# Презумпция виновности

Вячеслав Юрьевич Денисов

Следователь по особо важным делам Генпрокуратуры Кряжин расследует чрезвычайное преступление. На первый взгляд ничего особенного – в городе Холмске убит профессор Головацкий. Но «важняк» хорошо знает, в чем причина гибели ученого, – изобретению Головацкого без преувеличения нет цены. Точнее, все-таки есть, но заоблачная, почти нереальная – сто миллионов долларов! Мимо такого куша не сможет пройти ни один охотник… Однако задача «важняка» не только в поиске убийц. Об истинной цели командировки Кряжина не догадывается никто из его команды, как местной, так и присланной из Москвы…

> Все персонажи в романе вымышлены. Совпадения с реальными лицами и событиями случайны.

## Глава первая

Повезло именно на Приморской. В том месте, где ни один нормальный таксист не задержится даже на минуту. В этом районе живут наркоманы и алкоголики еще со сталинских времен. Тогда данная категория граждан именовалась «морфинистами» и лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда, то есть – врагами народа. Прошло шестьдесят с лишним лет, и ничего не изменилось. На Приморской, пронизывающей квартал под названием «Полтинник», по-прежнему жили не самые лучшие люди Холмска.

Сашка Пикулин работал таксистом третий год. Как известно, таксисты – самый дотошный и ушлый народ в мире. За словом в карман не лезет, за сдачей – тоже, если того не требуют обстоятельства в лице не менее ушлого клиента. Короткий путь до места назначения выбирает только для себя, когда идет в магазин, и вообще способен провезти клиента от пункта А до пункта Б, расположенных в двухстах метрах друг от друга, через Нахаловку и оба городских моста. Подвозит до Б, разворачивается и говорит одетому в строгую «тройку» очкарику:

– Мука, а не езда. И каждый норовит ехать от одного конца города в прямо противоположный.

Три сотки как с куста.

Очкарик мог пройти до телецентра пешком, но сел в машину. Адрес назвал по бумажке. Несколько раз сказал «пожалуйста», дважды спросил: «Вы знаете, где это?» – и все тряс своим кейсом, с ручки которого не успел снять авиабирку со словом «Москва». После всего этого просто грех не показать ему город.

Жизнь Саньки складывалась, как у многих. Школа, армия, не сдал вступительные в вуз, маленько побыл без работы. Чуток отсидел, дело прошлое… А кто, позвольте вас спросить, нынче не «заезжает»? Месячишко побродяжничал после отсидки, погулял и вдруг вспомнил, что он – кандидат в мастера по автоспорту, во-первых, и имеет дядьку, во-вторых. Долго не метался и нытье бывалых таксистов слушать не стал. «План – пять соток… Ремонт… Бензин…» А раньше по-другому было, что ли? Вон дядька у Саньки, который его и затащил в таксопарк, в былые годы на старенькой «ГАЗ-24» на квартиру накопил, а в нынешние – на новенькую «шестерку». Тут дело не в плане и не в цене на бензин. Дело в голове. Если все светофоры по дороге собирать да от ментов шарахаться, тебе не только на хлеб хватать не будет, но и должен после смены оставаться будешь. Впрочем, у Саньки был дядя, а у других таксистов не было. Кто бы им объяснил, что вместо того, чтобы включать по дороге музыку да молчать, настоящий таксист должен, проезжая по улице, рассказывать небылицы из истории города и уводить сознание клиентов не в направлении нужного движения, а в сторону.

Смена близилась к концу, и Санька быстро подсчитал в голове излишек, который должен остаться в кармане после посещения кассы. Выходило неплохо, что-то около шестисот рублей. В День Победы или, скажем, в День города бывало и получше – до трех планов только домой приносил. Но все праздники уже закончились, следующие только в феврале—марте. Так что неплохо, неплохо…

И вот тут, уже почти направляясь в парк, он заметил мужика с женщиной, которые стояли на вымершей от ночной мглы улице и просили остановиться. Санька крякнул и стал выворачивать руль вправо. Лишний полтинник не помешает. Да и жаль парочку – градусов за бортом никак не менее двадцати пяти.

Если бы он проехал мимо, то он проехал бы не только мимо ночной пары, но и всего того, что ожидало его впереди. Но когда притормаживал на обочине, он думал лишь о том, что мужик с женщиной – это хорошо. Главное, чтобы не муж с женой. В этом случае никто куражиться перед бабой и лишние десятки чаевых на сиденье метать не станет.

– На «Полтинник», – нырнув под крышу, просяще выдавил молодой мужик и впустил поток холодного воздуха.

Санька кашлянул.

– Я в это время не только на «Полтинник», но и к райотделу милиции не поеду.

– Зачем же остановился? – удивился мужик.

– На тот случай, если вы с женой около таксопарка проживаете. – Скосив взгляд на даму, Санька увидел в ее руках маленький букет цветов и понял, что обманулся. За свои тридцать два он еще ни разу не видел мужа, который бы в два часа ночи дарил цветы супруге. – А что по деньгам?

Спросил так, на всякий случай. Если ляпнет мужик – «две сотни», тогда можно еще пятнадцать минут руль повертеть. На табло в конце поездки высветится рублей шестьдесят-семьдесят, а за «тройной счетчик» грех не потрудиться.

– Триста хватит?

– Триста… – Санька призадумался. – Скромно, барин. Сам понимаешь, обратно пустым идти. Пятьдесят бы накинуть.

Мужик саркастически ухмыльнулся и поманил даму рукой.

Потом склонился к ней, поцеловал… и полез в машину один.

«Вот так нас и делают, фраеров», – с досадой подумал Сашка, вспоминая, где лежит отвертка.

В центре «Полтинника» мужик вышел. Сначала Санька хотел выйти вместе с ним, с отверткой. После того как не увидел деньги, которые должны были появиться над его правым плечом. Но потом понял, что горячился зря: клиент обошел машину и протянул четыре сотни через опущенное стекло. И стал ждать. Пришлось дать сдачу, что, впрочем, Сашку не огорчило.

Задача, стоящая перед ним, как и перед каждым таксистом, – черпать из трудовой деятельности максимальную выгоду для себя и минимально допустимую для предприятия. До новенькой «девятки» в его казне под подоконником не хватало около пяти тысяч, поэтому он не смог удержаться от соблазна положить туда еще некоторую сумму, сокращающую расстояние от него, бесколесного в быту, до него, владельца новенького авто. Потому и поехал. И по той же причине не смог проехать мимо джентльмена, машущего рукой на самом выезде из «Полтинника».

