# Между прошлым и будущим

Карен Уайт

Жизни двух сестер, Элеонор и Евы, изменил несчастный случай, полет, который длился всего несколько секунд, но перечеркнул все их мечты и взаимное доверие.

Элеонор виновата перед сестрой. Это чувство растет в ней с каждым днем – ведь кроме прочего она тайно влюблена в мужа Евы, Глена.

Элеонор изо всех сил гонит от себя мысли о Глене, играет по вечерам в баре на фортепьяно и мечтает стать настоящей пианисткой. Это всего лишь фантазия, но однажды ее музыку слышит Финн Бофейн, ее шеф, и предлагает необычную сделку. Элеонор могла бы согласиться, но ей не дает покоя мысль, что Финн до странности хорошо осведомлен о ее прошлом. Связано ли это как-то с ее детством, с ее семьей, сестрой и – с полетом?

> Karen White

> The Time Between

> Copyright © Harley House Books, LLC, 2013

> All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

> This edition published by arrangement with NAL Signet, a member of Penguin Group (USA) LLC, a Penguin Random House Company.

> © В. Бологова, перевод на русский язык, 2017

> © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

## Глава 1

### Элеонор

Впервые я умерла тем самым летом, когда мне исполнилось семнадцать. Я помню, воздух тогда был настолько раскаленный, что можно было почувствовать сладковатый сернистый запах спекшейся на солнце глины – резкий и почти пугающий. Высокие, полностью лишенные листьев стебли зубровки стояли, бессильно свесив метелки. Помню медный привкус крови во рту, когда поднималась над своим искореженным телом, распластавшимся, словно тряпичная кукла, у проселочной дороги. «Отпустите меня», – думала я, паря над землей, невесомая, как перышко. И все же проблески сознания и мысль о божьей каре все еще связывали меня с земной жизнью незримыми нитями, тонкими, словно осенняя паутинка. Еще до того, как я услышала вой сирен и отчаянные крики матери, я уже поняла, что мой полет не будет долгим и в загробном мире я не задержусь.

Повиснув между земным и лучшим миром, я наблюдала, как мать склонилась над телом моей сестры Евы, ноги которой были неестественно вывернуты. Два сотрудника «Скорой помощи» суетились вокруг нее, причем один из них тщетно пытался оттащить от пострадавшей мать. В этот момент второй заметил меня, хотя мое тело и было скрыто густым придорожным кустарником. Он опустился на корточки рядом со мной и попытался нащупать пульс. Надо сказать, я ничего не чувствовала и пассивно наблюдала за всем происходящим, словно смотрела странный кинофильм.

Врач был очень молод, с густыми светлыми волосами на голове и мускулистых руках, блестевшими на солнце и почему-то напоминавшими мне колосья зубровки. Я была так поглощена своим наблюдением за ним, что не заметила, как он начал делать мне искусственное дыхание. По-прежнему никаких ощущений. Теперь я пристально смотрела на сестру и мать, которая даже не удостоила меня ни единым взглядом. Впрочем, ничего иного я от нее и не ожидала.

А еще там был Глен – высокий, стройный и сильный, который в отчаянии и бессилии метался между мной и Евой, и от его стремительных шагов взметались клубы пыли.

Я вдруг услышала, как меня позвали по имени, и на какое-то мгновение подумала, что это, должно быть, пришел отец, чтобы забрать меня с собой, увести от этих двух поломанных девушек, вопящей матери и раскаленного воздуха, наплывавшего горячими плотными волнами. Мухи с жужжанием облепили тоненькую струйку крови, текущую из моего приоткрытого рта, но я не слышала и не чувствовала их прикосновения. Я подумала, что неплохо было бы, если бы кто-то их прихлопнул, и тут мой взгляд неожиданно упал на деревянную церквушку, спрятавшуюся за деревьями. Когда мы с Евой ехали на велосипедах по проселочной дороге, хохоча, словно маленькие девчонки, которыми когда-то были, я не видела там никакого здания, хотя, казалось, его невозможно было не заметить.

Ослепительно-белые стены и высокая колокольня сияли под беспощадными солнечными лучами, словно излучая благодать. Над красной арочной дверью были написаны слова молитвы, ржавая калитка в ограде покачивалась, словно через нее проходили души усопших. Но церкви просто не могло быть там, где она сейчас пряталась, – между гигантскими дубами и ярко-зеленым кустарником. Тем не менее белые стены сверкали на солнце, словно были только вчера покрашены, и деревянные ступеньки, ведущие ко входу – отполированные и вытертые тысячами ног, – казались вполне реальными. На нижней ступеньке сидела крупная женщина с кожей цвета древесного угля и плела корзину из стеблей зубровки. Она на меня не смотрела, но я была уверена, что именно она позвала меня по имени.

«Кто вы?» – хотела спросить ее я, но все, что я могла, – это смотреть, как ее пальцы ловко перебирают стебли травы, рождая причудливый орнамент. Наконец она взяла корзинку, поднялась на ноги и направилась к тому месту, где лежала я. Женщина на мгновение остановилась и посмотрела на меня. Ее тень, словно ангел милосердия, закрыла мое тело, спасая от палящих солнечных лучей. Незнакомка медленно опустилась на колени рядом с врачом и склонилась прямо надо мной. Он, казалось, не заметил ее, когда она наклонилась к моему уху. Ее слова прозвучали очень ясно, и мне показалось, что прохладный ветерок от ее губ коснулся моей щеки, когда она произнесла:

– Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь.

Страшная боль обрушилась на меня, словно резкий удар кулака, когда меня рвануло к земле и начало втягивать в тело, в котором моя душа обитала уже семнадцать лет. Я сделала глубокий судорожный вдох, и воздух, показавшийся мне ледяным, чуть не разорвал легкие. Открыв глаза, я встретилась взглядом с голубоглазым врачом, вздрогнувшим от неожиданности. Я повернула голову в поисках неизвестной женщины, но она исчезла, как и белоснежная церковь. Лишь все еще стоявший в ушах скрип ржавой калитки и навязчивый запах опаленной солнцем зубровки напоминали о ней.

Мать без умолку выкрикивала имя сестры, а я лежала, уставившись в ясное синее небо, где медленно кружила белая цапля.

«Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь».


Я не знала, что хотела сказать мне таинственная женщина, произнося эти слова, но подумала лишь, что мне даровали новую жизнь, чтобы я могла осознать их смысл.

## Глава 2

Глен терпеливо ждал, пока я не без труда карабкалась на обшарпанное крыльцо нашего дома в Северном Чарльстоне с сумками, набитыми продуктами, зажав при этом в руке сдачу от автобусного билета.

– Что-то ты задержалась, – мягко произнес Глен, подходя ко мне. Грациозные движения и длинные стройные ноги делали его похожим на танцора.

Вот эти самые длинные ноги и спасли жизнь Евы – а возможно, и мою собственную – в тот самый знойный летний день много лет назад. Он быстро сбегал за помощью, а потом, в старших классах и на первых двух курсах колледжа, благодаря этим выдающимся ногам стал звездой на беговой дорожке. Он никогда не принадлежал мне, даже в те времена. С первой минуты, как Ева увидела его потягивающим кока-колу с друзьями из кадетского корпуса «Цитадель» в кафе «Каролина», она забрала его сердце.

Я улыбнулась ему, но улыбка растворилась в полутьме.

– Мистер Бофейн попросил, чтобы я закончила проект до его ухода.

Глен принял из моих рук один из пакетов, его пальцы задержались на моей руке.

Он стоял совсем рядом, я могла вдыхать его запах, видеть влажные завитки темных волос, падающие на воротник рубашки. Он был все еще в галстуке. Интересно, он только что пришел и просто еще не успел зайти в дом или же сидел здесь в ожидании моего появления?

– Как дела, Элеонор? Расскажи все как есть. Мы ведь в последнее время так редко видимся.

Я занервничала и бросила быстрый взгляд на окна.

– Прекрати, – сказала я, знакомое слово прозвучало резко, полоснув ночной воздух, как лезвие бритвы.

Голос Глена был приглушенным, как будто он не хотел, чтобы нас подслушали.

– Я же не делаю ничего предосудительного, Элеонор. Поверь, я никогда не поставлю тебя в неловкое положение.

– Прекрати, – повторила я, отворачиваясь, но все еще чувствуя его прикосновение. Казалось, его пристальный взгляд прожигал мне спину.

В этот момент мать распахнула дверь.

– Мы тут уже чуть с ума не сошли, ожидая тебя. Где тебя носило? Твоя сестра чуть не умерла с голоду, а я, как тебе известно, не могу принимать лекарство на голодный желудок.

Она взяла у меня из рук второй пакет с продуктами, а я украдкой бросила взгляд на Глена, который лишь слегка пожал плечами в знак сочувствия.

Ева сидела в инвалидном кресле на остекленной веранде, где когда-то недолго стоял рояль. Когда мы жили на острове Эдисто, моим любимым занятием было сидеть за роялем рядом с отцом, чувствуя восхитительный запах моря и солнца, исходивший от него. Руки отца были обветренными, с кожей, загрубевшей от морских снастей и сетей для ловли креветок. Тем не менее пальцы его были на удивление изящны и обладали магической силой превращать ноты в полные жизни мелодии поразительной красоты. У него не было никакого музыкального образования, но он научил меня видеть музыку внутренним взором, чувствовать ее сердцем, и черные знаки на нотных листах рождали возвышающие душу звуки. Он покупал учебники, чтобы я могла научиться читать ноты, но его уроки дали мне гораздо больше для постижения красоты музыки. В то время как мать таскала Еву с одного конкурса красоты на другой, отец строил планы моего поступления в Джульярдскую музыкальную школу в Нью-Йорке.

Ева подняла на меня глаза.

– Привет, Элеонор. А мы уже начали думать, что ты вовсе не собираешься возвращаться домой.

Я сбросила жакет и повесила его на спинку стула, оставив ее язвительное замечание без ответа. Ведь я только об этом и думала, когда ехала из центра Чарльстона в древнем «Бьюике Регал» своей старой подруги и коллеги Люси Коакли, а потом тряслась в обшарпанном переполненном автобусе, который швыряло из стороны в сторону.

– Прошу прощения. Пришлось задержаться на работе.

Несмотря на все протесты Люси, я настояла на плате за то, что ей пришлось целых два часа ждать, пока я не закончу работу. Но об этом им тоже вовсе не следует знать.

Между бровями Евы появилась тоненькая морщинка.

