последних числах марта месяца <…> Какое требовалось содействие с моей стороны для скорейшего следования гг. Матисена и Колчака с матросами и грузом по вверенному мне округу, оно было им оказано».[40]

* * *

Однако неприятности продолжались. Сразу же по прибытии в Казачье Матисен с матросами Огриным и Червинским, выполняя поручение Академии наук, отправляются в бухту Тикси. Перевалив труднодоступный Верхоянский хребет, на шхуне они появились только 16 (28) апреля. А еще раньше из Якутска на «Зарю» выехали П. В. Оленин и Н. Бегичев. Они должны были забрать со шхуны вельбот и доставить его к мысу Святой Нос. А вскоре в Казачьем было получено известие о проблемах с доставкой вельбота (12 апреля).

И опять Александр Васильевич берет лучшую упряжку, лучшего каюра и через 3 дня (15 апреля), преодолев по льду залива Борхал и снежной тундре 400 км, оказывается в Тикси. (На современных картах залив Борхал называется губа Буор-Хая, и ширина его 150 км.)

Однако где-то в пути Александр Васильевич разминулся с Бегичевым, ибо на шхуне вельбота уже не было. Встречал его только Матисен. Колчак не спеша побродил по кораблю, постоял на капитанском мостике, заглянул в одну из лабораторий: здесь он работал, проводя свои многочисленные исследования… Следуя корабельному распорядку, установленному еще Э. В. Толлем, в 18 ч отобедали в кают-компании, вечером долго беседовали за чаем, ночевать Колчак отправился в свою каюту. Утром, переполненный воспоминаниями, он попрощался со шхуной – теперь уже навсегда, а ее капитану (а может быть, прежде всего самому себе) пообещал сделать невозможное, но пропавшего начальника экспедиции найти.

Начало мая. 17 человек и 10 нарт с продовольствием, одеждой, боеприпасами, палатками и пр. плюс вельбот и 160 собак собрались в Аджергайдахе (мыс Светой Нос), самом северном селении на материке, где в прошлом году около двух месяцев пробыл Толль. (На многих современных картах это селение звучит иначе – Аджирхайдах.)

5–22 мая. Почти 20-дневный переход на Новосибирские острова. К этому времени весна началась и на Севере. Бежали ручьи, снег и лед становились рыхлыми, нарты с вельботом начали проваливаться.

Идти приходилось только по ночам, когда подмораживало. На пути часто попадались огромные торосы, в которых путь просто прорубали топорами. Собаки более шести часов не выдерживали, они ложились на снег и отказывались идти дальше. Тогда в лямки впрягались люди, все до одного. И единственной привилегией начальника было – первому надеть лямку и последнему снять…

Миновали острова Большой и Малый Ляховские, проливы Этерикан и Санникова. Остановились на южном берегу о. Котельный в поварне Михайлова стана, построенной еще партией Воллосовича во время ожидания прихода шхуны «Заря». В нескольких километрах находилась самая южная оконечность острова – Медвежья губа. Отсюда уже предстояло плыть морем.

Тем временем за короткой полярной весной «наступило полярное лето с его постоянными туманами, дождями с мокрым снегом, с морозом и инеем по ночам, редкими ясными теплыми днями <…> Лед в море посинел, стали оседать и разваливаться торосы <…> трещины расширяться и превращаться в полыньи <…> Грязно-бурая тундра стала покрываться цветами альпийских растений, птицы уже стали выводить птенцов и собираться в стаи, готовясь к отлету на юг, а лед все еще стоял неподвижно».[41]

В ожидании, когда лед тронется, занимались доработкой вельбота (к нему приделали полозья, привинтили железные шины, т. е. поставили на полный ход), охотой, рыбалкой, и почти каждый вечер обсуждались дальнейшие действия.

Всем казалось очевидным, что если бы Толль или кто-то из его группы находился на одном из Ляховских островов, то их следы были бы обнаружены. И теперь было необходимо тщательно обследовать юго-восточную часть о. Котельный и Землю Бунге, осмотреть склады, оставленные специально для группы Толля, – нет ли там каких-либо ее признаков? Заняться этим вместе с тунгусами и якутами должен был П. И. Оленин. Кроме того, ему поручались ботанические и зоологические исследования и, главное, заготовка мяса, чтобы и псов подкормить, и обеспечить обратное возвращение на материк всей экспедиции.

Теперь уже становилось совершенно ясно, что путь в открытый океан в направлении к Северному полюсу все-таки предстоит. Причем путь не просто «отчаянных», а «самых отчаянных», тех, кому было просто необходимо пробиться, проскользнуть, «перепорхнуть» в лодке там, где не мог пройти специальный полярный барк.

Трезво оценивая свои возможности, Колчак хорошо осознавал, что предстоящее путешествие было примерно того же порядка и риска, что и поездка на о. Беннетта барона Толля. Никто не мог точно сказать, сколь долго продлится это путешествие. Никто не знал, как в случае непредвиденных ситуаций можно помочь этим отчаянным храбрецам. А главное – никто не мог знать, где их искать, если им эта помощь понадобится. Но другого выхода не было.

Александр Васильевич как-то оговорился: не часто, но бывают моменты, когда ему как бы и тепло и уютно, но стоит закрыть глаза, как он видит остров, людей, которые приходят на берег, а потом долго и напряженно вглядываются в туманную даль. Ждут помощи…

15–17 июля. Оленин с промышленниками уехали на север острова. В Михайловом стане осталась основная партия.

18 июля – шторм, лед тронулся, отошел от берега, море тяжело и грозно зашевелилось. Колчак приказал быстро грузить вельбот. Состав команды – семь человек, из них два матроса и четыре мезенских помора. Запас продуктов рассчитан на полтора месяца: три пуда сухарей, пуд овсянки, двадцать фунтов «мясного шоколада» – мясные брикеты, десять фунтов сушеной зелени. Несколько банок «сгущенного бульона» – каждая банка весом с четверть фунта и надписью «рассчитано на 200 человек». Маршрут: в открытое море на север к о. Беннетта вдоль Земли Бунге, между островами Фадеевский и Новая Сибирь.

* * *

В непредсказуемую многомильную неизвестность двинулся Колчак на поиски товарищей с полуторамесячным запасом еды и без единого запасного матроса…

19 июля (4 августа). 20 суток понадобилось для того, чтобы 4 августа 1903 г. вельбот, ведомый Колчаком, достиг Земли Беннетта, безжизненной скалистой суши, считавшейся с моря неприступной. Мыс, на который высадилась отважная семерка, Александр Васильевич назвал Преображенским, ибо через два дня, 6 августа – большой религиозный праздник, день Преображения Господня.

Сегодня, читая дневники Колчака или вместе с учеными подробно разбирая все сложности арктического быта, невозможно уйти от навязчивой мысли, что помимо точного расчета, помимо простого человеческого везения – а это на Севере такой же важный элемент, как и расчет, – было у Колчака чье-то особое покровительство: то ли воля Божья, то ли счастливая звезда дерзкого путешественника.

Вы уже давно взяли карту, нашли на ней устье р. Яны, селенье Казачье, мыс Святой Нос, острова Котельный, Фадеевский и самый северный о. Беннетта. А теперь представьте себе горстку людей без радиостанции, без вездеходов и вертолетов, без прочих технических удобств, что скрашивают жизнь современных полярников; горстку людей, намеренных со спокойной уверенностью в себе пройти на собачьих упряжках и на шлюпке 1000 км до о. Беннетта и вернуться обратно.

И отнюдь не тщеславие двигало этими людьми. Сам поход, его зыбкая цель – надежда найти и спасти четырех товарищей, сгинувших год назад в Ледовитом океане, – были естественной и необходимой составляющей их жизни. И они плыли, шли то под парусами, то работали веслами; то впрягались в лямки, перетаскивая 36-пудовую шлюпку через ледяные нагромождения, задыхаясь от непомерных усилий; не раз принимали вынужденное купание, то и дело проваливаясь в мокрый снег; теряя сознание от усталости и болезни, пробивались навстречу своей цели – помочь Толлю.

От мыса Медвежьего (юго-восточная оконечность о. Котельный) путники двинулись на восток. Они шли вдоль берега на вельботе – чаще на веслах, реже под парусами. Старательно выбирая места помельче; лавируя между льдинами, часто просто отпихивая их баграми; почтительно огибая тяжелые с блестящими макушками айсберги, иногда рубили лед и часто приближались к берегу. Жадно вглядывались в прибрежную полосу, надеясь увидеть какой-либо предмет, может, всего лишь дымок, указывающий на пребывание здесь группы Толля.

Вспоминалось, как два года назад они точно так же всматривались долго и внимательно в морскую даль, надеясь где-то там увидеть Землю Санникова. Сегодня они ищут человека, который заставил их поверить в существование этой Земли… Но где же он сам? Неужели погиб? Нет, нет – этого не может быть! Они обязательно должны найти хотя бы одну зацепку, хотя бы малый след Толля и его спутников! Но ни зацепок, ни следов не было, и Колчак упрямо продолжал поиски.

Почти всю неделю, день за днем, шел снег, очень похожий на слепой дождь. «Он идет густыми хлопьями, не переставая, заливая вельбот мягким влажным покровом, который, тая в течение дня, вымачивал людей хуже дождя, заставляя чувствовать холод намного сильнее, чем в зимний морозный день» (из отчета Колчака).

Когда становилось совсем невмоготу, высаживались на берег, чтобы отдохнуть и согреться. Но здесь наступало не меньшее мучение: нужно было вытаскивать вельбот на прибрежные отмели, а после отдыха обратно выталкивать его на глубину – «опять ноги увязают в иле, ледяная вода доходит до пояса <…> горький пот способен, как кислота, выесть глаза».

Китобойный вельбот их был громоздким, тяжелым – почти сорок пудов чистого веса – это без груза, без съестных припасов; на малой глубине он часто садился на мель, и его приходилось тащить за собой.

На берегу собирали плавник, разжигали костер, и наступал «час отдыха»: с горячей едой, непременным чаем, с подвешенной над огнем одеждой и задушевными разговорами о доме, о погоде, о бароне Толле.

* * *

Колчак же чаще всего занимался своим дневником. В непромокаемой сумке, сшитой из специально обработанной кожи, которую он почти всегда держал при себе, имелось несколько тетрадей. Кроме того, в кармане брезентового плаща лежал блокнот, куда Колчак иногда что-то быстро записывал «на память». А потом, на первой же стоянке, вносил эту запись в дневник уже с подробными деталями и собственным взглядом.

То есть, занимаясь главным делом – поисками пропавшей экспедиции, Александр Васильевич постоянно осуществлял и научную работу: вел гидрологические и метеорологические наблюдения, фиксировал состояние льда в море, наблюдал за земным магнетизмом. Не мог он просто так пройти мимо любого интересного явления: будь то медвежья охота, игры гигантских белух или случайно услышанный рассказ о полярной сове. Он вообще очень редко вступал в разговоры, обычно молчал и спокойно поглядывал по сторонам, стараясь, чтобы ничто, ни одна деталь, ни одна мелочь не осталась незамеченной.

Колчак внимательно присматривался ко всякому полярному зверю, изучал его повадки. И он видел, что человек почти всегда бывает жесток с ним, любой спор решает в свою пользу нажатием пальца на курок, не задумываясь, как туго приходится «нашим братьям меньшим», особенно в лютую стужу. А он стал это остро чувствовать, прежде всего, когда общался с ездовыми собаками, когда их лапы примерзали ко льду, а из ноздрей с дыханием брызгала кровь лопнувших легких. Он не давал стрелять в заболевших собак. Погонщики-якуты смотрели на Колчака с явным недоумением: заболевших собак всегда убивали. Это проще и дешевле, чем их лечить, выхаживать…Но Александр Васильевич и лечил их, и выхаживал, и случалось, что заболевшие собаки выздоравливали.

И выше подобной ситуации для него могла быть только опасность человеческой жизни. Так случилось совсем недавно, когда на о. Котельный Колчаку пришлось дать команду освободиться от лишних собак. Оставшаяся партия на острове не смогла бы их всех прокормить в ожидании обратного зимнего пути.

Изменилось у Колчака и отношение к арктической живности. Это раньше он рассматривал ее только через прицел винчестера, теперь же стрелял только в необходимых ситуациях: или самозащита или кончилась еда. И не только потому, что было жалко. Он часто вспоминал своего товарища по экспедиции зоолога Бирулю, когда тот требовал уважительного, на «Вы», отношения к зверю. И он сам теперь понимал, что северного зверя выбить очень легко (да еще и ледяная Арктика поможет), но вот ведь незадача – другой-то не разведется…

Иногда открывались совсем необычные обстоятельства. Несмотря на суровые условия, природа здешняя, оказывается, такая нежная, такая хрупкая, что и дышать-то на нее боязно. Наступишь неаккуратно на ягель (тундровый мох), вдавишь его в лунку, сплющишь живую ткань – и будет твой след мертвым почти десять лет. А след от костра еще больше – целых восемнадцать лет. «Не дай Бог, навалится народец на Арктику числом поболее – ничего тут не останется, только лед да голые холмы».

26 июля – пристали к о. Фадеевский. На берегу встретились с партией Толстова, матроса со шхуны «Заря». Толстов выехал из Казачьего еще в марте вместе с М. И. Бруснёвым. У Михайлова стана они расстались. Бруснёв с несколькими промышленниками-якутами по льду отправился на о. Новая Сибирь, а партия Толстова поехала осматривать о. Котельный. В начале лета Толстов перекочевал на о. Фадеевский и летовал здесь с четырьмя промышленниками в надежде разыскать Толля и его спутников. Но ни на северных берегах Фадеевского и Котельного, ни на Земле Бунге следов пребывания Толля не обнаружено.

И группа Колчака сколько ни приставала к берегу, сколько ни всматривалась в ледовые нагромождения – ничего… Экспедиция Толля точно сквозь землю или сквозь воду – что еще хуже – провалилась: ни следочка, ни малейшей зацепки, будто и не существовало на свете барона Толля с его давним другом астрономом Зеебергом; будто и не было двух каюров, ушедших с учеными на поиски Земли Санникова…

Все это Колчака страшно мучило, боль варилась в нем, будто в закрытом котле, мешала порой дышать, двигаться, даже думать. Но он не привык выплескивать на других ни боль, ни сомнения. Спокойный, неразговорчивый, уверенный в себе и внешне невозмутимый, он продолжал поиски барона Толля.

27–29 июля. Отряд Колчака отправляется дальше, к восточной оконечности о. Фадеевский – мысу Благовещенский, а оттуда через пролив того же названия – к о. Новая Сибирь. Здесь в зависимости от успехов партии Бруснёва будет ясен дальнейший путь действия.

Переход через Благовещенский пролив запомнился Александру Васильевичу «самый тяжелой серьезной работой на этом 25-верстном пространстве <…> осложненной туманами и снегом».

В прошлой навигации 1902 г., когда «Заря» шла на помощь барону Толлю, преодолеть этот пролив не удалось. Идти вдоль его берегов нельзя – там сплошные широкие отмели. Невелика ширина и самого фарватера: одна-две мили, не больше. Но главное – это форма самого пролива, напоминающая воронку. Вот в этой-то воронке под воздействием ветров, а также приливов и отливов, и появляются стремительные течения, которые, постоянно меняя направление, увлекают за собой массы разбитого льда. Чаще всего это бывает очень опасным. На этот раз трое суток горстка людей боролась с водной стихией, «то вытаскивали вельбот на стоячие льдины, чтобы избежать напора и не быть увлеченными стремительно несущимися массами льда, то снова спуская его на воду». Опасную ситуацию усиливал штормовой встречный ветер. Высокие волны поднимали, потом снова бросали вельбот вниз, окатывая гребцов холодной водой. Когда ветер утих, вельбот находился почти у самого берега о. Новая Сибирь.

30 июля – на мысу Высокий, самом северном мысу о. Новая Сибирь, Александр Васильевич Колчак встретился с М. И. Бруснёвым. Он был один, четверо его промышленников охотились в глубине острова. Прибыв на Новую Сибирь еще в марте, Бруснёв почти сразу же обнаружил здесь, на мысу Высоком, следы лагеря Толля – остатки костра, порожнюю посуду и деревянный столб с прикрепленной к нему пустой банкой с надписью: «Для писем». Письмо было всего одно с датой 11 июля 1902 г., оставленное перед отправлением на о. Беннетта.

«Склад (депо) находится в 30 км к югу-востоку отсюда, около 4 км, дальше – амбар. В последнем уложены коллекции (4 ящика), ящик с фотографическими пластинками, 1 ящик с барографом и тренога; кроме того, две медвежьи шкуры. Коллекции намокли; если они здесь останутся, то будут потеряны. Мы пришли сюда 4 июля вечером. Отправляемся дальше 12 июля, днем. Все благополучно. Толль.

11 июля 1902 г. Мыс Высокий (Новая Сибирь).

75°34′39″ с.ш.».

Бруснёв с каюрами попытались переправиться по льду к о. Беннетта, но милях в 15 (примерно 30 км) от Новой Сибири им преградила путь громада непроходимых торосов и широкая полынья.

Теперь то, что не удалось сделать Бруснёву, сделать предстояло партии Колчака. Отдохнув на острове всего один день, 31 июля вельбот вышел в море. Вернувшиеся промышленники долго отказывались верить, что здесь был Колчак и пошел дальше. Им, опытным мореходам, казалось просто невозможным путешествие в лодке по Ледовитому океану!» (Бруснёв).