Понимая, что фарт покатил (в этом районе такси не ловят), Сашка остановился и переложил отвертку из-под сиденья под левую ногу.

Джентльмен был нетрезв. А точнее – чертовски пьян.

– Дружище… это… – Он повис на двери «пятерки», как раненый, и наморщил лоб. – Куда же мне надо?

– Наверное, в город, – подсказал Санька.

– Точно. – Пьяница с кейсом открыл двери и залез в салон. – В Холмск.

– Не ближний путь, командир, – сказал Санька, обернувшись к пассажиру с таким видом, словно машина его стояла не в Холмске, а в полутысяче верст от него.

– Я плачу, – сказал клиент Сашке, будто руководителю цыганского хора.

– Понятно, что не я. А в Холмске куда?

– Покажу, – снисходительно буркнул пассажир, булькая чем-то на заднем сиденье.

Через минуту салон наполнился запахом дорогого спиртного и звуками храпа. Удовлетворенный, Санька заглушил двигатель, сунул в рот сигарету и со смаком выкурил. Обернулся, нашел за сиденьями выкатившуюся из рук пассажира бутылку, крышку, завернул и сунул тару в карман его дубленки. Санька знал многих из таксопарка, кто на его месте сейчас просто ошмонал бы клиента, снял золотые часы, забрал кейс, шапку и высадил его, пустого, на первой же остановке общественного транспорта. Но он так не сделал бы никогда. Он и в зоне-то пятерик отсидел почти за просто так, по глупости. Будучи подшофе, подвязался на разборки по возврату долга, а уже в милиции выяснилось, что это был вовсе не долг. Потом пять лет числился под Хатангой «мужиком», понятия имел, но не дурил. Облапошить клиента – это пожалуйста. Точно так же продавщицы высверливают отверстия в гирьках и заливают алюминием. Так же официанты насчитывают на харчо и оливье по паре лишних рублей. Но чтобы лазить по карманам пьяного клиента – то не по Саньке.

Вместо досмотра он похлопал пассажира по щеке.

– Можешь начинать показывать. Холмск, сэр!

– Значит, так. – Клиент хрюкнул, потом заговорил, а уже после открыл глаза. Получилось вразнобой – сначала открылся правый, затем левый. – Пятый таксопарк знаешь?

Таксопарк был в городе один, именовался он «пятым». Это как школы в крупных городах. Есть какая-нибудь восемьсот тридцать пятая, но это не означает, что в городе есть еще восемьсот тридцатая. Просто так захотелось. И Санька подтвердил, что такой таксопарк знает.

А мужик сказал, что живет в доме на улице Столетова. Это не доезжая до таксопарка двух кварталов.

– Ты, брат, отдыхал в другой стороне от того места, где планировал делать это утром, – отметил Пикулин. – Улица Столетова появится через два квартала после того, как мы минуем таксопарк, а не перед ним.

– А какая разница? – пьяно качнувшись за спиной Саньки, удивился пассажир. – Два квартала до, два квартала после… Улица Столетова-то одна, правильно?

– Формально ты, конечно, прав, – небрежно прошелся по второстепенной теме таксист и тут же переориентировал клиента на основную: – У тебя деньги-то есть?

– Плачу по счетчику, – вызывающе заявил мужик. – Пятый таксопарк знаешь?

– Знаю.

– Так вот, не доезжая до него два квартала, будет улица Столетова. Восьмой дом. Третий подъезд.

Сашку задело. Он хотел сделать так, как ему приказывал этот невменяемый: проехать таксопарк, улицы Маркса, Столетова, еще с десяток перекрестков, доехать до конца города – Кулацкого поселка, потом развернуться по соседнему переулку, вернуться обратно и, не доезжая двух кварталов до пятого таксопарка – как ему и велели, высадить пассажира на улице Столетова.

Но он был чересчур истрепан рабочими сутками. Просто довез пассажира до указанного места, сорвал с кассы выползший чек на пятьдесят четыре рубля с мелочью, сунул в карман, а клиенту объявил сумму и вручил другой, на четыре сотни.

На той же улице Санька заглушил двигатель и пересчитал деньги. Пятьсот за план тут же утонули в наружном кармане куртки. Тысяча с лишним за сверхурочные – во внутреннем. До новенькой «девятки» оставалось три восемьсот. Можно было взять подержанную, и уже давно, но Геннадий Владимирович Шельмин, дядя Саньки, сказал, что если хочешь мучиться – возьми с рук. Хочешь ездить без проблем и постоянно менять новую машину на новую – первую покупай в магазине. В сфере автовладения Шельмин был для Саньки авторитетом, поэтому воспротивиться мнению дяди Пикулин не мог. Водила с тридцатилетним стажем всегда умнее того, чей стаж чуть больше пятнадцати. Для тридцатидвухлетнего парня пятнадцать лет за рулем – это просто подвиг, но тринадцать из них Санька просто гонял по стадиону. И когда исписанная рекламой «восьмерка» ломалась или билась, то при этом голову ломал не он, а техники.

Санька включил зажигание и поехал в таксопарк. Но уже у входа, перед огромной урной, притормозил. Негласное правило – заезжай в парк чистым, чтобы твоему сменщику перед выездом не пришлось выбрасывать из салона пустые бутылки, окурки и прочий мусор.

Вот тут-то Санька и понял, что день хоть и заканчивается, но не совсем по его плану. На заднем сиденье его «пятерки» лежал черный кейс импортного исполнения с шифровыми замками.

– Вот дела. – Пикулин, вспомнив, кому принадлежал чемоданчик, почесал затылок. Эту вещь он видел в руках абсолютно пьяного мужика, привыкшего подъезжать к дому непременно с северной стороны.

Деваться было некуда. Санька знал, где живет последний клиент, а клиент, проснувшись поутру, обязательно вспомнит, что ехал домой на такси. Получается, он знает, где Сашка работает. А в качестве доказательства предъявит директору таксопарка чек за проезд. Очень быстро будет установлено, что чек отбит не кассой такси, а контрольно-кассовой машиной магазина автозапчастей «Пятое колесо». И продавец обязательно вспомнит, кто у него вчера покупал полусинтетическое масло. Когда выяснится, главмех вспыхнет как порох – Санька вчера предъявил ему фискальный чек и копию чека на семьсот сорок рублей, а, оказывается, масло он покупал за четыреста с копейками. Снежный ком какой-то… Не хватало еще неприятностей.

