Альберто Васкес-Фигероа
Сикарио

Alberto Vázquez-Figueroa

Sicario

Copyright © Vázquez-Figueroa

* * *

Как я вижу, сеньор, вы приехали сюда послушать историю моей жизни. Хотите, чтобы я рассказал про себя… Ну, что ж, так уж и быть. Никакой тайны из этого я не делаю.

Хотя, откровенно сказать, не очень понимаю, что может быть интересного в этом, в моей жизни, но раз уж вы нашли время добраться сюда, за столько километров от своего дома, чтобы послушать меня, то, вполне вероятно, у вас были на это причины достаточно веские. Не мне судить.

Хотелось бы начать, рассказав в какой день я родился, в каком месяце и в каком году, но ни про это, ни про место, где это произошло не имею ни малейшего понятия. Сам-то я о своём рождении, само собой разумеется, ничего не помню, но если это где-то и было отмечено, в чем я лично сомневаюсь, так только в памяти моей мамаши – единственного человека, имеющего более или менее ясное представление о том, где и когда всё это произошло.

А моя мамаша была шлюха.

Проститутка, пьяница, воровка и ко всему прочему, скорее всего, ещё и наркоманка. А то немногое, что приходит мне на ум, вспоминая её, так это – бутылки, катающиеся под ногами по полу, мужчины, с которыми она все время дралась, вонь от блевотины и оглушительный храп, что не давал мне сомкнуть глаз всю ночь.

Также помню, как однажды мы куда-то ехали долго-долго. Было это когда мне исполнилось толи два, толи три года, хотя я всегда подозревал, что это был не простой переезд, а бегство. Побег, наспех организованный, по причине того, что моя мамаша умудрилась обчистить одного из своих клиентов и намеревалась при помощи его денег начать «новую жизнь» подальше от своего городка.

Что меня совершенно никогда не волновало – это то, что мать моя была падшей женщиной, проституткой. И уж не знаю истинных мотивов почему она опустилась до такого состояния, но, если быть совсем откровенным, то думаю, что именно с того самого времени я начал испытывать глубокое отвращение по отношению к женщинам, которые, пользуясь слабостями тех, кто ищет лишь возможность провести с ними немного времени, разбавить, так сказать, одиночество и при этом не очень-то интересуется ценой, но, в конце концов, оказываются без гроша в кармане, с пустым кошельком или совсем без оного.

В городе, куда мы переехали, дела пошли ни сколько не лучше, поскольку моей мамаше тех денег хватило ненадолго и внешние обстоятельства изменились лишь в том, что теперь клиенты были не старые знакомые, заходившие к нам «на огонек», а совершенно не знакомые типы, которых приходилось искать на улицах, где и без неё конкуренция была жестче жесткого, и, ко всему прочему, еще тот холод… жуткий холод, ужасный холод, что пронизывал до самых костей.

По этой ли причине, или по какой другой, но мать стала пить еще больше и все время прибывала в раздраженном состоянии, не упуская маломальской возможности влепить мне оплеуху посильнее или прижечь папироской руку, что по её уверениям было единственным способом успокоить меня хотя бы на несколько минут.

Жили мы в маленькой комнатенке, такой крохотной, что когда она занималась «делами» днем, то меня выставляли на улицу, но когда клиенты приходили к ней ночью, мне ничего не оставалось, кроме как прятаться под грудой одеял, лежать там тихо, не шевелясь, не издавая ни малейшего звука, чтобы не привлекать к себе не нужного внимания и продолжалось это так долго, что иногда не выдерживал и мочился под себя.

Если кто-то из клиентов начинал подозревать неладное, то мамаша успокаивала его, объясняя, что под одеялами спит кот. Она считала, что мое присутствие может каким-нибудь образом смутить или расстроить клиентов и они уйдут, не заплатив.

Следует отметить, что мамаша была далеко не красавица.

Худющая настолько, что кожа еле-еле прикрывала кости, и поскольку все время шлялась не мытая и не чесанная, то ей стоило большого труда затащить к себе в постель какого-нибудь пьянчужку и тем более ублажить настолько, чтобы потом не возникло не нужных разбирательств и опасных проблем.

Вот. Если честно, вам вообще интересно то, что я рассказываю?

Меня всё это ни сколько не волнует, тем более, что то события давно прошедших лет и с тех пор утекло так много времени, что мне иногда кажется, будто всё это происходило не со мной вовсе, а с каким-то другим, чужим человеком.

Так, где мы остановились?

Ах, да!.. Про мою мамашу.

Были ночи, когда, забившись в угол, я наблюдал за тем, что она вытворяла с теми придурками, и вы можете верить или нет, но мне было совершенно наплевать на это, не тревожило, не возбуждало, ни чего не чувствовал.

Есть типы, которые утверждают, что дети просто обязаны любить своих матерей и страдать безмерно, когда попадают в похожие обстоятельства, но мне… но я клянусь, что мать моя представлялась всегда вроде вонючей ведьмы, изредка приносившей в дом немного еды, и любившая меня ещё меньше, чем если бы я был просто тем самым котом.

И, судя по всему, я был для неё единственным, чем она владела, её собственностью и уж, конечно, далеко не самой любимой, а всего лишь спутником или соучастником во всех её несчастьях, на которого она постоянно изливала, не стесняясь, все своё раздражение и разочарование от жизни.

Влепив оплеуху, или отвалив мне пинок, погасив об меня сигарету, она тем самым компенсировала отсутствие стакана с ромом под рукой, но уж если заглядывала в зеркало, что делала, кстати, очень редко, то событие это всегда заканчивалось для меня самым прискорбным образом.

И так продолжалось изо дня в день, и жизнь моя становилась все тяжелей и тяжелей. В прежнем нашем городишке соседки хоть иногда подкармливали меня, делились куском хлеба, но на новом месте, в большом городе, судя по всему, никто не обращал на меня ни малейшего внимания.

Поверьте, сеньор, не так страшно, что за эти четыре года я испытал и голод, и холод, и наблюдал за тем, как какой-нибудь вонючий тип, хрюкая как свинья, рылся своим носом между ног мамаши, как то ужасное чувство, когда ты понимаешь, что ни кому не нужен, что всем совершенно безразлично случится ли с тобой что-нибудь или нет.

Вы можете не поверить, сеньор, но мамаша моя даже не удосужилась придумать мне имя. Не дала ни имени, ни фамилии. Ни какое-нибудь там особенное имя, а самое обыкновенное, самое стандартное, чтобы как-то обозначить меня, а каждый раз, как в разговоре упоминала обо мне, то называла просто «малец» (исп. Chico – Чико), а когда мы оставались одни в комнате, так и вообще никак не называла, потому что и так было ясно, что единственный, кто её выслушивал, был я.

А когда я несколько раз спрашивал её об этом, то отмалчивалась, что навело меня на простую мысль о том, что на самом-то деле она никогда и не собиралась окрестить меня каким-либо образом, и ни одной минуты из своей жизни не хотела пожертвовать на простое дело – поискать способ, чтобы хоть как-то выделить меня среди миллионов похожих на меня детей других проституток, заселивших этот свет.

И потому я навсегда остался Чико (Chico), а когда, спустя уж много лет, нашему обществу понадобилось как-то определиться с моей «юридической персонификацией», то ничего лучшего не смог придумать, кроме как принять фамилию «Гранде» (Grande – Большой), что мне на тот момент показалась ни чуть не хуже, чем какая-нибудь другая фамилия и, к тому же, соответствовала определенным обстоятельствам моей жизни. И, видите сами, что Чико Гранде – вовсе не прозвище, как думает большинство, а всего лишь имя и фамилия, вписанные в мои документы.

Насмешка судьбы над тем, у кого и детства-то никогда не было. Вдобавок, я всегда был таким хилым, таким тщедушным…

Как-то вечером, когда моя мамаша «занималась» с тремя типами и ещё одной шмарой тем, что и представить себе не возможно, особенно если учесть ограниченные размеры нашей комнатушки и кровати, меня выставили на улицу, где я и столкнулся с Рамиро, еще одним сопляком, таким худым, что ноги его более походили на конечности скелета. Рамиро шлялся по улицам без какой-либо определенной цели с того самого дня, как его мать, судя по всему такая же проститутка, что и моя, исчезла в неизвестном направлении, оставив его без крыши над головой.

Рамиро был старше меня всего лишь на год, но о жизни знал уже предостаточно и всегда имел представление, где можно выспаться в сухости и тепле и где можно раздобыть что-нибудь съестное.

С ним я и ушёл.

Ушел окончательно, отчасти, может быть еще и потому, что когда мы добрались до центра города, то я не имел ни малейшего понятия в каком направлении остался мой «дом» и каким образом вернуться туда.

Хотя, откровенно сказать, у меня и мысли такой не возникло, чтобы вернуться и уж тем более ни разу не вспомнил о своей матери.

Центр города очаровал меня сразу же.

Я, проведший всю жизнь в трущобах на окраине, где точно и сказать-то не могу, среди каких-то деревянных лачуг и «улочек» замызганных настолько, что день там казался серым, а ночи непроглядными, вдруг, словно по волшебству, оказался посредине прекрасной площади, окруженной со всех сторон высоченными зданиями с ярко освещенными окнами и роскошными магазинами, с такими удивительными вещами, выставленными в витринах, что никакая пещера Али-Бабы не могла сравниться.

Должно быть, я так и проходил с раскрытым от удивления ртом дня четыре, не меньше.

А Рамиро, тем временем, учил меня жить.

Точнее сказать, «выживать», поскольку, хотя мир вокруг казался пышным, но очень скоро показал свою настоящую, безжалостную и враждебную натуру, где сотни таких же оборванцев, как мы, прочесывали улицы в поисках куска хлеба.

Очень трудно прожить за счет милосердия, когда само милосердие превратилось в источник существования, к которому ты приник в последнюю очередь, да еще если ты самый маленький и у тебя нет никакого видимого телесного дефекта, что помог бы вызвать капельку сострадания со стороны проходящих мимо людей.

В то время я безумно завидовал разного рода калекам: хромоногим, безруким, одноглазым, потому что все, что им нужно было делать – так это усесться где-нибудь на углу, выставить на показ своё уродство и наблюдать за тем, как тарелочка перед ними наполняется сверкающими монетами.

Нам же с Рамирой, наоборот, приходилось бежать рядом с прохожими, беспрестанно дергая за полы пальто и жалобно хныкая, чтобы в большинстве случаев в ответ получить пинок или презрительную пощечину, да и то, хорошо еще, что не наступали на нас своими тяжелыми ботинками.

От того, что все время нужно было смотреть снизу вверх, у меня ужасно болела шея.

На уровне моих глаз оставались лишь Рамиро, какой-нибудь ещё мальчишка, да чья-нибудь собака.

И вот тогда я понял, что отдельно существовал мир взрослых, и эти взрослые не принадлежали к тому же виду, что я или Рамиро, и чья основная обязанность должна была бы заключаться в том, чтобы оберегать, защищать нас, но на самом деле всё оказалось наоборот. Они, эти взрослые, были нашими худшими врагами, потому что именно с высоты их роста нас подстерегали разного рода опасности.

Взрослые гнали нас, лупя изо всех сил, когда мы пробирались в рестораны просить милостыню у тех, кто набивал своё брюхо едой, взрослые вышвыривали нас из теплых подъездов, куда мы прятались на ночь, взрослые пинали нас, когда мы опорожнялись где-нибудь под деревом на площади.

Нам не разрешали пользоваться общественными уборными в барах, и в тоже время, по какой-то причине, не хотели, чтобы мы прилюдно спускали штаны. И то, что было позволено любой собаке, нам же было запрещено, хотя никто так и не потрудился объяснить почему.

И что нам оставалось делать?

Если понадобилось воспользоваться общественным туалетом, будь любезен заплатить, однако, никто и никогда не заставлял тех типов, гордо отсвечивающих золотыми кольцами и такими же часами, и выводил своих проклятых псов на прогулку, чтобы они ходили именно туда, в городские сортиры, а не гадили где придется на мостовой.

Клянусь, лично я никогда не опорожнялся на тротуарах.

Чтобы облегчиться, я обычно подыскивал какой-нибудь неприметный уголок на окраине площади, хорошо закрытый со всех сторон густыми кустами, но и оттуда меня гоняли рассвирепевшие охранники, хотя всего лишь минуту назад равнодушно наблюдали за тем, как огромная овчарка навалила целую кучу почти что под самыми ногами прохожих.

Почему моё дерьмо было хуже собачьего?

Думаю, что, наверное, с того времени я и начал ненавидеть собак, и вовсе не потому, что о них заботились лучше, чем обо мне, и не потому, что их любили и гладили, а потому, что им разрешалось гадить где вздумается.

Что улыбаетесь? Находите это смешным?

Кажется забавным, что в современном обществе любой кобель имеет больше прав, чем пятилетний ребёнок?

Если и в самом деле находите это забавным, то мне кажется – будет лучше, если мы прекратим наш разговор на этом самом месте, поскольку очевидно, что вы просто не сможете понять большинство из того, что я собираюсь рассказать.

Нет, я вовсе не злюсь, только попрошу вас сделать следующее: когда ваш кишечник будет находиться на грани взрыва и вы уже не сможете терпеть дольше, выйдите на улицу и облегчитесь где-нибудь метрах в пяти от того места, где до этого гадила какая-нибудь собака.

Думаете, мне самому нравилось показывать всем и каждому задницу? Думаете, это так приятно вдруг сорваться с места и бежать без оглядки, забрызгав ноги собственным дерьмом?

Первое, чему меня научил Рамиро – это испражняться, не спуская полностью штаны, потому что если в этот не удачный момент вас заметят охранники, то вы просто не сможете убежать и всё это закончится тем, что вас измордуют и, напоследок, еще измажут говном.

И как бы холодно не было, приходилось приспускать немного штаны, крепко их перехватывать внизу, широко расставить ноги и все время оглядываться, потому что обязательно получишь такой пинок, когда меньше всего ожидаешь, что еще и пролетишь несколько метров по воздуху, и вдогонку какой-нибудь сукин сын садовник тебя еще и окатит ледяной водой из шланга.