* * *

31 июля – 4 августа. На север пошли за «казенный счет», т. е. с юга подул попутный ветер. Подняли парус, и вельбот свободно плыл сам по себе, как на хорошем машинном ходу. Лавируя между крупными льдинами, он всей тяжестью наваливался на мелкие, со свинцовым шорохом разгребал шугу. На открытых местах, там, где не было ни шуги, ни льда, вода гулко шлепала в днище лодки, шипела. Когда же в нее попадал луч солнца, становилась видна глубина – зеленая, страшноватая…

Команда отдыхала. Все прошедшие двенадцать дней (с 18 по 30 июля) до этого благословенного ветра им пришлось идти на веслах, выкладываясь так, что воздух пред глазами становился кровянисто-красным, из-под ногтей сочилась кровь, а на веслах оставались лохмотья кожи.

Но выхода у Колчака не было: сквозь льды и торосы он мог пройти только на таком малом суденышке, способном двигаться и на веслах и под парусом, которое можно и волоком перетаскивать через песчаные косы, и толкать перед собой, словно телегу, и двигать, будто шкаф, боком. Никакое другое судно для такого плавания не годилось: крупное застрянет, сделается неуправляемым, маленькое будет незамедлительно раздавлено льдинами.

Вельбот шел на север, к о. Беннетта. В его квадратный крепкий парус по-прежнему дул южный ветер. Он то ослабевал, то, переведя дыхание и набравшись сил, крепчал, но главное, не менял направления, тянул строго на север. Колчак видел, как за несколько дней люди пришли в себя: в глазах появился живой блеск, переставшие разгибаться от непосильных нагрузок руки отмякли, лица украсились слабыми улыбками, в разговорах появились шутки и обычное подтрунивание.

Александр Васильевич в разговорах, как всегда, принимал участие редко. Чаще всего он выполнял обязанности рулевого и внимательно вглядывался в холодную зеленоватую глубину. Отвлечешься – и проглянет вдруг из этой бутылочной воды бок какой-либо подводной скалы или просто неведомо куда плывущей льдины; а можно наскочить на лед («приглубый»), который за столетия превратился в камень. В любом случае – все это верная смерть. Колчак прекрасно понимал – если с ним что-то случится, все будут обречены – помощи им ждать неоткуда.

Иногда солнечные лучи становились воистину лечебными. Это случалось, когда около вельбота вырастала тянущаяся к небу зеленоватая ледяная стена, сколотая по всей высоте. В срезы попадали лучи солнца, внутри ледяных скол что-то оживало, вспыхивало чем-то дорогим, шевелилось, зачаровывало зрение. Это было настолько красиво, что невольно перехватывало дыхание, и приходилось ладонью прикрывать глаза – можно было их обжечь.

Колчак видел, как моряки «осторожно замирали, моргали глазами, стараясь сбить с коротких ресничек внезапно выступившие слезы, и произносили восхищенно: О-о-о-о!». Александру Васильевичу же иногда в такие минуты вспоминался февраль, солнечный Иркутск и зимняя переправа через Ангару, белоснежную, сверкающую, «украшенную» ледяными торосами, своеобразными миниатюрными арктическими айсбергами. И как тогда в Иркутске, его охватывало какое-то особое состояние. Чувствовалось, что «усталость, делающая все тело чужим, вялым, неповоротливым, отступает, стараясь спрятаться где-то в глубине мышц, в костях, движение становится легким».

И в очередной раз этот с виду всегда немного угрюмый, поглощенный, казалось, только собственными переживаниями и мыслями человек щедро открывал свою душу навстречу этой северной красоте, удивляясь, «как же способна малая толика радости, каких-то два жалких лучика света преобразить мир! Только что он был угрюмый, давящий, готовый распластать все живое – неважно, кто окажется под прессом – зверь или человек; и вдруг все это слетело, будто ненужное одеяние».

* * *

Опытные полярники уверяют: ничто так ошеломляюще не действует на человека, как Север, – никакая другая сторона света, никакая иная земля. Будто есть в атмосфере Севера какие-то особые волны, особой силы токи, что заставляют громко биться сердце, сжимают горло, в легких прожигают целые дыры, а в душе рождают боль, тоску и порою совсем непонятный восторг…

Так и Александр Васильевич, не очень талантливый стилист, в своих дневниках и отчетах, описывая северную природу, показывает настоящее литературное мастерство. Примеров можно найти много. Вот этот отрывок из первых дней путешествия к о. Беннетта (к сожалению, в не совсем точном изложении): «Облака попрозрачнели, сквозь них на скудную здешнюю землю проливался серый свет, но и его было достаточно, чтобы природа преобразилась, обрела звучные краски.

Сколы, казалось, были не черными, а имели синеватый и легкий малиновый, сказочный оттенок; камни на угольно-темном дне – бутылочно-зелеными, с рыжим металлическим крапом; опасные черноты на льду также обрели синеву».

Плыть до о. Беннетта оставалось совсем немного, когда попутный ветер вдруг увял так же неожиданно, как и появился. Туго надутый парус угас, под днищем перестала хлюпать вода, и сделалось тихо. Все понимали, что останавливаться нельзя, нужно браться за весла, а это опять гудящие руки, измотанное тело. Но «капитан» пока не давал команды. Он внимательно разглядывал карту, штурманский прибор, затем достал блокнот и что-то стал писать в нем. Все ждали.

Расчеты Колчака показывали не очень приятную картину: если идти по-прежнему под парусом, то до острова можно добраться примерно за двое суток; если на веслах – в три раза дольше…

Был еще один выход: попробовать «покататься за казенный счет». Еще когда шли морем Лаптева, то иногда вместо того, чтобы приставать к берегу и перетаскивать вельбот по отмели, предпочитали натаскать плавник на какую-нибудь льдину, разложить на ней костер и отдыхать.

Первым подходящую льдину увидел Никифор Бегичев. Ее чистый зеленоватый скол чем-то напоминал крейсер, да и шла она со скоростью едва ли не в два раза больше, чем вельбот. Команды капитана выполнялись охотно и споро – и вот уже на льдину втянут вельбот, готовится ужин и закипает чай, поставлена палатка, на полную мощность раскочегарена норвежская керосинка – тепло, уютно…

«Светило солнце, шипело, плескалось соленой водой море, бросало в людей тонкие, звенящие, будто стекла, льдинки, заигрывало, веселило душу, и люди отзывались на это веселым своим весельем».

Это были самые безмятежные часы, проведенные спасательной группой Колчака за всю экспедицию. Они сидели на льдине, как на «некоем пароме, посматривали вниз – море неожиданно обрело звучный, южный цвет, оно было голубым», – пили из алюминиевых и оловянных кружек «монопольку» [водку. – Авт. ], шумели, смеялись, шутили и шли точно на север. «Льдина, словно кем-то управляемая, никуда не сворачивала, быстрым своим ходом вызывала восхищение и одновременно опасение – а вдруг этой льдиной командует-то нечистая сила?» Казалось, здесь, на Севере, вдали от нормальной жизни, возможно и это.

Ночью море заволновалось. Проснувшийся боцман с ужасом увидел, как по серому, слабо освещенному белесым ночным солнцем морю неслись водяные валы. Под ударом одного из них льдина раскололась, и большая часть ее отошла от маленькой площадки, на которой стояла палатка. Вельбот, наклонившись, тихо съезжал в пролом. Боцман закричал громко, хрипло, трескуче. Крик его был наполнен ужасом, осознанием того, что они останутся без суденышка на этом ледяном огрызке и обязательно погибнут.

Через несколько мгновений уже семь пар рук держали вельбот, а льдина продолжала уходить от их осколка, черная гибельная трещина увеличивалась, вельбот носом сваливался, уползал в эту трещину. «Люди кряхтели, надламывались в хребтах, впивались ногтями в обмерзлое дерево, в железо, держали бот. И удержали… Посудина перестала сползать в воду, а громадная льдина, гладкая, как стол, испятнанная следами людей – они вчера ходили по ней, как по земле, радовались, гомонили, сбивались в кучки – ускорила свое движение, ровно и ходко пошла на север».

Колчак, как всегда, в случившемся обвинил прежде всего самого себя: не заметил трещину. Крохотная, не толще волоска, совершенно неприметная, невооруженным глазом не углядеть… И хорошо понимал Александр Васильевич, что углядеть-то надо было обязательно: от всех этих микроскопических мелочей, от пустяков зависит жизнь человека. А в данном случае – шесть жизней, да, возможно, четыре жизни все еще дожидаются его помощи.

* * *

Остров Беннетта увидели утром. Из серой, вязкой, туманной мглы очень медленно стал вырисовываться черный каменный клык, приподнявшийся над водой. До самого же острова добрались нескоро, ближе к вечеру. Долгий – почти два месяца длиною – северный день уже начал сдавать свои позиции: небо в ночные часы становилось хмурым, пропитывалось дымной серостью; предметы расплывались, и человеку невольно казалось, что он слеп, как курица. В этом расплывающемся дрожащем сумраке и причалили к высоко поднимающимся в небо черным скалам, исчерканным снежными бороздами. Снег, набившийся в каменные морщины, здесь никогда не таял, он был вечным.

Около берега плавало множество больших льдин. А на острове была масса птиц: они сидели на камнях, в морщинистых выбоинах горной гряды, на промерзлых пятнах земли. Кое-где на льдинах чернели тюлени.

Для ночлега отыскали узкое песчаное прибрежье почти под самыми скалами, у основания которых через необыкновенно прозрачную воду виднелось такое же чистое дно, усеянное обломками скал и валунами. Это и был мыс Преображения, дата – 4 августа 1903 г.

На усталых, красных от ветра лицах гребцов засветились улыбки, в голосах появились свежие, звонкие нотки – все были несказанно рады, что добрались до острова. Земля – все-таки не вода, даже если она и необитаема. Человек все равно на ней чувствует себя увереннее, чем на воде.

Суденышко вытащили на отмель, разбили палатку, накрыли стол «пальчики оближешь». От горячей еды, от теплого духа, что распространяла норвежская керосинка, от света фонаря исходило что-то домашнее, невольно защемившее горло… Команда прятала глаза и молчала. Колчак все прекрасно понял: в том молчании звучал один и тот же вопрос: удастся ли им, наконец-то, здесь на о. Беннетта найти следы Толля?

На это Александр Васильевич не брался ответить. Возвращаться в Петербург с пустыми руками он не мог, не имел права – ему надо было во что бы то ни стало понять, что приключилось с Толлем, и об этом доложить Академии. Не мог же человек исчезнуть совершенно бесследно. Тем более что Толль был не один, а со спутниками. И с грузом. И тем не менее – как растворился. Колчак долго стоял у кромки воды, вглядывался в серое ночное пространство, слушал плеск волн, крики птиц и думал о Толле. Где сейчас этот человек? Что с ним?

* * *

Яркое солнце и птичьи крики рано разбудили моряков. Наскоро позавтракав, они сразу же отправились к мысу Эммы, как и было договорено с Толлем еще прошлым летом (западное побережье острова).

Типичная для северных экспедиций метка – весло, прочно пристроенное между несколькими камнями, точно указывало место «почтового ящика» барона Толля. Им оказалась небольшая песцовая норка и бутылка с горлышком, залитым парафином, Когда бумага была извлечена из бутылки, Колчак, еще не разворачивая ее, понял: это Толль. Барон и дневники, и все свои записи делал на немецком языке. Боясь сделать ошибки и попасть в смешное положение, русским старался не пользоваться.

Записок было три. Часть текста поплыла, сделалась невнятной, часть сохранилась очень хорошо: буква льнула к букве – текст был свежим, будто написали только вчера.

В первой записке сообщалось: «21 июля благополучно доплыли на байдарках. Отправился сегодня по восточному берегу к северу. Одна партия из нас постарается к 7 августа быть на этом месте. 25 июля 1902 г.

о. Беннетта, мыс Эмма. Барон Толль».

На втором листе с надписью «Для ищущих нас» и датированном 26 августа и 14 сентября 1902 г. был нарисован план острова с указанием места стоянки партии и предполагаемого места постройки дома [жилища для зимовки. – Авт.].

В третьей – был схематический набросок острова и сообщение: «23 октября 1902 г., четверг. Нам оказалось более удобным выстроить дом на месте, указанном здесь на этом листе. Там находятся документы. Зееберг».

Поисковой группе пришлось возвращаться обратно, чтобы уже оттуда отправиться на восточную окраину острова, к месту, указанному в записке Зееберга. А чтобы попасть туда, надо пройти два ледника – большой и малый. Колчак взял с собой двух человек – Бегичева и помора И. Д. Инькова. Остальным велел устраивать лагерь.

Двигаться через скалы без веревок и крючьев было опасно. Кромкой моря, по валунам, тоже не пробраться – слишком много обледенелых камней, на которых легко сломать руку или ногу. Поэтому решили идти третьим путем – по припойному льду. Припой же был довольно прочный, хоть и ноздреватый, и кое-где чернел «тониной» (истончился до того, что сделался будто стекло, и видно было сквозь него глубокое черное дно). По льду двигались цепочкой: впереди Бегичев, за ним Колчак, замыкающим шел Иньков. Через большой ледник прошли без всяких приключений. Переход через малый едва не закончился трагедией.

Вроде бы и шли осторожно, сдерживая дыхание, слушая хруст льда под ногами: вдруг гнилье попадется или солевой пузырь, который даже в двадцатиградусный мороз не замерзает и может запросто провалиться под ногой.

В нескольких местах в припое видели открытые полыньи. Вода в них шипела, пузырилась, будто кто-то выдавливал ее изнутри. Их тоже обходили стороной, а через трещины перепрыгивали. То есть старались держать в поле зрения пространство и слева и справа, видеть то, что находилось под ногами, и то, что делается над головой. И хотя на Севере человек всегда насторожен, не расслабляется даже во сне, эта всегдашняя готовность к беде не каждый раз помогает.

В воду Колчак провалился совершенно неожиданно. Идущий впереди боцман спокойно перепрыгнул через очередную трещину. Александр Васильевич сделал прыжок, еще прыжок, потом вдруг треск льда – лед просел и побежал во все стороны черными быстрыми стрелами. Не белыми, как бывает у обычного льда, а именно черными, да еще без всякого хрустального звона. Только гнилой хруст, вызывающий противную пустоту в желудке и тоску в душе…

И опять, как в случае с льдиной, первым беду увидел Бегичев. Он стремительно оглянулся на хруст, закричал: «Ложись, мужики!» и тут же повалился на живот. Александр Васильевич тоже упал, но было уже поздно: под ногами у него образовалась пустота, и тело Колчака пошло в воду. Все произошло быстро, очень быстро, буквально в считаные секунды, но и этих восьми—десяти секунд было достаточно, чтобы оказаться в небытии.

Изогнувшись как-то по-рыбьи, ухватив Колчака за воротник брезентового плаща, боцман стал его подтягивать на себя. На помощь Бегичеву бросился помор, и вдвоем они быстро вытащили Колчака из воды. Боцман кричал, умолял лейтенанта помочь им, но Александр Васильевич ничего не слышал. Мышцы у него уже одеревенели, пальцы не слушались, сквозь стиснутые зубы выходил лишь свистящий выдох – холод выталкивал из тела остатки жизни. Вода имела очень низкую температуру, она стреляла паром, обжигала холодом. От температурного шока Колчак потерял сознание и упал в воду вторично. Утонуть не дал воздух под курткой. Его снова вытащили буквально за волосы.

Развести костер на берегу, чтобы отдохнуть и обсохнуть, было не из чего: поблизости найти плавника не удалось. Сухое белье, в которое Бегичев переодевает Колчака (отдает ему свое), да раскуренная трубка возвращают ему сознание, но он еще так слаб, что совсем не возражает против командных действий боцмана, единственно – не разрешает ему одному продолжать путь к зимовью Толля.

Колчак привык доверять своему боцману еще на шхуне «Заря». Пытливый, настойчивый, энергичный, он умел издали чувствовать беду и часто вел себя, как охотник на опасном промысле. Вот и сейчас Бегичев решил больше не рисковать и дальше идти по берегу, а не по льду, хотя это было намного труднее. Причем специально выбирал путь с крутыми подъемами и спусками, чтобы Александр Васильевич скорее согрелся.

* * *

До зимовья Толля дошли без единой остановки. Надежду вселяли найденные утром записки. Из их текста напрашивался вывод, что группа Толля готовилась к зимовке на острове, если не произойдет встреча с «Зарей». Но чем ближе подходили к зимовью, тем становилось все тревожнее: вокруг не было заметно ничего, что говорило бы о присутствии человека. Маленькая избушка, сложенная из камней и бревен плавника, стояла полузанесенная плотным слоем снега со сбитой трубой. Каменная россыпь около зимовья была не тронута, на лежащей вокруг снежной целине не было никаких следов. Холодом и бедой веяло от поварни Толля. В ней явно не зимовали.

А когда, приподняв дверь и отодвинув ее в сторону, вошли в избушку, Колчак сразу понял, что Толля им здесь не найти. И не только потому, что груда забившегося по углам и заледеневшего снега в темноте вначале были приняты им за замерзших людей. Просто все, что было обнаружено потом в этой избушке, только подтверждало это предчувствие.

На нарах валялась летняя обувь барона Толля и Зееберга, обрывки платья, берданка без затвора, медвежья шкура, ремень от геологического молотка. На полке были найдены анемометр, жестянка с патронами к охотничьему ружью. В центре зимовья под грудой обледенелых и занесенных снегом камней нашли оставленные инструменты, различные предметы – те, что, по мнению Толля, представляли интерес для геологии, геодезии и даже истории, и ящик с документами. Среди них было письмо Толля на имя президента Академии наук, написанное на двух языках: русском и немецком.

