# Кыся

Владимир Владимирович Кунин

Мартын – непростой кот. Он – философ, гедонист и неисправимый плейбой. Волею судеб он попадает в различные захватывающие приключения, выбраться из которых под силу только истинному коту с ласковым прозвищем Кыся. Роман «Кыся» открывает серию авантюрных похождений питерского кота.

Книга содержит нецензурную брань.

© Текст. В. В. Кунин, наследники, 2019

© Агентство ФТМ, Лтд., 2019

* * *

> Счастлив, кто падает вниз головой.
> Мир для него, хоть на миг, а иной.

> Владислав Ходасевич

Только я пристроился сзади к этой кошечке, только прихватил ее за нежный пушистый загривочек, только почувствовал, как ее потрясающий рыжий хвостик туго напружинился и стрункой вытянулся вверх и чуть вбок в ответном желании, открывая мне, как сказал бы мой Человек Шура Плоткин «врата блаженства»… А Шура знает, что говорит – он литератор. И когда к нам приходят разные его бабешки, он сначала читает им свои сочинения, а потом начинает их раздевать, бормоча разные вот такие слова, вроде «врата блаженства», «жаркий оазис любви», «испепеляющее желание», и так далее. Причем, ни в одном его сочинении, которые он этим дурочкам читает, я никогда не слышу этих слов. Шура как я – абсолютно беспородный, но ума у него хватает, чтобы в своих статьях и рассказах такие роскошные выражения не употреблять. Тем более, я же слышу, с какими интонациями он эти пышные слова произносит. Будто бы внутренне хихикает…

Он иногда пытается и со мной так разговаривать, не такими словами, а такими интонациями. И, не скрою, я этого очень не люблю. В таких случаях я просто отворачиваюсь от Шуры и сажусь к нему спиной. И тогда Шура начинает извиняться передо мной и подлизываться. Должен отметить – совершенно искренне. И я его прощаю.

Ну, так значит, только я взобрался трахнуть эту кошечку, эту прелестную рыжую киску, или, как выражается иногда мой Шура, влезая на свою очередную гостью, – «вонзиться в ее пылающий рай», как вдруг совершенно неожиданно что-то большое, жесткое, сетчатое, очень больно стукнув меня по кончику хвоста, накрыло нас обоих, и прежде, чем я успел сообразить что же произошло, я услышал мерзейший голос этой сволочи Пилипенко:

– Пиздец коту!!! Васька, затягивай сачок поскорей, а то этот прохиндей опять вырвется!.. Он уже от нас раз пять смыливался! Это котяра того самого жида, который в газеты пишет.

Ну надо же, гад, подонок, в какой момент подловил!.. Прав был Шура, когда говорил мне: «Ах, Мартын, не доведут нас с тобой яйца до добра…»

– Затягивай сачок, кому говорю! – орет Пилипенко, и подлец Васька затягивает сачок туго-натуго. И мы с моей рыжей лапочкой оказываемся тесно спеленутые сетью. Естественно, тут уже не до «врат блаженства» и «жаркого оазиса», да и, честно говоря, у меня от испуга и неожиданности просто нечем было бы «вонзиться в пылающий рай» этой рыжей дурехи, которая от ужаса, кретинка, завопила таким дурным голосом, что если бы я в другой, менее экстремальной обстановке, услышал бы от нее такую истерику, у меня просто вообще не встал бы на нее никогда.

– Все, бля, – говорит Пилипенко. – Теперь он мой!

– Кто? – спрашивает Васька.

Васька с первого раза ни во что не врубается. Редкостный болван! Откуда эту дубину стоеросовую Пилипенко себе в помощники выискал? Ваську напарить – проще простого. Он – не Пилипенко. Тот, хоть и гад, хоть и сволочь, и живодер, но далеко не дурак.

– Кто «твой-то»? – переспрашивает Васька.

– А они обеи! И еврей, и его котяра. Они у меня теперь вона где, – и Пилипенко хлопает себя по карману. – Захочет свою животную взад получить? Наше вам пожалуйста. Пришлите полсотни баксов, и кот ваш. Я его все едино еще раз отловлю. Не хочете платить – я вашего котика в лучшем виде в НИИ физиологии представлю. Нехай этот ваш ебарь-террорист науке послужит. Его там распотрошат на составные части, и он еще своим трупом миру пользу принесет. Конечно, капусты будет меньше, гроши одни – счас на науку ни хрена не дают, но, как говорится, с худой овцы…

– Был бы он породистый, можно было бы яво на шапку пустить, – говорит Васька. – Гля, какой здоровущий!..

– А хули толку, что здоровущий? – отвечает ему Пилипенко. – У его вся шкура спорчена, морда исполосована, уши рваные. Весь, куда ни глянь, везде в шрамах. Его даже овчарки боятся! Будешь пересаживать из сетки в «воронок», рукавицы надень. И поглядывай. С им только зазевайся – враз в глотку вцепится!

И, несмотря на унизительность моего сиюсекундного положения, несмотря на, честно говоря, заползающий в душу холодок обреченности, чему немало способствовали истошные вопли этой рыжей идиотки, прижатой ко мне безжалостными пилипенковсками узами, я не без гордости вспомнил, как два месяца тому назад, когда Пилипенко накрыл меня своим гнусным сачком почти в аналогичной ситуации, я прокусил ему ухо и разодрал левую руку чуть ли не до кости. Чем, не скрою, и спасся…

Он был просто вынужден отшвырнуть меня и броситься к своей машине, к этому своему отвратительному «воронку», за аптечкой. При этом он изрыгал из себя такой чудовищный мат, которого я не слышал даже от своего Шуры Плоткина, когда тот схватил триппер на одной, как он говорил, «оччччень порядочной замужней женщине»…

– Так что ты с ним поосторожней, – говорит Пилипенко про меня.

– Ладно… Учи ученого, – отмахивается Васька. – А с этой рыжей че делать? Хозяев не знаем, для лаборатории, вроде, мелковата. Они просили крупняк подбирать…

– Ниче!.. Пока пихай ее в общую клетку. Приедем на место и выпустим на хер. Нехай блядюшка теперь там погуляет. Я на ее, как на живца, уже шешнадцатого кота беру!..

Вот это да!!! О господи!.. Боже ж ты мой, скольких же невинных, влекомых лишь нормальным здоровым половым инстинктом, эта рыжая стерва, эта предательница, эта гнусная тварь привела к мучениям на лабораторных столах института физиологии?! Из скольких же бедолаг эти два умельца – Пилипенко и Васька – сотворили свои уродливые шапки для Калининского рынка?.. Кошмар!..

Первым моим желанием было немедленно перекусить ей глотку. Но мы были спеленуты одной сетью и я не мог пошевелиться. И от полной невозможности мгновенно произвести справедливый акт отмщения и заслуженного наказания я вдруг впал в такую апатию, такое безразличие к своей дальнейшей судьбе, что от охватившего меня бессилия захотелось просто тихо заплакать…

Поэтому, когда Васька принес нас к «воронку» – старому, раздолбанному «москвичу» с фургончиком, открыл заднюю дверцу и выгрузил нас из сачка в стоящую внутри фургона клетку, – я даже не рыпнулся, а эта рыжая провокаторша, эта тварь продолжала орать, как умалишенная.

– Гля, какой смирный!.. – удивился Васька и опустил вниз заслонку клетки. – А ты говорил…

– Смирный – еще не покоренный, – ответил ему Пилипенко и сел за руль. – Этот еврейский котяра так себе на уме, что не знаешь, чего от него ждать. Жаль только, что у его жида вошь в кармане да блоха на аркане, а то б я с него за этого кота и сто баксов слупил бы. Садись, Васька, не мудохайся! А то кто-нибудь из хозяев этих шмакодявок объявится, и нам опять морду набьют…

Васька заторопился, захлопнул дверь фургона, и во внезапно наступившей темноте, я отчетливо увидел, что впопыхах он забыл защелкнуть металлическую задвижку на опущенной заслонке кошачьей клети. Так что при желании и некотором усилии заслонку можно было бы приподнять лапой… Апатии у меня – как не бывало!

Пилипенко завел мотор и мы поехали.

Я огляделся. В нашем кошачьем отделении (в фургончике была еще одна клетка – для собак) сидели и понуро лежали штук пятнадцать малознакомых мне Котов и Кошек. Но, судя по тому, как многие увидев меня, подобрали под себя хвосты и прижали уши, меня тут знали.

И только один Кот не прижал уши к голове. Тощий, обшарпанный, с клочковатой свалявшейся шерстью, со слезящимися глазами и обрубленным хвостом – типичный представитель безымянно-бездомного подвально-помоечного сословия, без малейшего страха подошел ко мне и сел рядом, глядя на меня с преданностью и надеждой.

Когда-то на пустыре за нашим домом я отбил этого несчастного бродягу от двух крупных домашних Котов, изрядно попортив им шкуры и наглые сытые морды.

На следующий день после этого побоища Шура выпустил меня прошвырнуться по свежему воздуху и совершить свои естественные отправления. Дома я этого не делал никогда, даже в самые лютые морозные зимние дни. Таким образом мой Человек Шура Плоткин был начисто избавлен от необходимости заготавливать для меня песок и нюхать едкую вонь кошачьей мочи и кала.

Наш дом стоит в новом районе, в глубине квартала, и я с детства выторговал себе право в любое время уходить из квартиры и возвращаться в нее только тогда, когда мне этого захочется.