– Тебе бы следовало намекнуть мистеру Бофейну, что следует оплачивать сверхурочную работу, если ты задерживаешься после пяти.

Я подумала о своем боссе, который был лишь немногим старше меня. Это был серьезный мужчина с серо-голубыми глазами и спокойными манерами. Он даже иногда приносил мне еду, когда я не успевала пообедать, и никогда не задавал лишних вопросов по поводу опозданий и ранних уходов. Мистер Бофейн был в курсе, что мне надо водить сестру по врачам, и, хотя я ровным счетом ничего не знала о его личной жизни, за исключением того, что он был разведен и воспитывал маленькую дочь, казалось, всегда с пониманием относился к моему вынужденному отсутствию.

– Спасибо за совет. Я непременно скажу ему об этом, – сказала я, старательно избегая встречаться взглядом с сестрой и поэтому вглядываясь в большое окно позади нее. Оттуда открывался вид на небольшой сад на заднем дворике, за которым когда-то любовно ухаживала мать, пока ее совсем не замучил артрит. С тех пор сад одичал, и, надо сказать, в таком виде он был мне больше по душе – мне нравились буйные побеги дикого винограда, которые обвивали погнутую и весьма потрепанную временем решетку беседки, отчаянно цепляясь за нее, словно дитя за юбку мачехи. Это была целая симфония неожиданных сочетаний цветов на заброшенных клумбах, которые, казалось, не имели права на существование – неухоженный сад рождал новые, доселе не слышанные аккорды. Когда я оказывалась посреди этого дикого великолепия, мне всегда чудилось, что я могу слышать музыку цветов и растений, полновластно царящих там.

Я снова перевела взгляд на бледное лицо сестры с совершенными чертами и увидела, как она подняла подбородок, чтобы Глен мог коснуться ее губ. Ее изящная ручка с золотым кольцом на безымянном пальце цепко держала его руку. Она напоминала фарфоровую куклу – белоснежная кожа, фиалковые глаза, иссиня-черные волосы, точь-в-точь как были когда-то у нашей матери, длинные тонкие ноги и руки. На ней было бледно-лиловое шелковое домашнее платье, переделанное самой Евой из платьев, в которых она когда-то участвовала в конкурсах красоты, оттеняющее ее удивительные глаза и нежную кожу. При встрече с ней многие видели лишь необыкновенную красоту, по злой иронии судьбы прикованную к инвалидному креслу, тонкие лодыжки и бесполезные неподвижные ноги. Но это была лишь завеса, не позволяющая им разглядеть железную решимость во взгляде и непреклонный характер, не умеющий прощать.

Возможно, я видела все это лишь потому, что мне позволяли видеть. Мать скрылась на кухне, продолжая ворчать.

– Еве надо искупаться на ночь. У нее весь день болела голова, и, думаю, ей не помешает массаж, который ты так хорошо умеешь делать.

Я последовала за ней на кухню, на ходу закатывая рукава. У меня не было времени переодеться, и оставалось надеяться, что запах жареной курицы не пропитает мой деловой костюм. У меня были две добротные юбки, и я меняла их в разных сочетаниях с пятью блузками. Было сложно представить, что запах пережаренного жира будет благосклонно воспринят коллегами из инвестиционной компании «Бофейн и партнеры».

Я принялась смешивать муку, соль и яйца для кляра, а мама в это время мыла в облупленной фарфоровой раковине цыпленка. Я тихо напевала про себя, пытаясь выдержать ритм симфонии, которая, казалось, всегда играла у меня в голове. Мать выключила кран. Она вытирала цыпленка бумажным полотенцем и казалась полностью поглощенной этим занятием.

– А ты сегодня разве не играешь у Пита?

Обмакнуть, встряхнуть, повернуть. Я сосредоточилась на процессе покрывания курицы кляром в надежде скрыть легкую дрожь в руках.

– Почему-то Пит сегодня не позвонил. Думаю, они нашли другого пианиста, который может приходить регулярнее. Кроме того, надо искупать Еву.

На сковородке зашипел жир, мать отбросила с лица волнистую прядь седеющих волос. Был лишь конец мая, но знойное чарльстонское лето уже заявляло свои права, пытаясь задушить город в своих жарких объятиях.

– Элеонор, а с каких это пор ты ждешь его звонка? Просто приди и поиграй пару часов. Ведь он неплохо платит. Поможешь Еве принять ванну с утра, до того, как уйдешь на работу.

Я вытерла лоб рукой, пытаясь смахнуть капельки пота.

– Я действительно устала сегодня, мама. Не знаю, стоит ли идти туда.

Ее молчание было красноречивее всяких слов. Оно словно кричало, напоминая о том жарком лете четырнадцать лет назад, когда я убила все ее мечты.

– Ты же можешь взять такси, – сказала она не допускающим возражений тоном, словно уже победила меня в этом споре, и, если честно, так оно и было.

Обмакнуть, встряхнуть, повернуть.

– Хорошо, мама, –сказала я, укладывая первый куриный окорочок на сковородку и наблюдая, как его кожа пузырится в кипящем масле.

После ужина, который прошел в относительном молчании, я смахнула с тарелок остатки еды и отправилась в свою комнату переодеться. Я натянула красное атласное платье с довольно низким декольте, которое плотно облегало мое тело. Мать переделала его из вечернего платья Евы, когда узнала, что в баре Пита в Северном Чарльстоне ищут пианиста, который мог бы играть там по вечерам и в выходные, чтобы случайно забредшие посетители задерживались послушать музыку и покупали больше напитков.

Глен вскочил на ноги.

– Я забыл на переднем сиденье пиджак и кошелек. Дай-ка я их заберу, пока ты еще не уехала.

Он схватил ключи со стола в прихожей.

Глаза Евы сверкнули, когда она увидела, как Глен выходит вместе со мной из двери, ведущей на крыльцо. Он прошел по ступенькам до обочины, где была припаркована его машина, нарочито стараясь не прикасаться ко мне, и сунул ключи мне в руки.

– Ты вовсе не обязана ехать туда, Элеонор.

Неужели он догадывается? Я пристально посмотрела в его глаза – он говорил совершенно искренне.

– Это всего лишь на пару часов.

Я опустила глаза на руки с коротко обрезанными ногтями – все эти годы я была верна этой привычке.

– Ты не обязана туда ехать, – повторил он так тихо, что я едва смогла разобрать слова, и теперь была уверена – он знал, что, как только смолкнут звуки фортепьяно, я снова примусь искать кого-нибудь, кто смог бы дать мне то, чего он никогда не сможет. Я ненавидела себя за эту слабость, за неспособность принять справедливое наказание и жить той жизнью, которая была уготована мне судьбой. Но не в силах была забыть музыку, которую в те далекие годы дарил мне отец, и отбросить мечты, которые отказывались умирать. Когда-то я была словно бесстрашный Икар, в своем порыве слишком близко подлетевший к солнцу, и в эти вечера, сидя за пианино в полном сигаретного дыма баре, видя мужчин, которые бросали на меня печальные, полные восхищения взгляды, я могла позволить себе поверить – лишь на короткое мгновение, – что мой полет все еще продолжается.

В ночном воздухе почти неуловимо пахло звездчатым жасмином, и волны упоительного аромата то появлялись, то исчезали, словно жало змеи. Я положила ладонь на ручку дверцы, и Глен сделал шаг ко мне. Я вздрогнула от резкого движения, а он поднял руку и больно хлопнул меня по руке. Он поднял руку, под его ладонью обнаружился раздавленный москит, обагряющий кожу моей же кровью. Глен вытащил из кармана платок и, осторожно придерживая мою руку, принялся вытирать отвратительное месиво. Его нежные прикосновения были столь же невыносимы, как и боль от шлепка.

Я залезла в машину, достала пиджак, карман которого оттягивал тяжелый кошелек, и вручила Глену. Наши глаза встретились, и я подумала: неужели в моих глазах такая же покорность судьбе, как и в его?

– Так будет не всегда, – едва слышно произнес он. – Я скоро получу диплом, перейду на более высокую должность и буду получать приличные деньги. Все изменится.

– Неужели? – сказала я, проскальзывая на водительское место. Глядя сквозь ветровое стекло, я могла видеть инвалидное кресло, в котором сидела Ева, и печальные глаза матери.

– Только не надо ждать, когда я вернусь, – сказала я и захлопнула дверь, зная, что он будет лежать без сна рядом с Евой, прислушиваясь, не раздаются ли мои шаги на крыльце, и представляя чужой мужской запах на моей коже. Я, не оглядываясь, отъехала от обочины. Слушая шум шин на мостовой, я вспоминала слова женщины из своего видения:«Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь».

Меня захлестнуло всепоглощающее чувство поражения и отчаяния, когда я поняла, что была так же далека от понимания смысла этих слов, как и в тот день, когда прикоснулась к солнцу и была грубо сброшена на землю, где разбились все мои мечты.

## Глава 3

Я сидела на скамейке у пианино в дальнем уголке бара Пита и потягивала уже третий стакан шотландского виски с содовой, чувствуя, как контуры моего мира становятся все более расплывчатыми. Я никогда не напивалась настолько, чтобы быть не в состоянии играть, но все же иногда бывала изрядно навеселе. Бар постепенно пустел – посетители уходили, оставляя в спертом воздухе тяжелый запах одиночества и облака сигаретного дыма, которые клубились вокруг вентиляторов на потолке, словно заблудившиеся призраки, тщетно пытающиеся вырваться на свободу.

Осушив стакан, я поставила его на крышку пианино и привычно расправила пальцы над белыми клавишами. Пальцы у меня были длинными, как и у отца, и я с семилетнего возраста легко могла взять октаву. В отличие от остального тела, руки не сильно изменились за прошедшие с того времени годы, за исключением небольшого шрама на конце указательного пальца правой руки – еще одного напоминания о том, что я сделала с Евой.

За соседним столом сидел мужчина средних лет с печальными глазами и покрасневшими веками, который непрерывно в упор глазел на меня. Ворот его рубашки был несвежим, галстук покрыт пятнами, но, когда я начинала играть, музыка всегда превращала окружающих в тех, которыми мы когда-то мечтали стать.

Следуя традиции, я исполняла композицию «Летняя пора» Гершвина, не требующую особых усилий ни от меня, ни от моих слушателей. Иногда, когда я играла эту вещь, ко мне шатающейся походкой подходил какой-нибудь подвыпивший посетитель бара и начинал подпевать, с трудом вспоминая слова. На этот раз мне никто не надоедал, и казалось, в баре лишь я, музыка и мужчина с печальными глазами. Он разорвал на мелкие кусочки этикетку с пивной бутылки и теперь занимался тем, что скручивал их в трубочки. Я была уверена, что он собирается с духом, чтобы подойти ко мне – видела подобную сцену уже много раз и безошибочно распознавала признаки.