В темных сумерках избушки стало тихо, только был слышен хриплый голос Колчака, читавшего послание Толля, да у кого-то невольно поднималось одно плечо, потом другое.

Это письмо было своеобразным дневником барона, где он описывал свое пребывание на острове, сообщал краткие сведения о результатах своих исследований. Заканчивалось письмо словами: «Отправляемся сегодня на юг. Провизии имеем на 14–20 дней. Все здоровы».

И дата: 26 октября 1902 г.

Принятое решение идти на юг, когда уже наступила полярная ночь, когда температура понижается до –40 °C, а море покрыто льдом, по которому почти невозможно двигаться ни пешком, ни на лодках, ни на собаках, – это было рискованное и опасное решение. И судя по тому, что на пути к о. Беннетта экспедиция Колчака тщательно обследовала все Новосибирские острова и нигде не обнаружила следов барона Толля, пробиться ему на материк не удалось. А это значит – он погиб где-то в пути? И с ним трое его спутников? Но где именно? И, действительно, они погибли все? Ведь Арктика так огромна, здешние льды одним глазом не окинешь – это просто невозможно. Кто знает, вдруг ходит Колчак совсем рядом и не может найти то, что ищет, – такое на туманном севере встречается сплошь да рядом…Но ведь тогда надо разрабатывать новый маршрут. Какой, куда? Кто ему подскажет сегодня, сейчас?

Это уже потом, на материке, ожидая окончания экспедиции и составляя подробный отчет о ее результатах, Александр Васильевич будет тщательно анализировать причины, заставившие Э. В. Толля покинуть о. Беннетта и уйти в ночь и ледяное крошево.

А сейчас Колчак молчал, рот его горько сжался, и он еще и еще всматривался в найденные документы, вчитываясь в каждое слово письма президенту, пытался между строк найти ответ: что же случилось десять месяцев тому назад здесь, в этой избушке?.. А глубоко внутри сидела глухая ноющая боль и мешала дышать.

Основные районы обследования во время первой и второй полярных экспедиций А. В. Колчака (Плотников И. Ф. Александр Васильевич Колчак. Исследователь, адмирал, Верховный правитель России. М., 2003)

* * *

4–7 августа. На острове группа провела 3 дня. Колчак побывал во всех его концах, но слабая надежда на то, что кто-то вдруг из четверки Толля остался жив и находится на острове, отпала. Вывод был очевиден: первопроходцы погибли… Для дальнейших поисков и более тщательного обследования о. Беннетта не было времени. Приближалась осень, в море уже появилось много льда, надо было спешить, чтобы не разделить участь Толля.

На карте о. Беннетта обозначен как прямоугольный треугольник, катеты которого вытянуты по широте и долготе. Желая навсегда в истории изучения Арктики увековечить имена близких ему людей, северо-восточной оконечности острова Колчак дал имя полуострова Эммелины Толль (жены барона); юго-восточной – академика Чернышёва с мысом Софии (своей невесты). Самую высокую гору на острове еще Толль назвал именем Де-Лонга. Другую вершину, более отлогую, Колчак назвал именем Толля. Двум ледникам на вершинах этих гор дал название ледников Зееберга.

На месте своей стоянки спутники Колчака сложили базальтовый столб и прикрепили доску с вырезанной на ней надписью о своем пребывании на острове и с фамилиями четырех погибших полярных путешественников: начальника экспедиции Э. В. Толля, астронома Ф. Зееберга и двух каюров – Н. Протодьяконова и В. Горохова.

Полярники, побывавшие здесь через 53 года (1956 г.), сложили из скальных обломков памятную доску с именем Колчака.[42] Во многих исследовательских трудах есть фотографии деревянного креста, установленного на о. Беннетта на символической могиле-памятнике начальнику Русской полярной экспедиции Э. В. Толлю и его сподвижникам Ф. Зеебергу, В. Горохову и Н. Протодьяконову.

И сегодня биографам А. В. Колчака приходят в голову странные мысли, даже мечты. Возможно, придет время, и поставят Колчаку будущие полярники настоящий гранитный памятник как известному полярному исследователю и путешественнику. (Ведь стоит же такой памятник Челюскину на мысе его имени!) Но если его увидит хоть один из тысячи людей, живущих на планете, и всего один раз в жизни – все равно будут знать, что такой памятник есть, что можно увидеть его фотографию, что подвиги во имя человека и подлинное величие духа не забываются.

А Колчак не должен выглядеть величавым и гордым покорителем Арктики. Он грустит, он немного сутулится, чуть склонил голову, смотрит как-то исподлобья в сторону океана: Александр Васильевич пришел спасать людей, а спасать уже некого…

20 августа (9 сентября). Вельбот покинул о. Беннетта. Колчак решил это сделать при первом же попутном ветре. Конец августа и начало сентября в этих местах – предельный срок для обратного шлюпочного перехода.

Обратный путь был не менее тяжелым и рискованным – и пурга со снегом и дождем, и сильное волнение на море с крупной волной и массой льда. Но что самое интересное – по времени этот путь почти полностью дублировал путь на о. Беннетта: т. е. те же 18–20 суток. В течение этого времени:

9–10 августа. Путешественники побывали в гостях у М. И. Бруснёва. Только на о. Новая Сибирь Колчак теперь вышел у мыса Вознесения (восточнее мыса Высокий) – наличие на море тумана и множества плавающего льда сделали опасным вход в Благовещенский пролив. Узнав у Колчака точную дату ухода Э. В. Толля с острова Беннетта (начало ноября), Бруснёв решил специально задержаться, чтобы понаблюдать за морем в эти октябрьские дни.

11–13 августа. Перешли на стан А. А. Бирули и полностью отдыхали три дня.

15–16 августа. Еще два дня – переход через Благовещенский пролив. На мысе Песцовый о. Фадеевский встретились с Толстовым и, переночевав, утром всей группой на вельботе двинулись вдоль Фадеевского острова на юг.

18–26 августа. Несколько дней путешествия по Сибирскому морю (сейчас – море Лаптевых) вдоль побережья Новосибирских островов.

27 августа – на о. Котельный у Михайлова стана А. В. Колчака со всей его командой уже встречал Оленин. Потом подъехал старик Джергели, изъездивший за лето все северное побережье о. Котельный в поисках следов своего друга, а вскоре вернулись и промышленники (промысловики), летовавшие на западном берегу острова. Обе партии – и Оленина и промысловиков – с поставленной перед ними задачей справились вполне успешно: все собаки были здоровы и готовы к зимнему путешествию на материк.

* * *

Все уже знали, что барон Толль со спутниками покинул о. Беннетта осенью прошлого года, и каждый, наверное, имел свое мнение по этому поводу.

Многие не понимали, почему каюры Горохов и Протодьяконов, уж наверняка испытавшие на себе «арктические погодные сюрпризы и коварный нрав Ледовитого океана», сразу же не занялись укреплением ветхой поварни, обнаруженной на о. Беннетта. Даже близко не было обнаружено признаков какого-либо строительства. Что, значит, идея зимовки была исключена вообще? И почему? Охота на птиц, белых медведей, северных оленей, стада которых заходят на остров, уж четырех-то человек могла обеспечить продуктами в течение зимних месяцев…

В то, что Толль погиб, не хотелось верить. Это было бы слишком большой потерей для Русской полярной экспедиции… Да и Земля Санникова еще была не найдена.

* * *

Сентябрь и октябрь прошли в охоте: стада оленей устремились к южной оконечности острова, чтобы с замерзанием пролива перейти на материк (осенний ход оленя).

Колчак редко принимал участие в охоте. Больше всего времени он проводил за составлением отчета о своей вспомогательной экспедиции, изучая документы барона Толля, оставленные им результаты исследований Земли Беннетта. Вероятно, именно тогда он начал писать и свою «полярную записку» о подготовке и ходе Русской полярной экспедиции, которая уже многократно цитировалась выше.

Возможно, что тогда же в нем рождался план его знаменитой будущей книги «Лед Карского и Сибирского морей», основанной целиком на личных наблюдениях и опытах. Эту нудную и кропотливую работу – гидро- и океанографические исследования – Колчак не прерывал ни на один день за все три экспедиционных года: фиксировал состояние льда и воды в море; измерял глубины, особенно тщательно во время подходов к берегу; наблюдал за земным магнетизмом. Все это надо было знать для развития нового, лишь недавно появившегося в России ледокольного флота, корабли которого способны давить мощную оболочку, сковывающую море зимой.

На исходе ноября, когда дикие олени уже исчезли и наступила полярная ночь, стали готовиться к отъезду. К этому времени вернулась команда Бруснёва. Его отряд обошел все острова Новосибирской группы. Следов Толля не обнаружилось нигде. М. И. Бруснёв писал: «…плавание по нему [морю. – Авт. ] в октябре и ноябре невозможно. В густом тумане, который всегда стоит над полыньей, решительно ничего не видно. Там, где к полынье можно подойти по толстому береговому льду, видно, что вода покрыта сверху массой ледяных кристаллов, “салом”, так что представляет из себя полужидкую массу, по которой не пройдет даже самая легкая байдарка». Он же сделал вывод: скорее всего, барон Толль и его спутники погибли именно при переходе с о. Беннетта на о. Новая Сибирь…

16 ноября. Экспедиция тронулась в путь. Несмотря на сильные морозы под –45 °C, все обошлось без особых приключений.

24 (27) ноября. Первая партия экспедиции, в состав которой входили Толстов и Бегичев, достигла Чай-поварни, зимовья, расположенного восточнее мыса Святой Нос, т. е. уже на материке.

26 (29) ноября. Вся экспедиция собралась в Аджергайдахе.

7 декабря. Колчак вместе с Бегичевым прибыли в Казачье. Через несколько дней сюда же приехал П. И. Оленин с каюрами, а за ними – группа М. И. Бруснёва. Итак, экспедиция достигла цели и благополучно вернулась, не потеряв ни одного человека, но, увы, без барона Толля. Вины спасателей здесь не было: Толлю и его спутникам помочь уже было нельзя…

* * *

Казачий – этот маленький тихий поселок, где люди хорошо знают друг друга, знают, кто чем живет, и даже кто сегодня что на обед готовит, опять был занесен снегом. Только дымки, вьющиеся из труб избушек, да снопы искр, вылетающие из юрт, где топились чувалы (камины), напоминали, что здесь живет человек. Экспедиция разместилась на постоялом дворе. Колчак получил в свое распоряжение крохотную комнатку с окошком величиной не больше обычной книги и замерзшим настолько, что под слоем льда и снежной махры не видно было ничего: ни стекла, ни улицы.

Здесь, в этом тесном «гостиничном номере», и произошла встреча Александра Васильевича с его невестой Сонечкой Омировой.

Еще Бегичев вспоминал, что, когда они прибыли на материк, их уже поджидал один из местных якутских князьков с четырьмя слугами и целым стадом оленей. И рассказывал этот князь, что в Казачьем их экспедицию тоже давно ждет молодая дама, выславшая им навстречу вино и продукты. Вот тогда боцман и предположил, что к командиру приехала невеста. Услышав об этом, Колчак разволновался и не поверил: не может быть – сюда, за полярный круг, не заезжала еще ни одна петербургская барышня.

Но это действительно была Софья Фёдоровна Омирова, ставшая официальной невестой Александра Васильевича еще три года назад. Где и как они познакомились – об этом почти ничего неизвестно. И вообще об этой удивительной женщине известно очень мало. Ее отношения с Колчаком – необычная, полная загадок история – еще ждет своего исследователя.

По некоторым сведениям, встретились они впервые в Смольном институте, где училась Софья. На балу, который проводился вместе с Морским училищем, и обратил на себя внимание шестнадцатилетней воспитанницы юный стройный фельдфебель роты морских кадетов Саша Колчак. Ему было тогда восемнадцать. Разница в возрасте между ними составляла всего два года.

Ближе познакомились, когда Сонечка подходила к той черте, перешагнув которую, могла получить имя «старой девы». Она уже окончила Смольный и, не получив от рано умерших родителей никакого наследства, вынуждена была добывать средства на жизнь домашним репетиторством по иностранным языкам.

Саша Колчак к этому времени заканчивал свое первое заграничное плавание. Начав его в Кронштадте 5 мая 1895 г. на крейсере «Рюрик» в должности помощника вахтенного офицера, возвращается он сюда ровно через четыре года уже лейтенантом и старшим штурманом парусного клипера «Крейсер». Это судно числилось в составе Балтийской флотилии, а на Дальнем Востоке, как и «Рюрик», было «в длительной командировке». Осенью 1898 г. оно получает приказ: возвращаться в свои родные воды, и только 9 мая 1899 г. встает на причал на Неве у Балтийского завода. С 30 мая всему личному составу разрешен трехмесячный отпуск.

Дома, на старой квартире – Поварской переулок, д. 6, кв. 6 – Александра ждут две важные новости. Во-первых, вышла замуж сестра Екатерина. Ее избранником стал Николай Николаевич Крыжановский, офицер военной приемки (видимо, с Обуховского завода). Саша знал его еще с детства и выбором сестры остался доволен. Молодые поселились совсем недалеко от Поварского переулка. Вскоре у них родилась девочка, потом мальчик, который со временем станет любимым племянником будущего адмирала.

Вторая новость – отец оставляет службу на заводе (было ему тогда 62 года) и теперь все свое свободное время посвящает литературным занятиям: по своим воспоминаниям пишет книгу о Крымской войне и историю рождения сталелитейного Обуховского завода. И, скорее всего, именно в это время решает Василий Иванович заняться судьбой своего сына, которому скоро 25 – а личной жизни никакой. Ибо в биографии Колчака иногда мелькают факты, говорящие, что большую часть отпуска он провел в обществе Сони Омировой; что приглядел ее для своего сына любящий папа; что в числе близких и родных гостей отмечала Соня первый юбилей Александра, восхищая всех гостей своей эрудицией.

Да и у самого Колчака Сонечка, конечно, уже давно вызывала и симпатию и интерес. По воспоминаниям современников, она была высокого роста, стройна и недурна собой. Сумела получить хорошее образование, приличное знание иностранных языков (тремя – немецким, французским и английским – владела в совершенстве), развила в себе вкус к серьезному чтению, хорошо разбиралась в поэзии, знала и об Антарктиде и о недосягаемом Южном полюсе… Была человеком очень строгих правил, всегда держала слово, умела стрелять из пистолета. Любила повторять афоризм Петра I: «Кому деньги дороже чести, оставь службу». Считала, что все зло идет от «нечестности и материализма», т. е. погони за материальным благополучием. Наверное, эти взгляды, это отношение к жизни прежде всего и породнили Софью Фёдоровну с Колчаком.

Годы, проведенные в Смольном, казалось, достаточно огранили ее сложный характер, но в крови ее всегда явно боролись пушкинские «лед и пламень». «Лед» духовного смирения, законопочитания, глубокого самопожертвования ради родных и близких – это шло по линии отца, линии духовного сословия. Ну, а «пламень» высокой воинской удачи, желания победы, независимости – связано с матерью Софьи.

* * *

Родилась Сонечка в Малороссии, в старинном городке Каменец-Подольске в семье управляющего Казенной палатой Фёдора Васильевича Омирова, по происхождению человека самого обычного. Сын подмосковного священника (линия священнослужителей шла через несколько поколений) учился в бурсе, потом взбунтовался и ушел на юридический факультет Московского университета. Юристом он был от Бога – в студенческие годы его даже называли «маленьким Сперанским» – иначе вряд ли бы он взял в жизни такую высокую планку, став действительным статским советником и почти вторым лицом после губернатора в Подольской губернии. Казенная палата в те времена была, по существу, местным органом Министерства финансов.

Управляя казенными финансами и будучи человеком честным и порядочным, собственных финансов Фёдор Васильевич не накопил, и дети, осиротевшие после его смерти в 1903 г., оказались в очень стесненном положении. И Софья, никогда не считавшая себя белоручкой, умевшая работать и «держать удар», взяла их полностью на содержание и воспитание. Потом и Колчак из своего скромного жалования помогал родственникам жены получить образование.

Детей в семье Омировых было двенадцать. Софья – одиннадцатая, но более всех остальных была похожа на мать, унаследовав от нее не только внешность, но и волевой, независимый характер. Говорят, она с детства не терпела возражений, и в родительском доме, особенно после ранней смерти матери, поставила себя так, что ее побаивался даже отец.

Вероятно, в этой строгости и сказывались немецкие корни со стороны матери. Дарья Фёдоровна была дочерью генерал-майора, директора Лесного института Ф. А. Каменского.

А воспитывал этого будущего генерал-майора дядя, генерал от инфантерии Григорий Максимович Берг, известный своими боевыми сражениями в войнах 1788, 1794 гг. и в войне с Наполеоном. Возглавляя корпус в арьергардных войсках Багратиона, был контужен и взят в плен французами во время сражения под Аустерлицем в 1805 г. Вернувшись на родину, получает должность коменданта г. Ревеля (ныне г. Таллин). С 1812 г. воюет с французами в корпусе графа Витгенштейна. Участник активных сражений 1813 г. в Пруссии. После тяжелого ранения – вновь комендант Ревеля вплоть до отставки 1832 г.

А если заглянуть еще дальше в родословную Дарьи Фёдоровны, то там можно найти отца Григория Максимовича, генерал-аншефа Максима Васильевича Берга, в царствование императрицы Елизаветы «с отличием» участвовавшего в кампаниях против шведов и пруссаков. Командуя в Семилетнюю войну корпусом, он в числе подчиненных имел будущего генералиссимуса А. В. Суворова, который впоследствии не один раз называл М. В. Берга своим учителем.