Короче, когда я на следующий день выполз из нашей парадной и с наслаждением потянулся до хруста, до стона, и новое прохладное утро стало вливаться во все мое тело – от влажного носа, устремленного в синее весеннее небо, до кончика хвоста, туго вытянутого к горизонту, – я вдруг увидел вчерашнего кота-бродягу, сидящего неподалеку от моего дома. Между его тощих и грязных лап лежала здоровенная мертвая крыса.

Бродяга приветливо дернул обрубком хвоста и переместился сантиметров на двадцать левее задушенной им крысы, предлагая мне ее в подарок.

Я подошел. Как и положено, мы обнюхались, а потом я ему битый час втолковывал, что вообще-то я крыс не ем, что жратвы у меня и дома навалом, но подарок его я ценю и очень ему благодарен.

В подтверждении искренности своих чувств я на его глазах отнес крысу за дом, выкопал там ямку и зарыл ее туда, делая вид, что как-нибудь обязательно вернусь за ней и вот уж тогда-то мы и устроим пир горой!.. А пока, если он хочет шмат нормальной сырой рыбы под названием «хек мороженый», я могу смотаться домой и принести ему. Тем более, что она уже оттаяла.

Но то ли этот несчастный кот не знал, что такое «рыба», то ли никак не мог взять в толк, как это возможно «не есть крыс?!.», но он деликатно (что, кстати, гораздо чаще встречается у простых дворовых особей, чем у породистых и домашних) отказался от моего предложения, куда-то сбегал и привел мне совершенно незнакомую, очень миловидную грязно-белую кошечку, которую я тут же и трахнул за его здоровье.

А он смотрел, как я это делаю, жмурился от удовольствия и, кажется, был абсолютно счастлив, что наконец-то смог мне угодить…

Вот этот-то Кот и сидел сейчас рядом со мной. Сидел и смотрел на меня. Только один-единственный раз он покосился на незащелкнутую задвижку от заслонки, давая мне возможность понять, что и он тоже заметил Васькину оплошность. Я клянусь, что мы с ним не произнесли ни звука!

Но в громких рыданиях рыжей потаскушки-провокаторши… Или «провокаторки»? Как говорят Люди, когда провокатором оказывается особа женского пола? Короче, в истерике этой бляди, в жалобном мяуканье совсем еще пацана-Котенка, в нервной, хриплой зевоте старухи-Кошки, в неумолчном лае идиота-Фоксика из соседней собачьей клетки, в трагическом вое ухоженного и до смерти перепуганного Шпица, в робком гавканье моего знакомого по пустырю – огромного и глупого, но очень доброго Пса, в котором было намешано с десяток пород и кровей, – я УСЛЫШАЛ немой вопрос Кота-Бродяги:

– Что делать будем?

– А черт его знает! – говорю я, даже НЕ ОТКРЫВАЯ рта. – Ну, предположим, мы поднимем заслонку, а потом? Фургон-то снаружи закрыт…

– Слушай, Мартын, – говорит Бродяга. – Безвыходных положений не бывает. Это тебе говорю я, у которого никогда не было Своего Человека. Конечно, ты за Шурой Плоткиным – как за каменной стеной…

Я действительно много раз рассказывал Бродяге о Шуре и однажды даже познакомил их.

– Да причем тут Шура?! – разозлился я.

– При том, что ты, даже не сознавая этого, надеешься, что тебя выручит твой Шура. А мне надеяться не на кого. Только на себя. Ну и на тебя, конечно. А ты даже пошевелить мозгами не хочешь…

Слышать это было дико обидно!.. Тем более, что на Шуру я и не рассчитывал. Во-первых, потому, что не он меня, а в основном я его всю жизнь выручал из разных неблагоприятных ситуаций, а во-вторых, Шуры просто физически не было в Санкт-Петербурге. Он еще позавчера уехал в Москву, повез свою рукопись в издательство. Специально для ухода за мной – кормежка, впустить меня, выпустить, дать попить, включить мне телевизор, – Шура оставил в нашей квартире очередную прихехешку, которая начала свою бурную деятельность в нашем доме с того, что сожрала мой замечательный хек и сутки обзванивала всех своих хахалей, как внутрироссийского, так и заграничного розлива. Трепалась она по полчаса с каждым, и я в панике представлял себе, какой кошмарный счет придет нам с Шурой в конце месяца за эти переговоры! Поэтому сегодня, уходя из дому, я перегрыз телефонный шнур и таким образом спас Шуру Плоткина от необходимости пойти по миру, ведя меня на поводке. Шура вернется домой – я ему покажу место, где я перегрыз провод, и Шура все сделает. В отличии от других наших знакомых литераторов, руки у Шуры вставлены нужным концом.

В-третьих, даже если бы Шура был в городе, он все равно никогда не смог бы выкупить меня у Пилипенко. У моего Плоткина долларов отродясь не было.

Но Бродяге я этого ничего не сказал. А только спросил:

– Как ты думаешь, куда нас везут?

– Чего мне думать, я точно знаю – на Васильевский остров, в лабораторию института физиологии. Я уже один раз там был. Еле выдрался. Пришлось со второго этажа прыгать…

Я с уважением посмотрел на Кота-бродягу.

– Думай, Мартын, думай, – сказал он мне. – У меня лично с голодухи башка не варит…

…И я придумал!!!

Единственное, о чем я попросил Бродягу – это максимально точно предупредить меня, когда до остановки у дверей лаборатории института физиологии останется ровно три минуты.

В нас – Кошачьих, есть ЭТО. Я не знаю, как ЭТО объяснить. Наверное, потому, что сам не очень отчетливо понимаю, как возникает в нас ЭТОТ процесс предвидения, ощущение оставшегося времени, полная ориентация в темноте или закрытом помещении (даже передвигающемся в пространстве как мы сейчас), относительно точное чувство расстояния…

Естественно – необходимы одна-две вводных. Ну, например: почему я попросил именно Бродягу предсказать мне подъезд к лаборатории точно за три минуты? Не смог бы сам? Смог бы! Но не настолько точно, как Бродяга. И я, и все остальные Коты и Кошки, ни разу не ездившие этой дорогой, могли бы ошибиться – плюс-минус минута. Мне же была нужна абсолютная точность. А для этого был необходим Бродяга. То есть Кот, который уже один раз ехал этой дорогой…

И вот этот, казалось бы, ничтожный опыт, эта, прямо скажем, очень слабенькая эмпирика, рождает в наших кошачьих мозгах поразительно точные определения – расстояния, времени, ощущения в пространстве…

Пример из собственной практики: мы с Шурой живем в девятиэтажном сорокапятиквартирном доме с одной парадной лестницей и одним лифтом.

Основная интенсивность движения и загруженности нашего лифта, когда он, как сумасшедший, мотается между этажами – это период с четырех до семи часов вечера. То есть, когда Люди возвращаются с работы. Это три часа непрерывного гудения огромной электрической машины, рокотание толстенных стальных тросов, поднимающих и опускающих лифт, скрип и постоянное повизгивание могучих блочных колес с желобками, через которые и ползут эти тросы… Я как-то шлялся на чердак и видел это чудовищное сооружение.

И ко всем этим звукам – еще три часа безостановочного хлопанья железных дверей шахты лифта, щелканье деревянных створок кабины, звуки включения и выключения разных реле… И вся эта какофония с совершенно непредсказуемой периодичностью!

И клянусь вам, я все эти три часа могу продрыхнуть в СВОЕМ кресле, не прислушиваясь и не настораживаясь. Но в какой-то мне и самому неясный момент, что-то меня будит, и я, лежа в кресле с еще закрытыми глазами, точно ощущаю, что к дому подходит Мой Шура. С этой секунды я знаю все, что должно произойти дальше! Мне даже кажется, что я это вижу сквозь стены!..

Сейчас, для наглядности я выстрою и свое, и Шурино поведение в стиле «параллельного монтажа». Это я в свое время так от Шуры нахватался. Он когда-то, как сам говорил, «лудил» сценарии для киностудии научно-популярных фильмов и несколько месяцев подряд выражался исключительно по-кинематографически…

Итак:

Вот Шура подходит к нашей парадной…

В это время я, еще лежа, приоткрываю один глаз…

Вот Шура набирает «секретный» код замка входной двери… А код не набирается. Тогда Шура говорит свое извечное – «Ну, елки-палки!.. Неужели снова сломали?!» и толкает дверь ногой. Дверь распахивается, зияя выломанным кодовым устройством…

Тут я открываю второй глаз…

Шура входит в парадную, морщит свой длинный нос, внюхивается (хотя, чем он там может внюхиваться?!. Люди в этом совершенно беспомощны) и бормочет: «Опять всю лестницу обоссали, засранцы!..»

Это он про мальчишек из соседних домов и заблудших пьянчуг…

Тут я приподнимаю задницу, потягиваюсь и вижу… Да, да!.. ВИЖУ, как…

…Шура нажимает кнопку вызова лифта!!!

И пока лифт к нему спускается, я мягко спрыгиваю со СВОЕГО кресла и потягиваюсь еще раз. Времени у меня навалом…

Шура входит в темную кабину лифта со словами «Ничтожества! Разложенцы!.. Дремучая сволочь! Страна вырожденцев и уродов!.. Опять лампочку выкрутили!!!»

Мне-то все равно было бы – в темноте ехать или при свете, а Шуре бедному приходилось…

…искать пульт с этажными кнопками, наощупь отсчитывать восьмую, и так в темноте, чертыхаясь и матерясь, подниматься до нашего этажа…

За это время, я медленно… Ну, очень медленно!.. иду через вторую комнату в коридор, слышу как останавливается лифт, ВИЖУ…

…как выходит из него Шура и вытаскивает ключи из кармана…

Я слышу, как он отпирает первую железную дверь, слышу, как он вставляет ключ во вторую – деревянную, и…

…скромненько сажусь у двери и поднимаю нос кверху…

Тут-то и входит Шура! И говорит:

– Мартын! Сонная твоя морда!.. Хоть бы пожрать чего-нибудь приготовил, раздолбай толстожопый…

А я ему… Вот чего не умею – так это мяукать. А я ему в ответ так протяжно, басом:

– А-а-аааа!.. А-а-аааа!..

