# Работа над ошибками

Питер Лавси

Самое необычное дело суперинтенданта Питера Даймонда.
Полиция Бата поднята по тревоге – из тюрьмы сбежал Джон Маунтджой, приговоренный к пожизненному заключению за убийство шведской журналистки. Более того, он ухитрился вернуться в Бат и взять в заложницы дочь местного крупного полицейского чиновника. Единственное требование Маунтджоя – повторное расследование его дела. Он утверждает, что убийства не совершал….
Неужели Даймонд, который вел дело, совершил ошибку? Неужели из-за него пострадал невиновный? Шаг за шагом детектив пытается понять, что же упустил много лет назад…

Peter Lovesey

THE SUMMONS


© Peter Lovesey, 1995

© Перевод. А. Загорский, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

## Глава 1

Говорят, когда одна дверь закрывается, где-то открывается другая. В тюрьме Олбани наоборот: если одна дверь открывается, то другая захлопывается. И это – серьезная проблема. Когда осужденному сообщают, что он проведет в камере всю оставшуюся жизнь, и к тому же раз за разом отказывают в праве на апелляцию, он начинает всерьез размышлять о том, как сократить свой срок каким-то иным способом. Джон Маунтджой был отнесен к преступникам категории А, то есть особо опасным для общества, полиции и государства. И он всерьез обдумывал возможности побега.

В тюрьмах двери действуют по одному и тому же давно известному принципу. Ты проходишь через одну и обнаруживаешь, что тебе преграждает путь другая. Прежде чем она откроется, предыдущая обязательно должна затвориться. Так же функционировали двойные ворота за́мков тысячу лет назад. Разница лишь в том, что в эру электроники это происходит автоматически.

Надзиратели объясняют новым заключенным, что с точки зрения возможностей для побега тюрьма Олбани не просто пенитенциарное заведение максимального уровня безопасности. Ее уровень безопасности, поясняют охранники, сверхпредельный. Все ворота и двери управляются с помощью компьютера, а помещения снабжены камерами наблюдения. Стоит кому-либо подойти к любой двери – и это сразу же видно на одном из экранов, находящихся в дежурной комнате. Она – пункт управления, можно сказать, центр всего тюремного комплекса. Помимо компьютера и мониторов в ней находятся система радиосвязи, электрогенератор и, разумеется, группа надзирателей, несущих службу посменно. Неиссякаемой темой для шуток заключенных является факт, что меры безопасности, которыми окружают себя обитатели дежурной комнаты, превосходят все мыслимые пределы. Стальные двери, дополнительный заслон из металлической сетки, прожекторы, бегающие по прилегающей зоне сторожевые собаки – в общем, любая попытка несанкционированного проникновения в дежурную комнату должна была спровоцировать сцены в духе последних кинолент из саги о Джеймсе Бонде.

Маунтджой содержался в блоке D, где сидели остальные заключенные, получившие пожизненный срок. Когда их конвоировали из камер в мастерские, узники проходили через систему управляемых компьютером двойных дверей, действующих по принципу шлюза, после чего попадали в центральный коридор. Там они оказывались под надзором выстроившихся цепью охранников, внимательно следивших за каждым их движением.

Двери, ведущие в блок D, стеклянные. По этому поводу можно смеяться сколько угодно, но у заключенных данный факт улыбки не вызывал. Стекло сверхпрочное, пуленепробиваемое, да еще и забрано стальной сеткой, напоминающей кольчугу. Открыть двери блока D можно только одним способом – прикосновением к соответствующему тумблеру в дежурной комнате. Они также шлюзовые. Интервал между закрытием одного их уровня и открытием другого составляет семь секунд. В течение этих долгих семи секунд тот, кто хочет войти в блок D или выйти из него, находится в герметично закрытом пространстве, под пристальными взглядами надзирателей. Если что-нибудь кажется им подозрительным, пребывание в шлюзовой зоне может быть продлено на любое время.

Джону Маунтджою потребовалась неделя наблюдений за работой дверей и процедурой входа и выхода людей из блока D, чтобы прийти к выводу: перехитрить электронную систему нельзя. Обмануть можно человека, но не микрочип. Помимо прочего, программу настроили таким образом, что в случае отключения электроснабжения двери блокировались.

Однако иных вариантов побега, кроме проникновения сквозь двери блока D, похоже, не существовало. Окна были снабжены стальными решетками, все стены здания имели не менее полуметра в толщину. Подкоп тоже исключался: в соответствии с негласным правилом тех, кто отбывал пожизненный срок, держали в камерах, под которыми, над ними и по обеим сторонам от них находились помещения с другими заключенными. Камеры наблюдения были установлены практически везде. Если бы даже Маунтджою удалось пробраться за пределы главного здания тюрьмы, ему еще пришлось бы преодолевать внешний охранный контур. А там – рыскающие по всей территории сторожевые псы, пятиметровой высоты ограждения из металлической сетки, прожекторы и массивная, высоченная внешняя стена с бритвенно острым верхним краем. Тюрьму Олбани выстроили взамен Дартмурской. Ее называют британским Алькатрасом, потому что она расположена на острове Уайт. Поэтому, даже перебравшись через внешнюю стену, заключенный, решившийся на побег, не мог бы почувствовать себя на свободе – ему пришлось бы преодолевать еще и водную преграду.

Первый шаг к побегу, который совершил Маунтджой, не был запланированным. В коридоре, рядом с люком, куда заключенные выбрасывали мусор, он нашел форменную серебряную пуговицу с гербом в виде короны – ее потерял кто-то из охранников. Находясь в тюрьме, человек никогда не знает заранее, каким образом ему пригодится та или иная вещь. Маунтджой сохранил пуговицу и прятал ее в своей камере восемнадцать месяцев. Вскоре у него появилась еще одна.

Джону удалось раздобыть ее, когда летом тюремщики, заломив ему руки за спину, стали запихивать его в карцер. Это была особая камера, туда в качестве наказания на время помещали наиболее буйных заключенных или злостных нарушителей внутреннего распорядка. Маунтджой затеял драку с охранниками после того, как один из них отобрал у него письмо, полученное от матери. Разумеется, Джону это не понравилось. Он сцепился с охраной и в результате был избит в кровь, раздет догола и брошен в карцер. Однако после драки ему все же достался трофей – еще одна сияющая серебряная пуговица с гербом, оторванная с кителя из темно-синего сержа у кого-то из его мучителей. Когда Джон наконец вернулся в свою камеру, пуговица присоединилась в своей сестре-близняшке, спрятанной в тайнике под корешком словаря.

Тюремщики терпеть не могут, когда их изображают тупыми лентяями, по небрежности нарушающими установленные правила. Им хорошо известно, что малейший их промах, о котором становится известно проверяющим или, не дай бог, прессе, моментально раздувается. А подобного они боятся не менее, чем тех, кого охраняют. Принято считать, будто надзиратели доносят друг на друга чаще, чем заключенные. Тюремщик, потерявший пуговицу, скорее предпочтет промолчать об этом и попросить жену пришить ему новую, чем устраивать обыск в камерах. Тюремные обычаи и традиции не всегда работают на пользу системе.

Именно с пуговиц начался путь Маунтджоя на свободу. Он стал собирать коллекцию из металлических серебряных кружочков с вытисненной на них короной. Месяца через два, работая в портняжной мастерской, познакомился с новым заключенным, восемнадцатилетним парнем, переведенным в Олбани из Паркгерста. Молодому человеку очень хотелось курить. Маунджой заключил с ним сделку. В тюрьме все может быть предметом обмена. Джон намекнул парню, что за пуговицу с нагрудного кармана формы охранника он может получить немного табаку. Также объяснил, что, если молодой человек затеет драку с охранниками, на первый раз они не станут избивать его всерьез. Через месяц Джон получил нужную ему пуговицу, а его новый знакомый – пять самокруток и одну спичку. При этом Маунтджой пригрозил молодому человеку, что, если он расскажет о совершенной сделке охранникам или тюремному начальству, его кастрируют.

После того как все это случилось, прошло довольно много времени. И вот однажды летом Маунтджою выпал еще один шанс. После очередной стычки с охранниками его снова наказали – перевели в изолятор, который называли также блок «Игрек». Там заключенным во время прогулок не позволяли делать зарядку и вообще какие-либо физические упражнения – или же если и позволяли, то исключительно в полном одиночестве и под пристальным наблюдением охраны. Часть внутреннего дворика в блоке была разделена на отдельные небольшие секции при помощи перегородок из сверхпрочного прозрачного пластика. Охранник, наблюдавший за Маунтджоем, едва успел расположиться на пластмассовом стуле, повесив фирменный китель на его спинку, как вдруг его внимание привлек какой-то непорядок неподалеку. На несколько секунд Джон остался без надзора тюремщика и, пока за ним следила только камера, успел раздобыть недостающие пуговицы для необходимого ему полного комплекта. За три года пребывания в тюрьме Олбани он успел научиться избегать объективов видеокамер.