И вот что самое интересное – генерал-аншеф М. В. Берг был женат на родной племяннице фельдмаршала Бурхарда Кристофа Миниха, баронессе Элеоноре Елисавете Доротее Миних, и его сын Григорий родился 16 августа 1755 (?) г. в Лунии, лифляндском имении своего двоюродного деда по матери фельдмаршала Б. К. Миниха.

Родной дед Григория Максимовича Миних Христиан Вильгельм управлял кадетским корпусом, потом заведовал монетной канцелярией в Санкт-Петербурге, а вскоре был пожалован чином обер-гофмейстера с управлением главной дворцовой канцелярией.

Так вот, если внимательно выстроить родословное дерево двух фамилий – Миних и Берг – то станет ясно, что родная дочь обер-гофмейстера барона К. В. Миниха Элеонора Елисавета Доротея Миних и была прапрабабушкой Сонички Омировой; и дядя этой прапрабабушки, генерал-фельдмаршал Б. К. Миних, пленил в Хотинской крепости в 1739 г. Колчак-пашу, далекого предка Александра Колчака. (Сведения взяты из Большой русской биографической энциклопедии.)

Вот уж, действительно, странные сюжеты выстраивает жизнь! И чтобы как-то более правильно понять их в нашем рассказе и расставить по местам, необходимо обратиться к истокам появления рода Колчаков.

* * *

Сын Александра Васильевича – Ростислав в составленной им родословной Колчаков указывает, что они «происхождения половецкого». Первые же официальные данные (хроника молдавского гетмана Ивана Никуличи) родоначальником Колчаковской династии называют серба, христианина, дворянина родом из Боснии. Чтобы спасти свое семейство – ибо с XV в. все Балканы уже под властью Турции, – он принимает мусульманство и переходит на службу к туркам уже под именем Илиас-паши Колчак. «Колчак» по-тюркски – «боевая рукавица».

В 1735 г., выполняя еще мечту Петра I о русском влиянии на Черном море, императрица Анна Иоанновна начинает войну с Турцией.

Илиас-паша Колчак, прослужив уже более двадцати лет в Молдавии, становится к этому времени комендантом Хотинской крепости, губернатором Хотинским и визирем самого султана, т. е. высшим сановником-министром. Являясь исполнителем турецких замыслов по отношению к соседней Польше, он поддерживает дружеские отношения с Великокоронным гетманом Иосифом Потоцким и часто бывает в его имениях в Подолии и Галиции (граница с Бессарабией).

Со стороны России вся турецкая кампания идет под руководством фельдмаршала Б. К. Миниха. Идет с переменным успехом. Но уже в конце ее, взяв Крым, Бахчисарай, Очаков, русские войска в Молдавии, наконец, наносят туркам окончательное поражение. Илиас-паша вынужден сдать им Хотинскую крепость. Его семья – жена, наложницы и младший сын – получают возможность уехать в Турцию, а комендант крепости вместе со старшим сыном Мехмет-беем оказываются в русском плену. Через Каменец-Подольск и Киев они были вывезены в Россию.

В Петербург Колчак-паша ехал в одной карете с самим Бироном; специальным указом в столице ему выделяется квартира «во дворе лейб-гвардии Измайловского полка майора Шипова». А русская императрица, пригласив всех высокопоставленных пленников на роскошный бал в честь победы, подарила Колчак-паше дорогую шубу из куницы и… свободу.

В Турцию Колчак-паша не вернулся; в Петербурге жил тоже недолго и вскоре обосновался в Галиции, во владении своего старого друга и союзника гетмана Потоцкого. По семейным преданиям, Колчаки получили русское дворянство и герб одновременно с русским подданством около 1745 г., в начале царствования императрицы Елизаветы Петровны. Колчак-паши к тому времени уже не было в живых, к 1743 г. он уже скончался.

К этому же времени впадает в царскую немилость и Б. К. Миних. Фельдмаршала отправляют в ссылку в далекий Пелым, на Урал, а в Петербурге в его двухэтажный дворец, расположенный на углу набережной Большой Невы и 12-й линии Васильевского острова, переезжает Морская академия. И в 1894 г. эту академию (тогда уже морское училище) блестяще оканчивает Александр Колчак, потомок турецкого Колчак-паши.

Вот так судьба постоянно и в разных поколениях связывала, сводила, сталкивала жизни людей этих двух фамилий, в конце концов соединив законным браком С. Ф. Омирову и А. В. Колчака. Хотя брак этот вряд ли можно назвать счастливым. Например, в письмах к мужу – а именно здесь навсегда застыли отблески семейного счастья – Софья Фёдоровна выглядит женщиной некрепкого здоровья, несколько обидчивой и очень самостоятельной в суждениях.

Но в то время, с которого мы начали рассказ о Сонечке Омировой, она уже сумела пленить сердце отчаянного флотского офицера, рвущегося в неведомые миры Арктики, ибо перед отплытием Колчака в северную экспедицию барона Толля они были помолвлены. А вскоре через весь океан полетели к Сонечке нежные слова: «Прошло два месяца, как я уехал от Вас, моя дорогая <…> Сколько бессонных ночей я провел у себя в каюте, шагая из угла в угол, сколько дум, горьких, безрадостных <…> Без Вас моя жизнь не имеет никакого смысла, ни той цели, ни той радости. Вы были для меня больше, чем сама жизнь, и продолжать ее без Вас мне невозможно <…> и Вам, может быть, поможет моя глубокая печаль».

Пожениться они должны были еще в прошлом году, после возвращения Александра Васильевича из экспедиции. Но обстоятельства сложились так, что Саше, издерганному, исхудавшему, вновь предстояло отправиться на Север – искать барона Толля. И задуманное венчание отложилось…

* * *

После небольшого торжества, устроенного в честь встречи Александра Васильевича и Софьи Фёдоровны, Сонечку поместили в отдельный номер, самый лучший, что нашелся на постоялом дворе. А Колчак, уже лежа в своей крохотной «меблирашке», вспоминал о том, как почти три года назад, когда он «ехал из рейса тропического в рейс полярный», они познакомились и решили быть вместе. Почти три года назад… Он был тогда моложе, стройнее, в черном с золотом мундире, при кортике. Но судьба отпустила им так мало времени. И сейчас? – он возвращается измученный, с распухшими от ревматизма суставами – как отнесется к нему Соня сейчас?

Она приехала сюда – в глушь, в снег, в холод – прямо из Италии, с о. Капри. Александру Васильевичу приходилось бывать там, и он до сих пор помнит опьяняющий запах орхидей, пение птиц в райских кущах, свечки вечнозеленых кипарисов… Но как же сумела преодолеть эту дальнюю дорогу одна, совсем еще молодая и неопытная девушка – пароходы, поезда, лошади, собаки и олени – и все только для того, чтобы повидать его!? Колчак прекрасно понимал: это было не просто удивительное, трудное и рискованное путешествие («мужественная женщина!») – это была Победа в битве за любимого человека, это опять было его завоевание. Завоевание любовью, верностью, готовностью принять его любую судьбу.

Александр Васильевич чувствовал, как от нежности к Сонечке у него пересыхают губы, а дыхание прерывается, как на Севере… Решение было твердым: откладывать свадьбу больше нельзя, венчаться непременно, и как можно скорее.

В первых числах января 1904 г. Александр Васильевич и Софья Фёдоровна добрались до Верхоянска, а 26 января прибыли в Якутск. Здесь их уже ждали. Еще в Казачьем Колчак отправляет в Якутск боцмана Бегичева с письмом к губернатору В. Н. Скрипицыну, где сообщает о результатах экспедиции и обращается с просьбой об устройстве своей невесты С. Ф. Омировой.

«село Казачье на Яне

22 декабря 1903 г.

Ваше Превосходительство, многоуважаемый Владимир Николаевич!

Извещаю Ваше Превосходительство о возвращении с Новосибирских островов моей экспедиции, а также и экспедиции М. И. Бруснёва, которые к 7 декабря собрались все в Казачьем.

Моя задача пройти на о. Беннетта для оказания помощи барону Толлю была выполнена, но, к сожалению, не достигла своей конечной цели снять партию барона Толля на Новосибирские острова <…> хотя Бруснёвым, его партиями, а также моими объездами осмотрены почти все побережья Новосибирских островов. Деятельность П. И. Оленина, знание дела и смелость моих помощников выполнили то, что мне самому много раз казалось невозможным, но Толля нет и, по всей вероятности, едва ли кто мог его видеть, равно как и его спутников, положивших свою жизнь на работе во имя науки.

Команда моя здорова, и несчастий с людьми до сих пор не было. Ввиду того, что приезд в Северные районы Якутской области каждого постороннего лица обращает на себя внимание, считаю долгом уведомить Ваше Превосходительство, что меня встретила в Казачьем моя невеста, Софья Фёдоровна Омирова, пожелавшая разделить со мной трудности возвращения из Казачьего в самое суровое и тяжелое время года.

Я прошу, Ваше Превосходительство, переслать прилагаемые при настоящем письме телеграммы как официальные, так и частные, которые имеет передать Вашему Превосходительству боцман Бегичев, и не отказать в распоряжении отвести моей команде помещение, где она могла бы отдохнуть и дождаться моего приезда в Якутск <…>

Я прошу, Ваше Превосходительство, принять мои уверения в полном уважении и готовности к услугам <…>

Лейтенант Александр Колчак».[43]

* * *

Снега в Якутске оказалось намного больше, чем в Казачьем. В сугробах, достигавших крыш, были проложены длинные извилистые штольни – пешеходные дорожки. Некоторые штольни были довольно широки, и по многим из них, несмотря на пятидесятиградусный мороз, гуляли люди, назначали друг другу встречи, свидания; в двух ресторанах, расположенных в центре города, гремела музыка и танцевали пары. Обычная жизнь обычного города.

Экспедиция с вихрем и воем промчалась по центральной улице. Ездовые собаки, оказавшись в городе, шумно грызлись между собой, погонщики криком и длинными палками усмиряли их страсти. Колчак, кутаясь в меховой полог, лежал на передних нартах, Сонечка Омирова, тоже под оленьим непродуваемым пологом – на следующих. Следом двигались Железников с якутом Ефимом. Бегичев был уже в Якутске.

Размещением экспедиции, выполняя поручение губернатора, занималась целая группа начальствующих лиц, включая советников областного управления МВД и полицейской части. Вся эта цепочка (переписка) весьма интересно представлена в сохранившихся архивных документах за 1904 г.[44]

Так, старейший советник Якутского областного управления МВД (фамилия совершенно неразборчива) через своего делопроизводителя Батурина 5 января 1904 г. поручает якутскому полицмейстеру немедленно донести, где «приисканы квартиры для командира Новосибирской партии Колчака и его команды».

В ответ областному управлению идет донесение исполняющего должность (ИД) полицмейстера Березкина: «…настоящего требования имею честь донести первому отделению Якутского областного управления, что команду лейтенанта Колчака разместили на квартире во дворе Чирикова на Казарменной улице, где остановятся и имеющие прибыть в город матросы.

Лично А. В. Колчака приглашаю к себе, о чем я уже и отправил письмо на 1-ю станцию Верхнеянского тракта. Для госпожи Омировой квартира давно готовится в доме Охлопковой.

Дата: 5 января 1904 г.

ИД полицмейстера: Н. М. Березкин».

Николай Михайлович Березкин, помощник исправника, замещал в то время полицмейстера Зуева. Жил в 46 квартале по ул. Правленской в соседстве с торговцами Калинкиным и Астраханцевым. Сегодня от тех мест ничего не сохранилось.

Охлопковы – их было три брата. Все они были, скорее всего, из духовного сословия. Наиболее известен Охлопков Иосаф Федосеевич, чиновник, столоначальник Якутского областного управления. Возможно, ему и принадлежала усадьба на ул. Большая (ул. Ленина), имеющая дом и два флигеля. В одном из этих флигелей, т. е. отдельно от хозяев, и могла проживать Софья Фёдоровна.

Хотя усадьба и сохранилась до наших дней, но судьба ее уже давно решена. Сегодня у каждого дома в усадьбе свой хозяин. Хозяева двух «особняков» уверены, что уже в будущем году они переедут в новые квартиры, а эти старые дома, конечно, снесут. Однако во флигеле, более удаленном от главного дома, недавно проведен ремонт и, возможно, жизнь в нем будет продолжаться еще не один год (Якутск, июнь 2008 г.).

* * *

Как раз перед поворотом на ул. Большую упряжка Колчака чуть не перевернулась. Навстречу – на полном ходу, с шумом, гамом, никуда не сворачивая – мчался какой-то человек без шапки, в нарядной короткой дохе. Он стоял в нартах, широко расставив ноги и держа в руках винчестер. Увидев Колчака, он поднял винчестер и пальнул в воздух: «Война!», а борт его упряжки ударился о борт саней Колчака. Визг, треск… казалось, что сейчас на снегу будет сплошной клубок, но все обошлось, обе упряжки устояли на полозьях. Каюр уже мчался дальше, размахивая ружьем и продолжая стрелять, а в воздухе вокруг Александра Васильевича витало только одно слово «война»…

Буквально через час уже все в Якутске знали, что прошедшей ночью на русскую эскадру в Порт-Артуре напали японские миноносцы и повредили или даже потопили – точно еще никто не знал – три русских корабля.

Телеграф работал отменно, и вскоре в Академию наук на имя председателя великого князя Константина Константиновича отправляются Колчаком телеграммы с просьбой: в связи с началом войны вернуть его в морское ведомство с направлением в Порт-Артур. Великий князь колебался, ему не хотелось терять этого талантливого исследователя. Но, выслушав обещания Колчака вернуться в академию сразу же после окончания войны, дал согласие при условии: перед отправлением в Порт-Артур завершить отчет о поисках пропавшего Э. В. Толля.

Кто знает, повернись судьба по-иному, и мы могли бы найти фамилию Александра Васильевича среди знаменитых российских путешественников, ученых, первооткрывателей. И здесь он достиг бы, несомненно, больших успехов, но Колчак всегда помнил, что он военный моряк, офицер, и прежде всего чувство долга обязывало его принять активное участие в войне с агрессивной (это Колчак знал давно) Японией.

Александр Васильевич начинает срочно готовиться к отъезду в Порт-Артур. Так как Оленин был в курсе всех экспедиционных дел, Колчак сдает ему все дела, ценности, научные коллекции, экспонаты и поручает все это отвезти в Петербург, в Академию наук для доклада. Сам продолжает заниматься составлением «Предварительного отчета начальника экспедиции на Землю Беннетта для оказания помощи барону Толлю». Окончательно решает вопрос со свадьбой (Сонечка согласна!), и Василию Ивановичу в Петербург летит телеграмма с просьбой благословить их брак и приехать на свадьбу, но уже в Иркутск.

Из Якутска выезжает 3 (16) февраля вместе с Софьей Фёдоровной и боцманом Никифором Бегичевым, который добровольцем желает вместе с Колчаком ехать на восточный фронт (тогда их короткая дружба была в самом расцвете; думали, что навсегда будут вместе). Выехали на собаках – этот вид транспорта Александр Васильевич считал лучшим для утонувшей в снегах Сибири, даже лучше оленей, но вскоре начинается санный путь на лошадях. Путь длинный, скучный, однообразный, большей частью по занесенному снегом бесконечному коридору замерзшей реки (Лены) с ее высокими, часто скалистыми берегами.

Отчет о результатах поисковой экспедиции. Венчание

В Иркутск прибыли 26 февраля (10 марта) и поселились в небольшой деревянной гостинице «Метрополь». Эту гостиницу Колчак хорошо знал: она располагалась в районе ул. Луговой (ныне ул. Марата) и Большаковского переулка (долгое время бывший Большевистским, сегодня этот переулок исчез – его почти полностью занял двор Управления ВСЖД), на территории когда-то знаменитой усадьбы Щукиных.

В этой семье были особенно известны иркутянам и уважаемы два брата: Николай Семёнович, писатель, краевед, увлекающийся этнографией и фольклором, большую часть своего времени проводивший в Петербурге, но часто навещавший Иркутск. И Семён Семёнович, действительный член ВСОИРГО, много внесший своими трудами в изучение флоры, фауны и минералогии Сибири. Оба окончили Иркутскую классическую гимназию, став впоследствии ее преподавателями, а Семен Семёнович некоторое время даже директорствовал.

После отъезда в Петербург наследники усадьбу разделили и часть ее продали Волковым. Вот они-то в 1899–1901 гг. и возвели в усадьбе сохранившиеся до наших дней два деревянных здания и соединяющий их двор с каменными постройками. Сегодня эта усадьба имеет адрес: ул. Марата, д. 68 и 70, и находятся в ней охранное агентство, рекламные офисы и жилые квартиры.

А тогда, в начале прошлого века, открыли хозяева в одном из зданий ресторан и гостиницу «Метрополь». По столичным меркам совсем небольшая, в 42 номера, гостиница была хороша и снаружи – деревянное узорочье скромным изящным декором украшало парадные двери, наличники окон, балконные решетки. А также удобно и даже роскошно обставлена внутри: просторный бильярдный зал, уютный зимний сад, ресторан, работающий до двух часов ночи. Одной из первых гостиница обзавелась и омнибусом, встречающим гостей прямо на вокзале.

Но главная прелесть «Метрополя» была в его удобном расположении. Совсем рядом – главная улица города Большая, буквально рукой подать до Ангары и Дома губернатора, а еще ближе – здания театра, музея ВСОИРГО. Поэтому и селились здесь довольно часто и российские и зарубежные знаменитости.