И он берет меня тут же на руки, чего я никогда никому не позволяю делать. Зарывается своим длинным носом в мою шкуру и шепчет:

– Мартышка… Единственный мой!..

И за шесть лет жизни с Шурой Плоткиным я не ошибся ни разу!

Откуда в нас эта странная, таинственная, почти мистическая способность?! Может быть, потому, что в наших кошачьих носах находится девятнадцать миллионов нервных окончаний, а у Человека всего пять?.. А может быть, потому, что Коты и Кошки слышат на две октавы больше, чем Человек?..

Я лично понятия не имею, что все это такое, но если у нас «девятнадцать», а у них всего «пять» – значит, мы почти в четыре раза лучше? Правильно?.. Или они слышат так себе, а мы на «две октавы больше» – следовательно, мы гораздо совершеннее?! Так ведь? Уже не говоря о том, что в темноте Люди просто жалкие создания, в то время как для нас темнота хоть бы хны!

Или, к примеру: на ушах у нас больше тридцати мускулов! У собак всего лишь семнадцать, а у Человека – вообще всего шесть!.. И мы своими мускулистыми ушами способны улавливать любые оттенки звуков с любого направления!.. А что могут Люди со своими шестью паршивенькими мускулами?

Нужно быть до конца справедливым – все эти сведения я почерпнул от того же Шуры Плоткина, который одно время очень серьезно занимался нашими Личностями, поразительными особенностями наших организмов и перечитал по этому поводу уйму прекрасных книг. Кстати, он же мне сообщил, что древние египтяне почитали Котов и Кошек как Божественные Создания, украшали их драгоценностями, и ни один Человек не имел права причинить Кошачьему существу ни беспокойства, ни тем более страданий…

Вот было Время! Вот были Люди!.. Не то что эти постсоветские подонки – Пилипенко и его вонючий Васька…


– Боюсь, всех нам не выручить, – сказал я Бродяге, когда поделился с ним планом предстоящей операции.

– Спасение утопающего – есть дело лап самого утопающего, – безжалостно ответил Бродяга.

И я подумал, что в чем-то Бродяга прав. Действительно, всем помочь, практически невозможно. Но…

За шесть с половиной лет моей достаточно бурной жизни, я перетрахал такое количество Кошек, которое обычному рядовому домашнему Коту и во сне не приснится! Я никогда не шел на поводу у сочиненной Людьми весьма распространенной и унизительной теорийки, будто «брачным» месяцем у Котов и Кошек считается только март. А все остальные одиннадцать месяцев в году они, дескать, даже и не помышляют о совокуплении. Какой-то собачий бред Людей-импотентов, подсказанный им пухлыми и пушистыми Котами-кастратами!

Да я все триста шестьдесят пять дней в году, просыпаясь каждое утро, только и думаю – кого-то я сегодня оприходую?! Что мне сегодня за Киска попадется между лап?.. А не смотаться ли мне в соседний квартал, в парк при спортивном комплексе «Зенит»? Говорят, там недавно появилась одна такая сиамская лапочка, которая никому не дает, да еще и огрызается, как стерва…

И я иду в этот их спортивный парк, нахожу там эту недотрогу и через семь секунд трахаю ее на глазах у всех наших изумленных Котов-пижонов, а потом эта сиамская дурочка бегает за мной все лето как умалишенная.

Так что все эти теории про «брачный период» и про «март месяц» ни хрена не стоят! У меня «март» – с января по декабрь включительно. Мне лично всегда хочется. Я, как говорит мой Шура, «завсегда об этом думаю». Он, кстати, тоже…

Ну и конечно, время от времени то одна, то другая Кошка с уже отвисшим брюхом вдруг начинает с неуклюжим кокетством валиться на спину и так печально-выразительно поглядывать на меня. Но я беременных принципиально не трогаю. Не дай бог, еще повредишь им там чего-нибудь…

Так что сколько Котят посеяно мною во чревах невероятного количества Кошек – я и понятия не имею. Конечно, прав Бродяга, всем помочь невозможно…

И к большинству Кошек, которых я употреблял когда-то, честно говоря, у меня отношения никакого – спасибо и привет! Но, когда на нашем пустыре я вдруг вижу какого-нибудь скачущего Котенка-несмышленыша, я почти бессознательно тянусь заглянуть ему в мордочку – а вдруг это мой? А вдруг он произошел от меня?! Вот ведь чудо-то какое!

В такие моменты мне всегда хочется накормить его, защитить от Собак, от Котов-идиотов, от больших и злобных Крыс, от всего на свете…

Одного такого бесприютного я даже как-то привел к нам домой. На что Шура Плоткин торжественно сказал:

– Ах, Мартын, дорогой мой друг! Хоть ты и половой бандит и сексуальный маньяк, хоть ты и разбойник и ебарь без зазрения совести, но сердце у тебя мягкое, интеллигентное, я бы сказал… Существо, ощущающее комплекс вины за содеянное, уже благородное существо!

И подарил этого замухрышку одной своей московской знакомой. Как-то он там теперь в Москве поживает? Вырос небось засранец…


Вот почему я показал Бродяге на забившегося в угол клетки насмерть перепуганного Котенка и решительно заявил:

– Но этого пацана мы все-таки вытащим! Сколько у нас времени?

– До сигнала или до приезда? – деловито спросил Бродяга.

– До сигнала.

– Около пяти минут.

– Порядок. Подгони пацана поближе к дверце клетки, а я пока дотрахаю эту рыжую падлу! Не пропадать же добру…

Я прыгнул сзади на верещавшую рыжую Кошку, жестко прихватил ее зубами за загривок, примял к полу клетки задними лапами, и на глазах полутора десятков уже обреченных Котов и Кошек и нескольких Собачек, я стал драть ее как сидорову козу!

Нежности, обычно сопровождающей этот акт, не было и в помине. Ненависть к этой «подсадной утке», к этой предательнице вдруг сублимировалась в такое жестокое и могучее желание, что я готов был проткнуть ее насквозь и разорвать на куски. Я знал, что причиняю ей сильную боль своими зубами и когтями задних лап, но это знание еще больше усиливало мое наслаждение – и на миг у меня в мозгу промелькнуло, что подобного со мной никогда не бывало! Уж не сбрендил ли я на секспочве?!

Теперь рыжая не орала, а только хрипела, прижатая к полу. На долю секунды я вдруг увидел ухмыляющегося Бродягу, потрясенную Старуху-Кошку, насмерть перепуганного Котенка, с отвалившейся от удивления челюстью и…

…в момент пика моих трудов, в пароксизме страсти, я еще сильней сжал зубы у нее на затылке и услышал, как она тихонько взвизгнула подо мной…

Когда же я кончил и, как ни в чем не бывало, слез с нее – она так и не смогла встать на лапы. Со всклокоченной шерстью, с безумными глазами, негромко постанывая, она, словно раздавленная, поползла на брюхе в угол клетки. На мгновение сердце мое кувыркнулось от жалости, но я тут же вспомнил про пятнадцать замученных Котов, погибших из-за нее в лаборатории института, и моя слабость уступила место гадливому презрению. Я должен был быть у нее шестнадцатым…

Неожиданно мы почувствовали, что наш автомобиль стал притормаживать.

Я тут же подскочил к дверце клетки и вопросительно посмотрел на Бродягу. Неужели мы уже подъехали к институту, к этому Кошачьему лобному месту?! Неужто Бродягу так подвела знаменитая наша интуиция? А может быть, от постоянного многолетнего недоедания он утратил ощущение Времени, Предвидения, и все те качества, которые ставят нас в недосягаемое интеллектуальное превосходство над всеми остальными живыми существами?!

Бродяга и сам недоумевал.

Автомобиль еще катился по инерции, когда раздался негромкий, исполненный злобой, голос Пилипенко:

– Вот ссссука!.. Чего этому-то козлу от нас надо?!

– Чего, чего!.. А то ты не знаешь – «чего»? – ответил Васька.

Но тут наш «москвич» окончательно остановился и кто-то сипло проговорил:

– Здравия желаю, граждане. Па-апрашу документики!

Я почувствовал новый букет запахов, ворвавшийся в наш тюремный мир: и запах устоявшегося, многодневного водочного перегара; и кислые запахи маленьких, но сильных аккумуляторов для переносных радиостанций; ни с чем не сравнимый запах оружия; пропотевшей кожаной амуниции; и слабенький запашок мятной жевательной резинки, наивно призванной заглушить все остальные запахи.

Нет, это не институт, слава богу!.. Это милиционер. Или бандит. Что, впрочем, с моей точки зрения, одно и то же – человек с оружием. У меня сразу отлегло от сердца – значит, время еще есть.

– Здравия желаем, товарищ начальник! Научно-исследовательский институт физиологии приветствует нашу доблестную милицию, – одновременно пропели Васька и Пилипенко такими сладкими, липкими голосами, как если бы вдруг заговорило растаявшее мороженое.

Я как-то жрал такое. Гадость – чудовищная, оторваться – невозможно! Та-ак… Значит, это все-таки милиционер. Тоже неплохо…

– Документы попрошу, – повторил милиционер.

– Пожалуйста… – голос Пилипенко совсем упал. – Какие проблемы-то?