И не дай Бог, чтобы у вас случился запор!

Вот только не подумайте, что все эти подробности рассказываю вам развлечения ради. Просто я хочу, чтобы вы поняли одну очевидную вещь – для нищего, живущего в большом городе, одинаково сложно как найти еду, так и испражниться, и еще следует учесть, что голод как-то можно перетерпеть, но если ты долго не срешь, то… твой кишечник может лопнуть.

Как насчет стыда?

Очень часто я просыпаюсь в холодном поту от ужаса, потому что мне приснилось, будто я сижу на корточках посреди улицы, а прохожие вокруг смотрят на меня с досадой и отвращением, а некоторые ещё и ругаются.

Помню, однажды я отравился, съев что-то подгнившее из помойного бачка, и ужасно мучился животом, ну и понос, конечно, был, и какой-то тип, проходя мимо, расстегнул ширинку начал поливать меня, пока я сидел на корточках.

Мне тогда еще не исполнилось и шести лет. Меня лихорадило, холодный пот лил ручьем, и, насколько помню, ещё и кровь сочилась из ануса, а эта сволочь мочился мне на лицо и при этом еще насмехался.

Что, уже не улыбаетесь?

Уже не кажется это смешным?

Не стоит беспокоиться, потому что вдруг, откуда ни возьми, выскочил Рамиро с палкой в руках и нанес этому кретину такой удар по концу, что тот, наверное, до сих пор орет как резанный, когда дотрагивается до него.

Для меня Рамиро стал больше чем брат.

Насколько мне известно, никогда у меня не было никаких родственников и, уж конечно, братьев, но, как мне кажется, брат – это не только тот, с кем у тебя одни и те же родители, но и с кем ты можешь разделить и радость, и печаль.

Ну, у нас с Рамиро никогда не было родителей, и уж тем более каких-либо радостей, одни лишь несчастья и горести. И, может быть, поэтому мы с ним чувствовали определенное душевное родство, а может быть и большее, чем чувствуют братья по отношению друг к другу.

Один нож, одно одеяло да оловянный котелок – это, пожалуй, было, всё наше имущество и нам этого, в некотором смысле, вполне хватало, особенно когда находилось что-то, что можно было положить на дно котелка или отрезать ножом, или сухой уголок, где можно было, сжавшись в комочек, согреться под одеялом.

Вообще, Рамиро говорил мало и я соврал бы, если сказал, что мы рассказывали друг другу о своих мечтах, планах на будущее, потому что, если уж быть совсем откровенным, мы об этом никогда и не думал и не знали, что это значит.

Максимум что нам приходило на ум – это вообразить будто мы сидим за столиком в одном из тех роскошных ресторанов и объедаемся до полного изнеможения разными горячими штуками, вкус которых мы знали по объедкам, которые находили в помойных баках на заднем дворе, куда заглядывали глубокой ночью, но… справедливости ради стоит отметить – к подобному мы прибегали лишь в крайне редких случаях.

Бывали, однако, дни когда дождь лил стеной и, казалось, что огромная рука выжимает облака, будто лимон, вот тогда чувство голода обострялось невероятным образом, потому что в такое время все прохожие спешили укрыться в подъездах и никто не хотел задерживаться по такому пустяку, как опустить руку в карман и кинуть нам несколько монет.

Окна в автомобилях закрывались, и самое большое, что ты мог получить, стоя на краю тротуара – это поток грязной воды, когда проезжающий мимо автобус окатит тебя с головы до ног.

От этого холода ты начинаешь весь дрожать, и при этом голод усиливается еще больше.

Те дни, когда шёл дождь, были самыми тяжелыми. Очень тяжелыми.

Приходилось спать в мокрой одежде, а на следующий день всё тело так и ломило. И когда ты просыпался, в каком-нибудь уголке, сухом, защищенном от ветра, и слышал, как дождь продолжает шуметь снаружи, то внутри возникало такое невероятное чувство тоски, что легче было умереть, чем выйти на улицу, навстречу новому дню.

Однако мысль о самоубийстве никогда не приходила мне в голову.

Ни мне, ни какому-нибудь другому пацану, с кем я был знаком в те дни.

Достаточно было того, что голод и холод постоянно хотели добить нас. Так зачем же облегчать им работу? Пусть постараются, пусть потрудятся.

Опыт показал, что чем тяжелее жизнь, чем больше ты бьешься за неё, тем меньше желаний возникает потерять её, особенно, как это было в моём случае, когда и не знаешь другой, лучшей доли.

В свои семь лет я находился на таком дне жизненного колодца, что хуже обстоятельств и вообразить себе было невозможно, а потому все, что могло случиться дальше, просто не могло быть хуже, чем тогда, а это несколько обнадеживало и означало прогресс в делах. Какой – никакой, но прогресс. И это в некоторой степени придавало мне мужества, а потому мысль о самоубийстве как-то не приходила в голову.

Но знай я на тот момент насколько ошибался в своих оценках, то… наверное, все могло бы повернуться по-другому и рука бы не дрогнула.

Вспоминая прошедшие дни, совершенно точно могу сказать, что почти все наши мечты и желания на тот момент были про дождь, чтобы он прекратился раз и навсегда.

Потому что пять серых, однообразных дождливых дней превращают мальчишку-попрошайку в мальчишку-вора.

И так уж получалось, что даже сама Природа была против таких, как я, кто и без её помощи все время находился на грани между жизнью и голодной смертью.

Летом, когда устанавливалась хорошая погода, когда все идут по улицам расслабленные, довольные, спокойные, в такое время выпросить монетку не представляло труда, а также от жары и чувство голода немного притуплялось, но с приходом зимы, мало того, что и милостыни никто не подаст, так еще от холода голод становился просто волчьим.

Поэтому иногда приходилось и подворовывать. Что тут поделаешь?..

Но, лично мне, воровать не нравилось, и не потому, что имею что-то против, какие-то особенные причины, а по одной единственной причине: это слишком опасно.

И именно тогда, когда мы промышляли воровством, мы и познакомились с Абигаил Анайя.

Можете представить себе?! Он был старше нас на пару лет, но уже воровал по-взрослому, но самое главное – у него были и имя, и фамилия. Настоящее имя и настоящая фамилия.

Рамиро был Рамиро, я – Чико, и почти все, кто крутился с нами на улице, откликались либо на какое-нибудь прозвище, либо по имени, но его имя и фамилия – Абигаил Анайя, были прописаны в метрической книге и это в нашем понимании была невиданная редкость, а потому он требовал, чтобы к нему обращались не иначе, как по имени и фамилии, а по-другому он не реагировал вовсе и не отвечал.

И про это знали все.

Следует отметить, что в воровском деле он преуспел, потому что никто иной, но именно его отец показал ему основы этого «ремесла». И нам наконец-то повезло, поскольку в то время старика как раз упрятали за решетку и Абигаил искал кто бы у него поработал «приманкой», как когда-то он сам делал, орудуя вместе со своим папашей.

Все происходило в соответствии с простым сценарием: Рамиро и я отвлекали внимание сотрудников магазина, а он тем временем заканчивал «работу». И в этом он был настоящим мастером.

Он всегда был одет аккуратно, во все чистое, на ногах ботиночки, а на плечах желтый не промокаемый плащ. В магазин он входил с выражением мальчика-паиньки, в руках держал список того, что якобы послала купить его мама. Он останавливался около кассы и терпеливо ждал своей очереди, помогал престарелым сеньорам выносить пакеты и выкатывать тележки.

И в этот момент в магазин врывались мы с Рамиро, такие грязные, такие вонючие, с глазами дикими и голодными, готовые схватить любую колбасу или кусок хлеба, что подвернутся под руку. Все внимание, конечно же, обращалось в нашу сторону, и, не смотря на наши отчаянные протесты и вопли, что «нам нечего есть», все дружно кидались выпроводить нас вон из магазина, и в это время, воспользовавшись общей суматохой, Абигаил хватал, что ему приглянулось и исчезал будто по волшебству.

Лично я никогда не мог понять, как это у него получалось. То он сидел где, например, сидите вы, а потом вдруг раз!.. И через секунду его уже нигде не было или возникал неизвестно откуда, когда его никто и не ждал вовсе.

Добытое мы потом делили на четыре части: две доставались ему, а оставшиеся две были наши с Рамирой. И это было справедливо, потому что если нам и доставались пинки и подзатыльники, то в случае, если бы Абигаил попался с наворованным, его немедленно отправили в Сесквиле, откуда, скорее всего, он вышел бы измордованный и со сломанными пальцами.

Мы были детьми и ни у кого не было ни малейшего права ни задерживать нас, ни отсылать куда-нибудь за решетку, а потому единственное, что могли с нами сделать – это избить до полусмерти, чтобы раз и навсегда отбить охоту воровать. Но, действуя таким жестоким образом, они всё равно не могли заглушить в нас чувство голода, а голод всегда побеждает страх перед побоями.

И можете не сомневаться сеньор, что если и существует что-то более ужасное, чем полицейский вооруженный дубинкой и готовый переломать тебе ребра – это чувство голода, что начинается в желудке, где-то сверху, под ложечкой, а затем расползается и доводит тебя почти до судорог, и вот тогда начинаешь понимать, что под вопросом уже находится всё твоё существование, твоя жизнь, какой бы она не была на тот момент.

Та зима выдалась на редкость суровой.

День за днем непрерывно шел холодный дождь. Изо дня в день – дождь, холод и тоска. Улицы все опустели, словно вымерли. Отели и рестораны стояли без посетителей и, соответственно, в помойные баки ничего съедобного не выбрасывалось, а нас-то, бедолаг разных, столько было на улицах! И что делать?

А тут новая напасть.

С гор, из деревень, из трущоб, где непролазная грязь поднималась уж до самых колен, начали приходить новые несчастные.

Они шли, как наступает саранча, как нашествие изможденных скелетов, готовых на все, лишь бы вернуться к жизни.

И их голод во много раз превосходил мой голод.

Знаете, и мне не верится, что такое могло быть!

Самому трудно поверить, что той зимой, я иногда ощущал себя, как бы, выше, как бы, значимей, сильней, чем кто-то другой, и это после стольких лет нескончаемых несчастий и лишений. По сравнению с теми людьми я был уже своего рода «ветераном», который знал в каком мусорном баке можно найти еду, где можно укрыться от дождя и выспаться.

Именно в те дни я узнал, я понял, почувствовал, что такое смерть.

Абигаил Анайя исхитрился каким-то образом открыть дверь в грузовике, что принадлежал компании, занимающейся перевозкой мебели, и там мы ночевали, все трое, в сухости и тепле, защищенные от ледяного ветра, непрерывно дувшего с гор, а на утро, когда уже собирались уходить, то под грузовиком обнаружили труп женщины, которая, по-видимому, накануне пряталась там от непогоды.

Ночь выдалась очень холодной и скорее всего она замерзла, кожа у неё посинела. На вид была она еще молода, одета в темное пончо и цветастую юбку, что носят женщины из горных селений, босая. И еще нам показалось, что она улыбалась, словно давала понять будто там, где она сейчас пребывает – несравненно лучше, чем здесь, на земле.

Мы вылезли из грузовика и расселись вокруг, смотрели на неё, пока не объявился хозяин фургона и не начал ругаться на «сукину дочь», что нашла место где издохнуть.

Должно быть, он очень спешил, и встреча с полицейскими совсем не входила в его планы.

То, что произошло дальше удивило даже меня, и так врезалось в память, что сейчас, по прошествии стольких лет, абсолютно ясно могу представить ту сцену. Внимательно изучив положение тела под колесами, тот тип забрался в кабину, запустил двигатель, после этого поманеврировал немного и уехал, не задев тело.

А она так и осталась лежать на дороге, повернув лицо к небу, откуда опять начал моросить мелкий дождь и продолжала улыбаться.

В этот ранний час редкие прохожие останавливались на мгновение посмотреть на странную группу из покойницы и трех перепуганных мальчишек, и спешили дальше по своим делам. А она так и осталась лежать на мокрой мостовой, пока не открылся соседний музыкальный магазин, и кто-то наконец решился вызвать полицию, поскольку совершенно справедливо посчитал, что начинать торговлю и включать музыку, когда перед входом лежит покойник – несколько жутковато.

Вам нравится сальса? Лично я предпочитаю кумбия.

Единственным удовольствием в те годы для меня было встать пред витриной какого-нибудь музыкального магазина на Каррера Септима и танцевать часами в ритм музыке, что громыхала из репродукторов, зазывая прохожих купить какой-нибудь диск.

И еще мне очень нравились разные рекламные плакаты.

Ну, те, с глянцевой поверхностью, где были изображены красивые женщины и улыбающиеся музыканты, играющие на сложных, блестящих инструментах. Для меня, для мальчишки, это представлялось отражением какой-то не земной, райской жизни. Я замирал перед витринами, как загипнотизированный, разглядывая те картинки, и, когда не было дождя, то лишь чувство голода могло сдвинуть меня с места.

Но в ту проклятую, бесконечно долгую зиму и музыка звучала как-то по-другому – уныло, что ли.

Кумбия и меренге появились на свет, чтобы танцевать под лучами ослепительного солнца и при этом истекать потом, а не тогда, когда трясешься от холода, и промокшее насквозь пончо висит на твоих плечах, словно надгробный камень.

А дождь всё продолжался, сеньор.

День за днем, минута за минутой. Такой тихий, такой молчаливый и не заметный, что и человеческое ухо не могло уловить его движение. Посреди ночи я иногда просыпался, брал фонарь и светил наружу, чтобы убедиться, что дождь продолжается, такой монотонный и одновременно неумолимый, без малейшего движения воздуха, без ветерка, уверенный в себе и в своей всё подавляющей силе, абсолютно безразличный к отчаянию и беспомощности человека.

Видели когда-нибудь такой дождь? Видели, чтобы неприметная, тихая вода была способна парализовать весь город, потому что капля за каплей проникла в самые глубокие, самые отдаленные уголки его основания, затопив улицы, промочив кабели, остановив автомобили, проникнув внутрь электрических лампочек и пропитав холодной водой всё вокруг, и человеческие души в том числе?