Выдернув из салона кейс, он бросил его на переднее сиденье, захлопнул дверцу и въехал на территорию таксопарка. Сдал кассу, ополоснул машину и вручил ключи главмеху. Сменщик опаздывал, но это не означало, что из-за этого должен задерживаться он, Пикулин.

– Ты чего это с «дипломатом», как атташе? – заметил главмех. – Капусту на дороге рубишь так, что она уже в карманах не умещается?

Саньке завидовали, он это знал. Из-за дяди ему, как новичку, и «Волгу» раздолбанную, после двух капремонтов, всучить не удалось, и фортуна в городе ему всегда улыбалась. Да и водил он – любо было посмотреть.

– Не твое дело, – огрызнулся Санька и отдал главмеху законный полтинник. Когда ты с понятиями, проблем с машиной у тебя не будет. Это молодняк за рулем весь день гнется, с главмехом не делится, потому и запчастей для них нет, потому и машины старые, потому и план не выполняется. Потому такие и не живут в парке долго. Полгода – год, и уходят, судьбой обиженные.

– Андрюхе скажи, что шаровая постукивает. Ты, кстати, говорил, что новую поставил, а?

– Конечно, новую! – рассердился главмех. – Гоняете по ямам, как пацанье, потом у вас то сзади постукивает, то спереди поскрипывает…

Обычный для этого времени суток разговор. О чем еще можно говорить, если одному спать хочется, а второй только проснулся и ждет следующую машину?

Обычно сменщики друг за другом заезжают, но Санькин сменщик жил в ста метрах от парка, поэтому до машины добирался пешком.

Выйдя из парка, Санька направился, конечно, на улицу Столетова. Нужно прийти первым и отдать кейс самому, пока проспавшийся гражданин не заявился к директору и не начал рассказывать о том, как его обокрал работник таксопарка. У дяди с директором постоянные «трения», он в этом деле не помощник. Мало того, директор не упустит случая подгадить Геннадию Владимировичу. Самого Шельмина директор ущипнуть не может – тот ветеран и в коллективе большим авторитетом пользуется. Зато директор запросто может вышибить из парка его племянника. А вот чего Саньке совсем не хотелось, так это потерять доходную работу.

Было бы лучше, если бы мужик ждал его на перекрестке. Однако на это Санька сильно не надеялся, так как хорошо помнил, в каком состоянии тот с ним попрощался.

Как и предполагалось, мужика на перекрестке не оказалось. Не оказалось его и около третьего подъезда. Тогда Сашка, медленно поднимаясь по лестнице, словно на что-то надеясь, стал осматривать двери квартир. На втором этаже ему повезло. Одна из дверей, самая правая из четырех, оказалась приоткрытой.

– Эй, – подал он голос в приоткрытую дверь. – Есть тот, кто не спит?

Если клиент в забытьи, а, скорее всего, так оно и есть, нужно заставить жену разбудить его, чтобы он осмотрел содержимое кейса и убедился, что все на месте. А то отдашь вот так, по-хорошему, а тот завтра с предъявой заявится. Были, скажет, деньги, а теперь их нет. Хотя… Этот мужик вчера мог их пропить – не вопрос! – а сейчас с бодуна заявить, что их нет по другой причине. Ох, дела… Но все-таки так лучше, чем вообще не прийти. Чек этот, будь он проклят. В кармане дубленки – Сашка видел, как клиент его прятал. По чеку обязательно найдут. Масло полусинтетическое… «Пятое колесо»…

Уже на пороге его встретила темнота, свидетельствующая о том, что в этой квартире не включен ни один из возможных источников света. Забыли на ночь дверь запереть, что ли?

Санька вошел в квартиру, почему-то уверенный, что попал именно туда, куда попасть и хотел, – в квартиру подпитого, хорошо одетого мужика, жадничающего на чаевые, но щедро платящего, когда его обставляют, как последнего лоха.

Еще один шаг вперед, и Сашкино зрение уловило узкую полоску света, бьющую из-под филенчатой двери закрытой комнаты. Он подошел к ней и осторожно постучал. Ответом ему была тишина, и он постучал еще раз, только теперь более громко.

Дверь в комнату никто не открывал, однако и никаких звуков из-за нее не слышалось. Санька вдруг с ужасом подумал, что тот мужик живет совсем не в этой квартире, что ее хозяин ушел на улицу выбрасывать мусор, сейчас он вернется, застанет Пикулина в своей квартире и вряд ли станет выслушивать бредовые объяснения таксиста. Приедет милиция, Саньку арестуют, вскроют в отделе кейс, найдут там две отрубленные руки, и… И все. После имеющейся судимости за грабеж его никто и слушать не станет. На следующий день обнаружат на «Полтиннике» туловище без рук, и… И теперь уже точно – все.

Если бы не этот дурацкий чек!.. Да желание пополнить сумму под подоконником, увеличивающуюся с каждым днем!

А если это и есть та самая квартира? Жилище, в котором этот проклятый кейс привык стоять за тем креслом, что у стены? И потом, чего уже бояться? Его с успехом сдадут ментам что при открытой двери в эту комнату, что при закрытой. Вдохнув полные легкие воздуха, Санька отогнал от себя призрак нар и толкнул створку…

И тут же выдохнул.

Квартирой он не ошибся. Наитие привело его как раз в нужное место. В квартиру мужика, который был в состоянии назвать правильный адрес, но не в состоянии сориентироваться во времени и пространстве.

Пассажир, который час назад проявлял жизненную активность, сейчас лежал на полу, и из его перерезанного от уха до уха горла давно перестала течь кровь.

Он лежал уже без дубленки, но в том костюме, который Санька заметил на нем во время посадки и прощания. Серый пиджак с черными брюками, явно от европейского производителя, яркий галстук, который теперь набух от пропитавшей его крови, узконосые ботинки с еще не стертыми подошвами… Нет, с деньгами у этого человека было все в порядке. Он имел полное право сесть в Холмске в такси и приказать ехать в Холмск. Через Владивосток.

А теперь он лежал, раскинув руки, словно для объятий с апостолом Петром, втиснув свою голову между ножками стула и боковиной компьютерного стола. Санька ни за что в жизни при других обстоятельствах не сделал бы вывод о том, что это стол компьютерный. Он бы просто сказал – между ножками стула и столом. Но кровь, залившая весь экран и собравшаяся каплями на кнопках клавиатуры, заставляла его сделать обязательный акцент – стол компьютерный.