Среди заключенных были весьма популярны рассказы об удачных побегах, ставших легендарными. Отбывающие срок, в частности, до сих пор с благоговением передают из уст в уста историю о том, как в 1966 году осужденный за шпионаж Джордж Блейк умудрился сбежать из лондонской тюрьмы Уормвуд-скрабз. Не меньший восторг вызывает у обитателей тюрем случай, когда в 1987 году двое узников тюрьмы в Гартри захватили вертолет и, забравшись на борт, скрылись. Побег Джона Маквикара из Дэрхэма даже лег в основу сюжета кинофильма. Джон Маунтджой также собирался завоевать себе место в этом своеобразном зале славы. Но не надеялся на слепой случай, на невероятное везение, которое так или иначе присутствовало во всех историях об удачных побегах. Ничего подобного у него и в мыслях не было. В своих планах Джон опирался на трезвый расчет, словно игрок в покер в партии, которая могла продолжаться всю его жизнь.

Что бы сделали вы, если бы у вас имелся полный комплект пуговиц от кителя охранника? Маунтджой с самого начала отверг самый очевидный вариант. Он не стал предпринимать попыток сшить себе форму тюремщика и, облачившись в нее, каким-то образом выбраться на волю. Это было связано со слишком большим риском. Интеллектом охранники, конечно, не блистали, но были вполне способны различать друг друга и, помимо прочего, наверняка заметили бы неизбежные дефекты и несоответствия в форме, изготовленной кустарным способом.

Джон увлекся искусством. Это давало ему возможность пользоваться карандашами и бумагой, рисуя абстрактные картины. В большинстве своем на них были изображены различные геометрические фигуры, которые Маунтджой аккуратно заштриховывал. Выглядело все это заурядно. Тем не менее его куратор однажды заметил, что по стилю Джон больше тяготеет к Мондриану, нежели к Пикассо. В его рисунках преобладали квадраты – белые и черные, одинакового, не слишком большого размера. Куратор даже предположил, что его подопечный скорее пытается изобразить миниатюрную шахматную доску, нежели создать абстрактную картину. Эти слова стали для него и Маунтджоя чем-то вроде дежурной шутки.

Впрочем, Маунтджой использовал не только карандаш и бумагу, но и другие материалы, применяемые в искусстве. Втайне от тюремщиков экспериментировал с красками для живописи. При этом его целью являлось создание радикально черного красителя для тканей. Это было весьма непростое дело. Раз за разом белая ткань получалась у него не черной, а серой – правда, с каждой попыткой все более темного оттенка. Но Джон был терпелив. В конце концов, он располагал практически неограниченным временем, да и белой ткани у него имелось более чем достаточно: в металлических ячейках забора, возвышающегося вокруг внутреннего двора тюрьмы, частенько застревали тряпки, которые заключенные при уборке выбрасывали из камер. На следующий день их собирали, однако одну-две всегда можно было незаметно сунуть под тюремную одежду, чтобы затем припрятать в камере. Вскоре Джону удалось добиться нужного цвета. Только после этого он решился на окраску двух футболок, какие шили здесь же, в тюремном цеху. Затем, используя иглы из швейной мастерской и отточенную до бритвенной остроты ручку зубной щетки, Джон втайне от всех принялся кроить и шить вещь, которая должна была стать имитацией кителя. Но не тюремного охранника, а полицейского констебля.

Джон справедливо рассудил, что у черного цвета есть по меньшей мере два преимущества. Во-первых, превратить с помощью красок для живописи белую ткань в черную намного легче, чем в темно-синюю, тем более того же оттенка, что и форма охранников. А во-вторых, на черном фоне швы менее заметны, чем на синем. Этот эффект еще больше усиливался благодаря блестящим пуговицам, притягивавшим к себе взгляд.

Странно, но изготовить кустарным способом полицейскую фуражку, согласно расчетам Маунтджоя, было значительно легче, чем китель, но ее гораздо труднее было бы спрятать в камере. И Джон решил заняться фуражкой в последнюю очередь, заранее подготовив все необходимые для нее материалы. Полоски раскрашенной шахматным узором бумаги должны были превратиться в околыш, выкрашенная в черный цвет ткань, натянутая на диск из плотного картона, в тулью. Козырек Джон собирался вырезать из блестящей черной крышки коробки из-под писчей бумаги, которую ему удалось выудить из мусорной корзины помощника начальника тюрьмы.

Оставалось решить вопрос с кокардой и погонами. В качестве материала для их изготовления Маунтджой использовал фольгу, предназначенную для хранения продуктов в холодильнике. Ему удалось украсть несколько кусков из мусоросборника в кухне. Кокарда вышла на славу – стала настоящим шедевром. Это была копия кокарды полицейских подразделений графства Гэмпшир, вырезанная из фольги и наклеенная на каркас из почтовой бумаги.

По сравнению со всем этим раздобыть подходящую рубашку и галстук оказалось проще простого.

Разумеется, все, что Джон подготовил для побега, следовало надежно спрятать. Обыски в камерах обычно происходили во время вечерней проверки. Маунтджой предпочитал по возможности держать все, что могло вызвать подозрения, при себе, надетым под тюремную одежду. Впрочем, заключенным все же разрешалось иметь кое-какие предметы домашнего обихода. Например, охранники не докладывали начальству, если обнаруживали у кого-нибудь из обитателей тюрьмы несколько кусков ткани или иголку с ниткой – они искали главным образом наркотики.

Закончив необходимые приготовления, Маунтджой не торопился с реализацией своего замысла. Понимал, что должен проявить терпение. Момент для побега должны были определить внешние факторы. В течение восьми месяцев ожидания не произошло ничего такого, что подтолкнуло бы его к действию. Всего же Джон к этому моменту провел в тюрьме Олбани уже три года и восемь месяцев. А затем в блоке D появился новый заключенный, Мэнни Стоукси. Срок он получил за убийство. В этом не было ничего необычного. Однако в истории Стоукси все же имелось нечто, что не могло не произвести впечатления на других обитателей камер и на охрану. Мэнни отправил человека на тот свет, перебив ему позвоночник ребром ладони. Будучи бодибилдером, Стоукси имел весьма внушительную внешность. Рост метр девяносто сантиметров, а вес – более ста килограммов. И к тому же он обладал злобным нравом.

Через месяц после появления Стоукси в тюрьме Маунтджой решил, что его время пришло. Ему и раньше доводилось видеть среди заключенных крупных и опасных мужчин. Он неоднократно становился свидетелем стычек с охранниками, которые, разумеется, делали все, чтобы сломить их дух, и при этом не стеснялись в средствах. Было ясно, что Стоукси не сдастся без борьбы, и дело закончится кровью, если не смертью. Между тем для реализации плана Джону было просто необходимо, чтобы в блоке D возникли суета и беспорядок. Шансы на то, что это вот-вот произойдет, росли с каждым днем. Маунтджой закончил шить черные брюки и собрал из заранее подготовленных элементов полицейскую фуражку. Тем самым он в каком-то смысле сжег за собой мосты: теперь обыск в камере и обнаружение там сшитой вручную полицейской формы, да еще с фуражкой, сделали бы его намерение очевидным.

Однако Джон верил в свой успех. С появлением нового заключенного атмосфера в блоке D стала гораздо более напряженной. В тюрьме не существует дружбы – отношения там строятся исключительно на страхе. Некоторые из старожилов решили, будто Стоукси слишком опасен, чтобы с ним конфликтовать, и дали остальным понять, что поддерживают его. Другие принялись интриговать, пытаясь выгадать для себя какие-то преимущества. В результате в уже сложившейся в стане заключенных внутренней иерархии возникли опасные трещины, и все ее здание зашаталось, угрожая рассыпаться.

Маунтджой был одиночкой и всегда противился попыткам втянуть его в одну из существовавших в тюрьме группировок заключенных. Старался ни с кем не конфликтовать, выполнять свои обязанности и правила внутреннего распорядка и по возможности не привлекать к себе ничьего внимания – разумеется, за исключением экстремальных ситуаций.