Я снова сосредоточилась на музыке и словно услышала в голове звучный баритон отца, певшего эту песню молодой матери, которая еще не потеряла ни красоты, ни способности мечтать и еще не разучилась улыбаться. Я почувствовала, что на моих губах появляется кривая усмешка, а мои пальцы в это время перебирали ноты заключительного аккорда, пока не прозвучала последняя. Для усиления эффекта я нажала на педаль, и звук растаял, словно дымок от задутой свечки на именинном торте.

Не успев оторвать пальцы от клавиш, я почувствовала рядом с собой присутствие незнакомца – дыхание, отдающее пивом, табаком и мятной жевательной резинкой, которой он все это наскоро зажевал. Повернувшись, я встретилась с ним взглядом. Когда-то он, вероятно, был весьма привлекательным мужчиной. Однако жизнь и ее невзгоды наложили свой отпечаток на его лицо, изрисовав его глубокими бороздами и тонкими морщинами. Оно было словно исписанная страница, где каждое слово выводили с усилием.

И еще я заметила, что в баре у Пита оказалось не так пусто, как я думала. На высоком стуле у барной стойки сидел еще один мужчина, лицо которого скрывалось в тени. И все же что-то в его облике – форма головы, широкие плечи – показалось мне смутно знакомым. Я часто заморгала, раздраженная тем, что не могла его как следует разглядеть. По крайней мере, он явно не выглядел завсегдатаем заведения. Его спина не была сгорбленной, как у большинства неудачников, брюки тщательно выглажены, с аккуратной стрелкой посередине, а ботинки начищены до матового блеска.

Кто-то смущенно закашлялся рядом со мной.

– Извините…

Я подняла глаза и одарила незнакомца улыбкой, представляя ощущение прикосновения его рук к моей коже.

– Да?

Он снова кашлянул, чтобы прочистить горло, и неуверенно улыбнулся.

– Вы тут так давно играете, и я подумал, что вы, должно быть, проголодались. Если это… это так, не хотели бы вы присоединиться ко мне? Я имею в виду, поужинать?

Я повернула запястье, чтобы посмотреть на часы. Время близилось к полуночи. Весь вечер я довольствовалась виски с содовой, и желудок уже сводило от голода.

– Я уже закончила, поэтому, пожалуй, не откажусь.

Подняв со скамейки сумочку, я встала. Пришлось ухватиться за пианино, чтобы удержать равновесие. Я выгребла содержимое коробочки для чаевых и осторожно переместила его в сумочку. Улыбка по-прежнему не сходила с моего лица.

– Извините, покину вас на минутку, мне надо попудрить носик.

Я прикоснулась к его руке, и наши глаза встретились. Его взгляд был полон понимания. Сосредоточившись на том, чтобы ноги на высоченных каблуках не заплетались, я направилась к дамской комнате. Проходя мимо барной стойки, я вдруг почувствовала, как кто-то крепко схватил меня за руку.

– Это вы, Элеонор?

Эти слова были произнесены вопросительным тоном, но у меня уже не было сомнений, кто это – я узнала голос.

Я повернулась к нему слишком быстро. Голова закружилась, я выбросила вперед руку, чтобы удержать равновесие, и обнаружила, что ухватилась за рукав добротного габардинового пиджака и теперь смотрю в темно-серые глаза своего начальника, мистера Бофейна. Я дважды моргнула, словно от этого видение могло исчезнуть, и, поняв, что все еще цепляюсь за его рукав, быстро разжала пальцы.

– О, это вы, мистер Бофейн? – заикаясь, промямлила я немеющим языком. – Не знала, что вы живете поблизости.

Взгляд его был по-прежнему жестким, но я заметила, что уголки губ слегка дрогнули, словно он пытался сдержать улыбку.

– Да нет, просто у меня была здесь деловая встреча, и после этого захотелось выпить что-нибудь, чтобы расслабиться.

Мои брови от удивления поползли вверх. Даже в таком не совсем трезвом состоянии я не могла представить, что вэтой округе водятся бизнесмены, которые могли бы заинтересовать мистера Бофейна.

Он бросил взгляд за мою спину, в сторону пианино, где нетерпеливо переминался с ноги на ногу пытавшийся заигрывать со мной незнакомец.

– Я провожу даму домой, – неожиданно громко произнес вдруг мой босс.

– Вы не имеете права…

– Вы пьяны, Элеонор, – резко прервал он меня. – Не думаю, что вам следует покидать бар в компании незнакомого мужчины.

Тут я почувствовала, как во мне сквозь дымку алкогольной эйфории поднимается гнев.

– Откуда вы знаете, что мы с ним не знакомы?

Босс не удостоил меня ответом. Тут мы услышали, как с громким стуком захлопывается дверь, и я поняла, что даже не спросила, как зовут незнакомца.

– Я отвезу вас домой, – уже спокойнее, ну или, по крайней мере, без раздражения произнес мистер Бофейн.

– Но я приехала на своей машине, – запротестовала я, все еще избегая встречаться с ним взглядом.

– Вы не в том состоянии, чтобы вести машину. И я предпочитаю отвезти вас домой в целости и сохранности, чем лежать всю ночь без сна и думать, что с вами что-нибудь случилось.

Мои щеки вспыхнули при мысли о том, что он будет лежать без сна и думать обомне.

– Но мужу сестры утром понадобится машина, – продолжала возражать я, отчаянно пытаясь как-то выкрутиться из этого неловкого положения.

– В какое время он обычно уезжает?

– В девять утра, – ответила я в полной уверенности, что все его благие намерения закончатся, когда я назову ему свой адрес. Из его дома в районе Броуд в южной части города довольно сложно добраться до нашего места обитания на севере Чарльстона. Я точно знала, где жил босс, потому что как-то Люси провезла меня мимо его роскошного старинного особняка на улице Гиббс. Было очевидно, что его обитатели столь же далеки от мира, в котором жила я, как какие-нибудь инопланетяне.

Босс поднял со стойки свой мобильный телефон марки «Блэкберри», набрал номер и тихо произнес несколько слов. Через минуту он опустил телефон и с мрачной улыбкой посмотрел на меня.

– Ну вот, я все устроил, давайте ключи.

Он протянул руку, и я без дальнейших колебаний бросила ключи ему в ладонь. В конце концов, это мой начальник, и я привыкла выполнять его распоряжения.

Я не слышала, о чем он говорил по телефону, потому что голова отчаянно кружилась и живот свело. Казалось, они крутятся в противоположных направлениях.

– Извините, – сказала я и быстро прошла мимо него по направлению к туалету, где благополучно избавилась от выпитых трех стаканов виски. Прополоскав рот и плеснув холодной воды в лицо, я посмотрела в грязное зеркало с пятнами облупившейся амальгамы, отчего казалось, что часть лица стерта. Я с горечью подумала, что это и есть мое истинное отражение, честно отображающее нынешнее состояние души.

Черный «Мерседес» мистера Бофейна был припаркован у обочины. Когда босс открыл дверь, чтобы пустить меня на пассажирское место, в ноздри ударил крепкий запах кожаной обивки. Я застегнула пояс безопасности и уселась, скрестив ноги и судорожно вцепившись в сумочку, лежащую на коленях. В тот момент я, наверное, напоминала старушку в автобусе, охраняющую свое добро от воображаемых грабителей, которые чудятся ей в каждом незнакомце.

– Вот так будет лучше, – сказал он, скидывая пиджак и набрасывая его мне на плечи. Поток воздуха из кондиционера пронзала влага, словно холодный нож, отчего по коже побежали мурашки, но я была уверена, что пиджак меня не согреет.

Я куталась в пиджак своего начальника, и меня переполняло чувство благодарности, все еще смешанное с крайним смущением.

– Я вам очень признательна, – сказала я, когда он завел мотор и выехал на пустынную улицу. Украдкой бросая на босса взгляды, я в неверном свете мелькающих уличных фонарей обратила внимание на резкие линии его подбородка, которых раньше не замечала. Вроде бы он сказал, что у него были какие-то дела в этом районе, а потом ему захотелось выпить.

– А я вас никогда раньше у Пита не видела, – сказала я, пытаясь разрушить неловкое молчание.

Он ответил не сразу.

– А я здесь никогда и не был. Просто пришлось выполнить просьбу одного из членов семьи и встретиться кое с кем в баре. – Я почувствовала на себе его внимательный взгляд. – Признаюсь, был весьма удивлен, встретив вас там.

– Я иногда прихожу туда играть на пианино. Пит платит мне наличными пятьдесят долларов в час плюс чаевые.

Мне хотелось шлепнуть себя по губам за то, что наговорила лишнего, напоминая боссу об унизительной сцене, невольным свидетелем которой он стал.

Мистер Бофейн некоторое время молчал.

– Я и не знал, что вы играете на фортепьяно, Элеонор. Должен сказать, вы замечательная пианистка.

Я уставилась на него, разглядывая четкий профиль, вырисовывавшийся на фоне бокового окна. Несмотря на то что я работала в его компании уже более двух лет и он подписывал мои чеки, я не ожидала, что он что-то знает обо мне, кроме имени и того, что я всегда соглашалась на работу во внеурочное время. И что на моих руках больная сестра и я иногда опаздываю или ухожу раньше, но всегда наверстываю потерянное время. Поэтому его неожиданный интерес к моей персоне весьма меня удивил.

Я посмотрела на свои пальцы, все еще сжимающие сумочку.

– Отец научил меня еще в детстве. Он хотел, чтобы я поступила в Джульярдскую школу искусств.

Я и сама не понимала, зачем я говорю ему это. Казалось, что темнота каким-то таинственным образом превратила салон машины в исповедальню.

Он ничего не сказал на это. Может быть, тоже знал, что такое детские мечты и как легко они исчезают под наплывом суровой реальности взрослой жизни, накрывающей нас, словно приливная волна, и утаскивающей все, что нам дорого, назад в море.

– Знаете, никогда не поздно начать. Я имею в виду, стать тем, кем вам всегда хотелось быть. Моя дочка все время об этом твердит.

На его щеках наметились складки, как будто он пытался улыбнуться. Я не была знакома с его дочерью и даже никогда не видела ее, но Люси сообщила мне, что несколько лет назад девочка сильно болела и жила с мистером Бофейном, а не с матерью, а мне и в голову не приходило задавать лишние вопросы по поводу личной жизни начальника.