Так, по случаю торжеств в честь 50-летия ВСОИРГО здесь в ноябре 1901 г. останавливались француз Жюль Легра, профессор Дижонского университета, директор Минусинского краеведческого музея Н. И. Мартьянов, профессор Томского университета ученый-биолог В. В. Сапожников. А 16 ноября вечером в ресторане редакция газеты «Восточное обозрение» чествовала всех приехавших на юбилей обедом. На нем присутствовали Г. Н. Потанин, путешественник и исследователь Сибири; М. В. Загоскин, писатель (кстати, оба – бывшие редакторы газеты); существующий редактор, революционер-народник И. И. Попов, директор Иркутской магнитно-метеорологической обсерватории А. В. Вознесенский.

А 7 июля 1903 г. местная интеллигенция после двухнедельных гастролей давала прощальный ужин актерам Императорского Малого театра во главе с А. А. Яблочкиной и Е. Д. Турчаниновой…

В Иркутске Колчак предполагал задержаться всего на несколько дней. Все письма, различные распоряжения, рапорты морскому начальству он отправил еще из Якутска. Важнейшие документы и финансовую отчетность он намеревался отправить в столицу с отцом, который вот-вот должен был прибыть в Иркутск. Здесь же, в Иркутске, было необходимо закончить составление всех отчетов по делам экспедиции и, наконец, заняться подготовкой к венчанию.

Однако с помолвкой сразу же начались проблемы. Во-первых, конец февраля и март – это время Великого поста, когда венчания запрещены, а кроме того, военнослужащий не может жениться без дозволения начальства. Пришлось вновь обращаться к великому князю. И хотя Колчак уже не подчинялся Академии наук, Константин Константинович, согласовав этот вопрос со Святейшим Синодом, с удовольствием на телеграмме Колчака поставил размашистое: «Разрешаю». Теперь ждали приезда Василия Ивановича Колчака.

* * *

Большую часть времени Александр Васильевич проводил в своем номере за письменным столом, обрабатывая дневники, где подробно описывался каждый шаг во время поисков барона Толля. Сонечка отдыхала, читала, особенно наслаждаясь этим в зимнем саду; выходила в город на соседнюю Большую улицу полюбоваться ювелирными украшениями в многочисленных витринах, иногда заходила в кондитерские. С Александром Васильевичем они встречались за завтраком, к обеду он часто опаздывал, но зато уже ближе к вечеру непременно отправлялись гулять по городу. Потом вечерний чай и долгие, долгие беседы. Обсуждение сегодняшних городских событий, полученных впечатлений и обязательное знакомство со свежими «Иркутскими городскими ведомостями».

Прошел ровно год с того февральского дня 1903 г., когда в очередной раз Колчак покинул Иркутск. На первый взгляд казалось, что в городе ничего особенно не изменилось, хотя примет военного времени с каждым днем становилось все больше. Так, в первый же день по дороге на почту, а потом в здание банка он обнаружил закрытой большую торговую лавку, где еще год назад шла бойкая торговля крабами и лангустами. А буквально рядом оказалась заколоченной дверь в модную японскую прачечную. Японцы покидали город.

Зато в здании почты Александр Васильевич почти сразу же столкнулся с человеком, который назвал себя агентом Красного Креста и обратился с просьбой пожертвовать на военные нужды. И куда бы потом ни приходил Колчак по своим неотложным делам – в банк ли, в редакцию, в книжный магазин, музей, городскую управу – всюду натыкался на подобных агентов Красного Креста, Дамского комитета или горного кружка непосредственной помощи военным. И везде звучала речь о том, что делиться нужно не только лишним, но и необходимым.

А в здании городской управы на входной лестнице поставили громадный ящик с надписью: «Не пожалейте, господа, опустить в этот ящик папирос или табаку для воинов на Дальнем Востоке». Позднее подобные ящики появились в четырех местах на Большой улице. Например, у ворот магазина Щелкунова и Метелева.

Возвращаясь в гостиницу, обратил Александр Васильевич внимание и на яркие театральные афиши, рассказывающие о благотворительных спектаклях. В Общественном собрании заканчивался зимний сезон комической оперы и оперетты из Москвы и Петербурга. В городском театре антреприза Вольского обещала под занавес отрывки из самых полюбившихся спектаклей: «Снегурочка», «Мещане», «Василиса Мелентьева», «Ромео и Юлия». И в последующие дни Александр Васильевич в различных местах города видел подобные афиши, приглашающие на благотворительные концерты. Проводили их воспитанники духовной семинарии, архиерейский хор и хор любителей духовной музыки. Готовили такие же концерты участники музыкального общества, актеры различных антреприз и даже администрация Александровской каторжной тюрьмы.

И Колчаку было понятно, что иркутяне в силу своей близости к месту военных действий и традиционной отзывчивости быстро и необычайно душевно откликнулись на военную трагедию. То есть как любая война, так и эта, нашла сочувствие в обществе.

* * *

В гостинице после вечернего чая Александр Васильевич вместе с Софьей Фёдоровной разыскали подписку «Иркутских губернских ведомостей» и с необычным пристрастием начали рассматривать каждый номер, пытаясь найти что-либо интересное и имеющее отношение к русско-японским событиям.[45]

О войне с Японией иркутяне узнали 29 января (ст. ст.) 1904 г., а 30 января, после Божественной литургии, в Казанском соборе в присутствии Его Превосходительства начальника губернии был зачитан высочайший манифест от 27 января 1904 г. о начале военных действий на Дальнем Востоке.

А в городе уже начались митинги, уличные демонстрации с криками «Ура!» и гимном «Боже, Царя храни!», гремели духовые и театральные оркестры… Ночью были расклеены объявления, приглашающие лиц, состоявших в запасе, явиться на сборные пункты. Наутро эту же мысль «Мобилизация началась!», но уже вполне официально, иркутянам объявили «Иркутские губернские ведомости», которые вскоре становятся главным информационным центром, где находили свое отражение все дальнейшие события.

Незамедлительной на начало военных действий была реакция городской Думы. В постановлении экстренного Совета сообщалось: «…просить повергнуть к стопам Его Императорского Величества чувство беспредельной верноподданнической любви и преданности и полную готовность принести на Алтарь Отечества свои жертвы и достояния на славу дорогой Родины и обожаемого монарха». Из бюджета города на мобилизацию было выделено 20 тыс. р.

Почти одними из первых «Иркутские губернские ведомости» решились написать о военных событиях на Востоке, ибо прошло уже полмесяца, город полнился разными слухами, а важных правительственных сообщений не было до сих пор. Вот тогда и появились в «Ведомостях» перепечатки из иностранных газет. Правда, сразу же с оговоркой, что пока все эти известия не подтверждены официальными сообщениями русского правительства. Однако рассказы очевидцев боев при Чемульпо (гибель «Варяга» и канонерской лодки «Кореец») и в Порт-Артуре буквально потрясли многих иркутян, заставив их серьезно отнестись к «событиям на Востоке» и поверить в то, что сегодняшняя жизнь в России – это уже война, а жить в военное время надо по-другому.

Прожив в Иркутске всего несколько дней, Колчак уже хорошо видел и ощущал, как эта жизнь сама по себе, и на первый взгляд совсем незаметно, входила в быт иркутян. Возможно, и поэтому, когда после торжественного молебна в Казанском соборе, где так убедительно прозвучали слова протоиерея Михаила Фивейского: «…пусть Отечество в каждом из нас встретит не только Пожарского, но и Минина», к концу дня большая соборная кружка была заполнена до краев пожертвованиями прихожан (111 р. 71 коп.).

* * *

А вскоре в обиходе появилось новое понятие – «военные нужды». Сначала оно подразумевало помощь в обмундировании низших запасных чинов, отправляемых на фронт, и содержание их семейств, зачастую остававшихся без кормильцев. И уже наработанные в Иркутске механизмы благотворительности, и существование людей, которые просто очень привязались к своему городу, помогали решать эти непростые проблемы «военных нужд». Денежные взносы на эти нужды стали поступать буквально отовсюду – от мусульманского общества, от еврейского молитвенного дома, от благотворительного ежегодного польского бала; железнодорожники стали отказываться от брони, педагоги пошли на двухпроцентное отчисление от жалованья. Особым энтузиазмом прониклись молодые люди, воспитанники разных учреждений. Юнкера пехотного училища отказались от конфет, пирожных и киселей; барышни из Девичьего института тоже отдают «сладкие деньги» и начинают сушить сухари; а воспитанники учительской семинарии и трапезниковского ремесленного училища пустили «шапку по кругу» и вообще решили добровольцами отправиться на фронт.

Мобилизация между тем продолжалась. И Колчак, бывая в разных концах города, видел многие дворы мобилизационных пунктов, забитые молодыми людьми. Оторванные от обычной крестьянской жизни, они терялись в большом городе и свою неуверенность пытались заглушить громким смехом, задиристыми шутками, самогоном, гуляющим по кругу в железных кружках. Веселые, смелые, в деревенских треухах, с зоркими глазами охотника, способными на расстоянии в двести метров рассмотреть белку, парни грозились: «Мы этим кривоглазым покажем!».

Колчаку бывало немного грустно слышать эти речи. Многие ребята вернутся с этой войны искалеченными, многие не вернутся совсем, и лишь малое число из них возвратится не тронутыми пулей.

Помимо воспитанников ремесленного училища и учительской семинарии в Иркутске обнаружился большой наплыв добровольцев. К сожалению, всем им было отказано по простейшей причине – занятостью отправкой запасных низших чинов. «Обидно, что нельзя использовать подъем этих первых недель начала войны, – досадовал Александр Васильевич. – Какие важные дела могли случиться во имя этой проснувшейся любви к Отчизне! Какие подвиги могли прославить Россию!» А после подъема ведь неизбежно последует спад, и мало ли на что уйдет нерастраченная, застоявшаяся энергия этих добровольцев…

А с запасниками проблема-то, действительно, была серьезной: не хватало обмундирования. И решать ее военное ведомство пыталось различными путями. Например, новобранцам иногда предлагали экипироваться самостоятельно, получая от казны соответствующую компенсацию: за сапоги – 5 р., за полушубок – 4 р., рукавицы – 26 коп., шерстяные носки или портянки – 72 коп. Не избалованные деньгами, будущие воины пользовались случаем подбросить оставшейся без кормильца своей семье лишние 10–12 р. и, как могли, экипировались самостоятельно.

Уже позднее, на железнодорожной станции Байкал, Колчак видел эти «воинские поезда», где многие «защитники» были без валенок, в коротких, не по росту полушубках, в шапках, не закрывающих уши. А незадолго перед этим Александр Васильевич оказался тоже втянут в эту проблему «запасного обмундирования».

2 марта после выступления в музее ВСОИРГО он был приглашен начальником Горного управления Д. Л. Ивановым навестить золотосплавочную лабораторию, где часто собирался иркутский горный кружок. За приятной беседой, затянувшейся за полночь, разговаривали о многом: о трудностях военного времени, о необходимости помощи фронтовикам и раненым, касались и своего, личного. Д. Л. Иванов вспоминал. как в 1871 г. Горному управлению удалось открыть эту лабораторию, которая и теперь принимает золотые россыпи со всех приисков Восточной Сибири, а выдает золотые слитки. В конце беседы договорились о том, что Колчак доставит в Порт-Артур на миноносцы посылку с теплыми вещами.

В первые послевоенные годы прошлого века на базе Горного управления и золотосплавочной лаборатории рождается известный далеко за пределами Иркутской области Институт редких металлов ИРГИРЕДМЕТ (бульвар Гагарина, 38). Его основное занятие – технологические исследования и промышленно-экономическая оценка всех редкоземельных металлов.

* * *

Горный кружок, или, как правильно его называли, «частный кружок непосредственной помощи нуждам воинов на Дальнем Востоке», существовал в Иркутске чуть более полумесяца. Идея его создания принадлежала действительному статскому советнику начальнику Горного управления Дмитрию Львовичу Иванову, а поддержана была еще тремя супружескими парами.

«Помощь нуждам воинов» началась с организации портновской мастерской, где шили фуфайки, теплые стеганые куртки под мундиры, ватные нагрудники, набрюшники, одежду и белье для госпиталей. Посылки с теплыми вещами регулярно отправлялись на Дальний Восток.

При этом не забывались непромокаемые накидки, портянки, мешочки с чаем, медицинские мешочки с дезинфекционным порошком, кровоостанавливающими средствами, широкими марлевыми бинтами.

Пошивочная мастерская была устроена прямо на квартире супругов Оранских; портновские и швейные машинки в бесплатное пользование выделили хозяева специальных магазинов; иркутские купцы, отпуская товар для кружка, делали уступку до 20 %; а за машинками с 10 ч утра до 6 ч вечера трудились жены крупных предпринимателей, барышни из Девичьего института, воспитанницы из иркутских приютов.

Денежные суммы и характер пожертвований были весьма различны: кто – сухари и сахар, а кто – книги и журналы; кто-то жертвовал 60 коп., а кто-то – 100 р. И организовывали в пользу кружка благотворительные лекции и концерты; и губернатор возвращался из столицы, нагруженный теплыми вещами; и редактор «Иркутских губернских ведомостей» отчитывался о расходовании собранных по подписке средств на приобретение валенок, шапок и полушубков; и создавались различные общественные комитеты в помощь военному ведомству и мобилизационному законодательству.

* * *

Но настоящее дыхание войны иркутские жители ощутили, когда в начале февраля в город стали прибывать регулярные войска. К середине февраля их было размещено в городе около 7 тыс. человек – им отдают здания восьми начальных школ, отправив учеников на каникулы. Огромное помещение под постой для военных арендует купец Н. В. Яковлев, обеспечивая их и самоваром и чаем. Солдат начинают размещать и в домах обывателей.

Александр Васильевич уже на нескольких улицах города – Ланинской, Преображенской, Саломатинской (Декабрьских Событий, Тимирязева, Карла Либкнехта) во дворе отдельных домов видел специальные навесы для очагов, на которых в огромных котлах трижды в день кипятили воду для солдатских пищеблоков. Еще затемно во дворах начинало дымить, потом подъезжали кошевки, и на них обычно с шумом и хохотом, но при этом очень бережно, устанавливались парящие котлы и небыстрым ходом отправлялись в солдатские казармы.

Позднее началась повальная реквизиция лошадей для военных нужд. Еще большая паника охватила Иркутск с прибытием первых раненых.

Русская армия, сосредоточенная в Маньчжурии, к лету 1905 г. насчитывала в своих рядах более миллиона солдат и офицеров, а ее боевые действия от Европейской России были удалены на 8 тыс. км. Поэтому создание хороших санитарных условий на всем пути воинских эшелонов, возвращение в строй больных и раненых – стали задачей первостепенной важности. И одну из главных ролей во всем этом сыграл Иркутск.

Однако и февраль, и март 1904 г. отмечены весьма пассивным образом действий и в Маньчжурии, и в Корее – они ограничивались стычками разведывательных отрядов, и больших потерь не было. Поэтому лечебных учреждений Приамурского военного округа было достаточно для лечения.

Кровопролитие в Маньчжурии начнется с июля 1904 г. И вот тогда в Иркутске уже не будет хватать свободных зданий для размещения раненых, медикаментов, медицинских кадров и санитарных поездов в западном направлении. А пока все было нормально.

Не имея времени навестить семью Бессоновых и не желая надолго оставлять одну Софью Фёдоровну, Александр Васильевич все-таки заглянул в госпиталь к Николаю Николаевичу, узнав, что тот тоже вскоре уезжает на фронт. Хотя и здесь, в Иркутске, вскоре, видимо, будет много работы: количество мест в госпитале уже увеличилось в три раза, и в Иркутск прибыли уполномоченные Всероссийского общества Красного Креста во главе с П. М. Кауфманом, начальником санитарно-эвакуационной части в Сибирском военном округе.

Еще в январе 1904 г. руководством общества был разработан план его работы во время военных действий с Японией. Красный Крест должен был не только помогать военным госпиталям персоналом и материалами по уходу за ранеными. Он был обязан устраивать собственные лазареты, санотряды и санпоезда и даже летучие отряды первой помощи раненым на поле боя. В обязанности Красного Креста входила организация складов для лечебных учреждений и создание обогревательных и питательных пунктов на пути следования войск. Именно такие пункты вместе с небольшим лазаретом видел Колчак на льду Байкала, когда уже позднее он вместе с Н. Бегичевым уходил через озеро к железнодорожной станции Танхой.

Выполняли учреждения Красного Креста в Иркутске и все остальные обязанности, а посильную помощь в деле спасения раненых и лечения больных оказывали гражданские больницы и лазареты, которые содержались на средства кружков или даже отдельных частных лиц. Например, амбулатория Горного кружка на станции Иркутск или лазарет Анны Лукьяновны Бекель в двух дачах в Рабочей слободе на берегу Ушаковки.

* * *

На прощание Николай Николаевич, прекрасно зная, что Колчак непременно подключится к пожертвованиям на все эти «военные нужды», посоветовал ему сделать это через Дамский комитет Красного Креста. Причем лучше побывать там вместе с Софьей Фёдоровной.

Днем организации этого комитета было начало второй военной недели, 6 февраля 1904 г. Иркутские дамы к этому времени уже обсудили гибель «Варяга», открыли шестинедельные курсы медсестер (в один день записалось сразу 70 человек, дам различного социального положения) и собрали на организацию Дамского комитета 4665 р. Организатором и руководителем комитета стала жена губернатора Анастасия Петровна Моллериус.