Это было словно проклятие, ниспосланное на наши головы небесами, чтобы показать никчемному человечеству, что, для того чтобы покончить с ним и вычистить все скопившееся на земле дерьмо, вовсе не нужно свирепствовать и бесноваться, а достаточно лишь начать мочиться ему на голову, и делать это до тех пор, пока люди сами не начнут умолять, чтобы их наконец-то утопили.

И вместе с дождем в город пришли новые голодные.

Зачем? Что они искали здесь, среди всего этого бетона? Редким было утро, когда на улицах не находили трупы людей, что по большей части умирали не от голода и холода, а скорее от парализующего страха и отчаяния. То были «чолос», голод согнал их сюда из деревень, превратившихся в трясину, а на новом месте у них так и не получилось «пустить корни» среди всего этого враждебного асфальта.

Быть бедным – это одно дело, но превратиться в жалкое ничтожество – совсем другое.

Не знаю сеньор, может быть вы и не поймете разницу, или там, откуда вы приехали, не существует видимой разницы, видимой границы, что разделяет тех, кто способен переносить голод с высоко поднятой головой, и тех кто изгибает холку подобно зверю, но, хочу лишь отметить, что те, кто живут в горах – живут там без малейшей надежды, а спустившись в город умирают от отчаяния.

Я-то был нищим с самого рождения и потому сам процесс выживания воспринимался как нечто естественное, и тяжкое ощущение одиночества, когда тебя окружают миллионы безразличных лиц, не очень-то и давил на мою психику, в отличие от тех, кто приходил в город из далеких деревень.

Если «чоло» входит в магазин с целью прикарманить кусок хлеба, то от всего этого неонового света и подозрительных взглядов охранников его, как бы, парализует, так что он и сдвинутся с места не может, не то что украсть. Если он садится на ступени перед входом в церковь и молча протягивает руку – это не значит, что он просит милостыню, он просто ждет.

И тем более ни у кого из них не было такого сообщника, как Абигаил Анайя. Никто из них не был способен преследовать прохожего на протяжение четырех и более кварталов, изводя его своим нытьем, пока у того не лопнет терпение и он не вытащит из кармана монету-другую, чтобы швырнуть на мостовую, под ноги.

Им не ведомы были ни лучшие в городе рестораны, ни задние дворы этих ресторанов, у них не было полезных знакомств с поварятами, что могли припрятать, а потом передать нам кусочек, другой, они не умели проскользнуть в дверь перед самым закрытием, чтобы спрятавшись где-нибудь на лестничной площадке, преспокойно выспаться.

Ничего из этого они не знали. Это был не их мир, а потому постоянно пребывали в агонии.

То была суровая зима, сеньор, суровая и жестокая. Проклятая зима… Она принесла нам не только голод и болезни, убийственную усталость и смерть, но еще пригнала на нашу беду сотни несчастных крестьян, которым и возвращаться-то было некуда.

А потому борьба за кусок хлеба стала не переносимая.

Они были что мухи, что промокшие насквозь крысы, которые чуть обсохнув и осмотревшись, тут же начинают скалиться и готовы наброситься на первого попавшегося на их пути; потерявшие надежду звери, ожившие или выползшие при первых лучах солнца из своих, похожих на могилы, нор.

И только когда дожди закончились, мы поняли сколько их на самом деле и как велик был их голод.

Первый, кто оценил размеры надвигающейся опасности, был, конечно же, Абигаил Анайя.

– Если мы позволим им обосноваться на «Нашей Территории», то они вышвырнут нас – сказал он – Потому что этих «сукиных детей» с каждым днем становится всё больше и больше, а нас не прибавляется.

Тогда я до конца не понял смысл этих слов, но все равно поверил ему, потому что, во-первых, он был старше всех нас, во-вторых, был самым ловким и сметливым и, в-третьих, когда дела шли совсем уж плохо и еды не хватало, то мы всецело зависели от него. То, что он назвал «Нашей Территорией» простиралось от Площади де Торос до Кладбища и от Авенида Элисер Гайтано до Двадцать Четвертой улицы.

Не так уж и много, если смотреть на карту, но для нас это была лучшая часть города с ресторанами и кинотеатрами, с цветочными магазинчиками и ещё одним роскошным отелем, чьи постояльцы время от времени кидали нам даже купюры, не только монеты, и уйти отсюда означало переместиться ближе к центру города, где хозяйничали мальчишки постарше, что было чревато, там могли и порезать физиономию, чтобы отбить охоту домогаться до чужих «клиентов».

Мне тогда исполнилось где-то семь… или восемь лет, и в том возрасте для нас проще было «работать» в спокойном районе, надеясь в основном на чье-то милосердие, оставляя небольшое воровство на рынках и в магазинах в качестве последнего средства. Тогда как в восточной части города, начиная с Двадцать Второй улицы вплоть до Третьей, простирались настоящие дикие джунгли и там с тобой могли сделать все, что им на ум придет.

Кстати: мы прекрасно знали, что были слишком малы, худы, грязны и потому малопривлекательны, чтобы заинтересовать какого-нибудь пьяного извращенца, чтобы кого-нибудь из нас изнасиловали в темной подворотне, а уж пьяни всякой и насильников всегда хватало в трущобах.

Представляете, что значит, когда вам в «невинном» возрасте порвут задницу?

А это означает, что её могут изодрать настолько, что всю оставшуюся жизнь вы не сможете терпеть и будете все время гадить на себя.

Абигаил Анайя знал про это, ему отец рассказал, и потому сама идея покинуть хорошо изученный и полностью освоенный район его ужасала.

И не то, чтобы мы были единственными «хозяевами» этого района. Нет. Другие нищие заходили сюда также. Заходили и уходили. Но постоянно здесь обитали еще две группы: одна из них жила у ворот Площади де Торос, а другая состояла из двух девчонок и одного пацана, с кем мы постоянно дрались по воскресеньям около «Старого Дома».

Абигаил Анайя, хоть и не был самым старшим, но был более сообразительным, и как-то умудрился примирить и объединить всех, после чего нас стало уже одиннадцать.

– Либо мы держимся вместе, либо нам конец, – сказал он. – Потому что здесь уже рыщут два козла «чолос» и каждый из них на целую голову выше любого из нас, а они, что ястребы, если появится один, то оглянуться не успеешь, как налетят другие.

– А они сильные.

– И их двое.

– Очень сильные. Сильнее нас.

– Но их всего двое. И, к тому же, они не разговаривают друг с другом. Ходят раздельно. Один из них из Бойяка, а другой из Толима, а это люди, которые настолько терпеть не могут друг друга, что и страх перед голодом не может заставить их сблизиться.

На вид им было лет пятнадцать, или около того. По улицам они ходили с таким видом, словно готовились к прыжку, взгляд какой-то скользящий, глазки постоянно бегающие из стороны в сторону, выискивающие жертву – всё это создавало малоприятное впечатление. Особенно тот, что был родом из Толима. Здоровенный детина, с плечами как у «чиркалеро». Должно быть, неплохо питался в лучшие времена.

Эти «чиркалерос» зарабатывают себе на жизнь изготовляя кирпичи, перетаскивая их на себе с места на место. Работа тяжелая. И если от напряжения спина у такого парня не ломалась, то со временем ребята набирали такую силу, что с одного удара могли проломить голову.

И тот тип, безо всяких сомнений, был очень опасен для нас, тем более, что все мы ростом не доходили ему до груди, да и в годах уступали, а потому у Абигаил Анайя было предостаточно причин сделать все возможное, чтобы мы объединились, иначе… всем пришлось бы уйти.

И вдруг до нас дошло, если раньше мы считали, что у нас ничего не было, то теперь так выходило, что нам придется защищать небольшой кусочек города, не шире четырех улиц, с помойными баками, с отхожими местами, с милостынею, которую мы получали от прохожих… защищать наши уже помойные баки, нашу милостыню и наш кусок города.

И Абигаил Анайя начал убеждать нас, говорил он чисто ангельским голосом.

В тот день он пришел к нам без своего привычного желтого дождевика, босой, грязный и лохматый, словно не мылся с самого рождения и голос у него изменился тогда, говорил он не так, как обращался к туристам или общался с хозяином лавки, показывая ему липовый список покупок, за которыми его якобы послала «мама», говорил много и голосом стал похож на кривого Ипполита, изрекавшего всегда больше слов, чем мы знали.

И можете поверить мне сеньор, но тем вечером, на лужайке, что поднимается от Десятой улицы к Площади де Торос, родился лидер, и очень скоро никому из нас уже не приходило в голову подвергать маломальскому сомнению каждое его слово, каждый его приказ.

– Первое, что мы сделаем – это займемся тем «чоло» из Толима – указал он – а потом уже другим.

Так на свет появилась «Банда Пожирателей Крупной Дичи». Звонкое название, неправда ли, тем самым мы пытались посеять панику в рядах наших врагов, но, откровенно говоря, такое название не выдержало проверки временем и очень скоро по причинам, о которых расскажу немного позже, шайка наша переименовалась в «Банду из Бетона» – тоже не плохо, звучно и со смыслом, и под этим названием нас все и знали.

Как вы помните Абигаил Анайя поднялся до уровня нашего вожака, и первое, что сделал – организовал «работу» в группе таким образом, что уже через неделю мы знали все о перемещениях здоровяка «чоло» из Толима: мы знали где и как он ест, где срет, где спит, в каком месте напивается до бесчувствия, когда ему удается раздобыть пригоршню песо, продавая «дворники», что крал с автомобилей, оставленных на ночь в нашем районе.

А тут еще начали переделывать площадь у фонтана, мостить по-новому, расширять тротуары. Субботним вечером мы терпеливо дожидались нашего «подопечного», когда, покачиваясь, он доберется до входа в кинотеатр и забудется где-нибудь в углу пьяным сном.

Проснулся он на следующий день ближе к полудню, посредине площади, сидя на старом стуле без сиденья. Протерев глаза, но не протрезвев полностью, парень начал с диким видом озираться кругом, стараясь изо всех сил понять каким же образом оказался в том месте, но ни встать, ни тем более уйти он не мог, потому что ноги его по самую щиколотку увязли в уже застывшем бетоне.

До сих пор меня разбирает смех, когда вспоминаю ту сцену! Что за чертенок был Абигаил Анайя, такие шалости придумывал!

Представляете, что чувствует человек, вдруг превратившийся в живую статую посреди площади?

Люди собрались вокруг, но никто не осмеливался подойти поближе, справедливо опасаясь, что попадут в похожую ловушку из застывающего бетона, а бедолага тем временем орал и завывал как сумасшедший, раздирая кожу и выворачивая суставы, стараясь изо всех сил высвободить свои ноги.

Денек и в самом деле выдался для него крайне не удачный, вокруг не было ни одного рабочего, и вдобавок никто не осмеливался пройти вперед, освободить его из бетонного капкана.

Подошли два полицейских. Посмотрели на происходящее, пообещали вызвать патруль и ушли, больше их не видели. Какой-то добрый гражданин побежал к телефону, но остановился на пол дороге, потому что не знал кому именно нужно звонить в такой ситуации, две дамочки, стоя с краю, довольно долго возмущались и размахивали руками, призывая всех помочь бедолаге, но никто так и не вызвался, а четверо или пятеро сопляков гоготали до слез и один из них швырнул банан, чтобы несчастный «чоло» подкрепился немного, но когда время подошло к обеду, то все просто развернулись и ушли.

Бедолага так и сидел на провалившемся стуле, отчаянно хлюпал носом и глотал сопли.

В какой-то момент проделка наша показалась мне чересчур жестокой. И хотя тот парень казался нам ужасно взрослым, но на самом деле ему было всего лет пятнадцать, не больше.

Второй «чоло», из Бойяка, также пришел на площадь, но пробыл там недолго. Внимательно посмотрел на происходящее, перевел взгляд на нас, осмотрел каждого, понял что к чему, и, не проронив ни слова, развернулся и пошел в сторону центра, больше мы его никогда не видели.

А потом начался дождь.

Немногие прохожие разбрелись по домам или скрылись в кинотеатре, и на площади остались лишь живая «статуя-чоло», да «Банда Пожирателей Крупной Дичи» в полном составе, что, рассевшись по краю площади, безучастно наблюдали за страданиями несчастного.

И то был магический момент, сеньор. Хотите верьте, хотите нет, но первый раз в жизни я испытал удивительное чувство принадлежности к чему-то, ощущение того, что я кто-то и что одновременно я часть чего-то большого. В тот день я понял, что, несмотря на мою внешнюю худосочность и физическую слабость и огромный голод, разъедавший меня изнутри, я был силен, и сила эта происходила оттого, что таких хворых, тщедушных, вечно голодных и несчастных вокруг было несметное количество.

Для меня тот «чоло» был почти уже взрослым, и в летах своих и ростом превосходил почти вдвое, но все равно мы его «сделали» и сейчас он сидел перед нами с закатанными в бетон ногами, жалкий, побежденный, бессильный, как никто другой в этом мире.

От страха он обмочился, штаны его промокли и под сиденьем, на бетоне образовалась маленькая желтая лужица.

Когда стемнело, Абигаил Анайя подошел к нему и, показав долото и тяжелый молоток, тихо, но внятно сказал:

– Бери. Убирайся отсюда и больше не возвращайся!

Швырнул всё это к его ногам, и мы покинули площадь с победоносным видом. Свою победу мы отпраздновали у фургончика доньи Алсиры, где Абигаил купил нам по пирожку со свининой.

И это уже было что-то, дорогой сеньор! И это что-то было значимо, весомо!

У Абигаила Анайя получилось превратить всех нас одиноких, беспомощных, забытых Богом членов «Банды из Бетона» во что-то похожее на семью, где всё делилось поровну и в том числе голод и нужда, всё делилось в соответствии с теми «демократическими нормами», о которых говорят чуть ли не на каждом углу, как бы это смешно не звучало. И теперь никто уже не ложился спать с желудком более пустым, чем у соседа.