За несколько дней в тюрьме вспыхнули несколько небольших конфликтов между заключенными. Затем, как и следовало ожидать, полыхнуло уже всерьез. Три раза в день туалеты в тюрьме Олбани работали с повышенной нагрузкой. В последний раз это происходило в половине девятого вечера, незадолго до отбоя. Маунтджой так и не узнал, из-за чего все началось, потому что уже успел побывать в туалетной комнате, умыться и вернуться в свою камеру. Однако, судя по крикам, Стоукси ударил заключенного по фамилии Харраген. Произошло это в помещении санузла, среди унитазов, раковин и урн. В физическом отношении Харраген, уроженец Карибских островов, заметно уступал Стоукси. Тем не менее был весьма крепким мужчиной с неуступчивым характером, к тому же бывшим боксером, и имел репутацию человека, склонного к физическому насилию. Кроме того, неподалеку оказались двое его приятелей, поспешивших ему на помощь. Одного из них Стоукси ударил головой о раковину с такой силой, что расколол бедолаге череп. Даже находясь в камере, Маунтджой своими ушами слышал отвратительный хруст. Затем раздался яростный выкрик Харрагена: «Ты его замочил, ублюдок!»

Маунтджой шагнул в проход, чтобы видеть происходящее в санблоке. Кто-то пинком опрокинул урну, затем еще одну, и они с грохотом покатились по полу. Двоих охранников, которые должны были разнять дерущихся, заблокировали у дверей приятели Харрагена. С десяток заключенных выскочили из камер – они не хотели, чтобы их потом обвинили в нежелании прийти на помощь членам своей группировки.

Пора, сказал себе Маунтджой. Его время пришло.

Взревела сирена, и ее звук заглушил все остальные. К месту свалки продолжали прибывать все новые заключенные, но им мешали вступить в драку катающиеся по полу у дверей санблока урны. Их было уже с десяток, и они почти полностью загромоздили вход. Непосредственные участники схватки, судя по всему, не хотели, чтобы им мешали. Маунтджой знал, что большинство узников предпочтет объединить силы и не допустить к месту битвы охранников. А значит, происшествие грозило перерасти в настоящий бунт – что Джону и требовалось.

Времени у Маунтджоя было немного. Вот-вот должна была появиться толпа разъяренных надзирателей. Сначала они набросятся на тех, кто столпился у входа в санблок. В таких случаях при необходимости тюремное начальство вызывало подкрепление из Паркгерста – тюрьмы, расположенной неподалеку.

Джон вернулся в камеру, достал из нескольких тайников предметы изготовленной им полицейской формы и сложил их в таз для умывания, который выдавался каждому заключенному. Затем переступил порог и закрыл за собой дверь. Теперь обратного пути у него не было. Но не успел он сделать и нескольких шагов по проходу, как его увидел находившийся в этот момент неподалеку охранник – он явно спешил в санблок.

– Эй, ты куда это собрался? – возмущенно крикнул он, обращаясь к Джону.

– Обратно в камеру, – невозмутимо ответил Маунтджой, мысленно благодаря бога за то, что надзиратель был не из блока D и не знал его заключенных в лицо.

– Так вали внутрь, и побыстрее! – рявкнул охранник и побежал дальше.

– Да, сэр.

Разумеется, Маунтджой и не подумал выполнить приказ. Он зашагал дальше по проходу, удаляясь от помещения санитарного блока, где продолжались беспорядки, и в конце концов оказался в той части этажа, где могли находиться только тюремщики – тем более во время попытки бунта. Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что на него никто не смотрит, Джон вошел в раздевалку охранников. Внутри находился стол, на нем стояли две кружки с кофе. Он увидел также ряд запирающихся металлических шкафчиков и стулья, на одном из них лежал развернутый журнал для мужчин. На стене висела пробковая доска для объявлений с приколотыми к ней бумажками. В углу – переносной телевизор. Он был включен – на экране в очередной раз разоблачал козни злоумышленников инспектор Морс.

Да, это будет нелегко, подумал Джон. Задача казалась невероятно сложной. Он не мог выйти из раздевалки до тех пор, пока в блок D не будут допущены представители полиции. А это могло произойти лишь после того, как у охраны появятся основания полагать, что во время драки в санузле произошло убийство, и совершил его заключенный. Это означало, что Маунтджою предстояло провести в помещении для надзирателей не менее двадцати минут. Оставалось надеяться лишь на то, что события в санблоке будут развиваться таким образом, что никто из охранников пока не вернется в раздевалку. Джон, решивший, что переодеваться еще рано, подумал, что ближайшие двадцать минут станут для него самыми трудными за время пребывания в тюрьме Олбани.

Бунты и массовые беспорядки в британских тюрьмах происходят так часто, что существует специально разработанная для подобных случаев инструкция. Главное для тюремных властей – не допустить захвата в заложники кого-либо из сотрудников охраны или представителей администрации. Надзиратели предпочитают не рисковать зря и не играть в героев. Они не торопятся штурмовать баррикады, если таковые имеются, и вступать с заключенными в открытое противостояние. Сначала они загоняют в камеры тех, кто не принимает непосредственного участия в беспорядках, а затем докладывают начальнику тюрьмы о происходящем. После этого действуют в соответствии со сценарием, который в официальных документах именуется «тактическим вмешательством с минимальным применением силы». Им выдают спецсредства – стальные шлемы, защитные комбинезоны, плексигласовые щиты, дубинки и баллончики со слезоточивым газом. Согласно расчетам Маунтджоя, события должны были развиваться именно так.

У него в кармане были спрятаны накладные усы, он сделал их из собственных волос. Их можно было закрепить на лице при помощи кусочка липкой ленты, которым когда-то был заклеен конверт с чьим-то письмом. Правда, он частично высох и утратил свои свойства. Джон решил, что если надежно прилепить усы не удастся, то придется их выбросить. Предвидя такой исход, он заранее испытал сожаление – на изготовление усов ему пришлось потратить много времени, и сделаны они были на совесть. Достав их, Маунтджой пощупал скотч и убедился, что он стал совсем сухим, словно обыкновенная бумага. Тихо выругавшись, Джон сунул усы обратно в карман.

Со стороны санблока послышался ритмичный стук. Джон на мгновение ощутил приступ паники – ему показалось, будто охранники, готовясь к атаке, хлопают дубинками по щитам. Согласно его расчетам, этот момент должен был наступить значительно позднее. Джон прислушался и понял, что ошибся. Видимо, заключенные, вооружившись ручками от швабр и выломанными кусками труб, колотили ими по стенам, стараясь вызвать у самих себя и других участников бунта боевой задор.

Джон снова сделал попытку приклеить усы к верхней губе, но она также оказалась безуспешной. Что ж, по крайней мере, он сможет заточенной ручкой зубной щетки укоротить отросшие волосы на висках, слегка изменив прическу. В его положении нельзя было пренебрегать любым, даже самым незначительным изменением внешности. На подрезание висков ушло немало времени. К тому же, судя по ощущениям, щетка не столько резала, сколько вырывала волосы. Но все же процедура того стоила.

Проведя в раздевалке надзирателей пятнадцать минут, Джон облачился в полицейскую форму. Она была сшита таким образом, чтобы ее можно было надеть поверх обычных рубашки и джинсов, которые выдавались заключенным. Джон бережно натянул брюки и китель, двигаясь с предельной осторожностью, опасаясь не порвать швы. В первый момент он ощутил дискомфорт, но напомнил себе, что должен двигаться и действовать уверенно, чтобы не вызвать подозрений у тех тюремщиков, которые будут видеть его на мониторе. Вопреки всему, должен был верить в то, что выглядит как заправский полицейский. В противном случае разоблачения не избежать. Наконец Маунтджой надел фуражку. Она сидела на голове безупречно. Еще никто в тюрьме Олбани не видел его в головном уборе, и это было Джону на руку. Он выпрямился и расправил плечи.

Прошло еще десять минут – невероятно долгих, полных напряжения. Джону хотелось, чтобы заключенные перестали колотить по стенам – из-за стука он не понимал, что делает охрана. Маунтджой знал, что выйти за пределы раздевалки он мог, только будучи уверенным, что представители полиции уже находятся в здании тюрьмы.

Вскоре Джону показалось, что стук стал тише. Приоткрыв дверь, он прислушался. До него донесся чей-то голос, усиленный мегафоном:

– …нуждается в медицинской помощи. Если вы не дадите врачу возможность его осмотреть, это приведет к очень серьезным последствиям для всех вас.

Трудно было ожидать, что подобные слова произведут впечатление на толпу заключенных, отбывающих пожизненный срок. Джон не удивился, что гул толпы и удары по стенам продолжились.

Открыв дверь пошире, Маунтджой увидел в проходе этажом ниже штурмовой отряд надзирателей в шлемах и спецкостюмах. Они направились в сторону баррикады из урн. Притворив дверь, Джон задумался. События развивались быстрее, чем он рассчитывал. Впрочем, нельзя исключать, что охранники пока не собирались предпринимать активные действия, а всего лишь пытались оценить ситуацию. На пол в проходе с шумом упало что-то металлическое. Послышались громкие ругательства. Вероятно, укрывшиеся за баррикадой заключенные заметили штурмовую группу. Судя по звукам, они обрушили на нее целый град предметов, пригодных для метания.