– А как ваш отец относится ко всему этому сейчас? – неожиданно спросил он.

Его вопрос застал меня врасплох.

– Он погиб. Утонул, когда мне было четырнадцать лет.

Я отвернулась, потому что в глазах защипало, как в тот день, когда я, сидя на пирсе, чувствовала брызги соленой воды на лице, и ожидание было бесконечным. Я не уходила, даже когда шторм настолько усилился, что находиться там стало опасно, и полицейскому пришлось отнести меня в свою машину.

– После этого я перестала играть. А потом мама продала пианино…

Я больше не могла говорить, потому что воспоминания оказались вдруг слишком живыми и болезненными даже в скрытой бархатными занавесями воображаемой исповедальне, темнота которой обеспечивает вам анонимность.

– Извините меня, – сказал он, подъезжая к светофору и намереваясь свернуть налево. Я заметила, что голос его звучал приглушенно, словно ему было хорошо знакомо бремя страданий, когда бегущие годы, будто невидимые нити, закручиваются в плотный клубок и уже невозможно понять, где их начало.

– Это было так давно, – тихо произнесла я.

От его пиджака исходил стойкий запах туалетной воды, странным образом давая ощущение надежности. Между нашими сиденьями я заметила клетчатую ленту для волос и вспомнила, что он что-то сказал о своей дочери.

– А как зовут вашу дочку?

Его резкие черты смягчились, и в полумраке салона машины он вдруг показался мне гораздо моложе, чем я до сих пор себе представляла. Только теперь, общаясь с ним в неформальной обстановке и имея возможность присмотреться, я поняла, насколько он красив.

На его губах вновь появилась легкая улыбка, которая была мне уже знакома по сегодняшнему вечеру. Странно, что раньше я не замечала, как удивительно он умеет улыбаться.

– Ее мать дала ей имя Женевьева, но я обычно называю ее Горошинка.

У меня вырвался невольный смешок, о чем я тут же пожалела. Это было так трогательно – серьезный деловой человек в строгом черном костюме называет дочку таким милым прозвищем. Как же мало, оказывается, я знала о нем.

– Что тут смешного? – Он, казалось, был задет моей несдержанностью.

Бофейн подвел машину к обочине у моего дома, и я с удивлением отметила, что где-то в глубине души испытываю разочарование от скорого расставания.

– А мой отец называл меня Элли. Только он один называл меня так. Все остальные зовут меня полным именем – Элеонор.

– Вот как? – сказал он, и мне показалось, что он все понял.

Он протянул руку, чтобы открыть дверцу со своей стороны, но я поспешила его остановить.

– Это вовсе не обязательно. Отсюда я и сама прекрасно дойду.

Мне показалось, что он хотел возразить, поэтому быстро открыла дверцу и вышла в удушливый ночной воздух. Как ни странно, мысли мои полностью прояснились. Я наклонилась к открытому окну машины.

– Благодарю вас, мистер Бофейн. Поверьте, я очень признательна вам за то, что вы меня подвезли, хотя это было вовсе не обязательно. Вам ведь теперь предстоит такой долгий путь до Чарльстона.

– А я рад, что оказался в этом баре, – мягко произнес он. – Между прочим, меня зовут Финн. Я тут подумал…

Он замолк, словно тщательно подбирая слова, а затем тихо произнес:

– Как вы считаете, я плачу вам достаточно?

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать смысл его слов.

– Д-да. Конечно, достаточно, – ответила я, заикаясь от волнения.

Он медленно покачал головой.

– Извините за этот вопрос. Я задал его не в той форме, в которой собирался. Я просто хотел вас спросить, интересно ли вам было бы получить некоторую дополнительную работу. Совсем не такую, какую вы обычно выполняете. И всего на пару часов в день. Но обещаю, оплата будет очень высокой.

При мысли о том, что, возможно, мне никогда больше не придется возвращаться в бар Пита, голова моя снова пошла кругом.

– И что же это за работа?

По его глазам в тусклом свете фонаря было видно, что он что-то напряженно обдумывает.

– На самом деле я еще не могу точно обозначить круг обязанностей. Просто хочу предложить вам побыть компаньонкой одной пожилой леди – моей двоюродной бабушки. Она сейчас в больнице, но на следующей неделе уже вернется домой.

Он говорил быстрее, чем обычно, и было видно, что ему почему-то очень хочется добиться моего согласия.

– У нее большой дом на острове Эдисто, из которого она почти не выходит, и мне не хотелось бы, чтобы она все дни сидела там в одиночестве.

В моем сердце вдруг затеплилась слабая надежда, но тут же умерла, не успев родиться.

– У меня не будет возможности ездить на остров и обратно.

– Транспорт не ваша проблема, – сказал он таким тоном, словно все уже для себя решил.

Я отошла от машины, и мне вдруг на мгновение показалось, что пахнуло свежим запахом океана.

– Знаете, я ведь выросла на Эдисто. Возможно, я даже знакома с вашей двоюродной бабушкой.

Мне показалось, что глаза его странно блеснули.

– Уже поздно. Вам надо идти. Мы все обсудим завтра.

Мне стало неловко под его пристальным взглядом.

– Конечно, – сказала я. – Мне нравится ваше предложение. Спокойной ночи, мистер Бо…

Я не договорила, так как формальное обращение мне вдруг показалось неуместным, но и по имени я его назвать не решилась. Поэтому я просто замолчала.

– Спокойной ночи, Элеонор, Увидимся утром. И не беспокойтесь по поводу вашей машины. Ее сюда доставят вовремя.

– Благодарю вас за все, – снова сказала я и, развернувшись, быстро поднялась по облупившимся ступенькам крыльца. Внезапно я подумала о том, каким убогим должен был выглядеть наш облезлый домишко в его глазах, и поблагодарила ночную темноту, позволившую скрыть то, что лучше было бы не демонстрировать.

Я чувствовала его взгляд, когда вставляла ключ в замок и входила в дом, но, закрывая дверь, не стала оглядываться. До моих ушей донеслось мягкое урчание мотора, машина поехала вниз по улице, и тут я услышала тихий шум шагов в комнате наверху и скрип матрасных пружин.

Я сделала глубокий вдох, принюхиваясь к несвежему запаху жареной курицы и едва заметному аромату дорогого одеколона, исходящему от пиджака, который я забыла вернуть владельцу. Я поплотнее завернулась в него, погасила в коридоре свет и направилась вверх по ступенькам в свою комнату.

Где-то далеко раздался глухой рокот грома, а я стояла в темной спальне, глядя из окна на небо в ожидании грозы. Впервые за много лет я думала о доме, где выросла, вспоминая, как дующий с океана ветер играл в желобах, и его завывания казались мне пением сирен. Отец научил меня никогда не бояться грозы. И я верила ему до того самого дня, когда он погиб.

Понимая, что мне уже не уснуть, я уселась на кровать, все еще кутаясь в пиджак моего босса, и в ожидании дождя позволила себе предаться размышлениям о неожиданно открывающихся передо мной возможностях.

## Глава 4

Люси резко затормозила, пробиваясь ранним утром сквозь поток машин на улицах Чарльстона, и неплотно закрытый капот, держащийся на месте благодаря веревке и нашим молитвам, вызывающе лязгнул. Из кондиционера, который издал последний вздох еще прошлым летом, дул раскаленный воздух. Темно-коричневая кожа Люси была покрыта капельками пота, хотя было лишь половина девятого утра. Я даже и не пыталась смотреть на себя в зеркало на козырьке, потому что знала – с растрепанными волосами выгляжу ничуть не лучше, хотя на этот раз гораздо дольше, чем обычно, собиралась на работу.

Мы опаздывали по моей вине. Сначала я упустила автобус, так как слишком поздно сообразила, что не могу войти в офис «Бофейн и партнеры» с перекинутым через руку пиджаком владельца компании, и мне нужно его куда-нибудь положить. Я бегом вернулась в дом, схватила пакет из супермаркета, но тут меня перехватила мать, желающая знать, куда я дела машину. У меня не было времени, чтобы пускаться в объяснения или спорить с ней, поэтому я просто посоветовала ей не волноваться и молнией выскочила из дома, впервые испытывая радость от того, что у меня не было мобильного телефона.

– Не хочешь ли ты рассказать мне, что там у тебя в этом пакете? – уже второй раз задала мне вопрос Люси. Мы с ней были знакомы с пеленок, выросли вместе на Эдисто, и у нас никогда не было никаких тайн друг от друга. До настоящего момента.

– Понимаешь, это вещь, которую я позаимствовала, а теперь должна отдать, – промямлила я, думая о том, что уснула, кутаясь в пиджак мистера Бофейна, лишь когда рассвет расколол небеса.

– Понятно, – сказала она, выпячивая подбородок, что говорило о том, что она имела в виду прямо противоположное.

Она резко зарулила на парковку у офисного здания и оставила там машину, предварительно опустив все четыре стекла, так как у старой развалины было больше шансов расплавиться изнутри, чем быть украденной. Я сунула идентификационную карточку в щель двери заднего входа, и мы вошли в здание, сразу услышав в отдалении телефонные звонки, приглушенные мягкими коврами. Мы некоторое время постояли, наслаждаясь прохладным воздухом из кондиционера, а потом, не произнося ни слова, разошлись в разные стороны: Люси – в бухгалтерию, а я – в отдел по работе с клиентами. Не успела я добраться до своего рабочего места, раздумывая, куда бы положить пакет с пиджаком, чтобы его никто не заметил – перед этим я уже решила, что проберусь в кабинет мистера Бофейна, когда он уйдет на обед, – как вдруг услышала, как кто-то произносит мое имя. Мне это сразу же напомнило о приключениях прошлой ночью, когда он позвал меня по имени, поймав на пути в дамскую комнату в заведении Пита. Я, чтобы справиться с волнением, сделала вид, что вожусь под столом с пакетом.

– Элеонор, – снова позвал мистер Бофейн. Несмотря на то что он назвал мне свое имя, я не могла думать о нем иначе как о мистере Бофейне в строгом черном костюме, который уверенным тоном вел бесконечные беседы с важными клиентами.

Я попыталась встать и сильно ударилась головой о край стола. Из глаз у меня полетели искры, но ситуация была настолько неловкая, что я сдержалась и не вскрикнула от боли и даже не потерла лоб, где, несомненно, будет теперь кровоподтек. Я заставила себя посмотреть ему в лицо, стараясь не вспоминать прошлую ночь в его машине, когда я изливала ему душу, рассказывая об отце и детстве на острове Эдисто, и уж тем более то, что я спала, завернувшись в его пиджак.