Первоначально задача Дамского комитета сводилась к узкой цели – заготовке постельного белья. Поэтому жены и дочери предпринимателей с утра отправлялись в Дом губернатора, там в импровизированной мастерской шили комплекты для лазаретов. Что касалось средств для содержания этой мастерской – то кто же из купцов мог отказать губернаторше в помощи раненым деньгами ли, вещами, материалами; или по ее просьбе не взяться за сбор отчислений жалованья сотрудников в любом чиновничьем учреждении!?

Видя сочувствие общества, дамы развернули более активную деятельность: создали специальный отдел Комитета по оказанию помощи семьям, чьи мужья и сыновья были отправлены в район боевых действий. Стали создавать частные лазареты и госпитали. Например, дом Фрумина,[46] дом Мейеровича.[47]

Специальные комитеты помощи раненым создавала епархия. Знаменский монастырь открыл двери для сестер милосердия, проезжающих на Дальний Восток. Городская управа повысила проездные и телеграфные тарифы. Кружечные сборы ввели во всех магазинах. Ученицы 4-х классов Хаминовской гимназии передали в Красный Крест 25 дюжин носовых платков, ученицы 5-го класса – десять с половиной дюжин полотенец. С. С. Кальмеер пожертвовал 100 бобриковых одеял, магазины Стахеева – 402 аршина бумажной материи.

* * *

Прошел уже месяц с начала войны. Иркутск все более приобретал черты прифронтового города, и вчера еще Дальний Восток становился все более близким для каждого жителя. Эта близость возрастала с ростом воинских повинностей: даже если кто не попадал под мобилизацию, то должен был брать на постой, обеспечивать раненых. Все это накладывало отпечаток на многие стороны иркутской жизни простых обывателей.

В городе начались грабежи, разбои, и во многих учреждениях отменили вечерние работы. Это немного раздражало Колчака, ибо он не укладывался в намеченный график иркутских неотложных дел. Угнетало его появление на улице детей, просящих милостыню. И без того тяжелое положение осложнилось дефицитом повседневных товаров. Крайне трудно стало купить керосин, сахар, свечи отпускались по два фунта в руки.

Зато в гастрономических магазинах появились консервы «Для Дальнего Востока», а в кондитерских – «Военная карамель». В продаже появилось множество лубочных картин на темы войны; рисунчатых платков со сценами из морской жизни, гибели «Варяга» и «Корейца»; художественных альбомов с картинами известных художников и текстом «Русско-японская война на суше и на море»; альбомов с портретами героев войны.

В ресторане «Метрополя» подавались свежие омары, зернистая икра и устрицы, спаржа, цветная капуста, помидоры, цыплята и поросята. И Александр Васильевич почти каждый вечер видел здесь иностранных корреспондентов, в надежде на очередную военную сенсацию спешащих на восточный фронт; столичных журналистов, своим скепсисом и иронией убивающих уже сложившееся мнение иркутян о маленькой, слабой Японии, странным образом посягнувшей на великую мировую державу; временно поселившихся в Иркутске титулованных особ, живших еще по петербургским меркам. Много постояльцев было из специалистов-инженеров; как-то на прощальный вечер зашли в ресторан иркутские врачи – многие из них продавали свой домашний скарб, лошадей и тоже уезжали на восток. Да и офицеры, которые и прежде не экономили на гостиницах, теперь и вовсе пошли в разгул.

И вся эта «публика с запросом-с» немало способствовала развитию гостиничного комплекса, хотя, казалось бы, наоборот – война может приносить только горе, боль и обнищание.

На «мужской интерес» ставили и многие торговцы, например, галантерейщики. И, кажется, угадывали. В магазинах было обилие предметов мужского туалета – воротничков, галстуков, запонок, подтяжек и разноцветных манишек. Но, как ни странно, именно открытие театра военных действий обостряло восприятие мирных радостей, и возрастные покупатели потянулись в магазины…

Что еще необычайно удивляло Колчака в разговорах с иркутянами, так это весьма приблизительное представление о Дальнем Востоке, миноносцах и броненосцах. Если бы не жесткие сроки, ограничивающие написание его отчета о спасательной экспедиции, уж он непременно бы выступил с лекцией о Русско-японской войне на каком-либо собрании или заседании. Александр Васильевич прекрасно знал, что такое Дальний Восток и что такое Япония – проведенные там четыре года не могли пройти даром.

Однако сведения о русском флоте, о тех же миноносцах и броненосцах, участвующих в боевых операциях, постоянно мелькали на страницах «Иркутских губернских ведомостей». Затем о них стали рассказывать читателям почти с энциклопедическими подробностями. Наконец, в Общественном собрании начались лекции об истории русского флота, о Великом океане, о правилах морского боя. Проводили их полковник фон Агте, инспектор Иркутского юнкерского училища, и полковник Генерального штаба Хлыновский. Билеты стоили недешево, однако мест в зале не хватало, а сбор весь отчислялся в казну.

Влияние этих лекций было столь велико, что чиновники почтово-телеграфного округа начали сбор средств на миноносец «Телеграфист», а иркутские приказчики обратились к собратьям из Европейской России, предлагая построить миноносец «Приказчик».

* * *

И все-таки Александру Васильевичу пришлось выступить перед иркутянами. Он уже заканчивал свой отчет, когда к нему обратился председатель Восточно-Сибирского отделения Географического общества Н. Е. Маковецкий. От имени всех членов общества он просил Колчака рассказать о Русской полярной экспедиции как одного из самых главных ее участников.

Правда, в сентябре прошлого года иркутяне уже общались с Ф. А. Матисеном, вторым командиром шхуны «Заря». Он тогда возвращался из бухты Тикси, где провел несколько зимних месяцев 1903 г., ожидая весеннего ледохода, чтобы передать «Зарю» новым владельцам (фирме А. И. Громовой). Матисен потихоньку разоружает шхуну, снимает с нее все ценное научное оборудование, а в свободное время продолжает вести наблюдения (вспомним, что Фёдор Андреевич был еще и метеоролог) и подводить предварительные итоги полярной экспедиции барона Толля.

В городе он задержался на несколько дней у своих родственников Бессоновых и 23 сентября на общем собрании ВСОИРГО выступил с обстоятельным докладом «Последние известия о бароне Толле и о картографических и океанографических работах Русской полярной экспедиции». Рассказывая о богатейшем картографическом материале (в частности, уточнение береговой линии, открытие новых мысов и островов) и о большой научной ценности океанографических исследований, Матисен ничего определенного не мог сообщить о судьбе начальника экспедиции и его спутников. Хотя сентябрь – это время, когда после посещения о. Беннетта Колчак со своей командой возвращается на о. Котельный, но о том, что Э. В. Толль не найден ни живым, ни мертвым, пока знали только на Новосибирских островах.

* * *

Первое сообщение об этом привозит в Якутск Н. Бегичев, специально посланный Колчаком из Казачьего нарочным с телеграммами и письмом к якутскому губернатору (письмо приводилось выше).

А 2 января уже и в Иркутске была из Якутска получена телеграмма:

«2 января в Якутск прибыл участник экспедиции Колчака Биличев [ошибка: Бегичев. – Авт.]. Барон Толль и его спутники не найдены. Экспедиция посетила Ляховские острова, Котельный, Новую Сибирь и о. Беннетта. На последнем нашли следы пребывания Толля: вещи и письма. На о. Беннетта Толль пробыл три месяца, ушел 26 октября 1902 г. и имел провизии на 14 дней».

Уже позднее во многих газетах была опубликована телеграмма Колчака, которую он послал на имя президента Академии наук сразу же, как только прибыл в Якутск. Текст ее был похож на отчет – длинный, подробный – и заканчивался вполне определенно: «…найдя документы барона, я вернулся на Михайлов стан 27 августа. Из документов видно, что барон находился на острове с 21 июля по 26 октября прошлого года, когда ушел со своей партией обратно на юг <…> по берегам острова не нашли никаких следов, указывающих на возвращение какого-либо из людей партии барона. К 7 декабря моя экспедиция, а также инженера Бруснёва прибыли в Казачье. Все здоровы. Лейтенант Колчак».

Безусловно, многие иркутяне читали газеты, но желание воспользоваться возможностью увидеть этого мужественного человека, штурмовавшего ледяные преграды Арктики только ради помощи другим людям, было велико. Да и традиции Иркутского географического общества были весьма глубоки: каждый путешественник, ученый, исследователь, оказавшись в этом городе, считал за честь выступить перед членами общества.

Александр Васильевич сразу же дал согласие, но попросил организовать это выступление где-то ближе к вечеру, так как день его весь был занят массой дел, связанных с завершением спасательной экспедиции. Как начальник этой экспедиции он прекрасно понимал, что нужно успеть сделать все, что от него требуется, именно теперь, ведь из Порт-Артура можно и не вернуться.

И одной из важнейших задач, что легла на его плечи, было то особое внимание, что он уделял членам своей экспедиции, людям, с которыми делил и хлеб и холод.

В этот день, 2 марта, рано утром он отправлял в Петербург четырех мезенских поморов под командой Василия Железникова (Алексея Дорофеева, Илью Инькова, Михаила Рогачева и Алексея Олупкина). Вместе с ними отправляется и письмо на имя ученого секретаря Комиссии по снаряжению РПЭ В. А. Бианки:

«Императорская академия наук. Февраль 24 дня 1904 г.

Командир Новосибирской партии. г. Иркутск.

Многоуважаемый Валентин Львович!

С настоящим письмом прибудут в Петербург пять человек моей вельботной команды <…> Не имея возможности лично в Петербурге позаботиться о своих людях, я прошу не оставить их без Ваших распоряжений относительно выдачи им содержания и отправки на работу <…> Я считаю, что деятельность всех людей моей команды была одинаково полезна, и справедливость требует одинакового вознаграждения. Я прошу Вашего ходатайства о вознаграждении всех участников моей экспедиции медалями а, если возможно, то и деньгами, признавая, что все они заслуживают высокой награды за свое отношение к делу и поведение в течение всего времени пребывания на службе Академии. Успех моего предприятия <…> обуславливается энергией, смелостью, знанием дела и самым безукоризненным отношением к нему моих помощников, которые в этом отношении стоят выше всех похвал <…>

Я остаюсь глубоко уважающий Вас лейтенант Колчак».

Уже одно это письмо говорит о том, что Колчак лучше и глубже других понимал, за какое серьезное и опасное дело взялись его спутники, а потому и хотелось ему добиться для них максимального поощрения, тем более что спасательная экспедиция прошла без человеческих жертв, что редко случалось в стране вечного льда.

Как показывает дальнейшая история, обращение Колчака к высокому начальству возымело положительный результат. Медалями были награждены восемь человек нижних чинов – матросов, состоявших на действительной флотской службе и причисленных к флотским экипажам, размещенным в Кронштадте. Медали были золотые с надписью «За усердие» для ношения на груди со Станиславской лентой. Вольнонаемные три человека награды не получили, матрос Носов погиб. Четыре мезенских помора будут награждены золотой медалью позднее, в 1909 г.

* * *

Вечером 2 марта 1904 г. в музее ВСОИРГО (зал Сиверса) А. В. Колчак выступал с «большим докладом о своей спасательной экспедиции по розыску барона Толля». Коротко коснувшись непосредственно экспедиции Э. В. Толля и тех задач, которые тот ставил перед собой, Александр Васильевич большую часть доклада посвятил всем тем неизбежным и многочисленным в полярных условиях трудностям, которым подвергалась вся его команда во время поисков начальника Полярной экспедиции и его спутников. Рассказывая о научных результатах экспедиции, об о. Беннетта, он иногда не мог сдержать своих эмоций и удивлял слушателей, восторгаясь первозданной красотой Приполярья.

Выступление Колчака было настолько подробным и эмоциональным, что слушатели продолжительными аплодисментами благодарили рассказчика за полное захватывающего интереса сообщение. В заключение председатель общества Маковецкий «под непрекращающиеся аплодисменты присутствующих, вставших с мест, <…> выразил наилучшие пожелания молодому лейтенанту, который после трудной полярной экспедиции сразу отправляется на театр военных действий в Порт-Артур» и еще раз поблагодарил за то время, что нашел Колчак для общества, несмотря на усталость и спешные приготовления к отъезду.

* * *

4 марта 1904 г. в Иркутск прибывает отец Александра Васильевича генерал-майор в отставке Василий Иванович Колчак. На следующий день, 5 марта (ст. ст.) в Градо-Иркутской Михаило-Архангельской церкви состоялось таинство бракосочетания Александра Васильевича Колчака и Софьи Фёдоровны Омировой. Можно предполагать, что церковь для венчания была выбрана по двум причинам: располагалась она недалеко от гостиницы, где жил А. В. Колчак, и считалась в городе «военной» церковью.

В фонде духовной консистории этой церкви (хранится в Госархиве Иркутской области) и сегодня можно найти церковную запись о бракосочетании 5 (18) марта 1904 г.

«Лейтенанта флота Александра Васильевича Колчака, православного, первым браком, 29 лет» с

«Дочерью действительного статского советника, потомственной дворянкой Подольской губернии Софьей Фёдоровной Омировой, православной, первым браком, 27 лет».

Совершали таинство: «Протоиерей Измаил Ионов Соколов с диаконом Василием Петелиным».

Поручителями были:

«по жениху – генерал-майор Василий Иванович Колчак и боцман Русской полярной экспедиции шхуны «Заря» Никифор Александрович Бегичев;

по невесте – подпоручик Иркутского сибирского пехотного полка Иван Иванович Жалейщиков и прапорщик Енисейского сибирского пехотного полка Владимир Яковлевич Толмачёв».

Можно догадываться, сколь скромно проходило венчание. Из родственников был только отец Александра Васильевича, из близких – соратник по экспедиции боцман Бегичев. Два офицера – поручители невесты – были просто иркутскими знакомыми. Сибирские пехотинцы, они так же, как и Колчак, готовились отбыть в Маньчжурию.

И свадьба была поспешной, и на ней взаправду было «горько», потому что муж – худой, почерневший, надсадно кашляющий – торопился на войну. А что готовят ему порт-артурские сопки и румбы Желтого моря – славу победы, горечь поражения или смертную пулю – знала об этом и решала все только его судьба («прикол-звездой» звали ее обычно северопроходцы).

И было уж тут не до шумного веселья, не до пышного застолья и дорогих подарков. Но все-таки букет ослепительно белых гвоздик был преподнесен Александром Васильевичем своей невесте. И в этом не было ничего удивительного [как уверяют другие издания. – Авт.]. Несмотря на военное время и холодную зиму, цветочные магазины Иркутска по-прежнему радовали своих покупателей богатым ассортиментом.

* * *

Медовый месяц у молодоженов сократился до четырех дней. Всего три вечера провели они вместе с Василием Ивановичем в этой тихой и уютной гостинице, наслаждаясь воспоминаниями, разговорами, общением друг с другом. Грузный, немного насмешливый и колкий на язык Колчак-старший неплохо играл на фортепиано и даже пел (в номере оказалось старенькое пианино). Скорее всего, именно он и исполнил впервые очень модный в то время романс «Гори, гори, моя звезда», ставший впоследствии своеобразным жизненным талисманом А. В. Колчака. По одной легенде – Александр Васильевич чуть ли не автор музыки или слов, или того и другого вместе, по другой – страстный поклонник этого произведения и искусный исполнитель.

Внук Александра Васильевича – Александр Ростиславович, живущий в Париже и по профессии музыкант, в беседе с Никитой Михалковым уверяет, что его дед действительно написал романс, посвященный А. В. Тимирёвой. Но все-таки вряд ли это был «Гори, гори, моя звезда».

О музыкальных способностях А. В. Колчака напоминает и его известный биограф Н. А. Черкашин. Он пишет, что Колчак действительно создал несколько романсов и песен, что он великолепно играл на фортепиано и виртуозно владел гитарой.

Интересна версия писателя Валерия Поволяева. Он уверен, что именно в Иркутске и именно в этой гостинице Колчак, повторяя этот романс после отца, немного изменил мелодию, сделав ее более задушевной и печальной, и к существующим стихам (автор – В. Чуевский) в первом куплете добавил для лучшего звучания еще одно слово «гори» – «Гори, гори, моя звезда!».[48] Конечно, в тот вечер романс этот исполнялся для молодой жены, сидящей рядом и не сводившей влюбленных глаз с певца. Но вся историография Колчака связывает его всегда с другим именем, с другой женщиной. Но об этом чуть позже…

7 (20) марта Василий Иванович посетил и осмотрел музей ВСОИРГО и подарил библиотеке свою книгу воспоминаний о Русско-турецкой войне «Война и плен 1853–1855 гг. Из воспоминаний о давно пережитом» с дарственной надписью.[49]

Семнадцатилетним юношей Василий Иванович поступает на службу юнкером в морскую артиллерию. Во время войны конвоирует транспорт с порохом из Николаева в Севастополь, где получает назначение на Малахов курган. Воевал там помощником командира батареи. При штурме противником Малахова кургана был ранен, взят в плен французами и отправлен в Мраморное море на Принцевы острова. Домой вернулся в феврале 1856 г.

Прощание с Иркутском состоялось 9 (22) марта. Александр Васильевич наконец-то закончил свой «Предварительный отчет начальника экспедиции на Землю Беннетта для оказания помощи барону Толлю». И вместе с финансовыми документами завершившейся экспедиции и пакетом с небольшой почтовой корреспонденцией на имя руководства Императорской Академии наук вручает его отцу. На железнодорожном вокзале они расстаются: отец с молодой супругой Александра Васильевича возвращаются в Петербург, а Колчак с Н. Бегичевым направляются на театр военных действий в Порт-Артур.