С момента начала потасовки в санблоке прошло двадцать пять минут. Было ли этого достаточно для того, чтобы Маунтджой мог продолжить осуществление своего дерзкого плана? Ему требовалось оценить ситуацию. Ближайший к раздевалке охранников лестничный пролет находился в четырех шагах от ее двери. Джон прикинул, что, пожалуй, ему удастся спуститься вниз, не привлекая внимания.

Он снова приоткрыл дверь и выглянул наружу. Штурмовая группа из охранников отступила – во всяком случае, в поле зрения Джона ее не оказалось. Помощник начальника тюрьмы, чей усиленный мегафоном голос Маунтджой слышал раньше, снова пытался урезонить бунтовщиков:

– …основания полагать, что этот человек серьезно ранен, а возможно, и убит. У меня нет другого выхода, поэтому придется немедленно покончить с беспорядками. К сотрудникам тюрьмы уже присоединилась группа офицеров полиции…

Именно это Маунтджой и хотел услышать. Еще раз внимательно осмотревшись, он шагнул за порог раздевалки и быстро направился к лестнице. Ему предстояло спуститься вниз, преодолев два пролета, разделенных небольшой площадкой. Восемь ступенек вниз, поворот на сто восемьдесят градусов, еще восемь ступенек – и он будет на первом этаже. Дальше Джону следовало молить Бога, чтобы тот послал ему удачу.

Первый лестничный пролет частично закрывали перила. Второй просматривался полностью. Джон вспомнил отрывок из фильма «Последний император», где главный герой, выйдя из императорского дворца, оказывается перед огромной толпой. То же самое может произойти и со мной, подумал Маунтджой. Его действительно могли обнаружить в любой момент.

Спускаясь по ступенькам, он почувствовал, что самообладание покидает его. Господи, подумал он, что я делаю? Пытаюсь выдать себя за полисмена, нарядившись в крашеные тряпки и картонную фуражку. Но с чего я решил, что мой план сработает? Чем я только думал?

Добравшись до площадки, Джон сделал поворот. Продолжай идти, убеждал он себя. Кого бы ты ни увидел, с кем бы ни столкнулся, не останавливайся, двигайся вперед.

Неподалеку он увидел группу мужчин в черных полицейских мундирах. К счастью, ни один из них не смотрел в его сторону. Их внимание было приковано к тому, что происходило у баррикады. На нее был направлен свет сразу нескольких прожекторов. Маунтджой начал спускаться по второму лестничному пролету. Заметил, как слева от него какой-то человек в костюме инструктирует штурмовую группу охранников. Шагая по ступенькам, Джон старался смотреть прямо перед собой, избегая зрительного контакта с кем бы то ни было. Сердце отчаянно колотилось. Он с ужасом ждал, что его вот-вот окликнут.

Наконец он оказался на первом этаже. От первой защитной шлюзовой двери Джона отделяло всего пятнадцать шагов, но вокруг было слишком людно, и идти к ней по прямой он не мог. Его продвижение к цели напоминало ходьбу по минному полю. Маунтджой молил Бога, чтобы ему не попался навстречу охранник, знающий его в лицо.

Выпрямись, расправь плечи, твердил он сам себе. Иди так, как ходят полицейские, – спокойно и уверенно. Джону вдруг пришло в голову, что ему очень помогла бы рация – ее можно было бы держать у лица, делая вид, будто он с кем-то разговаривает. Это было бы кстати, если бы кто-нибудь из охранников или полицейских прошел слишком близко от него. Впрочем, теперь поздно об этом думать.

От страха Джону казалось, что все вокруг движутся, словно в замедленной съемке, а сам он наблюдает за происходящим со стороны. Наверное, это был признак надвигающегося нового приступа паники. Вокруг него находилась толпа людей, но вся она состояла из охранников – ни один полицейский до сих пор Маунтджою на глаза не попался. Ему вовсе не улыбалось столкнуться нос к носу с кем-нибудь из них, но он хотел увидеть хоть кого-то в полицейской форме и убедиться, что правильно рассчитал время.

Джон обходил большую группу надзирателей, когда неподалеку от него снова взревел громкоговоритель. Маунтджой вздрогнул так сильно, что едва не уронил с головы свою изготовленную кустарным способом фуражку.

– Отойдите подальше! – скомандовал помощник начальника тюрьмы. – Нам нужно больше места.

Разумеется, эти слова были адресованы отнюдь не Маунтджою. Однако после них все вокруг Джона задвигались быстрее.

– Там убитые есть? – спросил кто-то рядом с ним.

– Пока непонятно, – негромко пробормотал Джон, продираясь сквозь толпу, которая оттесняла его в сторону от намеченной цели.

В этот момент он чувствовал себя как утопающий. Маунтджой всегда испытывал дискомфорт, находясь посреди скопления людей, а сейчас вокруг него были не просто люди, а тюремные охранники. Они стояли плечом к плечу так плотно, что Джон был вынужден остановиться. В этот момент его уже буквально трясло от страха.

– Они опять идут на штурм, – произнес кто-то у него за спиной.

Отряд, вооруженный спецсредствами, сосредоточился на одном из пролетов лестницы, по которой совсем недавно Джон спустился на первый этаж. В толпе наблюдателей возникло движение – все старались пройти вперед, чтобы лучше видеть. Вокруг стало посвободнее, и Маунтджой стал потихоньку продвигаться вправо. Ему оставалось преодолеть половину дистанции, отделявшей его от двери. От волнения он наступил кому-то на ногу и сильно толкнул стоящего рядом с ним человека в форме надзирателя.

Охранник повернулся и впился взглядом в лицо Маунтджоя. Это был Гриндли, надзиратель из блока D, с котором Джон пересекался каждый день. Гриндли подозрительно прищурился. Маунтджою показалось, будто его узнали, и он решил, что все кончено. Но Гриндли моргнул, и на лице его появилась растерянность. Судя по всему, не мог поверить в то, что перед ним заключенный Джон Маунтджой, и решил, что обознался.

– Извини, приятель, – сказал Гриндли.

Ответить ему Маунтджой не осмелился и ограничился кивком, а затем снова стал пробираться в сторону двери. Она была уже совсем близко, но рядом с ней Джон увидел группу одетых в черные мундиры полицейских. Господи, помоги мне, мысленно взмолился он. Останавливаться и менять направление движения было поздно. Джон понял, что ему остается лишь играть свою роль.

Двое из сотрудников полиции повернули головы в его сторону. В глазах мелькнуло удивление. Полицейские явно ожидали от Джона каких-то слов.

– Там наверху прикончили какого-то типа, – произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал естественно. – Поэтому начальник тюрьмы нас и вызвал.

У двери Джон поднял руку, давая понять охраннику в дежурной комнате, что он хочет, чтобы его выпустили. Каждая секунда в этот момент казалась Маунтджою вечностью.

– Эй, приятель, ты из Коу? – поинтересовался кто-то из сотрудников полиции.

– Из Шэнклина! – небрежно бросил Джон. – Здесь в командировке.

– Вот почему я тебя не узнал. Как тебе удалось прибыть сюда раньше нас? Наше-то отделение совсем рядом.

– Мы заблаговременно получили кое-какую конфиденциальную информацию, – произнес Маунтджой, нервы которого были уже на пределе.

В этот момент первая дверь открылась, и Джон шагнул за порог. Наступил момент, который множество раз снился ему по ночам. Он должен был простоять в переходной зоне положенные семь секунд, пока охранник в дежурной комнате, прежде чем открыть вторую дверь, будет внимательно его разглядывать. И все же тут Маунтджой почувствовал себя несколько лучше, чем внутри тюрьмы. Пребывание в переходной зоне стало для него небольшой передышкой.

Однако время бежало, а вторая дверь не открывалась. Джон продолжал ждать, мысленно отсчитывая секунды.

Их прошло уже намного больше семи. Видимо, охранник рассматривал его со всей тщательностью. Наконец вторая дверь поползла в сторону. Джон ощутил на лице дуновение более прохладного воздуха и шагнул вперед. Теперь его было заметно со всех сторон, и вероятность быть узнанным и разоблаченным возросла. Высоко подняв голову и расправив плечи, он миновал вход в блок С, находившийся с правой стороны, и тюремный лазарет. Маршрут, по которому следовал Джон, был ему хорошо знаком. Он неоднократно ходил по нему в классные комнаты и в библиотеку – разумеется, под конвоем. Чтобы попасть к главному входу в здание тюрьмы, нужно было миновать классные комнаты и свернуть налево.