– Да, мистер Бофейн?

Взгляд его темно-серых глаз казался слегка отрешенным и невозмутимым, и я подумала, что так мне даже проще делать вид, что этот мужчина и тот, с которым я общалась в прошлую ночь, – совершенно разные люди.

– После того как разберетесь тут, не могли бы вы зайти ко мне в кабинет?

Я кивнула, стараясь не обращать внимания на боль в том месте, где теперь, видимо, наливалась шишка.

– Конечно, только дайте мне пару минут, если можно.

Он взглянул мне в лицо, и в его взгляде почудилось беспокойство, а потом коротко кивнул и направился в свой огромный кабинет, окна которого выходили на Броуд-стрит. Я почувствовала на себе любопытный взгляд его личной секретарши Кэй Тетли, восседавшей за большим столом из красного дерева, подняла глаза, и та старательно сделала вид, что изучает электронную почту.

Я включила компьютер и разыграла целый спектакль: убрала сумочку в ящик, разложила документы, над которыми предстояло работать, на рабочем столе рядом с кружкой с забавным изображением чернокожей южанки – подарком от Люси, потом извлекла пакет, где лежал пиджак, и направилась к кабинету мистера Бофейна. Несмотря на то что губы пересохли и, как мне казалось, потрескались, я с трудом подавила порыв освежить помаду, не желая подогревать интерес со стороны Кэй – достаточно было и подозрительного мятого пакета в руках.

Босс стоял, держа в руке дымящуюся чашечку кофе, отвернувшись к окну, рядом с целой батареей компьютеров, которые, казалось, никогда не выключались. Даже в эту невыносимую жару на нем был черный костюм, из-под рукавов которого выглядывали белоснежные накрахмаленные манжеты со сверкающими на солнце золотыми запонками. Сам кабинет сохранял стиль старинного особняка, когда-то бывшего резиденцией богатых предков моего босса и превращенного в офис компании «Бофейн и партнеры» еще его прадедом.

До этого визита мне пришлось лишь раз заглянуть в его кабинет, чтобы передать какие-то документы.

Высокие потолки были украшены по краям ионическим лепным орнаментом, а в самом центре из изящного гипсового медальона свисала старинная люстра. На стенах я заметила несколько картин, и среди них – акварель уроженки здешних мест, художницы Мэри Уайт. Я сразу узнала картину, так как видела ее на выставке в Музее искусств Гиббса, и вспомнила, как стояла перед ней и думала, каково это – владеть таким изысканным произведением искусства и любоваться им сколько душе угодно.

Полы были из настоящей ядровой сосны, а посередине лежал огромный персидский ковер насыщенных бордовых и темно-синих тонов. На рабочем столе стояла лишь одна фотография в рамке. С моего места было не видно, что на ней изображено, но я не сомневалась, что это была фотография счастливо улыбающейся маленькой девочки. Мои губы чуть не расплылись в улыбке, когда я вспомнила ласковое прозвище, которым называл ее отец.Горошинка.

В комнате отчетливо пахло книгами и жидкостью для полировки мебели, и сквозь этот запах едва уловимо пробивался тот же аромат, который исходил от пиджака мистера Бофейна. При мысли об этом я невольно покраснела и обрадовалась, что он стоял ко мне спиной и не видел в этот момент моего лица.

– «Патетическая соната» Бетховена. Вот что вы играли вчера вечером, когда думали, что в баре уже никого нет. – Он повернулся ко мне. – Я не ошибся?

Этот вопрос застал меня врасплох, и, не успев даже смутиться, я кивнула.

– Удивительно, что вам удалось ее узнать. Должна признаться, я изрядно подзабыла классический репертуар.

Он сделал глоток кофе из чашки и взглянул на меня оценивающим взглядом.

– Не хотите ли кофе? – Он указал на серебряный кофейный сервис на подносе, стоящий на старинном буфете у дальней стены.

Мой организм жаждал кофеина, но я слишком нервничала, чтобы суметь налить кофе и выпить его, не расплескав.

– Нет, благодарю вас.

Он наблюдал за мной еще некоторое время, а потом указал на кожаное кресло у письменного стола.

– Пожалуйста, присаживайтесь.

Он подождал, пока я усядусь, а затем произнес:

– Надеюсь, муж вашей сестры вовремя попал на работу?

Я не сразу сообразила, о чем он говорит, а затем вспомнила машину, на которой я приехала к Питу, и обещание мистера Бофейна доставить ее к дому вовремя, чтобы Глен успел на работу. В офис из дома не звонили, поэтому я предположила, что с машиной все в порядке.

– Да. Благодарю вас… За все.

Босс кашлянул. Очевидно, он так же хотел уйти от этой темы, как и я.

– Прошлым вечером я упомянул, что у меня есть для вас кое-какая дополнительная работа.

– Мне бы хотелось узнать об этом побольше, но, понимаете… боюсь, мои домашние обязанности не позволят мне добавить еще несколько часов к моему рабочему графику.

– Вы имеете в виду необходимость ухода за вашей сестрой?

Я кивнула.

– Муж сестры работает допоздна, а у мамы запущенный артрит, и ей трудно ухаживать за Евой. Поверьте, я высоко ценю ту свободу, которую вы предоставили мне здесь.

На какое-то мгновение меня охватила паника, так как я подумала, что, может, именно поэтому он и предлагает мне другую работу, что его не совсем устраивает моя работа здесь, в офисе. Может, ему нужен кто-то более надежный на моем месте, кто-то, кто мог бы позволить себе подольше задерживаться в случае необходимости и не срывался бы время от времени с работы среди бела дня.

Его слова прервали поток моих безрадостных мыслей.

– Видите ли, я вовсе не желаю еще больше нагружать вас. Я просто подумал, что мы можем договориться так, что новая работа станет взаимовыгодной для нас обоих. Мне не придется волноваться, что двоюродная бабушка сидит целыми днями одна, а у вас будет дополнительный источник доходов.

Я опустила глаза и принялась рассматривать руки. Казалось, у меня внезапно пропал голос. Но я все же выдавила из себя почти шепотом:

– А вы предложили бы мне эту работу, если бы не увидели меня вчера вечером в баре?

– Давайте считать, что это счастливый случай. Вчера вечером я узнал, что двоюродная бабушка хочет вернуться домой, а потом случайно встретил вас. А потом услышал, как вы играете на фортепьяно, – очень мягко произнес он.

Я подняла взгляд. На его лице было серьезное выражение, а глаза смотрели оценивающе.

– Видите ли, дело в том, что мои двоюродные бабки, родные сестры моей бабушки, были великолепными пианистками.

Он замолчал, а я не решилась нарушить повисшую тишину.

– Тетя Хелена сейчас пребывает в глубокой печали, – после некоторого раздумья продолжил босс. – Ее сестра, с которой они практически не расставались, умерла, и теперь тетя возвращается в дом, в котором они долгие годы прожили вместе. Теперь ей предстоит жить там в полном одиночестве. Я постараюсь ее навещать как можно чаще, по мере возможности, конечно, и найму ей сиделку, которая будет ухаживать за ней двадцать четыре часа в сутки, но все же я надеялся, что, может быть… будет кто-то еще.

– Но почему вы выбрали именно меня?

На этот раз он ответил не раздумывая:

– Потому что я видел, как вы заботитесь о сестре, как ответственно относитесь не только к ее благополучию, но и к работе, которую выполняете здесь. И когда я встретил вас прошлым вечером… – Мистер Бофейн замолчал и направился к буфету, чтобы налить себе еще чашку кофе. Он двигался с изяществом и в то же время со сдержанной силой, как сжатая пружина, готовая распрямиться. И я невольно обратила внимание на то, какой он высокий и как выверены и точны его движения. Мистер Бофейн сделал вид, что поглощен помешиванием кофе в чашке.

– Я буду платить вам на почасовой основе столько же, сколько плачу здесь. Хотелось бы начать с пяти часов в неделю – время вы можете выбирать сами. Я также буду оплачивать время, затрачиваемое на поездки туда и обратно. К тому же вам будет предоставлена машина, чтобы ездить на Эдисто или куда-либо еще, если понадобится.

Он пристально посмотрел на меня, и, заметив, как блеснули его глаза, я подумала, что он, наверное, о чем-то умалчивает.

– А как фамилия вашей двоюродной бабушки? Может быть, я ее знаю.

– Жарка. Это венгерская фамилия. Она с сестрами переехала сюда из Венгрии.

Он снова посмотрел на меня в упор, как мне показалось, почти с вызовом. Дело в том, что мне была известна эта фамилия. Я сразу вспомнила двух пожилых леди, которые жили в большом белом доме на берегу широкой бухты Стимбоут. Им, наверное, уже было за шестьдесят или даже за семьдесят, когда я жила на Эдисто. Они тогда казались очень старыми для нас, детей, – обе с седыми волосами, собранными в тугие пучки, старомодными длинными юбками и ярко выраженным иностранным акцентом. Казалось, они были вездесущими, всегда предлагая свою помощь во время фестивалей креветок, экскурсий по старинным особнякам, акций по сбору теплой одежды зимой и пожертвований на школьные принадлежности осенью. Надо сказать, у них всегда были лучшие сладости на Хеллоуин. Стыдно признаться, но мы в детстве постоянно передразнивали их акцент и странные иностранные повадки, но тем не менее в канун Хеллоуина мы с Евой всегда были в первом ряду перед дверью почтенных сестер.

– Да, конечно же, я их помню. Там еще был мальчик…

Я замолчала, и глаза мои расширились, когда до меня наконец дошло. Я вспомнила мальчика, которого видела только издали, когда он с причала для яхт пускал в бухту бумажные самолетики. Один из них я даже как-то нашла на берегу. Я поразилась тогда, как искусно, с многочисленными складками и изгибами был сложен лист бумаги. Наверное, чтобы сотворить такое, требуется несколько часов, и я тогда подумала, что каждая складочка, наверное, запечатлела молитву, на которую пока нет ответа, неосуществленные мечты, под тяжестью которых и упал маленький самолетик.

Мистер Бофейн подошел ко мне и стоял, опираясь руками о письменный стол.

– Мать умерла, когда мне было девять, и мой отец на лето отправлял меня на Эдисто, как я подозреваю, чтобы избавить себя от моего общества.