Рядом с телом лежал распахнутый бумажник, из толщи которого мужик доставал деньги, чтобы расплатиться, и Санька, вспомнив, как тому было тяжело найти среди крупных купюр мелкие, понял, что кошелек не тронут. Он по-прежнему пухл, как набитый кашей карапуз. Значит, того, кто осматривал у бывшего Сашкиного клиента гланды, деньги не интересовали. Быстрый осмотр обстановки подтвердил этот вывод. На журнальном столике лежал мобильный телефон – довольно дорогой, рядом – золотые часы, а на скрюченном безымянном пальце левой руки злорадным огоньком поблескивал ограненный алмаз в золотой оправе. Нет, деньги кого-то точно не интересовали…

Не понимая, зачем он это делает, Санька шагнул к телу и только сейчас понял, что его заинтересовало – почему палец-то скрюченный? Вглядевшись в руки, раскинутые, как крылья, он понял, почему. Потому что по меньшей мере шесть пальцев из десяти были сломаны.

Сглотнув сухой комок, Санька выпрямился и быстро вышел в соседнюю комнату.

– Черт побери, – яростным шепотом, словно его мог кто-то слышать, выругался он. – Что за ночь… Бегом отсюда, Пикулин, бегом.

Выйдя на площадку, он бесшумно притворил за собой дверь и, так же бесшумно переставляя кроссовки, стал спускаться.

Осторожно приоткрыл дверь подъезда. В лицо мгновенно пахнуло уличным морозом. Вокруг – тишина, если не считать гудящей на окраине города ТЭЦ. И ни души. Саньку такое положение вещей весьма устроило. Он выскользнул из двери и прошел вдоль дома. Выходить на дорогу не решился. Прошелся дворами, спустился к набережной Холки, около километра шел вдоль воды и наконец поднялся по лестнице наверх. Это уже другой район. Его район. Еще пятнадцать минут ходьбы кругами – и он дома.

Если нужно, настоящий таксист найдет самый долгий путь до цели даже для самого себя.


Пикулин разобрался в своем состоянии только тогда, когда переступил порог своей квартиры. Еще когда он разувался, его била мерзкая мелкая дрожь. Пальцы с трудом управлялись с замками на ботинках. Скинув обувь, он прошел в комнату и рухнул в кресло. Во рту появился привкус меди, и небо пересохло, как наутро после хорошей выпивки. После исторического для него вышибания «долга» Санька редко употреблял спиртное, и не из-за того, что на следующий день приходилось садиться за руль. В его холодильнике сменщик, приходя в гости к товарищу (друзей Санька нажить за свои тридцать два года не успел, а вот товарищей хватало), мог всегда обнаружить пару-тройку пива или бутылку хорошего коньяку. При этом сам Пикулин присоединялся к распитию неохотно. Санька избегал спиртного, и именно поэтому, как ни странно звучит вывод, оно всегда водилось в его доме. Бесцельному питью пива перед телевизором он предпочитал употребление точно в момент, когда это необходимо. Либо когда появится желание.

Как сейчас.

Встав на ноги, он почувствовал, насколько они непослушны. Словно кто-то вынул из них мышцы, кости и набил ватой. После смены он всегда чувствовал себя разбитым, но глубокий сон ночью и мини-зарядка для полного пробуждения утром быстро восстанавливали силы его молодого организма. Сейчас он понимал, что завтрашняя зарядка отменяется по той причине, что он вряд ли сможет сегодня заснуть. Значит, и пробуждаться не от чего. Шок от увиденного прошел у него не тогда, когда он, стоя посреди залитой кровью квартиры, стал быстро принимать верные решения, а именно сейчас. Миновал шок, и начался депрессивный откат. Вот они, последствия потрясения, налицо: тремор в руках, привкус чужой крови во рту и ноги как клоунские ходули.

В холодильнике стояла бутылка «Старки». Он даже не помнил, когда последний раз вынимал ее оттуда. Поискал стакан – не нашел. И вернулся в комнату с бутылкой в одной руке и куском копченой ставриды, выловленным там же, в холодильнике, в другой.

Санька выпил треть бутылки и остановил себя только тогда, когда подумал: «Это не минералка, это водка». Странно, но она пролилась внутрь именно как вода. Копченая ставрида даже не понадобилась, но он старательно сжевал этот кусок.

Вытряхнув из пачки сигарету, он накинул куртку, вышел на балкон и предался воспоминаниям.

Вот он толкает дверь… Свет бьет в глаза, но, поскольку зрачки уже привыкли к полоске света под дверью, этот сноп из хрустальной люстры уже не слепит. Да, Санька точно помнит – люстра была хрустальная, трехрожковая. На полу, раскинув руки, лежит его бывший пассажир и… И рана на горле напоминает буффонадную улыбку клоуна на детском празднике. Почему на детском?

Санька задумался и вспомнил. Он видел клоуна на детском новогоднем утреннике, куда подвозил в последних числах декабря молодую маму с ребенком. Она попросила таксиста донести сумку и детский новогодний костюм. Сашка тогда охотно повиновался, молодая мама ему очень понравилась. От денег отказался. С ребенка брать… По счетчику, и хватит.

И вот там, на празднике, вместе с уже поддатым Дедом Морозом и явно не от мороза розовой Снегурочкой прыгал клоун. И рожа у него была вся настолько замазана яркой краской, что блестела, как мокрая луна. На роже, от уха до уха, была расквашена улыбка. Сашке было неизвестно, что при виде такого персонажа на празднике чувствуют дети и их родители, но вот лично он с этим клоуном в лифт один ни за что не вошел бы.

Горло мужику перерезали, по всей видимости, поставив на колени лицом к окну. Только так на шторах, компьютере и кровати могло оказаться столько крови. А потом, когда напор поутих, черная кровь стала выливаться мягкими толчками, выталкивая себя волнами до середины комнаты. Она залила озером пол, и три глаза от лампочек на рожках люстры, отражаясь от черной блестящей поверхности, смотрели в Сашкино лицо ликом уродливого существа…

Санька тряхнул головой. Откуда он это знает?.. В смысле – как горло резали? Знает, потому что полгода назад видел по телевизору, как чеченские подонки перерезали горло молодым солдатикам-«срочникам». Вот там так же нож шастал по горлу, и кровь…

Так, где водка?

И он показал донышко бутылки косоглазой луне.