Лично я больше симпатизировал Рамиро, с кем нас объединяли долгие годы нужды и много другого, о чем сейчас не стоит упоминать, но все-таки следует согласиться с тем, что наш Лидер, наш Главный обладал и достаточным хладнокровием, и более тонкой интуицией и многими другими качествами, благодаря которым мы стали… ну, не то, чтобы сильнее или заняли позиции выше, чем пацаны из соседних районов, но превратились в группу достаточно уважаемую.

Конечно же, в дневное время нам не удавалось полностью перекрыть проникновение на нашу территорию некоторых взрослых попрошаек и с пол дюжины разного рода молокососов, но, как только солнце скрывалось за горизонтом и опускались сумерки, район превращался в закрытую зону. На радость нашим соседям, проживавшим в том же районе, удалось извести многих ночных воришек, имевших обыкновение обчищать припаркованные вдоль обочин автомобили, за что нам было позволено обосноваться в маленьком подвале на углу Двадцать пятой и Девятой, который для многих из нас стал первым настоящим домом.

Там у нас стояла большая кровать, было несколько одеял, на полу лежал толстый картон, защищавший от сырости, был стол и три стула – огромная роскошь, и несколько деревянных ящиков, на которых также можно было сидеть, а с потолка свешивалась маленькая лампочка, тайком подсоединенная проводом к кабелю уличного фонаря.

Спали мы вповалку, прижавшись один к другому. По крайней мере, это было достаточно сухое и надежное место, и в некоторой степени теплое.

Было нас семь мальчишек и четыре девчонки.

Что вы смотрите? Нет, не было. На то время никаких различий между нами не было. Секс это то, что находится под животом, но нас больше заботил сам живот.

Аманда, Рита, Филомена и еще одна «блондиночка», чье имя вспомнить не могу, потому что она ушла первая, одевались как мы, разговаривали как мы и были такими же грязными, и дрались точно также, как мы, и потому особенно никого не волновало то, что мочились они сидя на корточках, а не стоя перед стеной.

Если память меня не подводит, то Рита, Аманда и Плешивый Рикардито были родственниками – брат и сестры, и всем рассказывали, что в город они пришли вместе с родителями, и что родители были людьми хорошими и добрыми, но, тем не менее, в один прекрасный день их всех троих оставили на лавочке в парке и больше о тех «хороших и добрых людях» никто ничего не слышал.

Рикардито рассказывал, что когда он понял, что их бросили посреди не знакомого города, то у него от переживаний вылезли почти все волосы и больше уже не росли, чтобы мы не делали, даже после того, как начали втирать ему в кожу смесь из мякоти дыни и ослиного дерьма – верное и проверенное средство, но в его случае и это не помогло.

Нет, в этом нет ничего удивительного. Лично я знаю тысячи подобных случаев, когда вроде бы нормальные с первого взгляда люди бросают своих детей и исчезают без следа.

И, несмотря на то, что все вокруг говорят, сеньор, будто главная проблема моей страны заключается в недостатке экономических ресурсов, в торговле наркотиками или безрассудном насилии, на самом-то деле самая главная проблема в том, что почти половина сограждан не имеют ни малейшего понятия как это быть ответственными родителями.

Важность и значимость мужика здесь определяется количеством женщин, которых он обрюхатил, а для женщин самое главное, чтобы рядом всегда был мужчина, который должен их оберегать и защищать.

Логичный результат всего этого – очень быстро дети становятся обузой, не нужным грузом ни для папаши, озабоченного своими сексуальными желаниями, ни для мамаши, волокущейся следом за своим мужиком, и так получается, что половину городского населения составляют ублюдки-дети, брошенные или незаконнорожденные.

Или незаконнорожденные и одновременно брошенные.

Женщина с двумя или тремя малышами от разных отцов вряд ли найдет кого-нибудь, кто согласится создать с ней семью, и, в конце концов, наступает такой момент, когда желание жить и желание найти нового мужчину превосходят её материнские чувства.

Во всяком случае, это мир в котором я вырос и подобную картину я наблюдаю вокруг на протяжении всей моей жизни.

Но, вроде как, подобные рассуждения не имеют к нашему разговору никакого отношения.

Дело ваше, конечно же, но если появились сомнения и хотите воочию убедиться в правоте моих слов, то садитесь на самолет, летите туда и все это увидите своими собственными глазами.

Моя задача – рассказать о собственной жизни, и этого вполне достаточно, а брызгать слюной от возмущения – занятие никчемное.

И так, где мы остановились? Ах, да! В подвале «Банды из Бетона», «Гальяда из Бетона».

Хорошее то было время! Лучшее из всего моего детства, хотя продолжался этот период не так уж и долго. Время, насыщенное событиями, интенсивное время. А тут еще установилась теплая и сухая погода. Первый раз в моей жизни радостных моментов стало больше чем моментов досадных, и счастливые воспоминания как-то прикрыли собой бесконечные ночи, полные страхов и огорчений.

Одиннадцать ребятишек, вооруженных камнями, палками и ножами – это уже сила, способная заставить кого угодно уважать себя. И когда мы обещали владельцу автомобиля, лавки или ресторанчика, что никто не посмеет посягнуть на его имущество, то, будьте уверены, так оно и будет.

Брали деньгами или «натурой» – продуктами или вещами. И, следуя указаниям Абигаила Анайя, наша основная задача теперь уже заключалась не в том, чтобы попрошайничать, преследуя прохожих, или рыться в помойных баках, а следить за тем, чтобы ни один чужак, ни один «подозрительный» тип не проникли на нашу территорию и не причинили вреда имуществу тех, с кем мы заключили соглашение.

Должен сознаться, что такое положение дел заставляло меня гордиться самим собой и это, наверное, был единственный раз, когда я находился на стороне законе… ну… не совсем на стороне закона, скорее на стороне общественного порядка, так оно будет звучать правильнее. На стороне тех связей и договоренностей, которые, как вы знаете, не совсем то, что подразумевает закон.

Помню, как один тип, вооруженный ножом, ограбил кассу кинотеатра, что располагался на площади, и кинулся наутек по улице Элисер Гайтан.

И как он бежал! Вы должны были это видеть. Как в фильмах про гангстеров.

Вы и представить себе не можете, что чувствовал тот субъект, когда увидел, как за ним гонятся и швыряют камни в спину пять ребятишек вот такого росточка…

Один из камней угодил ему прямо в спину, а Рита, броску которой мог позавидовать любой профессиональный бейсболист, попала ему точно в темечко, после чего он кубарем полетел на землю, но тут же вскочил на ноги и выхватил нож, когда же увидел нас с камнями в руках, посмотрел в наши глаза полные ненависти, то понял, что, похоже, мы его здесь и убьём, после чего быстренько положил деньги на землю и убрался восвояси.

И если бы он не отдал деньги, то, поверьте, сеньор, мы бы там его и кончили.

Серьезно, нам было не до игрушек.

Чтобы понять, что такое «Банда из Бетона», нужно было пожить там, помаяться с наше, перетерпеть, что мы терпели. И если в банде вас перестанут уважать, то на следующий день вы уже никто.

Девять лет. Может чуть меньше. Никогда точно не знал сколько мне лет, да и возраст «гамина» (прим. беспризорного) из Боготы не очень совпадает с возрастом остальных детей.

Его жизнь пролетает гораздо быстрее, а смерть наступает раньше.

Особенно смерть.

У Ипполита вдруг начался жуткий понос, и он часами напролет сидел над тазиком зеленый, как салатный лист.

Он и так-то был худенький, а через четыре дня прямо весь высох, остались одни кожа да кости, и говорил так тихо, что невозможно было понять: то ли просит что-то, то ли пукает.

Видели когда-нибудь таких маленьких птичек, птенцов, которые вываливаются из своего гнезда и не могут вернуться обратно, и солнце высушивает их тельца настолько, что они становятся похожими на невесомые комочки из пуха и перьев? Приблизительно также помер и бедняга Ипполит, застыл над своим тазиком, прислонившись к стене, с высунутым наполовину языком из открытого рта. Он как сидел на корточках, с поднятыми кверху коленями, так и закоченел, и нам пришлось хоронить его, положив на бок.

Похоронили на площади, слева, если смотреть на статую, метрах в четырёх, на спуске, где проспект изгибается.

А через несколько дней нас покинула «блондиночка».

У неё появились груди, прошла первая менструация и она начала как-то странно поглядывать на нас. И вскоре решила зарабатывать на жизнь сама, ушла в центр заниматься проституцией.

А что вы ожидали? В таком возрасте и при подобных обстоятельствах выбор не так уж велик: либо ты это делаешь за деньги, либо с тобой это сотворят силой, первый вариант гораздо рентабельней и практичнее.

Никогда не знал откуда она пришла, а она ничего о себе не рассказывала. Да я и сомневаюсь, что она полностью понимала каким образом сразу превратилась в женщину, без того, чтобы задержаться где-то посередине, в пресловутом девичестве. Это выглядело так, словно несясь по инерции, она проскочила промежуточную станцию между детством и проституткой, где можно было бы сойти и изменить свою судьбу, судьбу одинаковую для них для всех – рожать одного за другим таких как я.

Могу поклясться, что сейчас у неё уже пять или шесть сопляков, готовых повторить все её ошибки.

Нас осталось девять, но и в таком уменьшенном составе мы были достаточно сильны, чтобы продолжать защищать наш кусочек города, но спустя месяц случилось самое страшное – из тюрьмы вышел папаша Абигаила Анайя.

Только я и Рамиро знали, что каждое воскресенье он ездил в тюрьму и предавал туда одежду, еду, сигареты и большую часть денег из своей доли. Мы знали об этом, но никому не рассказывали, и потому обиделись, когда он не поделился с нами известием об освобождении отца.

Где-то за две недели до этого он начал как-то странно вести себя – всё время нервничал, и то впадал в бурное веселье, то ни с того ни с сего делался раздражительным, злился на нас, когда мы точь-в-точь не исполняли его приказы или шалили чрезмерно, а потом и вовсе перестал руководить нами, будто чувствовал, что его лидерство в банде подходит к концу.

Господи, до чего же мне было больно смотреть как он уходил! У меня было такое чувство, будто я опять осиротел. Точнее сказать не «опять», а просто осиротел. Отец должен заботится о безопасности своего ребенка, должен защищать его, и хотя Абигаил был старше меня всего-то на пару лет, но именно то редкое чувство защищенности он подарил мне.

И как я ненавидел того человека. Выглядел он таким большим, таким взрослым, уверенным в себе, что поневоле возникал вопрос – а зачем ему вообще понадобился Абигаил? Оставил бы его с нами. Они были похожи… очень похожи, та же походка, та же улыбка и те же движения, такая же уверенность в себе и тот же голос, без особенных интонаций, но, тем не менее, способный выделить важное в сказанном, не позволяющий ни на миг усомниться в истинных намерениях.

И всем было ясно, что хоть это и были два отдельных человека, но вместе они составляли одну единую семью и, к тому же, были счастливы.

Не должен он был приводить его.

Уж столько лет прошло с того дня, но я все еще упрекаю его за это.

Нет, не должен был показывать, как гордится своим отцом, и уж тем более ткнуть нас физиономиями, что его фамилия не придумана, не обман какой-нибудь, а самая настоящая, как подобает иметь человеку.

Сеньор, я знавал «гаминов», у которых были матери. В том числе нескольких ребят, кого их матери любили по-настоящему, но Абигаил Анайя был единственным, кто мог похвастаться, что у него есть отец, человек, который может взять за руку, погладить по щеке, взъерошить волосы…

Наверное, это звучит глупо, но чтобы вы поняли о чем я говорю, представьте себя мальчишкой и вдруг вы обнаруживаете, что ваш друг не кто иной, а племянник самого Мандраке (популярный герой комиксов: маг и сыщик прим.)

Повезло ему! Был он жестоким педантом.

Думаю, что какое-то время я злился и ненавидел его. У него было все: ботиночки с подошвой, желтый не промокаемый плащ и был даже отец. Не слишком ли много, а? Вам так не кажется? Вижу, что особенного впечатления это на вас не произвело… Что ж… Посоветую вам лишь хотя бы изредка брать своих детей за руку, если, конечно, у вас есть дети.

Я видел как подошел автобус, как они сели вместе, и, когда Абигаил на прощание помахал мне рукой из окна, у меня возникло ощущение, что он превратился из лидера, способного гнаться за вором, швыряя ему в спину булыжники, в маленького мальчика, опять почувствовавшего себя спокойно и уверенно, потому что передал взрослому человеку обязанность охранять и оберегать его.

Когда наступала ночь, то страх пересиливал голод, проникая внутрь, почти до самых кишок, глубже чем холод. Голод можно было загасить лепешкой, от холода спрятаться, закутавшись в пончо, а чувство ненадежности, неуверенности никуда не уходило и с наступлением темноты начинало грызть и точить тебя изнутри.

Богота имеет дурную репутацию самого опасного города в мире; опасного, полного насилия и жестокости; города, где жизнь стоит ровно столько, сколько запросят за её уничтожение; города, где совершаются тысячи убийств, расследованием которых никто не занимается.

Когда находят труп, забирают его, конечно же, но если в течение двадцати четырех часов никто не объявится и не заявит права на него, то помечают двумя роковыми буквами «NN» и швыряют в общую могилу, на этом все и заканчивается.

И если, сеньор, вам пришла в голову мысль прикончить кого-нибудь, то не стоит особенно беспокоиться по поводу алиби, отпечатков пальцев и всего такого прочего, достаточно лишь забрать с трупа какие при нем были документы с тем, чтобы он через сутки превратился в «NN» и на этом все будет кончено.

По улицам шляется предостаточно придурков, которые с удовольствием порвут задницу ребенку, а затем свернут ему шею как цыпленку.

Наверное, и в вашей стране должны быть такие… и поверьте мне, что если они будут уверены в своей ненаказуемости, в том, что никто не будет их преследовать и отлавливать, то эти… называйте их как хотите, так и будут бродить по темным переулкам, высматривая какого-нибудь мальчишку, прикорнувшего в подворотне, чтобы наброситься на него.