– Думаю, я вас там видела несколько раз, – осторожно сказала я, однако не стала ему рассказывать, что Ева не раз встречала его с тетями в городе или в церкви, но не удостаивала внимания, так как это был городской мальчик, а не островной житель, и он наверняка не знал, как устраивать ловушки для крабов. По крайней мере, так было до того, как Ева начала проявлять интерес к мальчикам, а они начали обращать внимание на нее. Я тоже не рвалась с ним познакомиться, но навсегда запомнила тот искусно сложенный бумажный самолетик, складки простой бумаги, которые мальчик превратил в крылья. – Но вы никогда не выходили с нами поиграть.

– Я был единственным ребенком в семье, поэтому можете себе представить, как меня опекали. Мне даже не разрешали пойти одному на пляж или поиграть с местными детьми. Но тетушки были очень добры ко мне, и мне безумно нравился остров.

– Жарка, – впервые произнесла я вслух, с трудом справляясь с жесткими согласными. Конечно, я знала их фамилию, хотя Ева и все наши друзья обычно называли их «старые леди из большого дома». Однако фамилия казалась знакомой и по другой причине – я слышала ее совсем недавно, но никак не могла вспомнить, где именно.

– А знаете, я ведь любопытна. Расскажите, каким образом они в конце жизни оказались на Эдисто?

Он отпил глоток кофе.

– Дом принадлежал семье отца, но он предоставил его тетушкам, когда они во время войны приехали сюда из Венгрии. Они хотели быть рядом с семьей, но в то же время не слишком близко, и Эдисто казался идеальным местом для этого.

– Я хорошо помню ваших тетушек, – призналась я. – Они всегда были добры к нам, детям, хотя я и не могу сказать, что мы платили им тем же.

Он кивнул, и в его глазах читалось ожидание, но я не знала, какой именно ответ он хотел услышать. Я кашлянула, чтобы прочистить горло.

– Вы говорите о вашей тетушке Хелене. А как звали ее покойную сестру?

– Бернадетт.

Меня вдруг охватил стыд, как будто я обязана была знать их имена. Знать их как конкретных людей с именами и особенностями личности, ведь они были любящими тетушками одинокому маленькому мальчику. Я нахмурилась, пытаясь привести в порядок мысли.

– Вы сказали, что Хелена попала в больницу после смерти Бернадетт. Они что, обе болели?

Мистер Бофейн оттолкнулся руками от стола, повернулся к окну и принялся внимательно наблюдать за потоком машин на Броуд-стрит.

– Бернадетт умерла во сне. А тетушка Хелена… – Он пожал плечами. – Думаю, без сестры жизнь потеряла для нее смысл. Она ничего не ела, не пила и хотела умереть. Мне повезло, что я вовремя их обнаружил.

Мне хотелось, чтобы он снова посмотрел на меня, мне хотелось иметь возможность заглянуть ему в глаза. Может быть, тогда я смогу понять, что он недоговаривает. Я заерзала в кресле, и пакет из супермаркета, который я положила на пол у ног, громко зашуршал.

– Мне надо все обсудить с матерью и сестрой, чтобы понять, смогу ли я принять ваше предложение… – Я замолкла, так как не знала, что еще можно сказать.

– У них прекрасный рояль, марки «Мэйсон и Хэмлин» тысяча девятьсот двадцать шестого года. Вы можете играть на нем сколько вам угодно. Тете Хелене это понравится. Уверен, она будет наслаждаться вашим обществом.

Я вновь почувствовала, как сердце сжалось от тревожного предчувствия, и это ощущение было столь сильным, что мне пришлось сделать глубокий вдох. Я выждала пару минут, прежде чем смогла ответить.

– Вы позволите мне дать вам ответ завтра? Мне действительно надо посоветоваться с матерью и сестрой.

– Разумеется. И если вам надо сократить время работы или, наоборот, увеличить, это вполне возможно. В таких вещах нужна определенная гибкость. Уверен, это будет хорошо для всех нас.

Я думала о рояле марки «Мэйсон и Хэмлин» – тот инструмент, который продала мать, тоже был этой фирмы – и не могла отделаться от мысли, что он словно знал, что я не смогу устоять перед искушением и приму это странное предложение.

– В таком случае обсудим все завтра.

Я встала – мне ясно дали понять, что пора уходить.

– Хорошо. И еще раз спасибо вам.

Мне было страшно неловко, я так и не могла понять, за что я его поблагодарила – за предоставляемую возможность или за то, что он любезно отвез меня домой после нашей неожиданной встречи. Впрочем, мне вовсе не хотелось ломать над этим голову.

Я вышла из его кабинета, чувствуя, что он провожает меня взглядом своих серых глаз. Закрыв дверь, я с запозданием осознала, что оставила его пиджак скомканным в пакете на полу. Я несколько мгновений смотрела на закрытую дверь его кабинета, убеждая себя, что надо отказаться от его предложения, независимо от того, что скажут мать и Ева. Но почему-то никак не могла отделаться от мысли о маленьком мальчике на причале, пускающем в воздух бумажные самолетики, которые чертят в небе незримые следы, пока не упадут в воду.

## Глава 5

### Ева

Я знала, что Элеонор вернулась, еще до того, как она повернула ключ в замке. Сколько себя помню, сестра всегда была неким продолжением меня – бесплотной конечностью, которую я не могла контролировать. Но все равно она принадлежала мне. Когда она родилась, папа положил крошечного младенца мне на руки, и с этого момента она стала моей. Моей, чтобы любить и заботиться. Не думаю, что он мог представить тот неожиданный поворот, который совершили наши судьбы.

– Это ты, мама?

Элеонор стояла на пороге, принеся с собой запах дождя.

Я подняла глаза от обеденного стола, на котором нашивала бесконечные ряды блесток на костюм мажоретки для шестнадцатилетней девочки. Мама так страдала от артрита, что больше не могла выполнять столь тонкую работу, но я удивила ее – впрочем, и себя тоже – тем, что мои стежки были такие же прямые и точные, как когда-то и у нее.

– Она отдыхает, – сказала я, наблюдая, как Элеонор сбрасывает мокрые туфли – синие лодочки, которые подкрашивали уже столько раз, что после них на ступнях оставались синие пятна. – А Глен сегодня снова работает допоздна.

Я внимательно наблюдала, умея читать у нее по лицу так, словно оно было моим собственным. Однако на сей раз в нем было что-то, чего я не могла распознать. Это напомнило мне мой день рождения много лет назад, когда она вручила мне сверток с подарком и тут же сказала, что там внутри, потому что не в силах была ждать, когда же я его наконец открою.

Сестра подошла к столу и включила верхний свет. Несмотря на то что мне приходилось при шитье все сильнее напрягать глаза, я и не заметила, как стемнело на улице, и заморгала от яркого света.

– Спасибо. Мама велела не ждать ее и садиться ужинать, как только ты придешь. Ей надо будет принять лекарства, когда она проснется.

Элеонор кивнула, но, казалось, она меня не слышит. От нее исходила странная энергия, которая обжигала меня, словно мелкие брызги кипящей воды. Наконец, как будто читая мои мысли, сестра повернулась ко мне.

– Я забыла заскочить в магазин по пути домой. Думаю, придется доедать то, что осталось.

Она рассеянно перевела взгляд на костюм мажоретки, на котором посреди целого моря блесток красовались крошечные серебряные звездочки.

– Тебе это удалось не хуже, чем маме.

Пальцы с коротко обрезанными ногтями коснулись одной из звездочек, и она засверкала под лампой всеми цветами радуги.

– Я стараюсь, – холодно ответила я. Я не нуждалась в ее похвалах – не хочу принимать их от ребенка, которого судьба подарила мне, чтобы я могла его защищать, этот ребенок заигрался и забыл, что нам было предназначено, поменявшись со мной ролями.

Она кивнула, повернулась и скрылась на кухне, и я тут же услышала звук открывающегося и вновь закрывающегося холодильника, а затем стук сковородок. После ужина, когда мы все трое сидели за столом, дожевывая остатки разогретых макарон и соленых помидоров, которые принесла наша соседка миссис Грэндалл, Элеонор опустила на стол вилку и расправила салфетку рядом со своей тарелкой.

– Мистер Бофейн предложил мне другую работу, – тихо сказала она. – Но вовсе не взамен нынешней, а в дополнение к ней. Для начала всего пять или чуть больше часов в неделю, а потом, при необходимости, условия можно будет изменить. – Она замолчала, пытливо глядя на нас и словно пытаясь прощупать нашу реакцию. – Он сказал, что будет платить мне вдвое больше, чем платит сейчас.

Мама нахмурилась, но я могла поспорить, что упоминание о деньгах вызвало у нее живой интерес.

– А каковы будут твои обязанности? – спросила она, и мне на какое-то мгновение стало неловко за мать, я вспомнила, что Элеонор приходится музицировать в отвратительном грязном баре. В отличие от матери, я никогда не старалась делать вид, что не понимала, почему сестра так поздно приходила домой, и знала, что именно поэтому она сейчас избегает смотреть мне в глаза.

– Он предложил мне стать компаньонкой у его двоюродной бабушки. Она лежала в больнице, а теперь возвращается домой, но мистер Бофейн не хочет, чтобы она целыми днями оставалась лишь в компании сиделки. Она живет на Эдисто.

Мама вся превратилась в слух.

– Что-то я не припомню никаких Бофейнов на острове.

Элеонор покачала головой.

– Речь идет о сестре его бабушки. Ее фамилия Жарка.

По глазам матери я поняла, что имя было ей знакомо.

– Хелена и Бернадетт?

– Да. Они жили в большом белом доме у бухты Стимбоут. У них всегда были лучшие украшения и сладости на Хеллоуин.

Я откинулась на спинку кресла, вспоминая двух пожилых леди в старомодных нарядах, от которых исходил запах нафталина, столь же навязчивый, как и воспоминания об их родине. Мать затрясла головой, встала и выдернула газету из стопки, лежащей на стремянке. Она пролистала несколько страниц, нашла нужный заголовок и положила ее на стол перед Элеонор.

– Речь идет об этих Хелене и Бернадетт Жарка? – спросила она, указывая пальцем на статью.

Элеонор склонилась над газетой, и по мере того как она читала, звенящая пульсирующая знергия, исходившая от нее с того момента, как она вернулась, постепенно затухала, как умирающий светлячок.

– Но тут всего лишь сказано, что Бернадетт умерла естественной смертью.

– Все еще ведется следствие, – указала мать.

– Пожалуй, нет ничего противоестественного в том, что пожилой человек умирает в своем доме, правда?