А потом шумно выдохнул запах «Старки» из легких в холод ночи, вернулся в комнату и размял сигарету в пепельнице. Он никогда не вел себя по-свински не только там, где жил, но и везде, где находился. Бросить окурок на ухоженный газон Санька не мог. Вообще, он был не Санька, а Александр Николаевич Пикулин. Сын прораба со стройки и швеи с «Холмскшвейпрома». Три года назад родители оставили ему однокомнатную квартиру на окраине города, а сами уехали в подготовленный для них дом неподалеку от Мирного. Зарабатывалось там хорошо, морозы, по всей видимости, папа с мамой переносили тоже неплохо, и потому после окончания контракта, а это случилось год назад, они по телефону сообщили, что остаются там навсегда и, если что, ждут сына к себе. Там пустует ставка мастера по уходу за буровой техникой. Сын написал, что работу он может найти и поближе, и потом, они прекрасно знают, что он водитель, а не специалист по сверлению планет. Если что – пусть лучше они к нему. Санька стал копить на «девятку», мама с папой добавляли в казну по толике в месяц. В прошлом году телевизор ему купили. Хотя это они думают, что купили. Эти пятнадцать тысяч легли под подоконник, а Санька отписал в Мирный, что такого изображения, как на его телевизоре, нет ни у кого из его знакомых. В общем, жизнь очертилась.

И вот тут такое…

Где «Старка»?

Она была неподалеку, стоило лишь протянуть руку. Однако Санька остановил взмах на полпути и встал из кресла. Очевидно, шок покидал его окончательно, раз он вспомнил, что до сих пор в куртке.

Скинув одежду и войдя в ванную, он мылся, скребся, брился – словом, делал все, чтобы по выходе оттуда быть как можно меньше похожим на того человека, что стоял посреди залитой кровью комнаты. Уже выключая воду, он твердо решил забыть обо всем случившемся, вычеркнуть из памяти, как тот эпизод из детства, когда пьяный мужик забивал краем лопаты маленькую бродячую собачку. Кровь тогда брызгала, как из детского водяного пистолета, летела в стороны, и в ушах маленького мальчишки стоял истерический визг умирающего существа…

Забыть сразу же, как только войдет в комнату. Лечь спать. И не вытряхивать из кладовой памяти того, как он заработал на пьяном клиенте лишние четыре сотни. Хотя и не зарабатывал он. Так, наказать маленько решил… Но что такое четыре сотни? Тринадцать долларов, даже меньше. И такая бодяга из-за этой суммы… Выйдя из ванной, Санька прошел в коридор, протер как следует ботинки – с детства не выносил неряшливости, развернулся и уже собирался было выключить в прихожей свет…

Ну, спрашивается, зачем он повез эту пару с букетом на «Полтинник»?! «Все тебе денег мало!»

У порога, привалившись к запертой двери, стоял черный кожаный кейс с цифровыми замками. Весь путь от улицы Столетова до дома Санька нес его с собой, и ему даже не пришло в голову, что в руке болтается лишний предмет. Не просто предмет, а довольно объемный предмет. Нет, значит, шок присутствовал и в тот момент, когда он лез в холодильник, уже решив, что потрясение миновало.

Ничего подобного. Он не пришел в себя до сих пор, раз не понимает, почему не бросил чемоданчик в той квартире. Зачем он волок его с собой? Ответ на этот вопрос нужно поискать в джунглях тех ощущений, которые Санька испытал, войдя в комнату незапертой квартиры.

## Глава вторая

Кирилл Сергеевич Желябин в мае отпраздновал свой тридцатипятилетний юбилей и два года пребывания в должности начальника отдела по раскрытию тяжких преступлений. Так уж получилось, что эту должность он принял в тот день, когда вступил в возраст Христа. Это не было подарком, в том, что Желябин займет это место, никто не сомневался. Кирилл был опером от бога.

Утром двадцать девятого января 2005 года он прибыл на работу и вошел в свой кабинет, как обычно, раньше всех своих сотрудников. Если его подчиненные являются к половине девятого, за десять минут до утреннего селекторного совещания, то Желябин считал своим долгом приходить на работу в восемь. Утром это единственный способ быть информированнее подчиненных, а нет начальника более жалкого, чем начальник, не знающий, что произошло минувшей ночью.

Едва он вошел в дежурную часть, чтобы получить эту информацию, как тут же стал объектом внимания.

– Кирилл, – обрадовался ему, как старому должнику, старший оперативный дежурный по ГУВД. – Очень хорошо! Очень!

Это должно было означать для начальника «убойного» отдела, что ночь, уходя, оставила следы.

– Пять минут назад прилетело сообщение со Столетова, что в квартире обнаружен нехороший труп, – подтвердил догадку дежурный.

– Чем он нехорош? – Людей, встречающих его подобными заявлениями, Желябин также не жаловал приветствиями.

– Перерезанным горлом, – чихнул простывший за ночь капитан. – Старуха из соседней квартиры вышла кошку выгулять, смотрит – дверь в квартиру напротив распахнута. Кошка шмыг туда… – Он не удержался и еще раз чихнул. – Будь все проклято… Покричала хозяев у порога и зашла. Группа уже уехала.

– Кто покричала и зашла? – уточнил майор, который из повествования, перемешанного с чиханием, ничего не понял. – Кошка?

– Да какая, блин, кошка?! Бабка зашла! Пошла кошку из хаты выуживать, зашла в комнату, а там мурка ее сидит, как у водопоя, и мазню кровавую с пола слизывает!

– Что ж она, старая, кошку голодом морит? – нахмурился Кирилл. Настроение было испорчено.

Дежурный разозлился. Последние два часа его мучил приступ ринита, и еще не хватало, чтобы над ним изгалялся начальник «убойного» отдела. Не бог весть какая шутка прозвучала, но беспрестанно чихающему капитану она показалась откровенным издевательством.

– Короче говоря, Желябин… Я сообщаю, что группа из райотдела вместе с тобой уже там. А-а…

– Группа давно выехала?

– Семь минут…

Выходя на улицу к служебной «девятке», майор на ходу позвонил Владу Георгиеву, самому толковому из всего своего штата, и сел за руль. Вчера было ножевое. Но оно было в два часа дня, и вчера был понедельник, чем можно было такое происшествие оправдать. Чтобы для «убойника» понедельник не был тяжелым днем? А сегодня вторник, и все сначала.

Кирилл прикурил сигарету и тронул машину с места.

На Столетова он прибыл, когда там уже вовсю кипела жизнь, если такое определение уместно при наличии трупа. У подъезда толпились старушки и обсуждали ночное происшествие, на площадке второго этажа находились те, кто покрепче нервами. В квартире работала группа из райотдела. Собственно, она не работала, а добивала последние часы дежурства. В поте лица, не скрывая этого, трудился следователь прокуратуры Кировского района Игорь Мацуков. Все присутствующие из разряда лиц, носящих погоны, Желябину были хорошо известны.