– Счас посмотрим, – сказал милиционер. – Не будет проблем – создадим. Все в наших руках. Тэ-эк-с… Пилипенко Иван Афанасьевич?.. Вот и ладушки, Иван Афанасьевич, пришлите двадцатничек от греха подальше, и поезжайте с богом.

– Какой «двадцатничек»?.. – растерялся Пилипенко.

– Зелененький, – пояснил милиционер.

– За что-о-о?.. – простонал Пилипенко.

– Дымление двигателя, прогар глушителя, левый «стоп» не работает, коррозия по низу дверей и крыльев, машина грязная, номера ржавые, правое наружное зеркало отсутствует… Еще нужно?

– Нет… – выдохнул Пилипенко. – Может, рублями возьмете?

– Ты чего? Мне, при исполнении, взятку предлагаешь, что ли?

– А доллары – не взятка?! – слышно было, что Пилипенко разозлился.

– А доллары – это доллары.

– Товарищ начальник… – заныл Пилипенко. – Мы бедные научные сотрудники, мы сейчас работаем над одной диссертацией…

– Ты, «научный сотрудник»! Ты мне мозги не пудри и лапшу на уши не вешай, – тихо сказал милиционер. – Я вот сейчас открою двери твоего фургона, и вся твоя «диссертация» враз с мяуканьем и лаем по городу разбежится. А я тебя еще и прав лишу, и техпаспорт отберу, мудила. Черт с тобой, гони червонец и вали отсюда на хуй, «диссертант» ебаный…

– Нет вопросов! – бодро ответил Пилипенко, чем-то пошелестел и, наверное, отдал милиционеру десять долларов.

Милиционер удовлетворенно крякнул и интеллигентно сказал:

– Получите ваши документы и к следующему разу прошу привести ваше транспортное средство в порядок, товарищ водитель.

Тут Пилипенко ничего не ответил и мы снова поехали.

– Вот где надо сейчас работать, – завистливо вздохнул Васька. – А мы эту срань болотную сачком ловим…

– Погоди, погоди, Васька… – Пилипенко даже зубами скрипнул. – Будет и на нашей улице праздник. Сейчас время революционное! «Кто был ничем, тот станет всем…» Есть, есть у меня одна мыслишка!.. А уж тогда не на этом говне, а на белом «мерседесе» ездить будем!.. Этот же ментяра, который сейчас с нас ни за что ни про что десять долларов слупил, на мотоцикле, бля, с сиреной и мигалками, бля, впереди будет ехать и дорожку нам расчищать…

Бродяга услышал это и презрительно ухмыльнулся.

А я подумал – все может быть… Сейчас, как раз, время для таких, как Пилипенко. Наглых, напористых, неглупых, неотягощенных интеллектом, а поэтому и не стесняющих себя в выборе средств для достижения цели.

Мы много раз болтали об этом с Моим Шурой. Особенно, когда он где-то выпьет, придет домой и начнет передо мной извиняться, что, дескать, он мне даже приличной рыбы не может купить, что его доходов только на этот «хек мороженый» и хватает… Ну, и всякие такие дурацкие излияния.

А потом – несколько многословный, но уже почти трезвый анализ всего происходящего сегодня в нашей стране. И кто в это прекрасно вписывается, а кто – вроде нас с Шурой Плоткиным, – никак не может вписаться, да никогда и не впишется, хоть за бугор уезжай!..

Один раз, когда от него уж очень сильно пахло алкоголем (чего я, к слову сказать, не перевариваю!), он даже заплакал, когда мы снова заговорили об этом…

Помню, я так разнервничался! Мне его так стало жалко!.. И несмотря на то, что от него буквально разило водкой, я принес ему остатки моего сырого хека и лизнул его в щеку. А он еще сильнее заплакал, лег на пол, прижал меня к себе и заснул.

Он тогда так храпел!.. Как я вынес все это в течении нескольких часов – уму непостижимо!

Я только попытаюсь вылезти из-под его руки, как он приоткрывает глаза и в слезы: «Мартынчик… Родимый! Ты-то хоть не бросай меня…» Ну что? Мог я уйти?..

Под утро я все-таки сумел выползти из-под Шуры. Писать захотел – удержу нет!

Обычно, когда со мной такое происходит дома, а Шура еще спит, я поступаю очень просто: сажусь на Шурину подушку точненько перед его физиономией, и начинаю не мигая, неотрывно смотреть на его закрытые глаза. Не проходит и тридцати-сорока секунд, как Шура просыпается и говорит хриплым ото сна голосом:

– Что, обоссался, гипнотизер хренов?

Я молча спрыгиваю на пол и иду к дверям. Шлепая босыми ногами, Шура бредет за мной в чем мать родила, и выпускает меня на лестницу. Дальше дело техники. Я сбегаю на первый этаж и начинаю орать дурным голосом:

– А-а-аааа! А-а-аааа!

Обязательно кто-то из жильцов первого этажа выйдет, откроет мне дверь парадной, и со словами «А, это ты, Мартинчик?! Ну выходи, выходи…» выпустит меня на улицу.

Почему-то соседи называют меня на иностранный манер – «Мартин». Наверное, считают, что у такого человека, как Мой Шура Плоткин – литератора и журналиста, Кот с обычным плебейским именем «Мартын» быть не может…

В нашем доме меня знают все. Особенно после того, как я набил морду огромной овчарке наших нижних соседей. Она теперь ко мне то и дело подлизывается, но я и ухом не веду в ее сторону.

Но в тот раз, когда Шура надрался до положения риз, мой гипноз так и не достиг цели. Не скрою, я запаниковал! Напрудить в квартире – я такого себе даже Котенком, не позволял. Еле-еле выцарапал на себя дверь в Шурин туалет, вспрыгнул на горшок и сделал свои дела. Помню, потом встал на задние лапы и, опираясь одной передней о сливной бачок, второй лапой нажал на рычаг и спустил за собой воду…


– Внимание, Мартын! Осталось ровно три минуты! – услышал я команду моего кореша Бродяги.

Я быстро вонзил когти правой передней лапы в деревянную опускающуюся заслонку на передней стенке клетки, что было сил потянул ее вверх, и, когда между полом клетки и заслонкой образовалась щель, я тут же поддел заслонку второй, левой лапой.

– Помогай, браток! – крикнул я Бродяге.

Тот мгновенно просунул в щель и свою лапу. Вдвоем – в три лапы (одной Бродяга держал Котенка) – мы приподняли тяжеленную заслонку настолько, что смогли просунуть туда свои головы.

Теперь заслонка лежала на наших плечах и шеях, всей своей тяжестью придавливая нас к полу клетки.

– Вылезаем одновременно, – приказал я Бродяге. – А то заслонка тяжелая – одному не удержать.

– А с этим недоноском что делать? – спросил Бродяга.

– Выталкивай его первым! Внимание… Раз, два, взяли!..

И мы втроем выскользнули из клетки. Заслонка со стуком опустилась за нашими хвостами. Точнее, за моим хвостом и хвостом Котенка. Бродяга лишился хвоста еще года три тому назад при весьма смутных обстоятельствах – то ли был пойман в мясном отделе нашего гастронома, когда хотел спереть кусок мяса, то ли еще что-то…

Во всяком случае, сам он об этом не рассказывал, я не расспрашивал, а на то, что болтали об этом всякие Коты и Кошки нашего квартала – мне было совершенно наплевать.

Теперь мы – Котенок, Бродяга и я – были вне клетки. Но это составляло лишь пятую часть операции. И ликовать по этому поводу было более чем преждевременно.

Между Кошачьей и Собачьей клетками и внутренними стенками фургона было достаточно расстояния даже для взрослого Кота, а уж Котенок мог чувствовать себя там совершенно свободно. Но где гарантия, что этот малолетка стремглав выскочит из фургона, когда Васька или Пилипенко распахнут снаружи дверцы? Где гарантия того, что Котенок от страха не забьется в угол фургона и будет там трястись, пока кто-нибудь из этих сволочей не сгребет его за шкирку и не сунет в мешок?..

– Как только Васька откроет «воронок» – выталкивай этого дурачка и сам рви когти, – тихо сказал я Бродяге.

– А ты? – встревожился Бродяга.

– За меня не дрейфь. Сейчас я устрою маленький концертик – как отвлекающий маневр, а ты с пацаном будь на старте! Я этих «Пилипенков» в гробу и в белых тапочках видел!..

Это не мое. Это – Шурино. Это он так иногда выражается, когда хочет высказать свое презрение к кому-нибудь или чему-нибудь.

Я обошел сзади Собачью клетку, просунул туда лапу, на всю длину выпустил когти и с размаху хорошенько тяпнул по заднице идиота-Фоксика. Тот завизжал, забился в истерике, и немедленно укусил моего приятеля огромного беспородного доброго Пса.

Как выяснилось, доброта тоже имеет границы, за которые переступать нельзя: Пес-громадина, не разобрав в чем дело, тут же опрокинул Шпица и схватил его за глотку…

На свое несчастье Пес вывалил свою хвостяру между прутьями клетки и (да простит меня мой друг Пес – это нужно было для дела) я мгновенно прокусил его хвост своими клыками!..

Что тут началась!

Пес спрыгнул со Шпица и тут же прихватил какого-то Дворнягу!..

Шпиц бросился на Фоксика!..

Дворняга вырвал клок из бока Шпица!..

Вой, лай, рычание, визг, мяуканье, шипенье!.. В нашей, Кошачьей, клетке Коты и Кошки на нервной почве сплелись в клубок, из которого летели клочья шерсти!.. Трещал штакетник, ходуном ходили клетки!..

– Что там еще такое?! – раздался голос Пилипенко.