Когда Маунтджой был уже совсем рядом с входом в блок В, его дверь отворилась, и в коридор высыпала группа надзирателей. Все они бросились в сторону Джона, и он решил, что сейчас его схватят. Однако охранники побежали дальше. Не замедляя шага, он прошел еще несколько десятков метров и повернул за угол.

Главный вход был оборудован тройной системой шлюзовых дверей. Вблизи него постоянно горел яркий свет – такой яркий, что Маунтджой испугался, как бы охранники не разглядели на мониторах камер наблюдения грубые швы на его кителе и брюках. Желающий выйти должен был нажать кнопку звонка. Сделав это, Джон принялся ждать, стараясь придать себе небрежный вид, но при этом остаться в образе типичного английского полицейского. После нескольких мгновений шуршания и треска в динамике послышался голос охранника:

– Уже уходите, офицер?

Ответ Джон приготовил заранее – на случай, если по дороге к выходу его кто-нибудь остановит и поинтересуется, куда он направляется.

– А разве подкрепление еще не прибыло? Я должен их проинструктировать.

Первая из трех дверей отъехала в сторону.

– Спасибо, – произнес Маунтджой.

Он сделал шаг вперед и снова принялся ждать. Открылась вторая дверь, а за ней третья.

На улице уже стемнело, но прожекторы на вышках ярко освещали тюремный двор. Неподалеку от главного входа в здание тюрьмы были припаркованы два полицейских автомобиля с красными полосами на бортах. Прекрасно понимая, что наверняка находится в зоне действия внешних камер, Маунтджой подошел к одной из машин и на несколько секунд наклонился к боковому окну, делая вид, будто докладывает о чем-то начальству по рации. Затем он зашагал через двор к воротам.

Собака одного из дежуривших во дворе надзирателей залаяла на Джона, и проводник сердито прикрикнул на нее. Пес, однако, не успокаивался. Чтобы выбраться на волю, Маунтджою предстояло преодолеть еще четыре охраняемых контура, снабженных автоматическими дверями.

Но теперь он верил, что у него все получится.

## Глава 2

– Сегодня мне предложили работу.

Стефани Даймонд опустила газету – ровно настолько, чтобы можно было поверх нее бросить взгляд на мужа и понять, говорит ли он всерьез.

– Что-нибудь приличное?

– Этот вопрос требует обсуждения.

На кухонном столе стояла на три четверти пустая бутылка дешевого красного вина и блюдо с картофельно-мясной запеканкой. Бутылка была заткнута пробкой. Стефани ограничила потребление вина одним бокалом в день – как для себя, так и для мужа. Не из стремления к здоровому образу жизни, а из соображений экономии. Даймонды привыкли жить, мягко говоря, очень скромно в своей полуподвальной квартирке на Эддисон-роуд в Кенсингтоне.

Ужин для них являлся желанной передышкой, первой за день, когда они могли побыть вместе и немного расслабиться. Если в течение дня происходило что-либо интересное, они обсуждали это именно во время ужина. Впрочем, разговаривали они далеко не всегда. Стефани любила, сидя за столом, разгадывать кроссворд на последней странице «Ивнинг стандард». Это давало ей возможность хоть немного прийти в себя после суматошного рабочего дня в магазине «Оксфам». Ей было нелегко часами сдерживать раздражение, которое вызывали у нее богатые женщины из Найтсбриджа. Придирчиво перебирая дизайнерские кофточки и блузки, выставленные на продажу по сниженным ценам, они постоянно требовали, чтобы им сделали дополнительную скидку.

В последнее время Питер Даймонд редко заглядывал в газеты. То, что там печаталось, лишь ухудшало его и без того мрачное настроение. Телевизор он тоже перестал смотреть – за исключением боксерских поединков и матчей по регби. Слишком уж много было на экране криминальной хроники и детективных сериалов, главными героями которых являлись полицейские.

– Ты же вроде уже нашел работу, – заметила Стефани.

– Ну да, – кивнул Питер. – Но на сей раз речь идет о вечерней работе. Натурщиком.

Супруга подняла на Питера непонимающий взгляд. Было видно, что она не может отвлечься от разгадывания кроссворда.

– Кем?

– Натурщиком. Ко мне подкатил какой-то тип в галстуке-бабочке и клетчатой жилетке и сказал, что в Челси-колледже не хватает мужчин-натурщиков.

Стефани отложила в сторону газету.

– Тех, которые позируют художникам?

– Верно.

– И тебе предложили такую работу? С твоей-то фигурой?

– Мой новый друг заявил, что моя фигура просто кричит о том, что ее необходимо изобразить углем на холсте. По его словам, у меня рубенсовские формы.

– Неужели?

– Ты когда-нибудь слышала, чтобы я произносил что-либо подобное?

– Но ты ведь не станешь позировать голым?

– Почему бы и нет?

Это была любимая игра Питера. Чтобы она удалась, нужно было до последнего момента сохранять серьезное выражение лица. Стефани с самого начала приняла его слова за чистую монету, и это облегчало ему задачу.

– Между прочим, платят за это неплохо.

– Я не хочу, чтобы мой муж выставлялся голым перед толпой студентов.

– Ты говоришь так, словно это преступление.

– Ведь там и девушки есть. Совсем молодые, только из школы.

– Уверен, они сумеют держаться в рамках приличия. Конечно, вид моего тела заставит их сердца колотиться быстрее, но ведь там будут и преподаватели, следящие за дисциплиной.

Питер понял, что немного переиграл.

– Я думаю, ты все это придумал, – произнесла Стефани.

– Вовсе нет, клянусь. Этот тип дал мне свою визитку с номером телефона, чтобы я ему позвонил.

– Синоним слова «эксцентричный» из восьми букв, – произнесла Стефани после небольшой паузы.

– Значит, вот как ты воспринимаешь мои попытки увеличить наши доходы?

– Я просто разгадываю кроссворд.

– Понятия не имею, что его составители имеют в виду. На твоем месте я перестал бы попусту тратить время на всякую ерунду.

– Если бы побольше занимался всякой ерундой, как ты выражаешься, возможно, все еще работал бы в полиции.

Питер усмехнулся:

– Ну, нет. Одного разгадывания кроссвордов для этого маловато. Для этого нужно было бы еще иногда слушать оперу, сидя в машине.

Миновало уже почти два года с тех пор, как Питер опрометчиво уволился с должности начальника отдела по расследованию убийств полиции Эйвона и Сомерсета. Впрочем, самому ему казалось, что с тех пор прошло гораздо больше времени. Постоянную работу он найти так и не сумел и пробавлялся случайными заработками – бармена, Санта-Клауса, охранника в магазине «Харродс», помощника в школе для инвалидов, разносчика газет. В последнее время подвизался в качестве сотрудника супермаркета – его функция состояла в том, чтобы собирать тележки на автостоянке большого торгового центра и возвращать их в помещение магазина. Мужчине средних лет найти хорошую работу в наше время непросто.

До недавнего времени Стефани работала супервайзером школьной столовой. Однако бюджет, которым распоряжались местные власти, урезали, и в июле должность Стефани сократили. После этого она, как и ее супруг, мыкалась без постоянной работы.

– Знаешь, – задумчиво произнесла жена, – я тут недавно видела по телевизору передачу про канал Кеннет-Эйвон. И вспомнила добрые старые времена.

Теперь настала очередь Питера удивляться:

– Я не знал, что ты интересуешься лодками и яхтами.

– Я ими вовсе не интересуюсь. Просто виды там замечательные. Помнишь Бат? Красивый город. Террасы георгианской эпохи выглядели замечательно в лучах заходящего солнца. Они окрашивались в необычный цвет медового оттенка – я ничего подобного нигде больше не видела. Помнишь?

– Разумеется, – ответил Питер, осторожно подбирая слова.

Ему не хотелось обидеть Стефани. Он любил свою жену, в том числе и за то, что она научила его видеть красоту, которой он раньше не замечал.

– Я очень хорошо помню, как радовался возможности выбраться из центра города в жаркие дни. Бат действительно выглядел как красивая цветная открытка, но жара там стояла, словно в турецкой бане. Вернуться туда? Подобный вариант я даже не рассматриваю, Стеф. Если только на денек, чтобы немного проветриться. Это был важный этап в нашей жизни – и счастливый для нас обоих. Но он закончился.

– Речь идет о работе. Причем далеко не легкой.

– Какой именно?

– Ты будешь смеяться, но там есть вакансия натурщицы в художественной школе.

Питер хотел расхохотаться, но что-то в тоне жены сдержало его.