Наверняка у вас там старики рассказывают своим внукам или детям всякие сказки про огров или «мужиков с мешками» ворующих детей, но в мое время в районе «Магдалена» обитал один тип, который задушил трех «гаминов», а потом отгрыз им яйца и съел.

Что, не очень нравится? Но, ведь, вы сами попросили, чтобы я рассказал…

И я предупреждал, что моя история может не понравиться, но все же вы каждый раз возвращаетесь, садитесь и просите, чтобы я продолжил, хотя, рассказывая о некоторых вещах, мне и самому становится не то, чтобы больно, но как-то не по себе, тяжело, что ли.

Думал, преодолел это, но, похоже, что нет.

Полагал, что все пережитое в те годы уже умерло для меня и надежно похоронено где-то в самом отдаленном уголке души, но стоило начать вспоминать, как отец Абигаила Анайя появился у нас, так словно проваливаюсь во времени, возвращаюсь туда и опять все это переживаю.

Это похоже на то, когда шаришь где-нибудь на чердаке и вдруг в одном из ящиков находишь старые часы, что положил туда когда-то, когда и сам не помнишь. Повернешь у них ключик и они пойдут, прижмешь их к уху, слушаешь как тикает механизм и удивляешься. Смотришь, как маленькими скачками перемещается секундная стрелка, точно так же равномерно и монотонно, как и много лет назад, и возникает странное желание положить часы в карман и начать использовать их снова, но подержишь их на ладони немного и понимаешь, что они тяжелые, что вид у них неказистый, старый и в них не встроен автоматический подзавод, и вернешь обратно, в тот же ящик, где они пролежат еще лет семь, до того момента пока о них не вспомнишь снова, но в течение всего дня, пока завода хватит, они будут идти также точно, как и мои новые.

Прошло столько времени с тех пор, но и сейчас мысленно возвращаясь к тому дню, когда Абигаил Анайя ушел со своим отцом, те воспоминания и чувства также живы и важны для меня, будто все произошло не позже прошлого месяца. А может быть это потому, что с высоты прожитых лет я могу теперь совершенно точно сказать, что их уход особенным образом повлияло на всю мою жизнь, тогда как события прошлого месяца не стоят того, чтобы тратить время, вспоминая их.

И когда Абигаила Анайя не стало с нами, мы… как бы, перестали существовать.

Точнее сказать, мы не перестали существовать, но превратились в настоящую не управляемую банду «гаминов», и это было самое худшее, что могло с нами произойти.

Воровать и попрошайничать стало нормой.

Дисциплина расшаталась уже через неделю, и хотя мы продолжали ночевать в маленьком подвале, но днем все разбредались по городу по своим делам, и никого не заботило, какие последствия это могло повлечь за собой и какие несчастья навлечь на остальных членов «банды».

Рамиро настаивал на том, чтобы мы продолжали действовать также, как когда с нами был Абигаил, я и Аманда поддерживали его, остальные отказались даже слушать нас, а вскоре мы узнали, что Рикардито и Панчо пристрастились к «боксеру», Патакорта подсел на «басуко».

Редкая мерзость эта «басуко»! Особенно когда тебе всего девять лет! Или как в случае с Патакорта, когда не исполнилось и одиннадцати лет. Однажды он порезал одного наркоторговца и увел у него триста грамм этой дряни, оторвался по-полной, и спустя месяц его нашли в подворотне с перерезанным от уха до уха горлом, а одно ухо ему отсекли и вложили в руку.

Что такое «боксер»? Разновидность клея, вдыхаешь его пары и начинаешь балдеть, впадаешь в дремотное состояние, расслабляешься и получается, что на какое-то время забываешь о голоде.

Конечно, вредная вещица, но, по крайней мере, к ней не привыкаешь как к кокаину, «травке» или к «басуко», и не она сжигает твои легкие, как это происходит с теми не нормальными, что ложатся под машины и вдыхают выхлопные газы.

Простите, не понял, что вы спросили? Зачем все это?

Чтобы хоть как-то уйти от окружающей реальности, а когда по-другому никак не получается это сделать, то подойдет и дым из выхлопной трубы.

Я? Само собой разумеется, что перепробовал всё. И единственная причина, почему могу вам сейчас рассказывать про это, так потому что не позволил себе, чтобы ни «боксер», ни какая-нибудь другая мерзость захватили меня окончательно.

Как-то услышал по радио, что только двое из десяти «гаминов» преодолевают рубеж в пятнадцать лет. И единственная причина, почему у меня получилось дожить до моих лет, заключается в том, что по какой-то не понятной физической особенности тело моё не принимает и отчаянно сопротивляется тому убаюкивающему ощущению, что как раз и наносит самый сильный вред.

Выживать на улицах становилось все труднее и труднее, а уж выжить одурманенному так и совсем не возможно, это почти что подвиг.

Как говорится, беда не приходит одна. Потом опять начались дожди. И этот дождь стал последней «каплей», после чего наша банда разбежалась.

Рита исчезла без следа.

Была очень привлекательная, хоть и маленького росточка и всегда грязная, но с милым личиком, с огромными черными глазами и длинными волосами.

Швейцар из «Такендама» сказал нам, что её видели садящейся в какой-то элегантный автомобиль на той стороне улицы у входа в библиотеку.

Мы собрались было как-то отреагировать на это, но было уже поздно. Скорее всего, на следующий день она превратилась в неопознанный труп с ярлыком «NN».

Да и кто бы стал слушать трех грязных и вшивых карликов, расспрашивающих о девчонке еще более грязной и еще более вшивой? Мы постарались как-то утешить Рекардито и Аманду, рассказывая им всякие небылицы про то, что сеньор из автомобиля удочерил её и сейчас она счастлива и живет в богатом доме, но они не поверили…

Да и кто бы поверил в такую чушь? Хорошо отмытая и надушенная эта девочка, которая не весила и сорока килограммов, могла бы доставить удовольствие какому-нибудь садисту, а эти люди не привыкли оставлять свидетелей в живых.

В районе «Кантри» обитает один «гринго», на самом-то деле он европеец, просто у нас всех иностранцев со светлыми волосами зовут «гринго», у него большой дом, и поговаривают, что через него «прошло» столько малолеток, сколько не проходит через школу.

Ходит себе, посверкивая изумрудами и дорогими французскими украшениями, и судя по тому, что про него рассказывают… хотя, кто его знает, может это лишь байки завистников… он отправил на тот свет больше младенцев, чем пресловутый Ирод.

И какое значение имеет то, что подобные события происходили много веков назад? Судя по всему, тот Ирод был сущая бестия.

Возможно Риту убили, возможно она закончила свои дни в «Кантри», а может быть её переправили в одно из тех поместий, где таких как она превращают в услужливых горничных, готовых на всё, или в проституток для дорогих борделей.

Знавал я и таких. Какой смысл отпираться? Но это уже другая история, об этом я расскажу чуть позже.

Сейчас я рассказываю о тех далеких днях, когда «Банда из цемента» распалась, словно кусок хлеба под зимним дождем. И мы вынуждены были вернуться в прежнее наше голодное и холодное состояние, но то, что нас ожидало впереди, было еще хуже и страшнее.

Спросите, что может быть хуже? Так вы ничего, тогда, не знаете.

То, о чем я до сих пор вам говорил – это всего лишь прелюдия к моей главной истории. Если хотите, то мы можем здесь и остановиться.

Понимаю, что на человека, кто не привык к такой жизни, которую я вёл, не подготовленному, так сказать, всё произошедшее со мной после может произвести сильное впечатление, но… в конце концов, это ведь вы хотели послушать меня, а у меня нет желания обманывать вас.

И так, жизнь стала очень тяжелой. Очень, очень тяжелой.

Мы с Рамиро вынуждены были уйти из подвала.

По какой причине? Не имеет значения. Ушли, и всё.

Вместе мы провели пять или шесть лет и не собирались расставаться, а потому собрали наши скромные пожитки и перебрались в старый брошенный фургончик в углу парковки на противоположной стороне площади.

Ничего себе местечко, хотя и сыроватое, и достаточно прохладное, но по ночам нас освещали два фонаря, стоящие напротив, в парке.

Картонными листами мы выложили фургон изнутри, закрыли окна, так что внутри царила полная темнота, но когда мы забирались внутрь, то листы снимали, потому что предпочитали свет темноте, и до сих пор я считаю, что нет ничего хуже кромешного мрака.

По ночам мы запирались изнутри на огромный железный засов и могли спать спокойно. Правда, когда шел дождь, крыша в нескольких местах протекала, и шум от падающих капель был настолько сильный, что мы с трудом могли заснуть.

Однажды у нас самих «крыша едва не поехала», когда пошел град.

Нам опять пришлось вернуться к попрошайничеству, опять начали рыться в мусорных баках, иногда вырывали сумки у зазевавшихся женщин.

Придумали один интересный способ – обжигали руку горящей сигаретой.

Господи, как они при этом вопили! Инстинктивно разжимали пальцы, сумка падала на землю, а мы тут как тут, хватали сумку еще в воздухе, только нас и видели.

Проделывали этот трюк мы не так уж и часто.

Может быть раз в неделю. Зависело от размера добычи.

На самом деле мы добегали с сумкой до ближайшей подворотни, хватали оттуда, что нам могло бы пригодиться, и возвращали сумку сеньоре, продолжавшей оглашать окрестности истошными воплями.

На что нам сдались бельевые прищепки, метелки разные, средство для мытья посуды, мочалки и прочие не нужные вещи, что покупают домохозяйки? Голод-то ими нельзя утолить. Единственное, что мы умели готовить на импровизированном костре – это какой-нибудь бульон или спагетти. Всё, что интересовало нас на тот момент – это еда, и только еда, поскольку ни к какому наркотику никто из нас так и не пристрастился.

Наркотики! «Басуко», «кока», «травка»… Знаете, как много молоденьких ребятишек отправилось в мир иной по этой причине, но благодаря Абигаилу эта пакость благополучно миновала Рамиро, а про себя я уже рассказывал: мне это просто не нравилось.

Будьте уверены, удовлетворить тягу к наркотикам тяжелее, чем прокормить девять детей. Даже в стране «коки» и «басуки» подобная страсть стоит денег, а чтобы раздобыть нужное количество не достаточно только попрошайничать и вырывать сумки.

Нужно превратиться в настоящего грабителя, иначе денег может не хватить.

А нам с Рамиро хватало и на еду, и на кино.

Как мне нравился кинематограф! Я от него просто сходил с ума. Да и сейчас кинематограф мне кажется самым большим искусством.

Жаль, что теперь он стал каким-то водянистым, разбавленным, что ли. И не говорите ничего! Для меня смотреть кино по телевизору – все равно что пить разведенный водой ром. «Великолепная семерка», «Битва титанов», «Дикая банда», «Форт Апачи»… – вот это были фильмы! Сидишь в темном зале, смотришь на огромный экран и поедаешь горстями кукурузные хлопья, пока они у тебя из ушей не полезут.

Знаете, что я думаю? Я думаю, что мы восхищались теми героями потому, что на экране они выглядели гораздо больше чем мы. Кто будет восхищаться ничтожным человечком, которого засунули вот в такую коробочку? Он может показаться симпатичным, но никогда не станет идолом.

Билет в кино стоил пять песо или хороший пинок в зад, если тебя схватят, когда попытаешься пробраться внутрь без билета. А денег у нас почти что никогда и не было.

Представляете сколько пинков я огреб, поскольку редкий день не пытался проникнуть в кинотеатр! Но когда получалось пробраться туда, то я смотрел один и тот же фильм раза по три, а то и больше.

Мы прятались под креслами, а иногда оставались там на ночь, чтобы попасть на сеанс следующего дня.

«Штейн» я посмотрел тридцать раз. Я представлял себя тем мальчишкой, который бежал как сумасшедший, чтобы увидеть, как Алан Лэдд хладнокровно расправлялся со всеми злодеями.

Конечно же, мне нравился Алан Лэдд! А как же по-другому? Я тоже коротышка.

Знаете, что мне не нравилось в кинематографе? Это когда зажигался свет. После этого ты сразу же возвращался в реальный мир, и то было сильным потрясением.

В зале сидишь в тепле, в безопасности, смотришь на удивительные приключения в далеком-далеком мире, а потом раз! И оказываешься посреди улицы, под дождем, голодный и нужно идти прятаться в какую-то жестяную коробку. У меня всегда было такое ощущение, будто кто-то врезал мне ногой по морде. От этого хотелось плакать.

Но насколько помню, я никогда не плакал, будучи ребенком.

Позже да. Значительно позже.

Со временем я пришел к печальному выводу, что мужчины плачут, когда у них появляются на это причины, а у меня таких причин было предостаточно.

Сами видите, когда я был маленьким, то причин таких было более чем достаточно, но я не плакал, потому что считал это проявлением слабости, а слабости нам были запрещены. «Гамин», который начинал плакать, был конченный «гамин», на следующий день ему раздирали задницу. Нужно было защищать изо всех сил все, что имеешь, в том числе и горести, потому что как только ты начинал показывать малейшие признаки слабости, тебя просто убивали на месте.

Если «человек человеку – волк», то один ребенок по отношению к другому – сущая пиранья. Нет более жестокого существа, чем жестокий ребенок. И единственный предмет, который изучали на улицах каждый день, была жестокость.

Я мог бы отдать жизнь за Рамиро, а он не колеблясь за меня, но все остальные были нашими заклятыми врагами.

Даже Аманда и Плешивый Рикардито перешли на сторону другой банды.

А однажды нас обокрали.

Можете себе представить? Нас обокрали! Влезли в фургон и вынесли все, что у нас было. И сделали это не из-за голода, нет. Мы бы поделились с ними нашей едой. Утащили всё, чтобы обменять на «басуко».

Причина – страсть к наркотикам. Об этом я уже рассказывал.

Наркотики превратили наш район в настоящие джунгли.