– Видать, чуют – куда едут, – рассмеялся Васька. – Ладно, счас разберемся…

И в это время Бродяга сказал:

– Приехали!

Наш «воронок» остановился. На всякий случай, чтобы скандал не затухал, и чтобы поддержать панику в необходимом градусе, я просунул лапу в собачью клетку и рванул когтями по чьей-то собачьей спине. Этот «кто-то» укусил моего приятеля-Пса за заднюю ногу. Пес шарахнулся и выломал переднюю стенку клетки как раз в тот момент, когда Васька и Пилипенко распахнули фургон.

Одновременно с этим произошла уйма событий: выломав стенку, огромный Пес выпал на Пилипенко и щелкнул своей мощной челюстью прямо перед его носом!..

…Бродяга вышвырнул Котенка на улицу, а сам, словно привидение, растворился в воздухе!..

…в образовавшийся пролом Собачьей клетки ринулись обезумевшие от страха и злости Собаки!..

…идиот-Фоксик оказался не таким уж идиотом и мертвой хваткой повис на Ваське!..

…белый ухоженный Шпиц очень симпатично тяпнул Пилипенко за ногу…

– Закрывай фургон!!! Фургон закрывай, мать твою в душу в гроб, всех вас ети!.. – закричал Пилипенко.

Пытаясь стряхнуть с себя Фоксика, Васька захлопнул одну половину дверей фургона и выхватил откуда-то лопату… Тут и Пилипенко очухался, ногой сшиб Фоксика с Васьки и бросился закрывать вторую половинку дверей…

Когда между створками дверей фургона оставалось не больше десяти сантиметров, я с жутким шипением и воплем вылетел оттуда и всеми четырьмя лапами с максимально выпущенными когтями вцепился в голову Пилипенко.

Пилипенко упал навзничь и, пытаясь содрать меня со своей головы, закричал так, что к нам стал сбегаться народ.

– Сейчас, сейчас, Афанасьич… – метался вокруг нас Васька. – Сейчас я его лопатой!..

Я увидел занесенную над собой лопату и подумал, что я и так уже слишком задержался в компании этих мерзавцев. Пора и честь знать.

Васька замахнулся… И тут я прокусил Пилипенко ноздрю и бросился в сторону. За моей спиной раздался глухой удар и такой дикий визг Пилипенко, что наше Кошачье преимущество в две октавы – показалось мне просто ничтожным. Пилипенко сумел завизжать на ТРИ октавы выше, чем любая наша Кошка-истеричка!..

Все остальное произошло помимо моего сознания – в сотые доли секунды: выпрыгивая из-под опускавшейся на меня лопаты, я взлетел на гору каких-то ящиков, оттуда молниеносно сиганул еще выше на крышу мрачной двухэтажной пристройки, а уже на крыше, в условиях относительной безопасности, я вновь обрел способность четко осознавать происходящее и видеть все вокруг.

Без ложной скромности должен признаться, что мне – автору всего этого «хипеша» и «халоймеса», как сказал бы Шура Плоткин, вид сверху очень и очень понравился. «Картинка маслом!» – добавил бы Шура, увидев…

…визжащего и катающегося по земле Пилипенко с разбитой головой и прокушенной ноздрей…

…разбегающуюся во все стороны разномастную Собачню…

…стремглав улепетывающего Котенка…

…и толпящихся вокруг Пилипенко растерянных Людей.

Вот только Бродяги не было видно нигде. Но за него я не очень волновался. Бродяга – Кот самостоятельный, стопроцентно уличный, а это очень неплохая закваска! Ему рассчитывать, действительно, не на кого, он сам о себе позаботится…

Но пока я тщеславно любовался на творение лап и мозгов своих, я и не заметил, как из слухового чердачного окна с одной стороны, и по горе ящиков с другой стороны, на крышу влезли двое в замызганных серых халатах и стали меня окружать. Причем у одного в руке был точно такой же сачок, как и у Пилипенко!..

Запах от них шел – слов не подобрать! Меня буквально затрясло от ужаса!.. Я не знаю, как я это понял – но это был запах СМЕРТИ. Этим запахом пахли Убийцы. Мои Убийцы…

Я быстро огляделся по сторонам – положение практически безвыходное. Внизу – Люди, Васька с лопатой, уже запертые ворота, высокий каменный забор…

Забор… Забор!!! Ах, как он далеко стоит от крыши!.. Ох, не допрыгнуть мне!.. Ох, не допрыгнуть… А может, попробовать?.. Господи! Дай мне силы… И если я останусь жив, я клянусь тебе…

– Он, кажись, на забор целится, – сказал один Убийца другому. – Перекрой ему там кислород.

– Да куды он денется? – ухмыльнулся второй Убийца. – До забора ему в жисть не допрыгнуть…

А тут еще все Люди, стоявшие внизу вокруг Пилипенко, этот болван-Васька, да и сам сволочь-Пилипенко стали орать на весь двор: «Хватайте его!.. Заходите сбоку!.. Не упустите! Прекрасный экземпляр!!!»

И тут я вдруг решил – или я погибну сейчас, или докажу им всем, что я, действительно, «ПРЕКРАСНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР»! Я-то знаю себе истинную цену! Кто Вы, и кто Я?! Разве нас можно сравнивать? Вы же себе только кажетесь, а я настоящий… Вы в массе своей очень мелковаты и неприглядны. За крайне редким исключением. В то время, как Я…

Ну кто из Вас смог бы в одну ночь трахнуть четырех Кошек, да еще и не по одному разу?! Кто из Вас смог бы начистить рыло немецкой овчарке, превосходящей Вас в росте и весе раз в десять?! Кто из Вас может прыгнуть вверх вшестеро выше самого себя?.. Да я сквозь стены вижу! Я сотни тысяч запахов чувствую! Я в темноте – как рыба в воде!!! Я сто раз на день умываюсь и привожу себя в порядок, а Вас, грязнулей паршивых, не заставить ноги вымыть на ночь!..

Я Шуру Плоткина, когда он запил после развода с женой и чуть совсем не деградировал, – к жизни вернул! Я его Человеком сделал! Сочинять заставил!.. Вы его статьи и рассказы читаете – ахаете, руками всплескиваете, засранцы, а потом, только потому, что он вроде меня – непородистый, то есть «нерусский» – «Жидом» или «Евреем» называете. А он в тысячу раз умнее Вас всех, которые сейчас стоят там внизу, валяются на земле и лазают за мной по крышам! Бляди Вы все! Вы еще не знаете, что такое «ПРЕКРАСНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР»! Смотрите, болваны!

И я ПРЫГНУЛ!!!

Я никогда в жизни не прыгал так далеко! На какое-то мгновение мне почудилось, будто я парю в воздухе, будто бы какая-то таинственная и неведомая сила несет меня в пространстве и мягко опускает сверху на высокий институтский забор…

Но я реалист. Я не очень-то верю во всякие там мистические сверхъестественные явления. Поэтому я лишний раз утвердился в уважении к самому себе и к собственной теории – все СИЛЫ мы черпаем в ЛЮБВИ и НЕНАВИСТИ.

Я ненавижу Предателей и Провокаторов, Пилипенко и Ваську, этих убийц в серых гнусных халатах, пахнущих смертью…

Я люблю Своего Шуру Плоткина, Свой Дом, разных Кошек, приятелей-Котов и хорошую жратву!.. Вот почему я смог прыгнуть так далеко, как не прыгал, наверное, еще ни один Кот в мире!

Даже мои враги там, внизу, ахнули!.. Хотя нескольким из них это не помешало выскочить на улицу, чтобы теперь именно там отловить меня, как говорит Шура, «в лучшем виде».

Верх институтского забора был широким и плоским. Через равные промежутки в него были забетонированы метровые железные штыри, торчащие в серое петербургское небо, а между штырями в три ряда была натянута ржавая колючая проволока. Судя по этим признакам, я подозреваю, что институт занимался не только мирной физиологией.

Я подлез под нижний ряд колючей проволоки и даже нахально присел на задние лапы – вроде бы я отсюда никуда уходить не собираюсь. Меня только кончик хвоста выдавал. Он нервно и непроизвольно метался из стороны в сторону, и я ничего не мог с ним поделать.

На мое счастье, из какого-то переулка на нашу улицу вывернул громадный грузовик с длиннющим синим очень высоким фургоном, и, набирая скорость, помчался мимо ворот института.

Прыжок с забора на проносившийся мимо меня брезентовый фургон – был уже просто детским лепетом, и ни в какое сравнение с предыдущим рекордным прыжком идти не мог.

Как говорится, за этот прыжок я и не ждал аплодисментов. Это был крайне средненький, рядовой прыжочек, доступный любому мало-мальски уважающему себя Коту.

Но мог ли я представить себе, что этот, прямо скажем, немудрящий прыжок на очень долгое, долгое время будет моим последним прыжком на этой Земле?..

Мог ли я, прыгая с забора на огромный дальнерейсовый грузовик, вообразить, что быть может, навсегда расстаюсь со Своим Шурой Плоткиным, с Нашим Домом, с этим мрачноватым, обезображенным хлипкими разноцветными ларьками, но таким прекрасным городом, в котором я родился и вырос, в котором почувствовал себя Бойцом и Личностью, и без которого никогда не мыслил своего и Шуриного существования…


Помню, в последнюю секунду, когда все осознали, что ПРЕКРАСНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР уезжает от них в неизвестном направлении на громадном фургоне дальнерейсового грузовика, этот кретин-Васька не нашел ничего лучшего как поднять обломок кирпича и метнуть его в мою сторону.