– А откуда ты узнала?

Стефани едва заметно улыбнулась:

– Когда я была одинокой женщиной и нуждалась в карманных деньгах, подрабатывала там натурщицей.

– Позировала? Обнаженной?

– Ага.

– Ты никогда мне об этом не рассказывала.

– Подобное нечасто всплывает в обыкновенных разговорах. И потом, ты не спрашивал. Я и сейчас не стала бы об этом говорить, но так уж получилось.

– Что ж, – сказал Питер, немного оправившись от изумления, – если хочешь, могу замолвить за тебя словечко – может, тебя возьмут натурщицей в Челси-колледж.

– Не смей даже думать об этом.

– Наверное, они имели в виду слово «странный», – вдруг произнес Питер.

– Ты о чем? – прищурилась Стефани.

– Про слово из восьми букв. Из твоего кроссворда.

Позднее, уже в постели, Питер заметил:

– Знаешь, Стеф, теперь, конечно, не следует об этом говорить, но я все-таки скажу. Да, я был идиотом, уволившись из полиции. Но когда я это сделал, то не представлял, что мы с тобой окажемся в этом убогом подвале где-то на задворках.

– Да ладно. Наша квартира вовсе не убогая. К тому же я содержу ее в чистоте.

– Ладно, пусть будет скромная.

– И потом, Эллисон-роуд – вовсе не задворки. Ты только послушай. Уже полночь, а шум машин – как на Пиккадилли.

Питер, однако, не ухватился за брошенный ему спасательный круг. Он явно был настроен каяться.

– Ладно бы еще, если бы речь шла только о моей жизни. Но мое решение касалось и тебя, а я не дал тебе возможности высказаться. Увольнение со службы было самым эгоистичным поступком в моей жизни.

– Но ведь это было дело принципа, – возразила Стефани.

– С моей стороны. Но не для тебя.

– Ты был хорошим детективом, но начальство тебя совсем не ценило. Ты просто не мог это больше терпеть. Они не заслуживали того, чтобы иметь в штате такого сотрудника, как ты.

– Да они были только рады от меня избавиться, – усмехнулся Питер. – Я выпадал из обоймы. Их можно понять.

– Да, с тобой непросто поладить, – промурлыкала Стефани и прильнула к мужу.

– Конечно. Я же грубый и нечуткий.

– И бестактный.

– Невоспитанный.

– И к тому же обожаешь себя жалеть. – Стефани потянула вниз пижамные штаны мужа и шлепнула его по обнажившейся ягодице. – Ну что, так лучше?

– Вроде нет.

– Ну ты и вредина.

– Сама ты вредина.

– Да, я такая, – шепнула Стефани мужу в ухо, плотнее прижимаясь к нему.

В это время на бетонных ступеньках лестницы, ведущей к двери их квартиры, раздались чьи-то шаги.

– Что за черт… – пробормотал Питер, приподнимаясь.

– Наверное, какой-нибудь пьянчуга, – прошептала Стефани.

– Или подростки, которым нечем заняться. Судя по звуку, там не один человек, а несколько.

– Какие подростки в такое время?

Супруги молча прислушивались. Звук шагов стих. Судя по всему, кто-то остановился перед дверью.

– Похоже, они ищут звонок и не могут найти, – предположил Питер.

Сразу после его слов раздался звонок.

– Кто это может быть в такое время? – пробормотал он. – Первый час ночи.

– Да уж. Ну что, откроешь дверь?

– Да пошли они к черту! Меня ни для кого нет дома. Пойду взгляну из-за занавески – просто интересно, кого принесло.

Подойдя к окну, Питер осторожно выглянул на улицу. Перед дверью в тусклом свете фонаря стояли двое молодых мужчин в пиджаках с подбитыми ватой плечами. На пьяниц они не были похожи.

– Понятия не имею, что это за типы, – пробурчал Питер.

Стефани включила ночник.

– Погаси сейчас же!

Она снова щелкнула выключателем. Однако посетители заметили свет и снова принялись терзать звонок, добавив к этому удары кулаками по дверной филенке.

– Пожалуй, лучше уж я пойду открою, – сказал Питер и двинулся к двери.

– В такое время с добрыми намерениями не приходят.

– Я накину цепочку.

Питер набросил на плечи халат. Звонки и громкий стук не прекращались.

– Иду, иду! – громко крикнул он, опасаясь, что неожиданные ночные посетители разбудят остальных жильцов дома.

Вставив в гнездо цепочку, он отпер замок и, чуть приоткрыв дверь, осторожно выглянул в образовавшуюся щель.

– Мистер Даймонд? – спросил один из мужчин.

Питер нахмурился. Вряд ли каким-то бродягам могло быть известно его имя.

– Да, я. Что вам нужно?

– Я инспектор полиции Смит, а это сержант Браун. Мы из полиции Эйвона и Сомерсета.

– Эйвона и Сомерсета? Что-то вы далековато забрались от вашей территории, вам не кажется?

– Вы не возражаете, если мы войдем? – произнес мужчина, представившийся инспектором Смитом, и поднес к лицу Питера свое удостоверение так близко, что тот сумел разобрать, что в нем написано.

Вряд ли люди, действующие под вымышленными именами, выбрали бы фамилии Смит и Браун, подумал Даймонд.

– Вообще-то уже очень поздно, – заметил он. – Чему обязан? Кто-нибудь умер?

– Нет, сэр.

– Тогда в чем же дело?

– Мы могли бы поговорить внутри, мистер Даймонд?

Питер вынужден был признать, что настоящие полицейские говорили бы с потенциальным свидетелем преступления или с человеком, представляющим опасность, именно так.

– Я сам бывший сотрудник полиции. Мне хорошо известны мои права.

– Мы это понимаем, сэр.

– Если меня в чем-то подозревают, я хочу знать, в чем именно.

– Уверяю вас, сэр, мы здесь не для того, чтобы вас допрашивать.

– Однако речь идет и не о визите вежливости – раз уж вы приехали сюда из Сомерсета.

– Верно, сэр. Мы к вам по срочному делу. Поверьте, иначе мы не стали бы вас беспокоить в такое время.

Даймон сбросил цепочку.

– Не волнуйся, дорогая, это из полиции, – сказал он, чтобы успокоить Стефани, но сообразил, что выбрал для этого не самые подходящие слова.

Питер проводил посетителей в гостиную. После того как они окинули взглядом помещение, по их лицам сразу стало ясно – они не понимают, каким образом бывший офицер полиции мог пасть так низко.

– Кофе?

– Пожалуйста, немедленно позвоните по этому номеру, мистер Даймонд, – произнес инспектор Смит, протягивая Питеру листок бумаги и, помедлив, добавил: – У вас ведь есть телефон?

Питер направился к аппарату. Он заметил, что сержант Браун, повернувшись, прикрыл дверь комнаты. Это было сделано не для того, чтобы не допустить сквозняка: посетители не хотели, чтобы Стефани слышала разговор. Просто киношные шпионы, с раздражением подумал Даймонд.

Он набрал написанный на листке номер. Трубку на другом конце провода сняли после двух гудков.

– Да? – раздался неизвестный Питеру голос.

– Это Питер Даймонд.

– Отлично. Я Фарр-Джонс, начальник полиции Эйвона и Сомерсета. Полагаю, мы с вами не знакомы.

Даже если бы Фарр-Джонс и Питер Даймонд хорошо знали друг друга, они вряд ли проводили бы много времени вместе. Судя по голосу, начальник полиции Эйвона и Сомерсета был завсегдатаем гольф-клубов и званых обедов, которых Питер избегал как чумы. Но его имя Даймонду приходилось слышать. Патрик Фарр-Джонс получил назначение на свою нынешнюю должность полтора года назад. Раньше он служил в Норфолке. Начальник регионального отделения полиции среди ночи сидит у телефона и ждет чьего-то звонка? Видимо, речь действительно шла о чем-то важном.

– Вас, вероятно, интересует, по какой причине я попросил вас со мной связаться? – бархатным тоном произнес собеседник Даймонда.

– Нет.

Ответ Питера сбил с толку Фарр-Джонса, который явно ожидал другой реакции на свои слова. Сделав небольшую паузу, он продолжил в том же любезном тоне, начав с комплимента:

– Отлично сказано! Хороший детектив не делает никаких предположений, не имея в своем распоряжении фактов.

– Я больше не детектив, мистер Фарр-Джонс.

– Верно, но…

– И это еще большой вопрос, был ли я когда-нибудь хорошим детективом.

– Насколько мне известно, вы были очень хорошим работником.

– Что ж, жаль, что этого никто не заметил раньше. Так что же случилось? Если об этом писали газеты, то я их не читаю – за исключением объявлений о найме на работу.