То, что мы занимались попрошайничеством, то, что мы нищенствовали, рылись в помойках, а иногда промышляли мелким воровством, чтобы хоть немного утолить голод – это окружающие нас люди понимали и в какой-то степени принимали, внутренне соглашались, что иначе не получается.

Насколько я помню, в Боготе всегда было так. Жители Боготы понимали, что то была цена, которую нужно платить за совершенные грехи… а кто нынче без греха?

Нас швырнули в этот мир, хотя никто об этом не просил, и мы были тем не большим грузом, который нужно и можно было нести спокойно и терпеливо.

Но потом на улицах появилась «басуко».

И кто виноват в том, что множество «гаминов» пристрастились к этому зелью, ища в нем утешение, забвение от всех своих печалей? Что это был за человек, кто решил разбогатеть, предложив им это никчемное утешение, которое в последствии обратилось против них же самих? Я, наверное, меньше всего подхожу на роль судьи или обличителя пороков, сами знаете. Не я должен задавать такие вопросы, но… я не могу не думать об этом, не могу перестать пытаться разобраться в этом лишь потому, что это не моего ума дело.

Что можно было ожидать от тех, кто опустился до того, чтобы ограбить жалких нищих. И люди очень скоро начали уставать от таких, как мы. Подзатыльники и пинки уступили место жестоким избиениям без какой-либо видимой причины.

Казалось, что той зимой мир разделился на две непримиримые банды; с одной стороны я и Рамиро, глядя на меня можете прикинуть, что я представлял из себя в то время, и все остальные, все остальные человеческие существа.

И еще псы.

Огромные псы, что имели обыкновение набрасываться на нас, как только мы теряли бдительность.

Доги, мастиффы и особенно эти треклятые доберманы, о ком у меня сохранились самые омерзительные воспоминания.

Взгляните на эту руку на эти шрамы и порезы. Однажды эта тварь ухватила меня через окно, когда я протянул руку, прося несколько песо, а хозяин, не задумываясь, нажал на газ и протащил меня за машиной метров сорок, пока пес не разжал челюсти.

Ненавижу доберманов, доберманы во всем виноваты.

Тот год и в самом деле можно назвать годом собак. Кто-то должно быть сделал себе целое состояние, продавая их богатым. В каждом доме, в каждом автомобиле сидела такая тварь, а некоторые господа, более или менее успешного вида, всегда выходили на улицу со своими псами, распугивая окружающих.

Город превратился в одну огромную псарню.

Но их дрессировкой, конечно же, никто не занимался, слишком хлопотное это дело, и они начали кидаться и кусать всех подряд: слуг, детей, а иногда и самих хозяев.

Настоящее бедствие! Не осталось ни одной не покусанной задницы. А количество народа, кому перегрызли глотку, превысило количество жертв на дорогах.

Властям города пришлось импровизировать, спешно были созданы специальные патрули по отлову псов, но их явно не хватало. А многие из тех бестий сбежали от своих хозяев и принялись бродить по городу, создавая угрозу для жизни горожан еще большую, чем все «гамины» вместе взятые.

И тогда решили их отстреливать. Что там возиться с каким-то отловом, пулю в голову и делу конец.

Может быть тогда и пришла им в голову эта идея…

Если все так удачно пошло с собаками, почему не попробовать тоже самое на нас?

Знаю, что звучит жестоко, но все проблемы начались с того дня, как двум пацанам пришло в голову напасть на дочку одного банкира. К этому их подпихнули наркотики. Всегда одно и тоже – всегда наркотики! И не просто отобрали у неё несколько песо, а еще и изнасиловали, и напоследок чуть было не убили.

Ну, девочка-то и спятила, тронулась умом немного.

Самое удивительное во всём этом то, что если бы подобное произошло с малолеткой из трущоб, то в худшем случае она бы просто забеременела, а вот детишки богатых становятся дурачками.

Причины мне не известны, но, наверное, девчонки с окраин внутренне готовятся к такому развороту событий с самого малолетства, тогда как в богатых семьях об этом стараются не думать, но когда с ними случается такое приключение, то это для них становится полной неожиданностью.

Как бы то ни было, но папаша принял всё это слишком близко к сердцу и нанял четверых головорезов, чтобы они нашли тех сволочей, отрезали им яйца и принесли на блюдечке ему в дом.

И столько кандидатов подошло под их описание! «Два пацана, достаточно рослых, в возрасте около четырнадцати лет, грязные и вонючие, находящиеся под кайфом и пьяные, вооружены ножами…».

Под это описание подходило, наверное, человек двести из тех, что постоянно бродили по улицам.

Должно быть, в итоге там получилось не блюдо, а целая корзина, потому что все подворотни были завалены трупами.

И как результат: опустевшие улицы в течение семи недель.

Среди тех, кто наивно полагал, что уже не боится ничего, вдруг началась паника, и на протяжении двух месяцев количество нападений на женщин на улицах города сократилось до такого минимума, о котором никто никогда и не слышал.

По счастью, нас с Рамиро это обошло стороной.

Даже если бы мы и захотели кого-нибудь изнасиловать, то для этого нам пришлось бы забраться на плечи один к другому, да и то не дотянулись, потребовалось бы еще взять в руки палку. Но, все равно, происходящее нас очень испугало. По ночам мы сидели в своем фургончике, тряслись от страх и постоянно прислушивались ко всем звукам, ко всем шорохам, что доносились со стороны площади.

Сколько нам тогда было? Десять, может одиннадцать лет… Часами мы сидели с круглыми, как блюдца глазами, с пересохшим от страха горлом, так что и слова вымолвить не могли, ожидая, что того и гляди кровожадные мстители набросятся на нас из темноты, сводя счеты за девчонку, которую мы и в глаза не видели, но у которой папаша нажил приличное количество деньжат.

Слышали вы, как воет ветер, что налетает на Боготу с гор? Он приходит с вершины Монсерат, спускается в долину, проносится по улицам, пересекая город с востока на запад, и уносится в направлении кладбища, чтобы затем раствориться и затихнуть на просторах саванны.

После полуночи ни одна скорбящая душа не осмеливается выйти на улицы и площади города, когда дует этот ветер, и не потому, что он холодный и режет как бритва, и промозглый настолько, что проникает в саму душу, но от того, что кажется, будто он не просто воет, а нашептывает слова леденящие кровь, и некоторые утверждают, что это и не слова вовсе, а «Поцелуй Костлявой».

Даже покойники вздрагивают в своих могилах, когда этот ветер проносится над ними.

Вы и представить себе не можете, каково это сидеть в маленьком разбитом фургоне, слушать как ветер завывает снаружи, чувствовать как ледяные струйки просачиваются во все щели, навевая такую тоску смертную особенно часа в три ночи, что поневоле покажется, будто там перешептываются убийцы, пришедшие чтобы отрезать ваши бесценные «орешки».

Улыбаетесь? Нет? Не обманывайте. Я видел. Пусть ваши губы и не шевельнулись, но в глазах появилась улыбка.

Если хотите по-настоящему понять о чем я говорю, ощутить это в полной мере, то попробуйте провести ночь на улицах Боготы, когда дует этот ветер. Наймите какой-нибудь старенький автомобиль, заберитесь внутрь и постарайтесь дождаться утра.

Видите эти пальцы похожие на птичью лапу. И хоть я вполовину младше вас, но с трудом могу шевелить ими. «Артрит» сказал доктор, и кто его знает, что означает это слово, но я абсолютно уверен, что именно из-за того ледяного ветра рука моя стала теперь похожа на крючковатую лапу.

И еще, от этого ветра у меня выпали зубы.

Не верите… Не хватало еще, чтобы я ходил беззубым, как старик. Это обошлось мне в десять тысяч песо. Хотите узнать остались ли у меня собственные или весь рот набит вставными? Вообще-то, вы должны признать, что трудно отличить одни от других.

Так о чем мы говорили? О ветре?

Или правильнее сказать о страхе?

Спустя два месяца жизнь вернулась в прежнее русло, головорезы ушли, прекратились кастрации и убийства, и почти сразу же начались ограбления, нападения и изнасилования в количестве не меньшем, чем было до этого.

Приблизительно в то же самое время на сцену вышли «Лимоны».

Викторио, Отелло и Каликсто Лимон, двоюродные братья. В своем родном городке Тулуа – он располагается в долине Каука, эти людишки вполне обоснованно заслужили славу отчаянных насильников. А следует отметить, что и среди колумбийцев Каука считается местом опасным, где в пятидесятые годы репрессии со стороны властей достигли масштабов настоящей катастрофы.

Были они наемными убийцами на службе ультраправых реакционеров.

Землевладельцы Кауки использовали тех «Лимонов» чтобы расправиться с либеральной и крестьянской оппозицией, и, насколько я осведомлен, те ребята справились с предложенной им работой самым лучшим образом, так что, в результате их самоотверженных усилий, там не осталось никого достойного хоть какого-нибудь упоминания.

Поговаривают, что наняли их торговцы с Седьмого Шоссе, другие утверждают, что их использовали местные владельцы ресторанов и гостиниц, некоторые указывают на комиссара полиции, решившего переложить эту грязную работу на плечи других людей – версий много.

Все трое были похожи друг на друга, будто их строгали по одному шаблону: среднего роста, с желтоватой кожей, с орлиным носом, худые и молчаливые, все время прячущие руки под серым пончо, на голове сомбреро, надвинутое по самые глаза, что никогда не смотрят прямо, а куда-то в сторону, но, тем не менее, постоянно отслеживают каждое твое движение и от их взгляда невозможно скрыться.

Свой штаб они устроили в одном кафе на проспекте Лимы. Садились за столиком в глубине зала, спиной к стене, а между ними и дверью возвышался угол барной стойки. В течение дня никто не осмеливался занять это место, достаточно хорошо защищенное, хотя и знали, что «Лимоны» имели обыкновение собираться там лишь ближе к вечеру.

Никто никогда не знал где они жили. Они никогда не ели в одном и том же ресторане дважды. Никогда не спали с одними и теми же женщинами. Здоровые привычки, нужно отметить, приобретенные на работе в родных местах, позволившие им, несмотря на обилие врагов, продолжать наслаждаться жизнью и их неизменными гаванскими сигарами.

Первые несколько недель их практически не было ни видно, ни слышно, но потом… С наступлением ночи превращались в настоящих подручных «костлявой», и там, где они собирались пройти, находили столько трупов, что, казалось, будто сама «Старуха с косой» спустилась на улицы.

Безымянные трупы одиноких детей перестали складывать в городском морге, кто-то приказал швырять их сразу в общую могилу, еще до того, как они остынут.

И опять приступы страха.

Ужас в чистом виде, без каких-либо послаблений. Всюду Лимоны действовали по одному и тому же правилу: либо пуля в затылок, либо ножом по горлу, и ничего не боялись, поскольку знали: никто не будет требовать от них каких-либо объяснений за содеянное.

Что случилось с бандами, с «гальядами»? По-разному. Большинство разбежались и попрятались. В том числе и самая знаменитая, самая опасная, под названием «Кондор», прочно обосновавшаяся в парке Сантандер, растворилась в воздухе в тоже утро, когда их харизматичный вожак Габино Кагафео был найден повешенным на городском фонтане с отрезанным языком. А за два дня до этого, будучи под кайфом, он орал, что никто из «Кондоров» не боится каких-то там Лимонов.

И начали они с тех, кому исполнилось пятнадцать и старше. Выискивали ребят, кто когда-то побывал в ненавистных застенках «Ла Трейнта» или Сескиле.

Все, на кого была собрана хоть какая-нибудь информация в полиции, очень скоро престали существовать. А поскольку хранить досье на покойников занятие бесполезное, то полки в архивах начали освобождаться.

Выяснить кто им передавал эту информацию не получилось, но посудомойка, работавшая в том кафе, рассказывала, что очень часто видела, как они изучали длинные списки и вычеркивали от туда какие-то фамилии.

Может показаться не правдоподобным и зловещим, но совершенно очевидно – кто-то очень влиятельный предложил таким образом почистить дно Боготы, и в отсутствие в то время широко разрекламированных «Карибских Лимонов» («Limones del Caribe» рок-группа) с большей эффективностью и «пользой для дела» применил «Лимонов из Тулуа».

Насилие, сеньор, словно камень, лежащий на краю пропасти. Лучше его не трогать. Но если все-таки пришлось сдвинуть с места, то в самом начале его еще можно остановить без особых усилий, если же отпустить этот камень, то он увлечет за собой гораздо большие камни и контролировать каким-либо образом подобный обвал будет уже невозможно.

Похожее произошло и в Колумбии.

Судя по некоторым слухам, было время, давным-давно, еще до моего рождения, когда некоторые «деятели» думали, что насилие – это чистое безрассудство в их исключительно богатой стране и им очень хотелось все это сохранить, но потом они вдруг увидели, как объявились некие претенденты на все то богатство и тут же решили, что только у них имеется исключительное право на применение силы для защиты своего достояния.

И так оно продолжалось в течение некоторого времени, но потом камень покатился по склону, и я очень сомневаюсь, что кто-нибудь когда-нибудь сможет остановить это движение и все происходящее.

Пятнадцать или двадцать тысяч убитых ежегодно. Точную цифру всё равно никто не знает! И это результат разгула насилия в Колумбии, но самое печальное во всем этом то, что ни одна из тех смертей не решила хотя бы крошечную национальную проблему.

И «Лимоны» – самое очевидное подтверждение сказанному, а уж вы должны мне поверить, потому что о насилии я знаю почти всё… ну, или достаточно много.

Убивали они со сдельной оплатой и их совершенно не заботило, что место убитого «гамина» тут же занимали пять или шесть детей, порожденных проститутками здесь же, далеко не надо ходить, которые также становились «гаминами». Это равносильно тому, чтобы пытаться сдержать течение реки голыми руками.

Когда кто-то с самого рождения привыкает жить в голоде и холоде, то со временем он также привыкает и к страху.

А «Лимоны» всю свою жизнь убивали в маленьком провинциальном городке, но Богота оказалась для них слишком большой.