Кирпич перелетел через фургон. На противоположной стороне улицы раздался звон разбитого стекла, и я еще успел увидеть, как осыпается витрина какого-то магазина, как срабатывает магазинная охранная сигнализация – тревожные короткие и очень мощные звонки с одновременным миганием желтых ламп на фасаде. Уже издалека я услышал резкие милицейские свистки, живо представил себе, что должно произойти дальше, и подумал: «Так тебе и надо, дубина!..»

В отличие от маленького металлического фургончика на пилипенковском «москвиче», эта громадина была сотворена из крепкого синего брезента, укрепленного на каркасе. К борту площадки брезент был пришит здоровенными стежками из тонкого стального троса. Эти стежки шли не только по низу фургона, но и по его торцевым стенкам.

Я лег на крышу и внимательно осмотрел шов именно передней стенки. Мне это было удобнее тем, что у передней стенки не так дуло – большой наклонный козырек-обтекатель, укрепленный на крыше водительской кабины, надежно защищал от холодного встречного ветра. Это во-первых. А во-вторых, подумал я, если мне и суждено сорваться с крыши фургона на ходу, так между кабиной и передней стенкой будет хоть за что зацепиться…

Свесив голову вниз, я увидел, что по вертикальному шву тросик затянут не очень сильно, и там нет такого плотного прилегания одной стороны брезента к другой. И в любой из этих «стежков» нормальный Кот может вполне пролезть внутрь фургона. Мне же для этого было необходимо спуститься метра на полтора вниз, к наиболее ослабленному «стежку». Ибо я не только ПРЕКРАСНЫЙ, но и очень КРУПНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР. И там, где пролезет обычный кот, я просто могу застрять…

И я стал спускаться вниз по отвесной стенке фургона, отчаянно цепляясь когтями всех четырех лап. После того, что я только что пережил и совершил, сорваться под колеса мчащегося грузовика было бы просто глупо!

Без какого бы то ни было бесшабашного героизма и безоглядной решительности, достаточно осторожно и расчетливо, с той необходимой долей естественной боязни, которая зачастую сохраняет нам жизнь, я все-таки добрался до «моего стежка», просунул туда голову и передние лапы, и через секунду был уже внутри фургона.

Здесь было тепло и сухо. От передней стенки фургона до задней было по меньшей мере метров пятнадцать, а в ширину – метра три.

Хотя тут я могу и ошибиться. В измерении расстояний я, честно говоря, не силен. Все мои познания в этой области ограничены нашей с Шурой квартирой. У нас, я точно знаю, сколько метров в одной комнате, сколько метров в другой. Шура об этом говорил при мне много раз – я и запомнил.

Ну а высота фургона совершенно точно соответствовала высоте потолков нашей квартиры – два метра пятьдесят сантиметров. Это я уже знал досконально. Три года тому назад, когда Шура был в состоянии еще что-то купить, он приобрел книжные стеллажи у одной семьи, уезжавшей в Израиль. И когда Шура перевез эти стеллажи к нам, выяснилось, что они в высоту два метра семьдесят пять сантиметров. А у нас потолок всего – два пятьдесят!

Целую неделю Шура сам укорачивал эти стеллажи под наш размер, нескончаемые матюги и перманентные восклицания:

– Свободы им, видишь ли, мало!.. На «землю предков» потянуло! Да у вас все предки из Жмеринки! Ну, как же можно было так ничего не понять в собственной стране, где прожита вся жизнь?! Поразительно! Да у нас «свободы» сейчас – хоть жопой ешь! Что хочешь – то и говоришь, что хочешь то и пишешь!.. В кого хочешь – в того и стреляешь!!! Нет в мире сейчас более свободного государства, чем наше… Ни законов, ни обязательств, ни уголовного кодекса, ни хрена! Живи и радуйся!.. Какого черта уезжать? Здесь ты можешь стать «новым русским», «новым евреем», «новым узбеком» или «новым чеченцем», что в сущности – одно и то же, и поехать отдыхать на Канарские острова… А уезжать совсем – полнейший идиотизм!..

Поэтому я очень хорошо усвоил, что такое высота в два метра пятьдесят сантиметров, как пахнет столярный клей, чем воняют лаки, и какой запах имеет фанера.

Так вот, утверждаю безошибочно – весь фургон был забит фанерой. На первый взгляд это были просто огромные квадратные кипы, упакованные в толстый непрозрачный полиэтилен, а сверху еще и перетянутые крест-накрест стальными лентами. И все-таки это была фанера. Со времени переделки тех стеллажей, я ее запах запомнил навсегда.

Когда же я осмотрелся и слегка освоился в этом фургоне, то сквозь довольно мерзкий запах полиэтилена, металла, брезента и подавляющего запаха фанеры, я почувствовал присутствие еще одного запаха – почти неуловимого, странного, кажется, когда-то встречавшегося, таинственно-манящего, навевающего неясные мысли и желания.

В этом запахе было что-то сладострастно-запретное… А что – я никак не мог взять в толк. Не скрою, у меня даже немножко «крыша поехала», как говорит Шура Плоткин. В некотором ошалении я забегал по фанерным кипам в поисках источника этого дивного запаха. Черт побери, откуда я его знаю?! Что это?! Когда это было? Где?..

Через десять минут мои поиски увенчались успехом! Одна из кип, стоявших у левого борта фургона, почти у самой передней стенки, источала такую концентрацию этого запаха, что я чуть не потерял сознание!

Однако, здоровое начало во мне возобладало, в обморок я не хлопнулся, а, наоборот (до сих пор не могу понять почему?!), вдруг с неожиданной для самого себя яростью стал срывать когтями полиэтилен с этой кипы. Что со мной происходило – понятия не имею! Помню только – слепая злоба, безотчетное желание в клочья разодрать эту кипу фанеры и добраться до ЭТОГО, которое пахнет ЭТИМ, а потом…

…а потом в меня стало тихо вливаться какое-то успокоение…

ЭТОТ запах стал улетучиваться, исчезать, в тело мое просочилась блаженная усталость, в голову вползло какое-то сладостное безразличие…

Слабенькие, еле ощутимые остатки ТОГО запаха заставили меня прилечь, и в моей тяжелой отуманенной голове стали громоздиться неясные обрывки видений, голоса… Будто бы вернулся я на пять лет назад и увидел своего Шуру Плоткина…

…его молоденькую приятельницу тех лет – актрису детского театра…

Они о чем-то спорили, и Шура беззвучно кричал на свою подругу, а она рыдала и тоже кричала на него… Все это я только видел. Слов было не разобрать, все звуки дробились на маленькие отдельные кусочки, а потом…

…я увидел, как Шура вырвал у нее из рук какой-то небольшой пакетик, бросил его на пол и стал топтать ногами…

Из-под его башмаков взлетело облачко белого порошка…

ТАК ВОТ ЧТО ЭТО БЫЛ ЗА ЗАПАХ!!!

Это был запах того порошка, который Шура Плоткин отобрал тогда у своей подружки и растоптал на моих глазах!

Я отчетливо вспомнил, как мне тогда стало худо, когда я самую малость, ну буквально чуть-чуть, понюхал этот порошок! Молодой был еще, глупый, совал нос черт-те куда. Помню, как меня рвало, как я убежал из дому и не возвращался к Шуре двое суток.

С тех пор я больше никогда не видел в нашем доме эту маленькую актрису из детского театра…

Исчезли куда-то кипы фанеры. Фургон перестало бросать на рытвинах и выбоинах…

Тихо и плавно я поплыл над своим родным пустырем, над нашим домом и, совершенно не удивляясь ничему, сверху увидел СЕБЯ и ШУРУ. Мы с Шурой чинно гуляли. Шура мне что-то рассказывал, видимо интересное, потому что я все время поднимал голову, чтобы заглянуть ему в лицо…

Увидел я и своего приятеля бесхвостого Кота-Бродягу, который вел на двух поводках Пилипенко и Ваську. И Васька, и Пилипенко, оба на четвереньках, грызлись между собой и тянули в разные стороны так, что Бродяга еле справлялся с ними обоими…

Я увидел, как за мной и Шурой на брюхе ползла та самая рыжая Кошка, которую я все-таки дотрахал тогда в клетке. Она жалобно стонала и умоляла о прощении, и я понимал, что в конце концов она не так уж виновата… Что независимо от ее желания эти два мерзопакостных существа – Пилипенко и Васька, использовали ее в своих гнусных целях. Это сейчас, в моих странных видениях, они неопасны и тупо рвутся со своих поводков, а раньше, в той жизни, встреча с ними не обещала ничего хорошего…

Видел я сверху, как Фоксик, Шпиц и Большой Пес мирно выгуливают своих «Хозяев» по нашему пустырю. Мы с Шурой смотрели на них и ужасно веселились – мы-то знали что «Хозяева» считают, будто это ОНИ выгуливают Шпица, Пса и Фоксика!

А потом вдруг, откуда ни возьмись, раздалось какое-то страшное рычание, словно в ярость пришли сто тысяч Больших Псов, что-то ужасное в своей невидимости гремело и лязгало, завыл и налетел холодный, порывистый ветер, и я сверху увидел…

…как нас с Шурой разбросало в разные стороны…

…и Шура рвется ко мне, пытается преодолеть злобный, уже ледяной ветер, протягивает ко мне руки и…

Я вижу, вижу, вижу!.. Я не слышу, я только вижу, как Шура кричит:

– Мартын!!! Мартышка!.. Мартынчик, не улетай!.. Не бросай меня, Мартын…

Я тоже рвусь к нему, но ноги мои вдруг становятся мягкими, я теряю силы, теряю сознание, а порывы ветра с воем и ревом закручивают меня, и последнее, что я вижу – маленький-маленький Шура Плоткин кубарем катится по нашему огромному загаженному пустырю, не в силах совладать с ураганом, разносящим нас в разные стороны…


И вдруг – неожиданно явственно и отчетливо:

– Здрасс-сьте, Жопа-Новый-Год, приходи на елку! Ты-то откуда здесь взялась, Кыся?!