– Значит, вы ничего не слышали о человеке по имени Маунтджой?

В памяти Даймонда всплыла картинка из далекого прошлого: спальня, лежащая на кровати мертвая женщина в светло-голубой пижаме. На ткани пятна крови от множественных ножевых ранений. И еще одна странная деталь, о которой упомянули в своих репортажах журналисты: дюжина нераспустившихся бутонов красных роз. Одни из них были обнаружены во рту женщины, другие кто-то просто разложил на теле убитой. В свое время эта история наделала много шума.

– И что с ним?

– Меня удивляет, что вы ничего не слышали. Всю последнюю неделю газеты только об этом и пишут. Он сбежал из тюрьмы Олбани.

– Господи!

Питер Даймонд лично арестовал Джона Грейнджера Маунтджоя 22 октября 1990 года за убийство журналистки Бритт Стрэнд, совершенное в ее квартире в Бате, в районе Ларкхолл. Маунтджоя приговорили к пожизненному заключению.

– Речь идет об очень неприятной истории, мистер Даймонд.

– И какое отношение ко всему этому имею я?

– Вы нужны нам здесь. Для нас важно, чтобы вы приехали.

– Мистер Фарр-Джонс, я уволился два года назад.

– Пожалуйста, послушайте меня, мистер Даймонд. Дело не только в том, что опасный преступник находится на свободе. Сбежав из тюрьмы, он создал экстренную ситуацию. Я ничего не могу сказать вам об этом по телефону. Замечу лишь, что мы запросили полномочия объявить запрет на сообщения прессы по данному делу, и эти полномочия нам предоставили. Как бывший начальник отдела по расследованию убийств, вы должны понимать, что без крайней необходимости мы не идем на подобные меры.

– Вы считаете, что я могу вам чем-либо помочь?

– Дело не в этом.

– А в чем же?

– Я ведь только что сказал вам, что не могу вдаваться в детали по телефону.

– Почему? Если существует запрет на сообщения в прессе, то вы можете говорить совершенно спокойно.

– Пожалуйста, не упрямьтесь. Я все понимаю – сейчас поздно, наши сотрудники явились к вам без предупреждения. Но поверьте мне на слово – ваш приезд к нам действительно необходим. Жизненно необходим.

– Что, прямо сейчас?

– Сотрудникам, которые находятся рядом с вами, даны инструкции привезти вас немедленно.

– А если я откажусь?

– Я все равно отдам им приказ доставить вас ко мне.

Питер Даймонд хотел спросить, какой смысл был в разговоре по телефону, если его в любом случае решили посадить в машину и доставить в Бат, но сдержался.

– Что ж, тогда я пойду оденусь, – произнес он. – Но я вам ничего не обещаю. Вы ведь понимаете, что я больше не сотрудник полиции?

Питер отвел Смита и Брауна в кухню и показал, где находится все необходимое для приготовления кофе, а затем отправился в спальню и сообщил Стефани о своем отъезде. О его причине он сказал ей все, что знал, хотя знал совсем немного. В конце концов, он ведь не давал обязательства держать все в секрете от жены. Стефани не поверила, будто в полиции хотят, чтобы ее муж вернулся на прежнюю службу – слишком уж громко он хлопнул дверью, когда уходил. Даймонд действительно был неплохим детективом, но, как известно, незаменимых сотрудников не бывает. Разумеется, Стефани поинтересовалась, сколько времени продлится его неожиданная командировка. Питер напомнил ей, что Бат находится всего в двух часах езды, и пообещал, что позвонит утром.

– Полагаю, что это лучше, чем позировать голым, – улыбнулся он, чтобы разрядить атмосферу.

– Я бы на это не рассчитывала, – заметила Стефани.

## Глава 3

Сержант Браун вел машину так, словно сидел не за рулем автомобиля, а за штурвалом самолета, идущего на взлет. Улицы западного Лондона за окном сливались в мутные полосы. Сидя на заднем сиденье красного «Ровера Монтего», Питер Даймонд предпринял несколько попыток завязать разговор со своими сопровождающими. Ему хотелось выяснить, в чем состоит «экстренная ситуация», о какой упомянул Фарр-Джонс и из-за которой его вытащили из дома среди ночи. Однако и Смит, и Браун предпочитали отмалчиваться, так что в конце концов Питер решил, что они оба – просто оперативники и им самим ничего толком не известно. Сменив тему, он попробовал узнать, какие изменения произошли за последние два года в кадровом составе полиции Эйвона и Сомерсета. Ему сразу стало ясно, что с приходом нового начальника там появилось много новых сотрудников. В отделе по расследованию убийств после ухода Даймонда осталось лишь два детектива, которые работали при нем. Семеро были либо переведены на другие должности и в другие отделения, либо ушли в отставку. Оставшимися оказались Кайт Халлиуэлл, человек весьма обаятельный, но довольно поверхностный в том, что касалось профессии, и Джон Уигфул, карьерист, думавший исключительно о том, как угодить начальству. При этом Уигфулла повысили до старшего инспектора, так что теперь он возглавлял отдел.

Узнав новости, Даймонд прикрыл глаза, убеждая себя в том, что его они больше не касаются. Какое ему дело до того, что подхалим Уигфулл оказался на руководящей должности?

– Правильно делаете, – сказал Смит.

– Вы о чем? – удивился Питер.

– Пытаетесь хоть немного поспать, пока есть возможность.

– Если и дальше будем мчаться так быстро, не исключено, что мы все можем заснуть вечным сном.

Странно, но в какой-то момент Даймонд все же задремал. Когда же проснулся, машина въезжала на заправку.

– Не знаю, как вы, джентльмены, а я бы не отказался от чашки кофе, – сказал Питер.

– Мы будем на месте меньше чем через час, – отозвался Смит.

– Точнее, менее чем через сорок пять минут, – заявил Браун. – Тогда и кофе попьете.

– Боюсь, к тому времени мне потребуется кое-что покрепче, чем кофе.

На последнем отрезке пути, когда дорога после длинного подъема начала спускаться, Браун превзошел самого себя. Почти не снижая скорости, он закладывал крутые виражи на поворотах, и визжавшие покрышки оставляли на дороге черные следы. Даймонд знал, что, если бы они не удержались на трассе, их ждало бы падение с высоты в несколько сотен футов. Он крепко вцеплялся обеими руками в край сиденья всякий раз, когда Браун бросал автомобиль в очередной изгиб дорожного полотна.

При иных обстоятельствах Питер Даймонд мог бы насладиться видом залитого электрическим светом Бата и украшенного подсветкой аббатства. Однако он благоразумно решил подождать с выражениями восторга до того момента, когда машина закончит спуск.

– Хорошо, – негромко произнес он, когда это произошло.

– Что именно? – поинтересовался Смит. – Вам понравилось вождение? Или рады оказаться здесь, в Бате?

– Сколько сейчас времени?

– Начало четвертого.

– Значит, дорога заняла целых два часа. Долго же мы ехали.

Смит и Браун являлись для Питера легкими мишенями – задеть их было проще простого. Впрочем, интуиция подсказывала Даймонду, что настоящий обмен колкостями еще впереди.

– Ну, и с кем мне предстоит побеседовать? – спросил он. – Кому из вашего начальства не спится?

Смит никак не отреагировал на слова Даймонда.

Машина подкатила ко входу в отделение полиции Бата на Манверс-стрит, и Питер, радуясь, что остался жив после поездки, в сопровождении Смита отправился получать ответ на свой вопрос.

Ему сразу бросилось в глаза, что просторную когда-то приемную для посетителей разделили перегородками на несколько небольших помещений. Трофеи, завоеванные в соперничестве с коллегами из других отделений, по-прежнему хранились неподалеку от входа в стеклянном шкафу. Круглое зеркало было размещено на стене таким образом, чтобы из любой точки вестибюля можно было хорошо видеть входящих и выходящих. Дежурный сержант сидел за бронированным стеклом, словно банковский служащий. Он был одним из старожилов отделения, и при виде Даймонда лицо его просияло.

– Мистер Даймонд! – воскликнул он. – Рад вас видеть!

Приветствие оказалось более теплым, чем Питер ожидал. У него, впрочем, не возникло по этому поводу никаких иллюзий – он сразу сообразил, что дело не в отношении лично к нему, а в инструкциях. Руководство отделения велело сотрудникам по возможности быть любезными с посетителями.