Поздоровавшись с кем нужно и растолкав плечами тех, кому здесь было делать нечего, Желябин шагнул в комнату и… снова полез в карман за сигаретами.

– Ориентировочное время смерти? – быстро справился он у следователя.

– Эксперт говорит, что между двумя часами ночи и тремя, – не поворачивая головы, бросил Мацуков. – Здравствуй, Кирилл.

Кивнув, майор милиции шагнул в комнату. Узнав, что эксперт работу закончил и что теперь можно труп крутить и осматривать остальным, кто не ленится это делать, он присел и распахнул пиджак убитого.

– Других повреждений нет?

– Есть, – заметил судмедэксперт и с треском снял окровавленные перчатки. – Шесть пальцев, по три на каждой руке, сломаны.

– Пытки? – уточнил Кирилл.

– Моральная сторона дела – не моя компетенция. Я констатирую факты. Мизинец, безымянный и средний пальцы на каждой руке раздроблены тяжелым тупым предметом. Возможно, вот этим бронзовым канделябром.

Выпрямившись, Желябин подошел к предмету, на который указал эксперт. Перед ним на столике стоял массивный двухрожковый подсвечник. Взяв его в руку, майор стал бродить по комнате, заглядывая на все плоские поверхности.

– Где ты его нашел? – спросил он у эксперта.

– Я его не искал, – вместо него, не отрываясь от протокола осмотра, среагировал Мацуков. – Я его обнаружил производством осмотра. На компьютерном столе был.

– Лежал или стоял? – Желябин, любящий точность формулировок, за что его ненавидели все опера и следователи ГУВД, поморщился.

– Стоял, лежал… – поморщился в ответ следователь. – Какая разница? Понятно, что он был перенесен на компьютерный стол! Ты видел где-нибудь, чтобы у компьютера подсвечник располагался?

– Так стоял или лежал?

– Стоял.

Удовлетворенно качнув головой, Желябин обошел, не выпуская канделябра из рук, все помещения.

– Интересно, – заметил он, когда вернулся. – В квартире везде сантиметровая пыль, даже на клавиатуре, а места, где бы чистотой светилась поверхность, нет. То есть этот подсвечник не стоял нигде. Интересно…

– Что тут интересного? – устало произнес Мацуков и уперся взглядом в майора. – Ну, что тут интересного?

– То, что нож, который они взяли на кухне, чтобы резать горло жертве, они унесли с собой, а подсвечник, которым ломали пальцы, бросили. – Желябин повертел головой. – Ты на кухне был? Там подставка для ножей стоит, на ней капли крови. Значит, кто-то сначала пальцы ломал, потом решил взять на кухне нож. А кровь на подставке осталась, потому что на руки берущего она попала из открытых переломов на руках трупа. Ножа, самого большого, для разделки мяса, нет. И свежие следы на пыльной поверхности подставки остались.

Потом он склонился над кучкой вещей, изъятых у покойного. Набитое евро и рублями портмоне, ключи от квартиры, золотой перстень.

Открыв паспорт, вздернул брови.

– То есть этот товарищ – не местный?

Мацуков махнул рукой районному оперу, и тот выудил из толпы желающих посмотреть на работу российской милиции старуху в платке.

– Она труп обнаружила, – предугадывая течение мысли Желябина и желая оградить себя от всех последующих вопросов, сообщил следователь.

Через десять минут разговора Кирилл понял одно: квартира сдавалась в течение года, постояльца видели редко, примерно раз в неделю, женщин не водил, пьянок не устраивал.

– Пьянки он, по всей видимости, устраивал вне квартиры, и неплохие, – заметил из угла комнаты курящий эксперт. – Спиртом от покойного несет – «реакция Раппопорта» отдыхает…

Желябин отправил Георгиева устанавливать хозяев квартиры, а сам направился туда, где, по его мнению, руки следователя еще не побывали. В прихожую. Но убиенный, вероятно, отличался большой аккуратностью, поскольку все карманы верхней одежды были пусты. Кирилл вывернул их наружу, и в них не оказалось ни табачных крошек, ни обычных для таких мест скатанных в комочки пылинок и ниток.

Вернувшись к трупу, он не удержался от вопроса, достаточно ли тщательно обысканы карманы пиджака и брюк.

– Все осмотрено, Желябин, – улыбнулся настойчивости Кирилла Мацуков. – До трусов. Они у него, кстати, белые в голубую полоску. Слава богу, скоро я от тебя отделаюсь.

– В каком смысле? – удивился майор.

– Мы дали ориентировку в Москву, а оттуда сообщили, что к нам едет столичный «важняк». Через час он будет здесь, а пока велено отсюда не выходить и руками ничего не лапать.

– Кто это – «мы»? – уточнил Желябин, который сразу воспринял идею появления в его городе столичного следователя Генпрокуратуры как вызов. Хотя зря спрашивал. Понятно, кто дал ориентировку об убийстве – Мацуков с прокурором.

Прижав губами сигарету и прищурившись от пыхнувшего в глаза дыма, Желябин с упорством сумасшедшего склонился над трупом и стал шарить у того по карманам.

– Тебе же сказано – не надо лишней инициативы, – еще раз предупредил следователь. – Все равно «горячие следы» давно остыли. Так что не ершись. Жди «важняка».

Но майор и не думал останавливаться. Через минуту поисков он выпрямился, сжимая в руке клочок белой бумаги.

– А это что такое? – показал он находку следователю.

– Черт тебя побери, Кирилл, – взвился Мацуков. – Это фискальный чек! Что с того?

– Странный какой-то чек, правда, господин следователь? – На лице оперативника царила коварная улыбка. – И покупка какая-то странная. Этим покойным мужчиной что-то приобреталось в два часа тридцать четыре минуты ночи за пятьдесят четыре рубля и сорок копеек. Этой ночи! Таким образом, версию эксперта, что смерть наступила в период от двух часов до трех, я уточняю. Она наступила позже двух часов и тридцати четырех минут.

Следователь поморщился. Кто рано встает, тому бог подает. По всей видимости, Желябин сегодня встал раньше его. Впрочем, какая ему, Мацукову, разница? Через полчаса в этот город приедет старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России и отнимет у него дело. По-видимому, в Москве решили, что убийством этого типа в дорогой для Холмска одежде должна заниматься высшая надзирающая инстанция.