Я открываю глаза. Задняя стенка фургона расстегнута и распахнута настежь, внутри гуляет холодный ветер, что-то ровно гудит внизу, весь большой грузовик слегка трясется мелкой, но спокойной дрожью, и я чувствую, что совсем где-то рядом очень много воды…

В фургоне надо мной навис здоровенный мужик в джинсе. Раза в два больше Шуры. От него вкусно пахнет разной хорошей едой с небольшой примесью запаха алкоголя.

Алкоголь я ему тут же прощаю. Ссориться с первых же секунд знакомства мне не очень хочется, ибо меня сейчас, после сна и моих кошмаров, раздирает целый букет совершенно иных желаний: жрать хочу, «как семеро волков»! Шурино выражение… Хочу писать и гадить так, что просто удержу нет! И очень хочется понять – где я, на каком я свете, скоро ли я могу вернуться домой к Шуре и почему, кроме фанеры, в этом фургоне пахнет еще и этим самым… Ну, как его?.. Ну, Шура еще сколько раз потом называл этот белый порошок!.. Господи, да что же это со мной?! Хотя, чего тут удивляться? Денек у меня выдался, прямо скажем, не из легких… И я, наверное, еще и этой дряни нанюхался. Иначе, чего бы это меня так в сон сморило? Тут даже собственное имя немудрено забыть… А, вспомнил! Этот белый порошок назывался – кокаин! Однако, при чем тут фанера?..

К черту! Сначала – немедленно пописать и покакать!

Продемонстрировать свой хороший характер никогда не вредно, и поэтому я быстренько на всякий случай потерся головой о здоровенную лапу этого мужика, и выпрыгнул из фургона.

– Эй, ты куда, Кыся-а?! – заорал мне мужик в джинсе.

Но я, не обращая на него внимания, помчался прочь от его гостеприимного, но странного грузовика. То, что это был ЕГО грузовик, у меня не возникло и тени сомнений. Уж слишком по-хозяйски он чувствовал себя в этом фургоне.

Тем более, я должен был «сделать свои дела» как можно дальше от этого мужика и его громадного автомобиля. Ведь за последние несколько часов этот автомобиль в какой-то степени чуть-чуть стал и «моим». А как говорил Шура Плоткин – «Там, где живут, там не гадят…»

Правда, говоря это, Шура имел в виду всех нетрахнутых им девиц, с которыми он вместе работал в редакции. Хотя некоторые из них по Человеческим понятиям были очень и очень ничего себе и только и мечтали уложить моего Шуру к себе в койку.

Боже мой!.. Где же мне облегчиться?! Это же просто черт знает что!

Огромное, чудовищное, необозримое помещение, величиной с наш пустырь, с металлическим полом и уходящим черт знает в какую высь железным потолком было заставлено сотнями автомобилей, рядами стоящими вплотную – один за другим. Каждый автомобиль, будь это дальнорейсовый грузовик с длиннющим фургоном, автобус или обычный легковой автомобиль, был притянут к полу цепями и толстыми брезентовыми ремнями. И все это тряслось мелкой дрожью, а за стенками четко прослушивался ритмичный плеск воды…

Я промчался вдоль этого железного пустыря подо всеми машинами в поисках мало-мальски пристойного места для немедленного отправления своих естественных нужд, не обнаружил такого, и на последних усилиях воли поскакал поперек этого мрачного авто-приюта…

И… О, счастье!!! У самой стенки, где плеск воды слышался наиболее отчетливо и близко, я увидел на стене большой красный щит с различными противопожарными штуками, скатанный в аккуратное кольцо брезентовый шланг с медной штуковиной на конце, а внизу, под щитом, – спасительный ящик с песком, из которого торчали вмятые туда окурки сигарет!

Ласточкой я взлетел на этот ящик, лихорадочно очистил себе место от окурков, быстренько докопался до слоя абсолютно чистого песка, и…

Клянусь, через пятнадцать секунд жизнь приобрела совершенно иной оттенок!

А еще через полминуты, уже зарывая все, мною исторгнутое, я подумал, что зачастую, квалифицируя понятие «Счастье» в нашей жизни, мы невероятно примитивизируем и ограничиваем список составляющих. Пять-шесть пунктов типа – Сытость, Благосостояние, Взаимная любовь, Победа (если она не очень кровава…), ощущение Дома, Восторг соития… И все.

И совершенно не учитываем десятки будничных, но поразительно важных элементов, дополняющих это понятие.

Ну, например, прекращение боли. Я помню, как дико болела у меня задняя левая лапа, когда я подрался со взрослым Ротвейлером! Я, правда, успел располосовать ему всю харю, но он прихватил меня так, что я уже слышал пение наших Кошачьих Ангелов на небе!.. Хорошо еще, что Шура зонтом отбил меня у этой сволочи…

Тоже были заморочки, не приведи господь! Шура принес меня домой, сам промыл мне рану, и страдал, по-моему, больше меня. Пока ему не пришло в голову дать мне обезболивающую таблетку. Он растер ее в порошок, перемешал с несколькими каплями валерьянки, затем выколупал косточку из консервированной оливки и нафаршировал оливку этой массой. А я…

Хотите – верьте, хотите – нет, но я обожаю оливки и маслины! Я буквально трясусь, когда их вижу… Короче, я проглотил эту чудодейственную оливку и через полчаса я был абсолютно СЧАСТЛИВ!

Боли – как не бывало, от валерьянки – кайф и расслабуха, а в довершении всего Шура тут же скормил мне полбанки оливок и сочинил в мою честь веселые стихи о моей героической победе над Ротвейлером. Что само по себе составляло тоже одну из граней Счастья.

А разве не Счастье, что я все-таки наткнулся на этот ящик с противопожарным песком? Что не посрамил чести нормального и самостоятельного Кота, выросшего в интеллигентном окружении!

Разве не счастье, что мне сегодня удалось уберечь Котенка, помочь спастись Бродяге, дать возможность разбежаться Собакам, да и чего скромничать, и самому довольно эффектно избежать соприкосновения с Наукой в том виде, в котором мне это предлагали сделать Пилипенко и Васька!..

Нет, Счастье – это очень многогранная штука! И если вот, например, мне сейчас еще удастся раздобыть пожрать…

И я отправился на поиски «своего» грузовика.

Еще издалека я услышал голос своего нового знакомого:

– Кыся!.. Кыся!.. Кыся!.. Кыся…

Честно говоря, я никогда ни на какие «кис-кис» не откликаюсь. Это безликое «кис-кис» мне до лампочки. Те, кто меня знает, может назвать меня по имени, а я уже решу сам – имеет мне смысл подходить к этому Человеку или нет. Незнакомые мне Люди, которые вдруг начинают мне «кискать», – всегда вызывают у меня подозрение. Не то, что я кого-то там боюсь. Нет. Я знаю, что всегда сумею за себя постоять или вовремя смыться, но просто неохота ввязываться в лишние неприятности. А за последние несколько лет, особенно с того момента, как из магазинов исчезли обычные недорогие зимние шапки из крашеных кроликов, а на рынках и в ларьках стали появляться кустарные уродливые шапки из Котов и Кошек, неприятностей можно ждать от кого угодно.

Шура Плоткин как-то говорил, что этим занимается даже один его бывший знакомый – доктор наук. Я сознательно подчеркиваю – «бывший знакомый». Потому что, как только Шура узнал, чем промышляет теперь этот доктор искусствоведения, он сразу же прекратил с ним какие бы то ни было отношения.

Так что, если мы не знакомы, вы можете «кискать» до упоения. Я и головы не поверну.

Но на это неумелое «Кыся! Кыся!..» хозяина того грузовика, я побежал без малейшего опасения. Что-то в нем мне было симпатично. Даже то, как монотонно и беспомощно он кричал это свое безграмотное «Кыся!.. Кыся!..» Уже на бегу я успел подумать, что он вполне может не знать о кокаине в его фургоне! Сравните – девятнадцать миллионов нервных окончаний в моем носу и всего пять миллионов в его.

А, может, я и ошибался. Несмотря на всю мою жесткость характера и бойцовские качества, счастливо воспитанные во мне улицей, нашим пустырем, чердаками и подвалами, постоянной борьбой за выживание, за обладание, за первенство – мне, как и любому существу, выросшему все-таки в интеллектуальной среде, была свойственна некоторая идеализация симпатичных нам персонажей и событий.

Шура как-то заметил, что революция семнадцатого и события девяностых в очень большой степени обязаны этому интеллигентскому заблуждению.

Я, правда, ни черта не понял, что Шура хотел этим сказать, но по привычке поверил ему на слово.


Когда я подбежал у «своему» грузовику, я увидел, что дверцы его кабины распахнуты, а рядом стоит двухметровый хозяин «моего» грузовика и низкорослый, квадратненький и совершенно лысый мужичишко. Несмотря на то, что оба они были абсолютно разными людьми, – сходство между ними было, тем не менее поразительным! То ли джинсовыми курточками, то ли разноцветными тренировочными штанами (мечта Шуры Плоткина!) то ли возрастом – сорок, сорок пять – то ли обветренностью лиц, и конечно, руками! Вот руки у них были полностью одинаковые. Чисто вымытые, с грубыми потрескавшимися ногтями, с неистребимо въевшимися следами масел, грязи, металла. В застарелых шрамах и ссадинах. Сильные пальцы в безвкусных золотых перстнях, широкие запястья перепоясаны браслетами дорогих красивых часов. Из-под расстегнутых воротников клетчатых рубах поблескивают золотые цепи толщиной с хороший поводок для крупной Собаки.