Смит проводил Даймонда наверх, в комнату, где обычно принимали вышестоящее начальство. Питер хорошо помнил, что именно из этой комнаты он вышел, демонстративно хлопнув дверью, когда находился в отделении на Манверс-стрит в последний раз. В тот день мистер Тотт, заместитель начальника отделения, облаченный в застегнутый на все пуговицы мундир, объявил Питеру, что он отстранен от расследования дела об убийстве, которым занимался в последнее время. Даймонд также узнал, что дело передано Уигфуллу. Причиной послужил незначительный инцидент, случившийся ранее. Даймонда обвинили в чрезмерной жестокости по отношению к двенадцатилетнему хулигану, пнувшему его в пах. В результате ответных действий Питера тот якобы получил сотрясение мозга. Между тем Даймонд всего лишь оттолкнул парня, и тот ударился спиной и головой о стену. Позднее Мэтью – так звали наглого юнца – признался, что никакого сотрясения не было и он просто симулировал. Однако к тому времени Даймонд уже уволился со службы.

Дверь комнаты была открыта.

– Входите, – произнес Смит. – Мистер Тотт ждет вас.

Даймонд резко остановился, упершись ладонью в дверной косяк.

– Вы сказали – Тотт? Не могу поверить.

– Замчальника отделения, – прошептал Смит с нотками благоговения в голосе.

– Мне известно, кто он такой, – заявил Даймонд громко и резко, так что в комнате его слова наверняка услышали. – Я не желаю с ним говорить.

Развернувшись, Питер двинулся по коридору обратно к лестнице. Он вряд ли смог бы сказать, куда именно идет, но знал одно – ему хотелось оказаться как можно дальше от неприятного ему человека, которого он презирал. В душе Даймонда снова закипел гнев.

Догнав Питера, Смит схватил его за рукав:

– Что случилось?

– Просто я не хочу устраивать здесь бойню.

– О чем вы?

– Не волнуйтесь. К вам это не имеет никакого отношения.

– Еще как имеет. Мне поручили доставить вас в ту комнату. Там вас ждут и хотят с вами побеседовать. Куда вы вдруг собрались среди ночи?

– Куда угодно, лишь бы подальше от этого ублюдка. Я – гражданское лицо, штатский. И никому ничего не должен.

Питер зашагал вниз по лестнице.

– Я не могу позволить вам уйти, мистер Даймонд, – произнес Смит у него за спиной. – Я вас не выпущу из здания.

– Ну-ка, попробуйте остановить меня! У вас есть ордер на мой арест?

Спустившись на первый этаж, Питер пересек вестибюль, не удостоив ни словом своего старого знакомого, сержанта, сидящего в дежурке. Распахнув двойные двери, он вышел на улицу, жадно вдохнув прохладный ночной воздух.

– За кого они меня принимают – за полного идиота? – возмущенно воскликнул он.

Даймонд быстро зашагал прочь по Манверс-стрит, чувствуя, что кровь у него в жилах продолжает бурлить от ярости. Однако, когда перед глазами замелькали светящиеся пятнышки, Питер сообразил, что у него, вероятно, поднялось давление, и будет лучше, если он успокоится. По крайней мере, сказал он себе, у него хватило решимости уйти. Тем самым он показал своим недругам, что нисколько от них не зависит и не намерен плясать под их дудку.

Даймонд решил попробовать снять номер в отеле «Фрэнсис» на Куинн-сквер. Это было вполне подходящее место, где он мог поспать до утра, а затем сесть на поезд и отправиться домой. В прежние времена в обеденный перерыв он нередко заходил в бар отеля, чтобы выпить кружку пива. Питер представил уютное помещение с плюшевыми диванами и креслами. Вспомнил городских щеголей в костюмах из ткани в тонкую полоску, развлекающих капризных девушек в шляпках-колокольчиках. И невольно улыбнулся.

Центр города Бат в ночное время был безопаснее для одинокого пешехода, чем центр Лондона. За весь путь Даймонд никого не встретил, если не считать группы бродяг, сгрудившихся у вентиляционной решетки неподалеку от римских бань – из нее поступал теплый воздух. Питер решил, что, если не удастся снять номер в отеле, он отправится на железнодорожную станцию и проведет остаток ночи там. А затем уедет обратно в Лондон первым же поездом.

Питер уже отчетливо различал перед собой портик отеля «Фрэнсис», выполненный из стекла и металлических решеток и обращенный в сторону старых деревьев на Куинн-сквер и обелиска, украшавшего площадь. Оставалось пройти до вращающейся двери отеля всего несколько шагов, когда из-за угла, с Чепэл-роуд, вывернулась полицейская машина с включенным проблесковым маячком и, грубо нарушая правила и визжа покрышками, ринулась прямо к нему.

На Куинн-сквер спрятаться было некуда. Ни переулков, ни дверей магазинов, куда можно нырнуть, – ничего, кроме отеля, вход в который был обнесен металлическими поручнями. Комплекция Даймода плохо подходила для бега и прыжков, к тому же ему не хотелось ворваться в отель, будучи преследуемым по пятами полицейскими. Он остановился на тротуаре и стал ждать.

Патрульная машина остановилась, и с пассажирского сиденья на тротуар ступил человек в джинсах и кожаной куртке. Питер не сразу сообразил, что это женщина. Еще больше времени ему потребовалось, чтобы узнать ее. В последний раз, когда они встречались, Джули Харгривз была полицейским сержантом. Тогда Джули произвела на Даймонда положительное впечатление – она показалась ему способным и надежным сотрудником.

Вздохнув с облегчением, Даймонд немного расслабился и улыбнулся.

– Я ничего такого не сделал, шеф, – сказал он. – Зачитайте мне мои права.

Джули улыбнулась в ответ.

– Я так и знала, что вы отправитесь во «Фрэнсис».

– Да, это было одним из моих любимых мест.

– Смит проверяет «Пратт».

– Вы хорошо изучили мои привычки. Ну что, наденете на меня наручники, Джули?

– Вообще-то следовало бы. Вы сейчас самый разыскиваемый человек в Бате.

Почувствовав, что наступил удобный момент, чтобы получить хоть какую-то информацию, Даймонд произнес:

– Было бы интересно знать, почему. Тотт, похоже, полагает, что у него есть полное право приказать, чтобы меня разбудили среди ночи, вытащили из постели, запихнули в машину, отвезли за сто двадцать миль из Лондона в Бат и доставили к нему в кабинет для разговора. А я-то, дурак, думал, что времена гестапо канули в прошлое.

– Извините, мистер Даймонд, дело действительно срочное.

– Да, мне говорили.

– За вами послал вовсе не мистер Тотт.

– Верно, не он, – кивнул Питер, – а Фарр-Джонс.

– Мистер Тотт в данном деле вообще ничего не решает. Он, конечно, имеет к нему отношение, но лишь косвенное – как жертва.

– Жертва?

– В каком-то смысле. В общем, если говорить откровенно, жертва не он сам, а его дочь.

– Дочь Тодда?

– Послушайте, я вам ничего не говорила, ладно? – Джули нервно оглянулась через плечо на водителя патрульной машины, который говорил по рации. – Начальство хочет само ввести вас в суть проблемы. Они очень надеются на вашу помощь.

– Но что я могу такого, чего не могут другие?

– Вы должны их выслушать, мистер Даймонд. Эту историю держат в тайне.

Даймонд хотел спросить, о какой истории идет речь, но понял, что, пытаясь получить информацию от Джули, поступает не совсем порядочно. Ведь он мог добыть нужные ему сведения вполне легальным путем. А его неприязнь к Тотту – сугубо личное дело.

– Ну, так что, сэр? – промолвила Джули. – Вы поедете со мной обратно на Манверс-стрит, чтобы переговорить с моим начальством?

– Ладно, ваша взяла, сержант.

Когда они сели в автомобиль, Джули сообщила Питеру, что в ноябре прошлого года ее повысили до должности инспектора. Он сказал, причем искренне, что она это заслужила.

Через пять минут Даймонд сидел за большим овальным столом в кабинете Тотта, при виде которого его едва не стошнило. Тотт принадлежал к исчезающей разновидности полицейских руководителей, которых на вид трудно было отличить от генералов времен Второй мировой войны. Кроме него и Даймонда за столом расположились старший инспектор Джон Уигфулл, инспектор Джули Харгривз и инспектор Кайт Халлиуэлл. Уже по тому, как собравшиеся его поприветствовали, Питер понял, что речь действительно пойдет о чем-то чрезвычайном. Тотт, встав со своего места, обошел стол и, остановившись перед Даймондом, чуть ли не насильно пожал ему руку. Мало того, стиснув в пожатии правую ладонь Питера, Тотт другой, левой рукой ухватил его за локоть.

Халлиуэлл ограничился приветливой улыбкой и вежливым кивком. Уигфулл тоже растянул губы, но при этом состроил страдальческую физиономию, словно участник Уимблдонского теннисного турнира, проигравший решающий сет.