– Георгиев! – Дождавшись, пока к нему подойдет оперативник, Кирилл перешел на шепот: – Влад, по хозяевам что узнал?

Тот распахнул маленький ежедневник.

– Одна из старух, из восьмой квартиры, утверждает, что квартирой владела чета Безобразовых, которая год назад уехала за рубеж по направлению мужа. Он ученый какой-то. Впрочем, я все узнаю подробнее, позвоню в Управление юстиции, просмотрю документы на жилье, потом уже и выводы можно делать – кто хозяева и где они.

– Все правильно, молодец. Днем покопайся. Но в первую очередь узнай мне, где установлен кассовый аппарат под этим номером…

Подождав, пока Георгиев перепишет все данные с фискального чека, майор вернулся в комнату и бросил чек на колени Мацукову:

– Приобщите как изъятое при осмотре.

Наклонился и с улыбкой тихо объяснил причину внезапного обращения на «вы»:

– Следователи хреновы…

– Подь ты, – не обиделся прокурорский работник. – Я все равно бы нашел. Не здесь, так потом, при назначении экспертиз. Но мне это не нужно, заниматься этим будет следователь…

– Да, да, из Москвы, – перебил Желябин. – Я помню.

Он вышел из квартиры.

Управляя машиной, он молчал всю дорогу. Энергичный Георгиев, напротив, уже подготовил с десяток версий, половину из которых можно было причислить к области фантастики, а половину из второй половины отнести на счет юношеского максимализма. В свои двадцать пять Владислав был юн и дерзновенен душой, увлекался Толкином и Уэллсом, что не могло не сказываться на его практической деятельности в должности оперуполномоченного отдела по раскрытию тяжких преступлений. Желябин, чувствуя ум и проницательность опера, всякий раз тактично пресекал чрезмерные устремления Георгиева, но натура молодого сыщика нет-нет да и давала о себе знать. Из оставшихся версий к наиболее вероятным можно было отнести кровную месть и пьяную склоку, после которой собутыльники, испугавшись содеянного, в ужасе скрылись.

Если ориентироваться на стандартные милицейские ориентировки, то стороннему человеку могло показаться, будто все беды – от чеченцев. Или от хулиганья. Желябина тошнило от подобных версий, он был сторонник отработки самых невероятных предположений, и уже не раз случалось, что при этом он бывал прав. Поэтому Влад сейчас и старается. Ритуальное убийство, промышленный шпионаж…

Поднявшись к себе, майор сел за стол и потер лицо руками. Увиденное в квартире его потрясло, но вовсе не потому, что пришлось разговаривать со следователем прокуратуры, скользя подошвами по полу. И совсем не от того, что там пахло, как в подсобке мясницкой. Крови Желябин насмотрелся столько, что с некоторых пор относился к ней, как к воде. Прихватив из пачки губами очередную, пятую за сегодняшнее утро сигарету, он набрал номер на «совкового» вида телефоне пятидесятых годов, выменянном на Центральном рынке у алкаша за бутылку водки. Отчаянно протрещав, диск трижды прокрутился под пальцами.

– Георгиев, зайди.

Владислав относился к распоряжению начальника так, как и следовало. Если писал рапорт, то бросал это занятие посреди написанного слова и делал то, что ему велели. За секунду до звонка он сжимал в руке трубку городского телефона и ждал, пока девушка из Управления юстиции сделает выборку нужного адреса на улице Столетова. Когда же звонок прозвучал, Георгиев молча выслушал приказ, положил обе трубки и, прихватив ежедневник, вышел из кабинета.

Сейчас, терпеливо дожидаясь, пока начальник заговорит о том, зачем он его, собственно, звал, оперативник молчал и спокойно рассматривал подоконник, на котором из-за хлебной корочки дрались два взъерошенных воробья.

– Значит, так, Влад… – Желябин наконец-то убрал руки от лица. – Убитый – Матвей Антонович Головацкий, ты это знаешь.

Георгиев кивнул головой.

– Теперь то, что ты не знаешь. Это мой бывший преподаватель прикладной математики на физмате Холмского университета. Это благодаря ему я защитил кандидатский минимум, после чего ушел из науки как переставшей меня интересовать. Имя Головацкого известно не только внутри ХГУ, но и в Европе. Благодаря его разработкам усовершенствовался атомный реактор в Тоцке и ремонтировалась ГЭС в Таджикистане. В тридцать два он стал доктором наук, в тридцать пять его пригласили работать в США. В НАСА, если быть более точным. Он отказался и работал в России, в Холмске, в созданном им же центре прикладной математики. Сейчас ему сорок четыре, в смысле – было, и если бы я не увидел его час назад, то до сих пор был бы уверен, что он либо преподает в Кембридже, либо принял предложение НАСА. Вот такие дела, брат…

Георгиев давно не удивлялся замашкам Желябина, поэтому казался спокойным. Небольшое потрясение выдавал лишь проступивший сквозь скулы молочный оттенок. Потрясение было от того, что каждый шаг и каждое движение майора в квартире происходили на глазах Владислава, но он сейчас был готов поклясться, что, когда они вошли в квартиру, на лице Кирилла даже не дрогнула бровь.

– Есть еще кое-что, в чем я хотел бы тебя просветить. Безобразовы – это чета преподавателей из того же ХГУ, он – физик, она – математик. Насколько мне известно, они убыли на несколько лет в Нидерланды. Теперь выходит, что квартиру они все-таки в Холмске оставили. – Желябин почесал пальцем висок, и пепел, оторвавшись от кончика сигареты и скользнув по его волосам, бесшумно упал на стол. – И сдали Головацкому. Вот теперь думай, молодой человек, последствие чего мы наблюдали сегодня утром. Кстати, чуть не забыл – Головацкий никогда в жизни не притрагивался к спиртному. Во всяком случае, до того момента, когда я его видел в последний раз в живых. А случилось это полгода назад, на вечере выпускников ХГУ, в марте две тысячи четвертого.

– Месторасположение кассового аппарата по чеку я еще не установил, – выдержав паузу, предупреждая следующий вопрос, доложил Георгиев.

– Тогда какого черта ты тут делаешь?

Взгляд Желябина был настолько серьезен, что любому другому могло показаться, будто у начальника «убойного» отдела не все дома. Однако Георгиев спокойно встал, почесал затылок и бросил:

– Меня один момент беспокоит, Кирилл…

– Какой? – не глядя на подчиненного, поинтересовался Желябин. – То, что в квартире доктора наук за год проживания не накопилось ни одного научного документа? Неужели не понятно, что он не жил в этой квартире, а те, что могли быть, – унесены? Так что оставь чеченцев в покое, Владик, и иди ищи кассовую машину.