– Возможно, но им так и не удалось выяснить, почему Хелена, когда ее обнаружили, тоже была на грани смерти. Все это выглядит весьма странно.

Элеонор затрясла головой, в ее движении явственно читалось отчаяние.

– Мистер Бофейн объяснил, что после смерти Бернадетт Хелена перестала есть, не представляя, как будет жить без сестры. Но сейчас ей гораздо лучше. Она возвращается домой на Эдисто, чтобы окончательно восстановить силы.

Я снова услышала нотки отчаяния в ее голосе, словно крик маленького зверька, угодившего в западню. «Добро пожаловать в мой мир», – подумала я. Но поющая энергия снова вернулась, и я подумала: а что же такого в этой работе, что вызывает у сестры такой энтузиазм?

Тем временем мама продолжала:

– На прошлой неделе я встретила нашу прежнюю соседку с Эдисто, миссис Рид. Я ее уже сто лет не видела, а тут случайно наткнулась на нее на распродаже в этом огромном магазине тканей на Сэм-Риттенберг-бульвар. Она и рассказала мне о несчастной мисс Бернадетт и о том, что люди болтают на этот счет. Очень странно, что не было официального сообщения о похоронах. Ходит еще много слухов, но не вижу необходимости повторять их. – Она тряхнула головой. – Совершенно ясно одно: в этой семейке творится что-то подозрительное, и мне вовсе не нравится то, что тебе придется проводить время в этом огромном доме наедине с этой старухой. И потом, ты же знаешь, ты нужна нам здесь. Ты нужна Еве. Особенно сейчас.

Мать метнула на меня взгляд, и я уже знала, что она собирается сказать. До этого утра это было моей тайной, а сегодня мама застала меня, когда я после завтрака выбрасывала кое-что в корзину для мусора, но я вовсе не была уверена, хочу ли я делиться этим с сестрой. Элеонор тоже посмотрела на меня, в ее взгляде читалось недоумение.

– Я сама буду выбирать график работы, к тому же он предоставит мне машину, поэтому я смогу быстро добираться на остров и обратно. И у них в доме есть рояль. Мне разрешили играть на нем…

Она внезапно прервала фразу, словно только сейчас расслышала, что сказала мама.

– Что ты имеешь в виду, говоря «особенно сейчас»?

На лице матери засияла торжествующая улыбка.

– Ева беременна. У них с Гленом будет ребенок.

Кровь отлила от лица сестры столь стремительно, что я подумала, будто она вот-вот потеряет сознание. Я отвернулась, не в силах видеть ее боль. Несмотря на прошлое, лежащее между нами, словно заросший сорняками сад, она все еще была моей сестрой.

Она через силу заставила себя улыбнуться, но уголки губ были словно парализованы.

– Поздравляю, – сказала она, наклоняясь ко мне и целуя в щеку, чем немало удивила нас с матерью. Но губы ее были ледяными, и, прежде чем Элеонор отстранилась, мне показалось, что ее бьет дрожь.

Мама заговорила снова:

– Ей придется посещать множество врачей. Ты же знаешь, что Глен с утра до ночи занят на работе, а я не могу водить машину из-за артрита. Поэтому ты – единственная, кто может возить ее по врачам.

Элеонор вскочила и принялась собирать тарелки, в том числе и чистые, которые она поставила на стол на тот случай, если появится Глен. Я знала, что она наполнит его тарелку едой и поставит в микроволновку, когда он появится. Когда-то в юности мне хотелось быть такой же, как она – сильной и уверенной в себе. Такой же бесстрашной. Но та Элли осталась в прошлом. Я выбросила ее из своей жизни в тот самый день, когда упала с дерева, а придя в себя, обнаружила, что мое тело мне неподвластно. С тех пор моя ненависть была направлена на одного-единственного человека, которого я винила в случившемся и который, я знала, никогда не ответит мне тем же. Я же все время давала ей понять, что она должна делать все, чтобы заслужить мое прощение.

Но прощение – это такая неуловимая вещь, и определить его так же сложно, как удержать песню в руке. Именно поэтому я не стала спорить с матерью и утверждать, что мы с Гленом вполне можем сами справиться со всем этим и не нуждаемся в услугах Элеонор. Ведь я поймала певчую пташку в западню и крепко держала ее в руке, а теперь просто не знала, как отпустить ее на волю.

Элеонор удивила нас тем, что быстро вышла из кухни, не удосужившись вымыть посуду. Она стояла, вцепившись руками в спинку стула, на котором обычно сидел Глен.

– Но ведь у них рояль марки «Мэйсон и Хэмлин», – снова произнесла она, и в ее голосе я уловила вызывающие нотки, напрочь отметающие возражения матери, и снова увидела перед собой ту самую отчаянную сумасбродную девчонку, которой когда-то так восхищалась, поэтому отвела глаза.Свершилось, подумала я, не в силах высказать свои тайные мысли. Так же как не могла признаться ей, что в тот роковой день мне тоже привиделась чернокожая женщина из народа гула и я слышала, что она прошептала на ухо Элеонор. Не могла я и открыть ей значение этих слов. Ей надо самой понять, что они значат. Сестра не стала возвращаться на кухню, а стремительно выбежала на улицу, под проливной дождь, босиком и без зонтика, а нам с мамой оставалось лишь молча смотреть ей вслед.

### Элеонор

В ту ночь мне снова приснилась женщина гула – впервые за все эти долгие годы. Я бродила под дождем более часа, не обращая внимания на то, что промокла до нитки, что неровный асфальт больно ранил босые ноги, и чувствуя лишь острую панику, которая охватила меня при известии о беременности Евы. Я вспоминала странный блеск в глазах мистера Бофейна, когда он рассказывал мне, как умерла его тетя. Может быть, мать не так уж не права в своих подозрениях. Но в тот момент я могла думать лишь о возможности ускользнуть от Евы с Гленом и матери, иметь в жизни что-то, совсем с ними не связанное. Какие бы тайны ни скрывали мистер Бофейн и его тетушки, меня это ни в коей мере не затронет – я уже достаточно очерствела душой после всех испытаний, выпавших на мою долю.

Когда я улеглась в постель, подушка тут же пропиталась водой от моих мокрых от дождя волос. Мне снился остров Эдисто, рассвет над бухтой Рассел, и я вновь ощущала под ногами рыхлую глину. Я сидела на пирсе – том самом пирсе, где я ждала возвращения отца. Оказалось, что все это время я и не переставала его ждать, просто не осознавала этого. И тут я снова увидела ее, ту женщину. Она сидела рядом со мной на пирсе, как и тогда, плетя корзинку из душистой зубровки, и ее ловкие пальцы мелькали, перебирая стебли, словно слова, из которых складывалась причудливая история. Ее темная кожа блестела от пота, хотя я совсем не ощущала жары под порывами свежего ветерка с океана, приносившего резкий привкус соли и запах моего собственного пота. Это были запахи моего детства, а фоном звучала музыка, которую творили мы с отцом. Внезапно на меня словно пахнуло холодом, от острого приступа отчаяния в горле пересохло, и стало невозможно дышать.

Мне отчаянно хотелось расплакаться, но я чувствовала, что женщина пристально смотрит на меня темными глазами, и я невольно повернула голову, чтобы встретиться с ней взглядом, в то же время боясь, что пропущу что-то, что я так упорно высматривала на горизонте.

Чтобы дерево исцелить, нужно корни лечить…

Я не могла понять, произнесла ли она эти слова вслух или же они просто прозвучали в моей голове. Но я вдруг поняла, что не одинока в борьбе со своими демонами, и плотный комок в горле, мешавший мне дышать, вдруг начал таять. Словно наметку выдернула из ткани: ухватилась за ниточку и потянула, пока не исчезли все стежки.


Я наклонилась к ней, чтобы спросить, что она хотела этим сказать, но в этот момент снова оказалась в собственной постели с подушкой, пропитанной каплями дождя с моих мокрых волос. Я вскочила, не понимая, что же разбудило меня. Моргая в предрассветных сумерках, я заметила, что дверь в спальню приоткрыта.

– Элеонор?

Я резко опустила ноги на пол и вскочила, отчего вдруг закружилась голова.

– Глен? Что ты здесь делаешь?

Он осторожно прикрыл за собой дверь, не пытаясь ко мне приблизиться.

– Я всего лишь хотел поговорить с тобой. Наедине. Чтобы понять… – Он замолк, но я поняла, что он собирался сказать. Он всегда был крайне предсказуем.

– Мои поздравления, – сказала я, удивляясь, как странно звучат эти слова. – Вы с Евой, наверное, очень счастливы.

Мы смотрели друг на друга в полутьме, и сумрачный свет раннего утра казался неразвеявшимся дымом над полем сражения.

– Ева хочет детей… – И снова у него не хватило сил закончить предложение.

– Знаю, – сказала я. Мне отчаянно хотелось заорать на него или заплакать, но я сдержалась. Сердце мое разрывалось, мне так хотелось погладить его волосы, все еще мокрые после душа, хотелось, чтобы он, повинуясь непреодолимому влечению, сделал шаг ко мне. Но он остался там, где стоял, и странным образом я почти испытала облегчение.

Он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но я быстро подняла руку, не в силах это вынести.

– Она твоя жена, Глен. Тебе вовсе не надо оправдываться передо мной.

Он стоял, сжав зубы, с прямой, как струна, спиной, словно солдат, которым когда-то хотел стать.

– Надеюсь, ты будешь рада за нас.

– Конечно, – солгала я. – Ведь вашими усилиями я стану тетушкой.

Он поморщился.

– Я не хотел, чтобы это случилось. Я имею в виду не ребенка, – быстро уточнил он. – А нас с тобой.

Я вспомнила его скороговоркой произнесенные слова перед тем, как я отправилась в бар Пита, и обещание, что теперь все будет по-другому. Он не удосужился сообщить мне, насколько все изменится. Я невольно расхохоталась, но смех мой больше напоминал иссушающий ветер над пустыней.

– А между нами никогда ничего и не было. К тому же не думаю, что вселенной есть дело до наших истинных желаний.

Из щели между занавесками вырвался солнечный луч, и я успела заметить, как Глен передернулся от боли. Внезапно мы вздрогнули от раздавшегося звонка будильника в холле внизу.

– Мне просто хотелось удостовериться, что с тобой все в порядке, – сказал Глен, задержавшись на секунду, прежде чем открыть дверь, а затем выскользнул из моей комнаты так же крадучись, как и вошел в нее.