Их первоначальный успех можно объяснить достаточно полной информацией о личностях и привычках будущих жертв, получаемую от кого-то там, сверху, но все течет, все меняется, ничто не постоянно, и новые кандидаты на места в городском морге приняли необходимые меры предосторожности, и в свою очередь начали подготавливать контратаку, и тут уж «кумбия» зазвучала по-другому.

Как я вам уже вчера рассказывал, Каликсто Лимон приобрел здоровую и полезную привычку никогда не есть в одном и том же ресторане дважды, а также никогда не спать с одной и той же шлюхой, но кто-то, удивительно наблюдательный, выяснил, что этот тип придерживался очень странного правила ставить на один и тот же номер в субботней лотерее.

Ничто так не «заводит» моих сограждан, как лотерея!

Они просто сходят от неё с ума!

Играют все, играют каждый божий день и, конечно же, постоянно гадают о следующем результате, внимательно изучают разные приметы: попадется ли по дороге кривой или горбатый, какое число или день недели лучше, что приснилось самому или соседу… совершенная ахинея и чистой воды предрассудки! Но, именно благодаря этому, тысячи колумбийцев едва сводят концы с концами.

Иногда ничего не делают день-деньской, а стоят лишь вдоль улицы и ждут незнакомца, затем преследуют его, умоляя о том, чтобы он назвал какую-нибудь цифру.

Для Каликсто Лимона таким заветным номером была любая цифра, оканчивающаяся на четырнадцать… или на какую-нибудь другую цифру… Кто его знает!

Не помню.

Четырнадцать или что-нибудь там другое, значения не имеет. Главное, что он всегда искал подходящий номер, и одна старая торговка с Восьмой улицы постоянно оставляла для него такие билеты.

В ту субботу «Лимоны», всегда такие бдительные и внимательные к любым мелочам, не обратили, однако, должного внимания, что по причине каких-то дорожных работ старушка со своим складным столиком переехала немножко влево, всего на каких-нибудь пять метров.

Отелло и Викторино, как всегда находились на страже, стояли немного в стороне, руки спрятаны под пончо.

Каликсто купил свой «счастливый» билетик, и в тот момент, когда уже собирался расплатиться, снизу, через вентиляционную решетку, «случайно» оказавшуюся у него прямо под ногами, выскочил металлический стержень с остро заточенным концом и, войдя ему через анус, прошел сквозь все тело и вышел наружу из горла.

Так он и оказался насаженным на этот кол. Кровь начала хлестать у него изо рта таким обильным потоком, что залила перепуганную до смерти старушенцию с головы до пят.

А железка оказалась каким-то образом намертво закреплена в земле. Как они это все проделали, не знаю до сих пор. Но рассказывают, что пока Каликсто завывал от боли и корчился на этой «спице», Отелло и Викторино пытались снять его от туда, пихая под задницу, вверх, через край, как снимают колбасу с шампура.

Народ же собрался вокруг и с интересом наблюдал за происходящим.

Насколько я знаю, образовавшаяся вокруг толпа зевак молча наблюдала за тем, как два человека, измазанные кровью, пытались спасти третьего, и никто, ни один из тех любопытствующих даже не пошевелился, чтобы помочь хоть как-то.

Когда его наконец-то унесли, труп, конечно же, на тротуаре осталась огромная лужа крови и клочья кишок. Кто-то повесил на металлический прут плакат со словами: «Здесь Выжимают Лимоны».

Зловещее чувство юмора, не правда ли?

В итоге, они получили то, что искали, потому что нужно быть безмерно самоуверенным и одновременно глупым, чтобы приехать в такой город как мой и начать закручивать гайки.

Здесь слишком много винтов и гаек, чтобы закрутить все и сразу.

Помните, у Чаплина был такой фильм, где он бегал с огромным гаечным ключом и заворачивал болты, а потом сошел с ума?

Приблизительно похожее рано и поздно должно было случиться и с «Лимонами».

Любой здравомыслящий наемный убийца видя, как весь город демонстрирует откровенную враждебность, принял бы разумное решение удалиться куда-нибудь подальше отсюда, к примеру, в соседнюю область, но только не Викторино и Отелло Лимоны. За свою жизнь они поубивали столько людей, что не собирались принимать чужие правила игры и, судя по всему, поклялись отомстить тем, кто так ловко насадил их брата Каликсто на кусок железа.

В течение четырех дней их нигде не было видно, но на пятый, в субботу, они устроили настоящую резню. И хотя большинство из тех, кто им попался на дороге, давно уже заслужили себе право отправиться на кладбище, но были среди них и парочка тех, кто ни в чем не был замешан, а лишь выпили слишком много в тот злосчастный день, стараясь, наверное, заглушить какие-нибудь горестные чувства. Ну, не повезло им… что тут сказать?..

Спрашиваете, зачем все это они сделали?

Ради мести, наверное. Хотя, как я лично полагаю, если ты ведешь такой кровавый бизнес, то единственным значимым активом может служить только страх, который вселяет в окружающих твое присутствие, поэтому для того, чтобы продолжать заниматься этим делом, они не могли просто взять и уехать с поджатым между ног хвостом, им нужно было оставить после себя зловещую память, иначе бы их никто больше не нанял.

Должны были показать всем, что хоть их теперь только двое, но, все равно, они продолжают оставаться «Лимонами».

Засыпав улицы трупами, эти ребята испарились, но оставили после себя не просто дурную славу, а продемонстрировали всем весьма не хороший пример того, как можно действовать.

И кто бы их не нанял, похоже, пришел к выводу, что выполненная работа была в конечном итоге достаточно продуктивной, и что имело смысл продолжать действовать теми же способами, пусть и не так зрелищно, но более осторожно, скрытно, а по улицам этого города, погрязшего в нищете, наемных убийц бродило всегда предостаточно.

Редкой была ночь, когда на улицах не появлялся бы какой-нибудь новый труп. И, наверное, приблизительно в это самое время впервые зазвучали некоторые названия, что потом я уже встречал очень часто: «Военизированные подразделения», «Полицейские дружины». Называйте их как хотите. За всеми этими лицемерными обозначениями скрываются такие же канальи, как «Лимоны», с одной лишь разницей, что те типы из Тулуа не боялись показывать свои лица, а новые усердно прячут их.

Днем они законопослушные граждане, иногда получающие зарплату на службе закона и справедливости, а с наступлением ночи превращаются в настоящих палачей.

Для них термин «Оздоровление Страны» никогда не был синонимом социальных реформ, реформ государственных структур, про которые любой дурачок скажет, что прогнили насквозь. Эти же, наверное, представляли себе, будто обрывая плоды с уродливого дерева, которое сами же и вырастили, заставят его засохнуть, что оно якобы зачахнет само по себе.

Никто никогда не предложил нам миску горячей похлебки, место, где можно было бы спокойно выспаться, не дал ни ботинок, ни одеяла. Я уж не говорю про школу или какую-нибудь работу. Нет. Вместо этого нас поставили перед выбором: либо уходите с улиц, либо пуля между глаз.

И каждый новый раз жертвами становились ребятишки все моложе и моложе.

Одним из них стал Рикардито Плешивый.

Когда он сидел на тротуаре и мечтательными, сонными глазами щурился на яркую рекламу швейной машинки на противоположный стороне улицы, впадая в состояние близкое к кайфу от «базуки», его переехал автомобиль… после чего он несколько часов корчился в луже собственной крови пока не испустил дух.

А я и не прошу, чтобы вы мне верили. Это исключительно ваше право думать по этому поводу, что захотите, но… я еще раз хочу напомнить: я не намеревался и не собираюсь развлекать вас, рассказывая придуманные истории.

Чтобы соврать нужно обладать хорошим воображением, чего у меня отродясь не было, но зато я всегда отличался хорошей памятью.

А спустя месяц сожгли наш фургончик.

К счастью нас там не было, мы ждали, когда с кухни престижного ресторана «Старый Дом», располагавшегося с другого края площади, вынесут объедки, а там всегда оставались хорошие куски.

Мы видели, как какой-то зеленый автомобиль проехал несколько раз туда и обратно, потом оттуда вылетела бутылка и прощай Фургончик.

Так все просто, как будто ничего и не случилось.

Все наше «имущество» сгорело за пару минут.

Автомобиль остановился на углу, оттуда вылезли два каких-то типа и спокойно наблюдали за тем, как догорал наш «дом». На том месте осталась лишь куча обгорелого, искореженного железа да выжженное пятно.

Рамиро слишком близко к сердцу принял происшедшее. Он поднял с земли камень и, если бы я не удержал его, то рванулся бы к тем типа, чтобы проломить им голову, и тогда бы я остался не только без дома, но и без друга, потому что один из тех сволочей, тот, кто помоложе, вынул из кармана пистолет.

Поверите ли, но на вид ему было не больше двадцати лет? Нет, не выстрелил. Но, на сколько я теперь знаком с оружием, могу совершенно точно сказать, что та сволочь не замедлил бы прострелить Рамиро голову, если бы тот швырнул в них камень.

Этой ночью я также не плакал, хотя причин для этого было предостаточно, более того я вовсе не разозлился, я был уверен, что нам несказанно повезло, окажись мы внутри, от нас остались бы одни головешки.

Зеленый автомобиль уехал, а чрез пару минут вышел какой-то элегантно одетый сеньор, который наблюдал за происходящим из окна отеля. Когда он узнал, что сожгли наш «дом», то взял нас за руки и отвел в «Такендама», где приказал выделить нам комнату, пусть и в подвале.

Сеньор этот был из Барранкилья, это на побережье. Должно быть, это был важный сеньор, потому что его приказание было исполнено.

Той ночью мы спали на двух огромных кроватях.

А на следующее утро в комнату вошла старуха с очень не довольным видом и сообщила, что тот сеньор уехал, но оставил каждому из нас по тысяче песо, которые мы сможем получить при условии, если вымоемся.

И еще он купил нам одежду.

Старуха нас вымыла, дала одежду, деньги и выставила на улиц у.

А сеньор? Больше мы его никогда не видели. Мы так и не узнали кто это был, но клянусь вам, с того самого дня я никогда не причинил вред кому-либо из Барранкилья, они для меня стали святыми.

Да я знаю, и в Барранкилья полным полно всяких сукиных детей, но тот человек был единственным, кто сделал для меня что-то и взамен не попросил ничего.

Нас отмыли и мы стали похожи на обыкновенных детей, а в карманах у нас было две тысячи песо.

И что вы думаете мы сделали? Пошли в пиццерию и наелись от пуза.

Вы не представляете, как это приятно сесть за стол, показать официанту деньги и заказать огромную пиццу с ветчиной и луком.

И есть эту пиццу не на корточках где-нибудь в углу, а сидя за столом, рядом стоит банка с «колой» и никто не подойдет, чтобы отнять её у тебя или не начнет «тереться» рядом, выпрашивая кусочек.

А на десерт мы заказали мороженное.

Есть вещи, о которых человек должен помнить всю свою жизнь, и я всегда буду вспоминать, как первый раз в жизни спал на кровати с матрасом, как первый раз принял ванну, как купил новую одежду и свой первый обед, который я ел как человек цивилизованный.

Этим же вечером мы пошли на рынок и купили одеяло, а поскольку вид у нас был приличный, не как у «гаминов», мы смогли пробраться в соседний дом и спокойно выспались на лестничной площадке верхнего этажа.

О чем мы говорили с Рамиро этой ночью?

Конечно об отеле, о пицце, о новой и красивой одежде и, конечно же, о ванне, о душистом мыле и горячей воде.

Три дня спустя мы случайно наткнулись на тот самый зеленый автомобиль.

Представляете? Тот же автомобиль, выкрашенный в зеленый цвет с темной крышей, с вмятиной на бампере и на заднем сиденье лежал плюшевый ягуар.

Мы сорвали крышку бензобака, на палку намотали тряпку и, просунув в бак, пропитали бензином, кусок тряпки оставили висеть снаружи и зажгли её.

Вот это был взрыв, черт возьми!

Горел не хуже нашего фургончика. Когда из ресторана выскочил тот малый с пистолетом, вопя как ненормальный, мы показали ему такую затейливую фигуру из трех пальцев, какую никто еще не видел на улицах Боготы.

И как мы улепетывали от него! Поскольку знали наверняка, что если поймает нас, то точно убьёт, правда этот кусок дерьма смог выдержать не более трех кварталов, а потом отстал.

Этой ночью я глаз не смог сомкнуть, меня так и распирало от эмоций, таким счастливым я не чувствовал себя никогда до этого.

Было мне тогда лет двенадцать, но первый раз за всю свою жизнь я показал всему свету, что был больше, чем какой-нибудь помойный «гамин» или грязный, шелудивый кобель, которого может каждый пнуть безнаказанно.

Я стал человеком.

Человеком! Сеньор, какая, однако, это была идиотская фантазия, лишенная всякого смысла! Той ночью мы не только не превратились в людей, более того, мы перестали принадлежать к подвиду существ, называемых «гаминами» и мы даже не стали собаками.

Начиная с того момента мы стали хуже, мы превратились в крыс.

Против нас развязали настоящие репрессии, кто-то там наверху снял все запреты на охоту на нас: на детей-попрошаек, на детей-воров, на всех беспризорных вместе взятых. Там решили, что, показывая всему миру подобную нищету, наше присутствие на улицах создает неверное представление об обществе. На нас смотрели как на «язву», как на «болячку», от которой нужно излечиться… любыми способами…

После этого кого-то поймали и отправили в специализированные учреждения, вроде «Интернатов» или «Детских колоний» в деревне, подальше от городов, которые на самом деле были учреждениями исправительными, по своим порядкам напоминающие тюрьмы, и где срок твоей «девственности» продолжался ровно столько, сколько ты сидел на стуле, но стоило поднять зад…

И если мальчонка хотел остаться там в живых, то первое, что он должен был сделать – это отдать свой зад на растерзание или приучиться делать минет у взрослых, а те, кто сопротивлялся и лез на рожон, им вспарывали животы, вытаскивали кишки и завязывали вокруг горла наподобие галстука.