Георгиев фамильярно оперся рукой на стол и никуда не уходил.

– Что еще? – довольный настойчивостью коллеги, пробурчал майор. – Тебя волнует, почему остались нетронутыми ценные вещи и деньги? Потому что у Головацкого должно было оказаться нечто, по сравнению с чем кошелек с евро и золотые «Буре» просто ничто. У серьезных людей серьезные запросы. Так что версию о коллективной попойке придется отбросить еще и потому, что в квартире нет ни намека на совместное распитие.

На этот раз Георгиев оперся на столешницу обеими руками.

– Я хотел бы знать, почему при росте в сто семьдесят – сто семьдесят три сантиметра господин Головацкий носил ботинки сорок четвертого размера. И почему в два часа тридцать четыре минуты он совершил какую-то покупку, потом умер в течение двадцати шести минут, а его обувь чиста и суха. На улице, пардон муа, сыровато…

Желябин оторвался от разглядывания собственной авторучки и поднял глаза на опера. Только сейчас он мог констатировать, что совершенно не обратил внимания на вид обуви профессора. За него это сделал воспитанный Уэллсом Георгиев.

– Ты уверен, что не ошибаешься?

Этот вопрос можно было рассматривать как посыл к обеим частям наблюдения, поэтому Влад тут же покачал головой.

– Сорок четвертый. Сухие и чистые. Я сам видел.

– Молодец, – нараспев похвалил Кирилл. И тут же, в третий раз: – Мне нужна кассовая машина.


Проводив взглядом Георгиева, Кирилл встал из-за стола и подошел к окну.

В Москве, в подъезде, забили металлическими прутами профессора математики. В Москве, в квартире, прирезали ученого, преподавателя Бауманского университета. В Питере, на аллее, убили и ограбили физика-«ядерщика». Унесли портфель с лекциями из института. В Твери, в собственной квартире, опять же зарезали и, по версии родных и близких, ничего не взяли из вещей ведущего специалиста по химическим технологиям. Это в течение одного 2004 года.

А еще Желябин слышал… Слышал, поэтому не готов сей факт констатировать, что в Новосибирске трое молодцев напали на профессора, ректора одного из университетов, отобрали портфель, в котором на тот момент находились контрольные работы, взятые ученым домой для проверки, и сотовый телефон. Врезали по голове обрезком трубы и скрылись. Говорят, профессора спасла ондатровая шапка.

Желябин вынул из кармана пиджака платок и вытер переносицу.

Двадцать девятого января в снимаемой квартире перерезают горло талантливому и еще молодому доктору наук в области прикладной математики. Только теперь уже не в федеральном центре, а в подмосковном Холмске.

Не пора ли эти на первый взгляд стихийно совершаемые грабежи, хулиганские нападения, разбои и убийства объединить в одно пухлое дельце? Наверное, не пора. Если бы было пора, то давно бы на сей счет поступила команда сверху. Здесь все делается сверху, то есть через иное место. С древних веков повелось, что пирамиды, башни, столпы и прочее, монументальное и основательное, начинают строиться обязательно снизу. Закон гравитации таков, что, пока снизу не подложишь, наверх не попадешь. И только здесь и сейчас, наплевав на Эйнштейна и Ньютона, все начинает строиться только тогда, когда что-то сформировалось наверху. А потому вся эта муть с течением времени рушится, как подгнившая баня, но спустя время, вторично наплевав уже не только на Ньютона, но и на собственный опыт, строительство опять начинается сверху. Сказали – объединяй дела, и прокурорский следователь объединяет. Сказали – разъединяй, он разъединит. Не сказали, а он что-то из упомянутого совершил – поставят на вид. Причем раком и со спущенными штанами. Чтобы другим неповадно было. А потому следователи прокурорские, будь они хоть районные, а хоть и из Генпрокуратуры, сначала десять раз все перемеряют, все указания свыше выслушают, а уже потом начинают принюхиваться.

Как же – не лапать ничего руками! Да если он, Желябин, при том условии, что сюда едет «важняк» из Москвы, ничего лапать не станет, то это убийство снова окажется под контролем московских надзирателей! То есть – нераскрытым и относящимся к разряду «перспективных».

Теперь только идиоту может быть непонятно, что в России идет массовый падеж интеллектуалов, по велению разума которых крутится наука. Причем падеж возникает не по причине специфического вируса, поражающего лишь обогащенные знанием умы, а путем физического устранения. Что может нести из университета в портфеле престарелый мужик в ондатровой шапке? Банковские упаковки валюты? Золото в изделиях? Зачем бить его по голове и, не ковыряясь в карманах жертвы, забирать его портфель с лабораторными по физике? Или таким образом подрастающие Паскали завладевают материалом, чтобы потом сдать экзамен этому же профессору с перевязанной головой? Или это они за проставленные «неуды» мстят, забивая насмерть?

Все это могло прозвучать в качестве одной из фантастических версий Георгиева, спроси сейчас Желябин про его догадки. Но Влад, сказав об этом, поутихнет и осторожно посмотрит на Кирилла, словно интересуясь – сейчас он ему врежет, чтобы дурь из головы выбить, или попозже. Но Желябин никогда не бил, хотя для короткого нокдауна порой хватало одного его взгляда.

Одних ученых кто-то сажает, других кто-то убивает… Скоро «богатство российское», то, что «прирастать будет Сибирью», начнут осваивать одни лоботрясы с незаконченным средним образованием.

Решительно взъерошив на голове короткую стрижку, Кирилл вздохнул и вернулся к столу. Какие бы тенденции в убийствах и ограблениях ученых мужей ни просматривались, ему на данный момент нужно раскрыть только одно. Нельзя сказать, что начало этой работы он рассматривал с точки зрения розыска убийц по одному обычному преступлению, так как для этого нужно быть полностью атрофированным к воспоминаниям человеком, однако никакого особого предпочтения этому случаю по отношению к другим не отдавал. В городе совершено дерзкое преступление – убийство с особой жестокостью. А майор точно знал, что просто так убивать в его городе не позволено никому. Да и не просто так – тоже. Убивать – это вообще плохо. Не по-человечески это.

Раздумывая, он вышел из кабинета, запер дверь и стал спускаться по лестнице. Через две минуты он оказался снова в дежурной части. Дежурный капитан сменился, и сейчас его место занимал совершенно не расположенный к острым респираторным заболеваниям тучный майор.