Я слышала, как пробуждается дом, как журчит текущая из крана вода, слышала осторожные шаги матери по старым деревянным половицам, словно ровным счетом ничего не изменилось. Я поднялась с постели и направилась в душ. Из комнаты матери доносился приглушенный шепот – она произносила слова утренней молитвы.

Ледяные струи воды приятно охладили горячую кожу, напомнив мне о сне, в котором я сидела на пирсе и вглядывалась в горизонт, словно ища нечто, что не могла назвать, и гадала, можно ли скорбеть о том, что никогда не существовало.

## Глава 6

То, что я родилась на Эдисто, означало, что я никогда не хотела жить где-то еще. Остров простирается вдоль побережья Южной Каролины на полпути между Блаффтоном и Чарльстоном, охраняя пролив Святой Елены, словно морской ястреб свое гнездо. Как и большинство островов у побережья штата, он был заселен тысячи лет назад, и за него постоянно велась ожесточенная борьба, но для меня он был воплощением красоты синего неба, травы и соленых волн в бухтах, цвет которых менялся в зависимости от времени года. Любому, кому посчастливилось побывать на острове, хотелось остаться там навеки. А те, кому пришлось его покинуть, всегда слышали в своем сердце его зов. Я чувствовала запах ссохшейся глины, когда мы ехали по мосту через реку Доухо на пути к Эдисто. И мне казалось, что я слышу жужжание насекомых, в изобилии обитавших среди высоких трав возле проливных каналов и протоков, которые тянулись вокруг нас, изогнутые, словно изуродованные артритом пальцы. Я внимательно всматривалась в горизонт – туда, где океан встречался с землей, словно стараясь рассмотреть лодку, на которой мой отец выходил на ловлю креветок. Но его лодка давно исчезла, как и суденышки других рыбаков, которые когда-то называли Эдисто домом. Этот промысел умирал уже тогда, когда им занимался мой отец. Все, что от него теперь осталось, – это воспоминания и выцветшие фотографии да рассказы стариков, которые помнили те славные дни, когда охраняемые коттеджные поселки и поля для гольфа, как неистребимые сорняки, еще не начали постепенно захватывать острова у побережья Южной Каролины.

– Ну и как вам машина? – спросил мистер Бофейн. Финн. Я обнаружила, что мне проще называть его по имени, когда мы общались вне офиса. Он спрашивал о белой «Вольво SUV», которую предоставил мне для поездок на остров. Обычно ее использовала няня Женевьевы, но в то время она находилась в Бельгии со своей семьей и должна была вернуться только к началу учебного года.

– Она великолепна, – ответила я. – Чувствуется, что ведешь легковой автомобиль, а не грузовик. Только не заставляйте меня выполнять параллельную парковку.

Я никогда не могла представить и даже не надеялась, что когда-нибудь буду иметь в своем распоряжении автомобиль, поэтому чувствовала себя довольно странно за рулем любой машины, а тем более такой шикарной, в салоне которой еще пахло новой кожаной обивкой.

Финн тепло улыбнулся, и я с трудом узнала своего босса. На сей раз он обошелся без черного делового костюма и был одет в трикотажную тенниску с отложным воротником и брюки цвета хаки. Казалось, повадки делового человека были отброшены вместе с костюмом, теперь передо мной был мужчина, который вел себя гораздо непринужденнее и даже умел тепло улыбаться. Хотя, как я подозревала, и у него могли быть скелеты в шкафу.

– Не думаю, что в этом будет необходимость. У дома тетушки Хелены полно мест, где можно припарковаться. А за домом на Гиббс-стрит у меня есть бывшее помещение для карет, переделанное в гараж. Это на тот случай, если вам придется заехать, чтобы забрать какие-нибудь вещи моей дочери, – торопливо добавил он, поняв, как и я, что предположил возможность моего появления в своем доме.

– Когда тетя Хелена поправится, мне бы хотелось, чтобы они побольше общались с Джиджи.

Я кивнула и включила поворотник, когда Финн сказал, что надо свернуть на Стимбоут-лэндинг-роуд. Мне редко приходилось водить машину на Эдисто. Конечно, я знала каждую дорогу, каждый подъезд к пляжу, но изучала их в основном с велосипеда или с плоскодонной лодки. К тому времени, как мы уехали с острова, я уже получила водительское удостоверение, но по-прежнему предпочитала передвигаться на лодке или велосипеде.

Мы повернули еще раз и начали спускаться по узкой грязной дороге, ведущей к огромному белому дому, словно нависающему над бухтой Стимбоут. Там, у причала, я когда-то в детстве видела Финна, пускающего бумажные самолетики, которые уносил ветер. Я тогда плавала на лодке в компании Люси, и мы принялись поспешно грести в другом направлении, чтобы не попасться ему на глаза. Нам очень не хотелось, чтобы городской мальчишка начал просить покатать его.

Я вовсе не думала, что об этом случае стоит рассказывать Финну, ведь он в детские годы, видимо, достаточно страдал от одиночества.

Шины зашуршали по грунтовой дорожке, вдоль которой росли кусты восковницы. Мы проехали мимо целой рощи пекановых деревьев и наконец оказались у белого особняка с красной крышей. Дом уже две сотни лет стоял у самого изгиба бухты, как раз в том месте, где она соединялась с рекой Северная Эдисто. По его горделивому виду было ясно, что он планирует оставаться там, по крайней мере, еще столько же. Сразу после пекановой рощи из земли торчал резной деревянный щит с названием поместья – «Лунный мыс», казавшийся не менее древним, чем сам дом.

Я пристроила машину за внушительных размеров белым «Кадиллаком» – вероятно, реликвией из восьмидесятых годов. Финн поймал мой изумленный взгляд и криво усмехнулся.

– Давно бы следовало избавиться от этого чудища, но, боюсь, тетушка Хелена сочтет это попыткой покушения на свою независимость, даже если будет уверена, что никогда больше не сядет за руль этой машины.

Я кивнула в знак понимания. Если бы не Люси с ее полуразвалившимся «Бьюиком», я бы при моих обстоятельствах чувствовала себя словно мышка, мечущаяся в лабиринте, отчаявшись найти выход. Я выключила зажигание, и мы пару минут сидели в полном молчании. Финн постукивал длинными пальцами по коленям, и я с удивлением поняла, что он нервничает. Меня охватило легкое беспокойство.

– Она ведь знает, что мы приедем, да? – неуверенно спросила я.

Немедленного ответа не последовало, что подтвердило мои подозрения. Я едва удержалась, чтобы без сил не откинуться на подголовник и не показать свое разочарование.

– Что же нам делать, если она не захочет, чтобы я осталась?

Он повернул голову и воззрился на меня холодным взглядом серых глаз.

– В своем нынешнем состоянии она не в силах понять, что отвечает ее интересам. Как ее опекун и единственный оставшийся в живых взрослый родственник, я решаю, что ей на пользу, а что нет. А также – что приемлемо для меня. Я не могу посвящать ей все свое время, но знаю, что она по-прежнему хочет жить в этом доме. И предложение, которое я сделал вам, – единственная возможность решить эту проблему в сложившихся обстоятельствах.

– Хорошо, – сказала я, расправляя юбку и открывая дверь машины. Потом не удержалась и снова посмотрела на него. – Было бы лучше, если бы вы мне все это объяснили прежде, чем…

Я чуть было не добавила«давать мне надежду».

Он взглянул на меня с пониманием, а я подумала, что его серые глаза все замечали, но при этом было совершенно невозможно понять, что скрывается в их глубине.

– Все у нас получится, Элеонор. Не сомневаюсь в этом.

Хотя это и были только слова, слишком велико было искушение поверить ему, и я расслабилась.

Особняк был точно таким, каким я его помнила – с высоким цоколем, фундаментом из земляного бетона и портиками во всю ширину стен с фасада и задней стороны, с которых открывался вид на бухту и реку. Я была удивлена, обнаружив, что дом в прекрасном состоянии, видимо, после недавнего ремонта, так как представляла, что он такой же старый и больной, как и его хозяйка, но вовремя вспомнила, что за его содержание отвечает Финн.

Белая дощатая обшивка сверкала под нежными лучами утреннего солнца, знакомые запахи и звуки острова снова вернули меня в прошлое – я вспоминала счастливое босоногое детство на пляже, когда мы с Люси, Евой и ребятней, приезжавшей на остров летом, охотились на моллюсков, выкапывая их из песка. Сердце сжалось от легкого приступа боли, напоминая мне причину, по которой я никогда не возвращалась к этим благословенным дням. Воспоминания лишь все осложняли, словно вспышка фотокамеры, от которой вы слепнете и можете споткнуться.

На ступеньках, ведущих на крыльцо, стояли пустые цветочные горшки, почва в них засохла и растрескалась. Шесть белых плетеных кресел-качалок смотрели на реку, медленно раскачиваясь, словно привидения. Финн не стал стучать в тяжелую деревянную дверь или нажимать на звонок, а просто вошел в дом и жестом велел мне следовать за ним.

После яркого света я вдруг оказалась в темноте и часто заморгала. Несмотря на то что окна шли по всему фасаду здания, внутри было на удивление темно. Когда глаза немного привыкли к сумраку, я обнаружила, что нахожусь в холле с высокими потолками, лестница с тяжелыми деревянными балюстрадами вела на второй этаж.

Стены прихожей и лестница были обшиты деревянными панелями. Лестницу устилала темно-синяя ковровая дорожка с восточным орнаментом. Все деревянные детали были покрашены в белый цвет, и лишь это спасало дом от того, чтобы не казаться ужасающе мрачным. Глаза привыкли к темноте, и я увидела, что тяжелые шторы на окнах плотно задернуты. Когда я перевела взгляд, чтобы получше рассмотреть обшитые деревом стены, то поняла, почему здесь так боялись света.

На стенах висела целая коллекция написанных маслом картин, видимо, именно их изысканные краски и пытались с помощью штор защитить от воздействия солнечных лучей. Эти картины вовсе не были похожи на те, которые обычно украшают стены в домах, особенно здесь, на острове. Несмотря на свое полное невежество в области изобразительного искусства, я с полной уверенностью могла сказать, что они очень старинные. Подойдя поближе к картине с изображением обнаженного древнегреческого бога с трезубцем в руках, восседающего на облаке в окружении херувимов, я различила крошечные трещинки в краске. В то же время было очевидно, что полотна помещены в рамы отнюдь не рукой профессионала. Они слегка обвисли в рамах, и были видны небольшие складки, как будто холсты продолжительное время находились в свернутом состоянии.