* * *

В первом подъезде железнодорожного вокзала, в зале билетных касс, висит мемориальная доска, рассказывающая о моментах пребывания А. В. Колчака на Иркутском вокзале. Инициаторами установки были известный иркутский историк и краевед А. С. Новиков и начальник вокзала А. В. Соломин. Исполнителями – рабочие алзамайского завода: отлили плиту, изготовили барельеф адмирала и текст. Прочитав его, можно узнать, что проездом Колчак бывал на вокзале пять раз, шестой закончился арестом.

Первый раз вокзал встретил Александра Васильевича в декабре 1902 г., когда он спешил в Петербург с известием о трагической пропаже начальника экспедиции Э. В. Толля. Второй раз он прибыл в Иркутск в феврале 1903 г. для подготовки вспомогательной экспедиции по спасению барона Толля. Третий раз – март 1904 г. – Иркутск провожает Колчака на Русско-японскую войну.

Начавшаяся война с Японией сразу потребовала многократного увеличения всех видов перевозок: воинской силы, обмундирования, вооружения, продовольствия и пр. Плотность графика передвижения воинских эшелонов была необычайно велика. К тому же огромной трудностью была передача подвижного состава через Байкал. Сквозного железнодорожного пути в 1904 г. еще не существовало. Кругобайкальская дорога продолжала строиться, порт Байкал и станция Танхой не были соединены рельсовым путем.

А паромная переправа через Байкал не могла работать круглый год. Примерно с середины апреля до середины января следующего года транспортировку грузов и пассажиров осуществляли два ледокола «Байкал» и «Ангара». Молодой зимний лед и исхудавший весенний (до 70 см) они кололи исправно. Затем три зимних месяца довольствовались санным путем и путешествовали на лошадях. Но было несколько недель, когда движение полностью прекращалось: гужевая переправа становилась опасной, а лед у берега оставался крепким и не поддавался ледоколам.

Вот поэтому тогда, в феврале 1904 г., и возникло решение устроить рельсовый путь прямо по льду Байкала. Подряд на устройство ледовой переправы и ее эксплуатацию получил иркутский купец первой гильдии Давид Кузнец. Роскошный особняк его на Арсенальской улице (ул. Дзержинского) давно уже арендовало Управление Забайкальской железной дороги, а сам Д. Кузнец не одну неделю провел на льду Байкала бок о бок с министром путей сообщения князем М. И. Хилковым.

Расчистили площадку от ледяных торосов и снежных заносов, положили рельсы, с обеих сторон устроили проходы для свободного движения лошадей и подъездные пути, построили прямо на льду озера теплые бараки с буфетом и комнатой отдыха – и ледяная переправа заработала.

Вообще-то идея укладки рельсов по льду была довольно рискованной. Так, первые три дня переправа проработала, а к началу четвертого лед подвинулся (подземные толчки), и в пятнадцати верстах от станции Байкал образовалась широкая трещина. Потом неудачно пошла переправа паровозов: они продавливали лед. Решение было найдено довольно быстро. На станции Байкал паровоз разбирали на две части, в таком виде его перевозили через озеро, а на противоположном берегу, в Танхое, в специально выстроенной мастерской собирали.

Действовала переправа с 18 февраля по 15 марта (ст. ст.). Через нее везли вагоны, локомотивы, пехота же, артиллерийские обозы, офицеры и нижние чины шли прямо по льду озера. Среди них уходили пешком на ту сторону Байкала А. В. Колчак и боцман Бегичев.

* * *

Среди многих, до сих пор неизвестных моментов пребывания А. В. Колчака в Иркутске, есть один, связанный с Байкалом. Вернее, это вопрос: побывал или не побывал Александр Васильевич хотя бы на одном из двух ледоколов, стоявших в порту Байкал?

В любом случае, добираясь из Иркутска до озера по железной дороге, миновать порт Колчак, конечно, не мог, но и не заметить двух красавцев-ледоколов на зимней стоянке в гавани мыса Малый Баранчик (порт Байкал) тоже не мог. Гавань эта представляла собой каменную дамбу, выдвинутую в море, и пристань в виде двух раздвоенных, как вилка, молов. Пристань с молом соединялась специальным переходным мостиком, а в ее «вилках» как раз и зимовали ледоколы «Байкал» и «Ангара».

Появление этих ледоколов на озере Байкал связано со строительством Транссибирской магистрали. Эта дорога, почти соединив в единый пространственно-временной узел Восток с Западом, Атлантику с Тихим океаном, Марсель с Владивостоком, оказалась в затруднении, встретившись с Байкалом. Его бездна, окруженная скалистыми обрывами, потребовала доработки проекта, огромного и сложного строительного мастерства и, главное, времени. И вот, чтобы все-таки замкнуть в единое целое эту самую длинную в мире железную дорогу, на самом глубоком в мире озере построили временную переправу, оказавшуюся одной из самых грандиозных из всех известных на свете – говорят, третья по величине.

За образец была взята железнодорожная переправа через пролив в семь морских миль между двумя Великими американскими озерами Гурон и Мичиган вместе с курсирующим там ледоколом американского образца «Санта-Мария». При этом, учитывая размеры озера Байкал, соответственно были увеличены осадка судна и его мощность.

Однако при скрупулезном изучении всех условий строительства подобного парома оказалось, что к настоящему времени почти везде прекратилась постройка деревянных судов больших размеров, и найти специалистов довольно сложно. Поэтому гораздо проще и дешевле построить современный стальной корабль в Европе и собрать его на Байкале. Так и поступили.

18 декабря 1895 г. на судостроительной фирме «Сэр Армстронг, Витворт и другие» в Англии был заказан паром – ледокол «Байкал»; через три года, в 1898 г., заказали еще один, вспомогательный – «Ангару».

На Байкал их везли в разобранном виде (отдельные металлические детали). И путь, который проделали «Байкал» и «Ангара» от берегов туманного Альбиона до сибирского поселка Лиственничное, можно без преувеличения назвать фантастическим. Морем до Ревеля, дальше железной дорогой, потом конной тягой по сибирскому бездорожью и баржами по морям и рекам. Последний маршрут был особенно сложен: морем к устью Енисея, затем по Енисею и Ангаре до Братских порогов, самым страшным из которых был Падунский. Здесь в обход Падуна была проложена железная дорога длиной в три версты. С помощью паровых лебедок суда затащили на специально построенные платформы, провели выше порогов и опять спустили на воду.

В селе Лиственничном за это время построили мастерские и плавучий деревянный док для ремонта ледоколов, соорудили огромных размеров стапель. Здесь и производили сборку кораблей сибирские мастера и высококвалифицированные корабелы из Петербурга, которых специально привез из столицы руководитель работ русский инженер Вацлав Заболоцкий.

* * *

А дальше, пожалуй, и открывается то самое главное, что могло привлекать в иркутских ледоколах А. В. Колчака. Вполне возможно, что у читателя появится вопрос: почему, зная о существовании в Иркутске двух ледоколов и имея к ним большой интерес, Александр Васильевич не посетил их во время предыдущих пребываний в нашем городе? Ответ, скорей всего, будет только один: масса проблем, недостаток времени, надежда еще не раз побывать в Иркутске.

Доктор исторических наук профессор А. В. Дулов неоднократно упоминал в своих статьях, что автором проекта одного из ледоколов «Ангары» может быть известный флотоводец и адмирал Степан Осипович Макаров. «Ледокольное дело зародилось у нас в России», – с гордостью писал адмирал. И это не случайно и совсем не удивительно, ибо недаром страну нашу справедливо считают лежащей на берегу Ледовитого океана. А такое оригинальное и героическое средство передвижения по морям и океанам, как ледокол, и должно было появиться у нас в России. История русского флота утверждает, что первое судно ледокольного типа было применено кронштадтским купцом Бритновым в 1864 г.

При каждом удобном случае, и чаще всего в Императорском Географическом обществе, выступая с лекциями и докладами, говорил С. О. Макаров о необходимости увеличения объема научных исследований именно в Арктике и о создании мощного ледокольного флота. Одна из его лекций так и называлась «К Северному полюсу напролом». Адмирал был уверен, что при наличии мощного ледокола арктические льды перестанут быть тяжелым препятствием для плавания.

И вот, наконец, таким кораблем Российский флот пополнился в 1899 г. Со стапелей судостроительного завода в Ньюкасле (Англия) сходит первый российский многотоннажный ледокол «Ермак». Автором проекта самого мощного в мире первого ледокола, способного активно действовать и обеспечивать проводку кораблей в тяжелых льдах, был именитый русский флотоводец и адмирал С. О. Макаров.

Степан Осипович в своей книге «“Ермак” во льдах» подробно описывает историю проектирования, постройки и испытания своего замечательного детища. Он много раз бывал в Ньюкасле в 1898–1899 гг., наблюдал за постройкой «Ермака», вполне возможно, вел переговоры с английской фирмой о заказе на «Ангару» и принимал участие в разработке ее проекта. Кстати, силуэтом «Ангара» очень похожа на своего знаменитого ровесника и коллегу, хотя в водоизмещении уступает ему в шесть раз.

Столичные журналы подробно описывали устройство ледокола, сообщая, что «Ермак» не столько прорезает, сколько продавливает лед, «наскакивая» на ледяную поверхность своей колоссальной тяжестью. Поэтому для зацепления льда корабль снизу был обеспечен особыми якорями. И все тогда надеялись, что сроки навигации торговых и промысловых судов, идущих по Северному морскому пути, благодаря «Ермаку» будут продлены на много месяцев. А, может быть, навигация станет даже круглогодичной.

В дни, когда «Ермак» должен был уходить в свое первое плавание к о. Шпицберген, Колчак познакомился с Макаровым лично, хотя уже давно привык считать его своим учителем. Он читал все, что было написано адмиралом, начиная с самых ранних публикаций еще гардемарина Макарова в «Морском вестнике» и кончая его исследованиями о живучести кораблей и, что особенно было близко Колчаку, о ледокольном флоте.

На новый ледокол стремились попасть многие молодые офицеры, попытался и Колчак. Степан Осипович был уже наслышан о молодом лейтенанте, который по своему почину стал вести гидрологические замеры в Желтом и Японском морях. Возможно, адмирал вспомнил и себя, когда-то тоже ставшего «доброхотно» измерять скорости течений в Босфорском проливе. И, скорее всего, он взял бы Колчака в свою команду, но подводило время: перевод с боевого корабля на научное судно – это длительная штабная процедура, а «Ермак» покидал Кронштадт через два дня.

На ледоколе Александр Васильевич так и не побывал, а вот с его создателем жизнь сводила еще не раз. В начале июня 1900 г. адмирал Макаров с супругой провожали небольшое судно «Заря» в полярное путешествие, творя про себя тихую молитву в помощь идущим в неведомое. А в январе 1903 г., когда Академией наук решался вопрос об организации помощи по спасению группы барона Толля, случилось, казалось бы, невозможное. Была отвергнута помощь мощного ледокола и его командира, а руководителем спасательной экспедиции на шлюпочном вельботе назначен 29-летний лейтенант морского флота. На этот раз «опоздал» патриарх морских наук и флотоводец…

С началом Русско-японской войны адмирал Макаров был назначен командующим Тихоокеанской эскадрой (1 (14) февраля 1904 г.). Колчак уже знал, что 14 (27) февраля вместе с генералом П. К. Ренненкампфом и офицерами Генерального штаба он проехал через Иркутск. На железнодорожном вокзале была сделана весьма кратковременная остановка. Степан Осипович спешил: нужно было как можно скорее усилить обороноспособность Порт-Артурской базы и боевую активность самой эскадры.

Колчак тоже спешил. Ему хотелось как можно быстрее оказаться в рядах защитников Порт-Артура. Славу полярного первопроходца теперь предстояло подтвердить боевой доблестью морского корабельного офицера. Для этой цели лучше всего подходил миноносец – корабль, которому по роду службы чаще всего приходится встречаться с противником. И обычно всегда чуравшийся высоких протекций, на этот раз получить назначение на миноносец Александр Васильевич надеялся благодаря дружеской расположенности к нему адмирала, благоволившего и к его научным работам и поощрявшего любой интерес к ледокольным проблемам.

Но побывать на ледоколе «Ангара» молодому офицеру могли помешать два обстоятельства. Во-первых, в каютах «Ангары» все еще могли находиться люди, эвакуированные с Востока. Дело в том, что навстречу пешим солдатам, спешащим на восточный берег озера, к бухте Танхой, и конным обозам, тянувшим по рельсам груженые вагоны и перевозимые по частям разобранные паровозы, из-за Байкала шла масса женщин с детьми. Это были, в основном, жены офицеров из прифронтовых, ранее расквартированных на Дальнем Востоке полков. Многие в спешке не успевали захватить теплые вещи, а сибирские морозы и байкальские ветры заставляли их укутывать и себя и детей во что придется.

На помощь им тут же приходит министр путей сообщения князь Хилков, который на время строительства рельсовой ледовой дороги, казалось, не покидал ее ни одну минуту. Он отдает беженцам свой вагон и отводит каюты вставшего на зимовку ледокола «Ангара».

В тот же день, что и Колчак, через Байкал на восток проезжает командующий Маньчжурской армией генерал Куропаткин. Поезд прибыл рано утром, но его уже встречали князь Хилков и толпа иркутян, желающих представиться командующему. Ибо еще накануне в Иркутск пришло известие, что генерал решил все запланированные на иркутском железнодорожном вокзале встречи перенести на станцию Байкал. Исключение было сделано для генерал-губернатора Кутайсова и ответственного за передвижение войск.

На Байкале приемов было тоже немного. В вагоне все время оставался только министр путей сообщения, да еще были приглашены городской голова Гаряев и соборный протоиерей: иркутская делегация привезла 12 тыс. р., собранных иркутянами на военные нужды и помощь раненым. Потом генерала одели в теплые унты, усадили в специальные сани с ковром и медвежьей полостью и на тройке сибирских лошадок осторожно повезли через Байкал. Провожающие еще долго смотрели вслед генералу, так до конца и не поняв причин его нежелания увидеться и поговорить с людьми. Возможно, был среди них и А. В. Колчак, планы которого побывать на ледоколе вполне могли быть нарушены поведением командующего и его окружением.

Одним словом, о том, удалось ли Александру Васильевичу посетить ледокол «Ангара», можно догадываться, можно сомневаться, спорить, что-то доказывать. Но вот то, что в любой информации об истории ледокола имя Колчака упоминается непременно – факт неопровержимый. И дело здесь в весьма непростой и долгой жизни «Ангары».

* * *

В 1906 г. после окончания строительства Кругобайкальской железной дороги «Ангара» еще совершает эпизодические рейсы, но в навигацию 1907 г. она уже не вошла: оказалась весьма затратной эксплуатация двух ледоколов. «Байкал» еще совершал редкие рейсы в Танхой, но «Ангара» более 10 лет простояла в бездействии на причале.

А дальше – трагические страницы истории: революция, Гражданская война, братоубийственная бойня, привлекавшая ледокол то на одну, то на другую воюющую сторону.

Когда красногвардейцы Лиственничного установили на «Ангаре» две полевые пушки, четыре станковых пулемета, капитанскую рубку обложили мешками с песком, ледокол начинает активно патрулировать байкальские берега, вести разведку. Он проводит десантные операции, вдоль магистрали обстреливает поезда белочехов, даже освобождает от них село Голоустное. А после того, как в августе 1918 г. сгорел ледокол «Байкал», – белогвардейский снаряд попал в корму, начался пожар, спасти судно было невозможно – «Ангара» становится самой активной участницей боевых действий советской байкальской флотилии.

В начале января 1920 г., когда уже стало ясно, что Колчаковскому правительству власть в Иркутске не удержать и руководители белогвардейского войска начинают покидать город, на ледоколе происходят события, оставившие навсегда в его истории кровавый след.

Начальник Иркутского гарнизона генерал Сычёв перед тем, как покинуть город, 2 января 1920 г. через своего начальника штаба капитана Б. В. Люба подписывает приказ на имя начальника контрразведывательного отделения штаба Иркутского военного округа штабс-капитана Д. П. Черепанова об эвакуации ранее арестованных членов эсеро-меньшевистского «Политцентра» в село Лиственничное, на Байкал.[50]

3 января в Иркутск поступает телеграмма из штаба атамана Г. М. Семёнова[51] о передаче этих заключенных генералу Л. Н. Скипетрову. А 4 января 1920 г. политических заключенных в количестве 31 человека на подводах под конвоем, назначенным контрразведкой, вывозят по Байкальскому тракту в село Лиственничное.[52]

Здесь их погрузили на пароход «Кругобайкалец», перевезли в порт Байкал и разместили в каютах ледокола «Ангара». Вечером 6 января ледокол отошел в сторону Лиственничного, следом за ним двинулся «Кругобайкалец» – небольшой пассажирский пароход с плохими каютами, но с мощной машиной.