Можете спросить у тех, кто там был, и кто остался в живых, хотя… вряд ли кого вы найдете.

Лично я был знаком с парой таких и могу найти их, если, конечно, вы хотите узнать поподробнее.

Очень скоро по городу поползли слухи о том, что творилось в тех «исправительных заведениях» и все мы, кого перспектива превратиться в гомосексуалистов вовсе не прельщала, разбежались кто куда и спрятались как можно глубже.

Отлавливали нас очень просто: накидывали тебе на шею петлю, как бродячей собаке и готово…

Сидишь себе преспокойно с протянутой рукой где-нибудь в уголке, вдруг, откуда не возьмись, появляется тип, хватает тебя за шею, следом подлетает голубой фургон и тебя швыряют внутрь.

Рамиро так попытались отловить на выходе из кинотеатра, но он выхватил нож и полоснул по руке тому типу, ну тот его и отпустил сразу.

Рамиро был быстрый с ножом. Очень быстрый! Всегда носил его спрятанным вот здесь, на запястье, в рукаве и если что… раз и дело сделано.

К сожалению горячей ванны, новой одежды и тысячи песо нам хватило ненадолго, и вскоре мы опять превратились в уличных «гаминов» самого низшего пошиба.

Следует отметить, что и среди «гаминов» были определенные различия, своего рода касты. Одно дело быть «гамином», когда у тебя имеются мать или отец, пусть и живущие в трущобах, другое дело, когда у тебя нет никого.

Если тебя ловили и ты мог доказать, что где-то у тебя есть «крыша над головой» и какие-нибудь родственники, кто мог бы нести ответственность за тебя, то такого мальчишку, как правило, отпускали. Накостыляют ему, конечно, как следует, но, всё равно, отпускали. Для нас же с Рамиро, кто все время бродил «на свободе» без постоянной работы, ночуя где придется, все заканчивалось колонией или пулей в затылок… или, как в случае с Рикардито Плешивым, под колесами автомобиля.

Поговаривают, что в Рио-де-Жанейро, где все так любят статистику и точные цифры, в прошлом году было убито четыреста сорок детей младше четырнадцати лет, имевшие не здоровую привычку бродить по улицам, выпрашивая милостыню. Но я вас уверяю, если когда-нибудь кому-нибудь придет в голову подсчитать, что творилось здесь, в Боготе, то та цифра покажется просто смешной.

Шесть из каждых десяти детей в Бразилии гибнут насильственно смертью. Шесть из десяти! Как вам это нравится? А что касается нас, так то абсолютно точно – мы обошли бразильцев по этим горьким цифрам.

Нашему народу нравится рожать детей, но совсем не нравится их растить и воспитывать.

Может быть, когда-нибудь это пройдет и все изменится. Кто знает… Может быть нас переучат…

Сомневаюсь, что рассказывая историю моей жизни, кто-то изменится хотя бы в малейшей степени. Это все равно, что слушать историю негра и ожидать, как кто-то из его дальних родственников превратится в белого.

Всё это у нас в крови, всё это сидит глубоко под нашей шкурой.

Проще наделать детей, бросить их, чтобы кто-то другой занимался их воспитанием, «ставил на ноги», и так было всегда, и так оно и будет, ничего не изменится.

Как-то утром мы обнаружил труп одного хромоного мальчишки. Труп оставили в кустах, в парке. Глядя на него, мы поняли, что «лепешка» начинает подгорать со всех сторон и очень быстро.

Руки у его были скручены за спиной проволокой, проволока впилась в кожу до самой кости, а на горле был такой глубокий разрез, что голова чудом держалась на плечах.

И был он меньше и моложе нас. Понимаете, что это значило?

Значительно моложе, к тому же хромой, от него и вреда никакого не могло быть, но, тем не менее, вот он, лежит с широко открытыми глазами, взгляд устремлен на цветочки, порхающих вокруг бабочек и мертвее мертвого, мертвее столетнего старика.

С таким же успехом здесь могли оказаться и мы с Рамиро, поскольку позапрошлым вечером точно также бродили в этой части парка.

Тяжело это, я вам скажу, сидеть вот так на траве, рассматривать труп и видеть то, каким мог бы быть твой конец, если совершишь какую-нибудь оплошность или поведешь себя не достаточно осторожно.

Особенно тяжело это, когда тебе исполнилось едва ли двенадцать лет, и не понимаешь: по какой такой причине кто-то сотворил весь этот ужас.

Вот и дожив до своих лет, я этого всё равно не понимаю. Поверьте, но тем утром, сидя напротив трупа, над которым уже начали виться мухи, я испытал самые тяжелые, самые горькие чувств.

Мы сидели и не знали, что нам теперь делать. Мимо проходил охранник. Мы позвали его. Тот охранник был хорошим человеком, настолько хорошим, что его стошнило, при виде всего этого ужаса, а нас нет…

Потом он посоветовал нам идти по домам, а когда понял, что никакого дома у нас нет и в помине, то посмотрел на нас с такой грустью и тут я осознал, что он искренне сочувствовал нам.

– Подыщите себе какой-нибудь дом – сказал он – найдите или уходите из этого проклятого города… Вы ведь еще дети!

Вы знаете, если все, включая охранника, демонстрирует полное бессилие, то это… пугает, это страшно, особенно когда на кону стоит твоя жизнь. И было совершенно очевидно, тот человек уже смирился с мыслью, что некие силы, действующие помимо его воли, его контроля, всерьез взялись за искоренение такой «социальной язвы», как «гамины» и уже ни пред чем не отступятся.

В соответствии со словарем, «язва» – это видимый след, видимое последствие некой болезни человека.

Предположим, что «социальная язва» также есть видимый след болезни, но в этом случае общества.

«Гамины», как раз, и были такими «язвами», но никогда не были самой болезнью и пытаться покончить с нами, не занимаясь самой причиной, самим злом, это все равно, что скрыть каким-то образом внешние проявления болезни у человека смертельно больного СПИДом.

Даже когда труп уже начал разлагаться, когда за него вовсю уже взялись черви и наконец-то понесли на кладбище, так и в этом случае найдутся некие индивидуумы, постарающиеся сделать все возможное, чтобы скрыть гнойные язвы на том теле. И почему? А потому что не важно, что он умер, а важно от чего он умер, важно то, что окружающие могут узнать о болезни, которую не просто все боятся, но в большей степени презирают, а это осквернит память об усопшем…

Понимаете, о чем я говорю? Но если не понимаете, то и ладно…

Опять ужас, сеньор, долгий день полный страха!

Мы бродили по улицам как две сомнамбулы. Ходили, взявшись за руки, а раньше так никогда не делали, но в тот день без этого не смогли бы сделать и шага.

Кто-то мог предположить, что мы два подростка-гомика, но у нас не было ни времени, ни желания разбираться с такими глупостями. Все, что интересовало на тот момент – это найти хоть какой-нибудь дом или семью, согласившуюся принять нас, пусть лишь на короткое время.

«Я такой-то, мою маму зовут так-то, живу на улице такой-то в таком-то доме».

И это все… Не правда ли просто? Очень все просто получается, если с наступлением ночи можешь пойти в дом на такой-то улице, где тебя ждет предполагаемая мать.

И не важно, что тебе надают подзатыльников или так получится, что сломают палку о твои ребра, важно то, что у тебя есть дом, а это означает в свою очередь, хоть ты и провел день, бродя по улицам как «гамин», но на самом деле ты – не настоящий «гамин» и никто не отправит тебя в колонию и не убьёт.

Наступила ночь.

Пришла как всегда минута в минуту, без задержки, и мы сразу же представили как из сгущающегося мрака на нас кинется кто-то, завернет руки за спину, перетянет проволокой и одним ударом отсечет голову.

Есть ли на свете что-нибудь более липкое, все подавляющее, чем страх беспризорника, одинокого, всеми брошенного мальчишки? Оказывается, есть – это страх двух мальчишек, которые не произнося ни слова, каждым своим жестом, каждым своим настороженным взглядом по сторонам передают друг другу волны паники и охватившего их ужаса.

Мы сели на скамейку в парке и молча наблюдали, как вокруг зажигаются фонари и улицы пустеют. Тогда, наверное, первый раз в жизни, я подумал: какая это, все-таки, несправедливость, что при таком количестве больших домов со светящимися окнами ни в одном из них не найдется хотя бы маленького уголка, всего одного крошечного уголка, где бы двое бедных, перепуганных мальчишек могли переночевать в безопасности и тепле.

До этого момента я рассматривал все происходящее со мной, как некие непреодолимые обстоятельства, которые необходимо пережить, а потому это не вызывало у меня никакого возмущения, ни малейшего протеста, я считал, что если так происходит, то так оно и должно быть, но после той ночи… внутри у меня все как будто закипело.

И вот мы сидим в темном парке, одни одинешеньки, вокруг ни души, все наше имущество – это сумка, а в ней дырявое одеяло, кусок хлеба и кусок сыра, ноги не достают до земли, а рубашка с трудом прикрывает тело, в голове крутится, не переставая, один и тот же вопрос: где можно найти безопасное место, чтобы переночевать, чтобы нас не убили…

Такими подавленными и отчаявшимися, наверное не чувствовал себя ни один мальчишка на этом свете.

За что? Какое преступления мы совершили, чтобы терпеть всё это? Если у вас имеется на это ответ, многоуважаемый сеньор, то я был бы неизмеримо благодарен выслушать его, но я опасаюсь, что никто в этом мире не сможет предоставить мне вразумительное объяснение.

Мы сидели там и тряслись от страха, лишь потому, что миллионам взрослых сукиных сынов не было до нас ровно никакого дела, мы для них не существовали.

То был именно Рамиро, кто чуть позже произнес это, не поворачивая головы:

– Есть только одно место, где нас никогда не будут искать.

– Это где?

И он показал на круглый люк перед нами и шепотом добавил:

– В канализации.

Вы когда-нибудь спускались в канализацию? Само собой разумеется, что нет. Конечно, а что такой человек как вы мог потерять там, в канализации?

Вонь в тех коридорах такая, что может свалить с ног кого угодно, даже такого как я, хотя я и привык к запаху собственного не мытого тела. Но хуже вони и множества крыс, что так и шныряли у нас под ногами, был страх от ощущения замкнутого пространства, где постоянно царил непроглядный мрак.

Мы купили фонарик, но свет его только усиливал ощущение густой темноты, обволакивающей всё вокруг уже на расстоянии метров четырех, и сознаюсь, порою у меня возникало огромное желание сбежать оттуда наверх, и пусть меня там убьют, но это произойдет на свежем воздухе, под открытым небом, чем сидеть там, внизу, в этой гигантской вонючей могиле.

Но Рамиро настоял, чтобы мы остались. В стене нашли что-то похожее на неглубокую нишу на высоте метра полтора над уровнем воды. Прижались друг к другу, закутались в одеяло, чтобы хоть как-то спрятаться от сырости, поднимающейся снизу, источаемой и стенами, и полом.

То была бесконечная ночь.

Самая длинная, которую я когда-либо пережил. Я лежал и все время прислушивался к пронзительному крысиному писку, настолько громкому, или мне так казалось, иногда заглушавшему несмолкаемый шум струящейся воды. Никогда не забуду тот звук, не похожий ни на один знакомый и привычный, словно кто-то невидимый играл на тростниковой флейте нестройную мелодию, не замолкая ни на мгновение, а звуки поднимались к сводам, отражались от стен, переливались…

Зловещая симфония. Зловещая и омерзительная.

И когда наконец-то наступил день, сеньор, сколько же я его ждал! Туннели наполнились странным свечением – это дневной свет просачивался сквозь решетки водосточных люков, и все те бесконечные коридоры и проходы начали походить на декорации к какому-то фильму ужасов.

Немного позже, в одном из залов, где соединялись несколько каналов, мы обнаружили группу мальчишек, спавших на большом выступе, на высоте метров трех над поверхностью воды. Совершенно очевидно, что не мы первые, кто догадался спрятаться там, но и, конечно же, не последние. Спустя несколько месяцев столько народу «переселилось» в канализацию Боготы, что можно было подумать, будто воды здесь несут ни комья дерьма, а золотые слитки и алмазы.

Мне кто-то рассказывал, что сейчас там обитает около пяти тысяч человек и эта цифра меня нисколько не удивляет. Если никто не старается решать проблемы там, наверху, то количество тех, кто спустился вниз, будет постоянно расти и, рано или поздно, внизу появится другая Богота, отличная от той, что осталась на верх у.

Два года! Два невероятных года!

Особенно тяжелым оказался второй год, потому что наверху не переставая шёл дождь и уровень воды в каналах иногда поднимался почти до потолка, угрожая утопить нас в той мерзости, как тонули там же тараканы и крысы.

Вы спрашиваете про болезни? Те, кто был поменьше и послабее не выдерживали, беспрерывно кашляли и тряслись в лихорадке, пока вдруг не замирали, как сидели, обняв руками колени, прижатые к груди, словно в последние моменты жизни хотели обнять хоть что-то. Хорошо, когда течение воды было сильное, тогда мы сбрасывали трупы вниз, и вода уносила их. Хуже, когда течение ослабевало, тогда приходилось поднимать труп наверх, нужно было протащить тело по узкой металлической лестнице к люку и выпихнуть наружу, что стоило нам неимоверных усилий, а силенок не хватало.

Днем мы поднимались наверх.

Наверное, зрелище было кошмарным, когда вдруг канализационные люки начинали открываться и снизу появлялись лица грязные, с пожелтевшей кожей, изможденные, отчаянно щурящиеся на яркий солнечный свет – воистину картина достойная пера Данте, но прохожие вскоре привыкли к нашему виду и перестали обращать внимание на кротов в человеческом облике.

Больше мы милостыню не просили.

А у меня, так и вообще, на верхней губе начали расти усики, и я понял, что надеяться и умолять о каком либо сочувствии не имеет смысла. И не потому, что я вырос и становился похожим на взрослого. Нет… По другой причине. Если те люди допускали чтобы мы жили в канализации как крысы, то, что такое «сочувствие», они попросту не знали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.