Под днищем «Ангары» гулко трещали, дробясь, льдины; сбоку наползали нагромождения толстого байкальского «целика»; небо посерело – начинало светать, а на палубе ледокола происходило что-то невероятное. На корму по одному выводили раздетых до нижнего белья босых арестованных; затем дородный бородатый казак деревянной колотушкой (обычно этой колотушкой обкалывали лед с палубы) ударял его по голове в затылок; человек переваливался через ограждение и падал в черную пузырящуюся воду, оставляя на палубе два кровавых следа. В следующую же секунду на него наезжал «Кругобайкалец» и разрубал винтом на несколько частей. Спастись у несчастного не было ни одного шанса. Казнь продолжалась более часа. Были уничтожены все, кого взяли на борт, – тридцать один человек…

А. В. Колчак, безусловно, хорошо знал, что такое контрразведка, но никогда не придавал ей большого значения, а уж тем более такого, какое она приобрела под его крылом в Сибири. А контрразведка лютовала – она была пострашнее казаков, белочехов и сибирских морозов вместе взятых. Говорят, именно контрразведчиками и была устроена эта казнь заложников на «Ангаре» – весело, с выдумкой и последующим обедом.

Было шампанское, для любителей «остренького» – американский спирт и китайская женьшеневая водка. Пили за здоровье, за будущие награды, за воинские удачи под руководством Главкома и Верховного правителя… Вот так имя Колчака и осталось в истории ледокола, ибо все, что происходило в Сибири, «вешали» на Колчака – по его-де велению. И во всем обвиняли Колчака – он, дескать, приказал. И, может быть, искренне верили, что будь Верховный рядом, он поступил бы именно так.

Та же «Иркутская летопись» Ю. П. Калмыкова сообщает, что 24 августа 1920 г. судом Иркутского губернского революционного трибунала были приговорены к смертной казни «бывший начальник гарнизона и комендант станции Байкал К. Ф. Годлевский, его помощник штабс-капитан Ф. Я. Колчин и бывший начальник оперативного штаба Иркутского военного округа и начальник штаба при генерале Сычёве капитан Б. В. Люба».

Приговор вынесен по делу «об убийстве на озере Байкал, на ледоколе «Ангара» 31 политического заключенного».[53]

* * *

Сегодня ледокол «Ангара» стоит на якоре в заливе Иркутского водохранилища в микрорайоне Солнечный, недалеко от плотины ГЭС. Встал он на эту почетную вечную стоянку уже более чем двадцать лет назад (1990 г.) благодаря инициативе Иркутского регионального отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ИРО ВООПИиК), организовавшего сбор средств среди населения города на его спасение, восстановление и реставрацию. Встал как символ возрождающейся памяти нашей России, как единственный из первых судов ледокольного типа, сохранившийся до наших дней. Все эти годы на ледоколе располагалась штаб-квартира Общества охраны памятников истории и культуры; действовал культурно-досуговый центр, ведущий исследовательскую работу по изучению истории земли Иркутской; проводились культурно-массовые мероприятия и народные праздники, заседания морского клуба ветеранов флота; были открыты двери общественного музея по истории ледокола и Байкальской железнодорожной переправы.

Подобный музей есть и в Англии. Британские судостроители помнят байкальскую эпопею и бережно хранят ее в музее истории судов, построенных фирмой «Армстронг» для Байкальской переправы.

В 2014 г. ледокол был передан Областному краеведческому музею. В октябре 2015 г. там открылась первая выставочная экспозиция, посвященная истории Байкальского флота.

Глава вторая
Порт-Артурская эпопея

Порт-Артур. Причины и начало Русско-японской войны

В Порт-Артур А. В. Колчак и Н. А. Бегичев прибыли вечером 18 марта 1904 г. Город словно погрузился в темноту – не горели фонари, окна в домах плотно занавешены, на улицах пустынно и одиноко. В темноте с большим трудом разыскали гостиницу. Как оказалось, с конца января в городе введено затемнение, и активная жизнь в нем оканчивалась довольно рано.

Представляться командующему Тихоокеанской эскадры вице-адмиралу Макарову А. В. Колчак отправился на следующее утро прямо в порт. Первое, что Колчак увидел в порту, – это прямо перед ним возвышающийся массив Золотой горы, увенчанный брустверами батарей, перед которыми высоко в небе гордо вился по ветру русский флаг. Налево (это был Восточный бассейн порта) виден был всего лишь один крейсер («Новик»), но далее, за серыми крышами складов и различных мастерских, можно было хорошо разглядеть стройные тонкие мачты миноносцев, темные громады двух броненосцев.

Правда, в проходе на внешний рейд видны были мачты и трубы еще одного броненосца. А еще правее, за батареями, там, где располагался Западный бассейн порта, виднелись силуэты прочих судов Тихоокеанской эскадры.

Перед уходом Бегичев еще раз напомнил лейтенанту, чтобы тот и о нем доложил адмиралу – дескать, боцман тоже мечтает воевать на миноносце (предполагалось, конечно, что воевать они будут вместе – как раньше со льдами, так теперь с японцами).

Командующий часто менял свой флагманский корабль. Обычно днем он со своим штабом находился на одном из броненосцев, а ночевать перебирался на крейсер, дежуривший у входа в гавань. Сегодня флагманский флаг был поднят на броненосце «Петропавловск». Длинный, строгий, немного угрюмый, с расчехленными орудиями, дымящий двумя огромными трубами, – Колчак сразу узнал его. На этом новом боевом судне он уходил из Кронштадта в очередное плавание на Дальний Восток осенью 1899 г., а вскоре был списан с военного корабля, будучи приглашен бароном Э. В. Толлем для участия в Русской полярной экспедиции.

Н. А. Бегичева командующий определил боцманом на миноносец «Бесшумный», на котором он вскоре «за активные действия в аварийной обстановке» был награжден Георгиевским крестом. А вот давать миноносец в командование Колчаку Степан Осипович не спешил. Он приветливо встретил молодого лейтенанта, внимательно выслушал его рассказ о спасательной экспедиции, искренне погоревал о судьбе Толля и его спутников, но заявил, что Александру Васильевичу прежде всего нужен небольшой отдых после полярных приключений. (Возможно, адмиралу просто хотелось поближе познакомиться с этим удачливым и честолюбивым полярником). И хотя Колчак продолжал отказываться от штабной работы, настаивая на службе на боевом корабле, 20 марта 1904 г. приказом командующего эскадрой он был назначен вахтенным начальником на крейсер «Аскольд». Бегичев вспоминал, что вечером этого дня у них был прощальный ужин в ресторане. А на следующее утро, после чая, они сдали номер в гостинице и отправились в порт. Там и простились: Колчак отправился на «Аскольд», Бегичев – на «Бесшумный».

Крейсер «Аскольд» как разведчик мог развивать хорошую скорость, а вот от неприятельских снарядов защищен был слабо. Но все равно именно «Аскольд» был выбран начальником отдела крейсеров Н. К. Рейценштейном флагманским кораблем. И на «Аскольде» любил отдыхать командующий адмирал С. О. Макаров после своих дневных штабных забот и иногда даже ночевал: здесь было уютное тепло человеческого жилья, обилие света, ласково убаюкивающее пение моторов и элеваторов…

Оформление в штабе, знакомство с кораблем, его командой, с хозяйством вахтенного начальника – все это затянулось, и на берег Колчак выбрался только через сутки.

А в Порт-Артур уже пришла весна. Цвела мимоза, и густым медовым вкусом были пропитаны не только земля и море, но и весь город с его крепостными стенами и жилыми постройками. Ярко-голубое небо, ослепительное солнце, полыхающие желтым огнем деревья, под ними уже кое-где зеленела нежная трава, белели первые крохотные цветочки, громко перекликались воробьи.

Однако назвать Порт-Артур безмятежным весенним городом было нельзя, хотя и на фронтовую крепость, затихшую перед боем, он тоже еще не походил.

Но огромная военная машина уже работала полным ходом, в полную силу. Навстречу поминутно попадались обозы, обозначенные красными флажками, тяжело грохотали ящики с артиллерийскими снарядами, рядом с ними шагали конвойные солдаты. Привстав на стременах, куда-то мчались казаки-ординарцы, с музыкой проходили военные части… И сзади, за его спиной, в порту тоже грохотали лебедки, пыхтели буксиры, гудели свистки и сирены. Смешались лязг железа, шипение пара, слова команды.

* * *

Собираясь на прогулку по городу, Александр Васильевич как бы восстанавливал в памяти тот Порт-Артур, в котором он побывал во время своей службы в составе Тихоокеанской эскадры в 1894–1898 гг. Длительные плавания и походы в Японском и Желтом морях; новые знакомства и зарождающаяся настоящая дружба; не совсем быстрое привыкание к непростому владивостокскому климату – эти удивительные чередования летних дождей, жары и туманов с тихой и прозрачной осенью; зимовки в японских портах и сама Япония – во многом еще патриархальная, загадочная; наконец, увлечение буддистской религией и океанографическими исследованиями – все это так плотно заполняло жизнь молодого лейтенанта, что в ней не оставалось места и интереса к происходившим политическим событиям.

А ведь именно здесь и именно в это время (1890–1894 гг.) происходили события, которые через десять лет и привели к сегодняшней войне.

В конце XIX в. неожиданно обострилась борьба великих держав мира за раздел Китая, хотя к этому времени европейцы уже и торговали с Поднебесной и брали в аренду ее земли для строительства портов, гаваней, населенных пунктов. Причем относительная слабость Востока перед промышленно развитым Западом часто приводила к абсолютно беззастенчивому игнорированию интересов азиатских стран, особенно это касалось дележа удобных территорий на сферы влияния.

Наиболее прочные позиции имела в Китае Англия. Она владела Бирмой, господствовала на китайском рынке. Франция завоевала Индокитай и стремилась к новым захватам. Активизировали политику на Дальнем Востоке САСШ, стремясь к проникновению в эту страну под лозунгом «открытых дверей».

Для России характерно резкое увеличение внимания к Дальнему Востоку в эпоху Александра II (1856–1870 гг.): создание городов, портов, поселений. Но наиболее агрессивно действовала Япония, где после революции Мэйдзи (1868 г.)[54] сравнительно быстро стал развиваться капитализм, нуждающийся в колониях.

Действительно начинался новый раунд борьбы за раздел сфер влияния в Китае. Западные страны и Япония старались захватить стратегически важные пункты на побережье Китая. Одним из таких пунктов был Порт-Артур.

* * *

До середины 80-х гг. XIX в. мало кто знал рыбацкое поселение Люйшунь на берегу Желтого моря, хотя возникло оно уже во времена правления династии Восточная Цзинь (317–420 гг.).

Город под названием Люйшунькоу, в переводе с китайского – «удобный для поездок», появился в первые годы правления династии Мин (1368–1644 гг.). Его выгодное стратегическое положение в южной части Ляодунского полуострова обратило на себя внимание китайского правительства, которое и приступило к строительству морской крепости. Главной задачей крепости была защита столицы Китая – Пекина и побережья Маньчжурии (северный Китай) от неприятельских десантов. Строили крепость британские инженеры, они и дали новому городу европейское имя – Порт-Артур – в честь капитана Артура, одного из первых английских судов, зашедших в бухту в 1858 г. Китайцы продолжали именовать его по-своему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры.

Вернуться

2

В 1971 г. Иркутск постановлением коллегии Министерства культуры РСФСР и Госстроя РСФСР в числе 115 городов был причислен к историческим городам России.

Вернуться

3

Восточно-Сибирское отделение Императорского Русского географического общества.

Вернуться

4

Региональное отделение ВООПиК.

Вернуться

5

Дед Колчака, Илья Андреевич Посохов, был последним одесским головой, расстрелянным большевиками в 1920 г.

Вернуться

6

Д. В. Никитин – контр-адмирал и известный в эмиграции писатель. В то время – брат однокурсника А. В. Колчака.

Вернуться

7

М. И. Смирнов – контр-адмирал, друг, сподвижник и помощник А. В. Колчака. В те годы – кадет младшей группы.

Вернуться

8

Произведен в лейтенанты 6 декабря 1898 г.

Вернуться

9

Подарено великим князем Константином Константиновичем.

Вернуться

10

Толль Э. В. Плавание на яхте «Заря». М., 1959. С. 19, 35, 107.

Вернуться

11

Максимов В. Е. Звезда адмирала Колчака. Из семейной хроники, написанной сыном Адмирала Ростиславом Александровичем. Челябинск, 1993. С. 195.

Вернуться

12

Академик И. П. Павлов поставил бронзовую собаку у себя в лаборатории.

Вернуться

13

Русский полярный исследователь, участник ВСЭ, капитан 3-го ранга С. И. Челюскин провел исследования и сделал описание некоторой части берегов Таймырского полуострова, достигнув при этом самой северной оконечности Евразии 8 мая 1742 г.

Вернуться

14

Болотников Н. Я. Последний одиночка. М., 1976. С. 42.

Вернуться

15

Инженер-технолог М. И. Бруснёв известен как один из первых марксистов. В ссылке находился с 1895 г. Увлекся изучением скудной флоры и фауны Восточно-Сибирской тундры, отправляя свои ежегодные отчеты в Императорскую Академию наук.

Вернуться

16

Взятие проб грунта и морских организмов со дна моря во время стоянки судна.

Вернуться

17

Национальный архив республики Саха (Якутия) – НАРС (Я). Ф. 12-и. Оп. 2. Д. 297. Л. 2.

Вернуться

18

Там же. Л. 59.

Вернуться

19

Болотников Н. Я. Указ. соч. М., 1976. С. 52.

Вернуться

20

Тикси – по-якутски пристань.

Вернуться

21

Отчет лейтенанта Матисена о плавании яхты «Заря» в навигацию 1902 г. и о возвращении экипажа в Иркутск // Изв. ВСОИРГО. 1904. Т. 35. № 2. Иркутск, 1904. С. 127.

Вернуться

22

С 20 октября начиналась полярная ночь. Красное туманное солнце недолго находилось на небе и спешило поскорее укрыться в густом, низко стелющемся тумане.

Вернуться

23

Качуг – по-эвенкийски изба.

Вернуться

24

Летом можно было увидеть эти легендарные корабли. Они ходили по Лене еще в 1920-х гг.

Вернуться

25

В 1920 г. большевики переименовали Знаменское предместье в Маратовское.

Вернуться

26

Сегодня оба эти здания занимает педагогический институт Иркутского государственного университета.

Вернуться

27

Троицкий перевоз находился напротив Троицкой церкви, между сегодняшними улицами Чкалова и Российской.

Вернуться

28

Сегодня Заморская улица носит имя Ленина.

Вернуться

29

Постановление Иркутского губисполкома от 1925 г.

Вернуться

30

Основной вклад сделал купец Балакшин.

Вернуться

31

Много лет назад переименованный в Клинический переулок, сегодня он носит имя Героя Советского Союза Аркадия Сударева.

Вернуться

32

Коломейцев Н. Н. Начало Русской Северо-полярной экспедиции, организованной Академией наук под руководством барона Толля // Изв. ВСОИРГО. 1901. Т. 32. № 1–2. Иркутск, 1902. С. 61–63.

Вернуться

33

Зырянов П. Н. Адмирал Колчак. Верховный правитель России. М., 2006. С. 581; Черкашин Н. А. Адмирал. Трагическая судьба Колчака. М., 2009. С. 120.

Вернуться

34

Большинство исследователей биографии Э. В. Толля называют 1886 г.

Вернуться

35

Синюков В. В. Александр Васильевич Колчак. Ученый и патриот. Кн. 1. М., 2009. С. 170.

Вернуться

36

Зырянов П. Н. Указ. соч. С. 87.

Вернуться

37

Письмо академику Ф. Б. Шмидту. 14 марта 1903 г. // ПФА РАН. Ф. 14. Оп. 1. Д. 159. Л. 6–8. 5 об.–7 об.

Вернуться

38

Там же.

Вернуться

39

НА РС (Я). Ф. 12-и. Оп. 2. Д. 297. Л. 250.

Вернуться

40

ПФА РАН. Ф. 14. Оп. 1. Д. 43. Л. 39.

Вернуться

41

Колчак А. Последняя экспедиция на остров Беннетта, снаряженная Академией наук для поисков барона Толля // Изв. Императорского Русского географического общества (далее РГО). Т. 38. Вып. 3. С. 502–503.

Вернуться

42

Краснов В. Г. Колчак. И жизнь и смерть за Россию. Кн. 1. М., 2000. С. 88.

Вернуться

43

НА РС (Я). Ф. 12-и. Оп. 2. Д. 297. Л. 275.

Вернуться

44

Там же. Л. 278, 279.

Вернуться

45

Разбор подписки «Иркутских губернских новостей» производился с использованием материалов книги иркутского журналиста В. М. Рекуновой «Иркутские истории». 1-я часть (1904–1906 гг.). Иркутск, 2012 (с согласия автора).

Вернуться

46

На Амурской улице, напротив Общественного собрания. Не сохранился.

Вернуться

47

На углу улиц Дёгтевской и Луговой. Сегодня – улиц Чкалова и Марата.

Вернуться

48

Поволяев В. Д. Колчак. Верховный правитель. М., 2003. С. 106.

Вернуться

49

Книга хранится в отделе редкого фонда библиотеки Иркутского университета.

Вернуться

50

Иркутская летопись 1661–1940 гг. / сост. Ю. П. Калмыков. Иркутск, 2003. С. 393.

Вернуться

51

Колчак еще в декабре 1919 г. предоставляет атаману права Верховного главнокомандующего силами Иркутского военного округа и Дальнего Востока.

Вернуться

52

Иркутская летопись 1661–1940 гг. С. 393.

Вернуться

53

Иркутская летопись 1661–1940 гг. С. 417.

Вернуться

54

Мэйдзи – просвещенное правительство. Революция Мэйдзи – это княжеско-самурайское движение, которое свергло сёгунат (засилие власти сёгуна – главнокомандующего и начальника всего аппарата государственной власти), восстановило власть императора, от имени которого и провело необходимые реформы.

Вернуться