Но самое главное – они пахли совершенно одинаково! Бензином, соляркой, перегоревшими маслами и хорошим коньяком. Нет, конечно, личные запахи, я бы сказал – индивидуальные, у них тоже были достаточно выражены. Но запах их профессии – водителей тяжелых дальнерейсовых огромных грузовиков – был един.

– Слава те господи! Пришла, кыся хренова!.. – сказал «мой» двухметровый. – Я, понимаешь, открываю шаланду, а она лежит себе на пакете и дрыхнет без задних ног! Все проспала – и таможню, и паспортный контроль, и отплытие…

– Ох и кот! Ну, здоровый, стервец!.. – восхитился Лысый.

– Да, кошечка – будьте-нате, – сказал «мой». – А может, она того?.. С «икрой»? Как говорится, «кыся в положении», а?..

– Ты че?! Повылазило у тебя, что ли! – возмутился Лысый. – «Кошечка», «в положении», «кыся»… У тебя глаза есть? Какая это тебе «кыся»?! Это же форменный кот! Глянь, у твоей «кыси» – яйца как у жеребца! Нашел себе «кысю»…

– Точно! Ну надо же!!! – поразился «мой» и вытащил из-под сиденья бутылку. – Надо за его здоровье шлепнуть. Ну, и за тех, кто в море, само собой…

Из кабины грузовика жратвой тянет – просто голова кругом идет! И тогда я предъявил своим новым знакомым один из своих любимых аттракционов. Есть у меня несколько трюков в запасе, которыми я иногда пользуюсь, чтобы расположить к себе окружающих. Один из них – Неожиданный Прыжок Вверх Из Положения Сидя. Это я делаю так, что даже Большие Собаки от удивления приседают на задние лапы, а про Людей и говорить нечего…

Привалился я так (с понтом) ласково к ноге «моего» мужика, присел скромненько на хвост, даже муркнул чего-то, мужик и растаял. Только нагнулся, хотел в умилении погладить меня (чего я, кстати, не перевариваю!), я ка-а-ак со всех четырех лап сигану вверх – прямо с железного пола в кабину на водительское сиденье! А это метра два с лишним в высоту…

Они оба так и ахнули. Бросились тушенку открывать, котлетки куриные домашние распаковывать, колбаска такая, колбаска сякая, «мой» литровый пакет молока откуда-то приволок… Гуляй, Мартын, во все завертки!

Разные имена, клички мне придумывают, потрогать норовят…

Ну, я особенно морду не стал воротить. Я, слава богу, тоже не пальцем деланый, как говорит мой Шура Плоткин. Тоже знаю, где, как говорится, лизнуть, а где и тявкнуть.

Выпили они за меня вдвоем две бутылки коньяка, закусывали вместе со мной – что я, то и они. Из их трепотни я понял, что мы плывем по Балтийскому морю в Германию. А уже оттуда – кто куда. Мы с «моим», вроде бы, потом через всю страну в какую-то Баварию поедем. А тот, который во мне Кота признал, Лысый, вместе с нами только до Нюрнберга.

Тут подошло время их ужина. Они все прибрали, оставили мне на полу кабины молока в плошке, приспустили стекла для свежего воздуха и заперли меня. Чтобы я никому из команды теплохода на глаза не попался.

А то начнутся расспросы – чей Кот, что за Кот?! Откуда? Почему на него документов нет? Куда смотрел санэпидемконтроль? Вечно с этими бывшими «совтрансавтовскими» водилами всякие заморочки! Они теперь на частные фирмы молотят, валюты у них немеряно, так они совсем оборзели – своих Котов за границу отдыхать возят! И пошло, поехало…

Так что ты, Кыся-Барсик-Мурзик, уж лучше в кабине посиди, не отсвечивай. Дрыхнуть можешь, где хочешь: хоть здесь на сиденьях, хоть в подвесную коечку забирайся. Вот тут, за занавеской… Ну, а уж если я какую бабу там наверху заклею и в машину приведу – не обессудь, извини-подвинься, я тебя с коечки обратно на сиденье ссажу… А то в каюте мы из экономии по двое, и многие бляди, особенно иностранные, при постороннем не желают, суки. Приходится в кабины своих грузовиков водить. А я тебя потом, Мурзик-Барсик-Кыся, ночью в сумке на палубу вынесу и море покажу… Так что ты, Кыся, не боись – одиночество тебе не грозит.

И ушли.

Вообще-то, они еще что-то говорили, и на какую-то долю секунды мне вдруг показалось, что от низкорослого крепыша с лысиной, который во мне Кота признал (видать, с пережору причудилось), идет слабенький такой запашок кокаина. От его куртки и штанов. Да, нет… Не может быть. Скорее всего – причудилось…


Меня от обжорства (полагаю, на нервной почве – денек-то был ой-ой-ой!) так раздуло, что я и впрямь стал похож на беременного. Лежу на сиденье, отдышаться не могу. Мысли всякие лезут…

Шура Плоткин из головы не выходит. Ну, вернется Шура из Москвы, эта дуреха, которую он оставил за мной присматривать, скажет ему, что меня уже несколько дней нет дома, что телефон не работает. Хорошо, если у него приняли в Москве рукопись… А если не приняли? И меня дома нет. И телефон не работает. Что тогда? Ну, трахнет он разок для порядка эту любительницу Кошачьего хека и телефонных разговоров, даст денег на таксярник и отправит восвояси. И сядет меня ждать. И еще пару дней будет спокоен. Я его приучил к этому. Я иногда дня три-четыре гуляю, и Шура не нервничает. Он про меня все знает и не волнуется. Жру я во время таких загулов обычно в шашлычной нашего районного торгового центра – меня там знают, как облупленного. По помойкам я не лазаю, крыс не ловлю. Меня от одного их запаха тошнит…

Правда, однажды дохлая крыса сослужила мне прекрасную службу! Я был в трехдневном загуле, почти ничего не жрал, трахался, как сумасшедший, и пару раз подрался – со своими Котами сцепился и с какой-то посторонней Собакой. Да так, что потом пришлось в котельной торгового центра чуть не сутки отлеживаться! Не идти же домой в таком виде. С Шурой же худо будет…

И мой приятель, бесхвостый Бродяга, снова принес мне дохлую крысу подкрепиться. Все надеялся приучить меня к ним. А во втором этаже торгового центра – шашлычная. И из нее пахнет – обалдеть можно!..

Я, когда немного оклемался, взял эту дохлую крысу, поднялся с ней в шашлычную со стороны кухни, аккуратненько проскользнул в какой-то их предбанник, положил крысу перед собой и сел.

Бежит мимо молодая девка в черном клеенчатом переднике чуть ли не на голое тело, тащит гору грязной посуды. Увидела дохлую крысу, как заорет на всю шашлычную! Кухня сбежалась на крик, кладовая, разделочная, посудомойка… Даже шеф-повар Сурен Гургенович. Даже два бандита, которые охраняли эту шашлычную, и то прибежали с пистолетами в руках. Картинка маслом!

Все столпились вокруг меня и дохлой крысы, ахают, руками машут, а я сижу себе так невзрачненько, головку опустил, умываюсь, усы лапой разглаживаю, дескать, «Что вы… Какие пустяки. Не извольте беспокоиться – я для вас всех крыс в мире переловлю…»

Сурен Гургенович так задумчиво говорит:

– Значить, у нас появились крысы… Значить, может приехать санэпидстанция… Значить, все посыпют ядохимикатами, а нас закроют… Или возьмут с нас столько долларов, что мы потом кровью кашлять будем.

У нас теперь все почему-то на доллары…

– Значить, этого нельзя допустить, – говорит Сурен Гургенович. – Каждый сам понимает. Значить, нам нужен этот Кот!!! Крысу выбросить, Кота накормить! В нем наше спасенье. Вот что это значить!!!

С тех пор я изредка приношу в эту шашлычную дохлую крысу имени моего друга Бродяги, и тем самым подтверждаю свою беззаветную службу Сурену Гургеновичу, его шашлычной и всем остальным жуликам, которые здесь работают.

Я даже Бродягу сюда приводил кормить. А прошлой зимой у меня был длительный, почти двухнедельный роман с одной Кошечкой – она сейчас эмигрировала по еврейской линии – так мы туда вдвоем жрать ходили. И все это воспринимали как должное. А крыс в этой шашлычной отродясь не было! Это я их туда носил.

Господи, как мысли скачут… Бедный Шура! Три, от силы четыре дня он будет спокоен, а уже на четвертый он же помчится искать меня по всему району! Он же просто с ума сойдет от горя. Работать не сможет… Он мне уже раз сто говорил, выпуская меня на улицу:

– Мартышка, вот ты уходишь, а ведь я без тебя ничего не могу сочинить. А если я не смогу сочинять – мы останемся без заработка. Ты еще пожрешь в своей шашлычной, а я куда денусь без денег? Я могу умереть с голоду. Так что ты уж, пожалуйста, сильно не задерживайся – одна драка, две Кошки, и все! Договорились? Помни, что ты моя Муза, Мартын…

Боже мой, что же делать?!. Ведь если я правильно понял из разговора этих «водил», как они сами себя называют, именно мы, с «моим» джинсовым, будем три дня плыть до Киля, два дня пилить до Мюнхена, там разгрузимся у какого-то Сименса и, возможно, отдадимся этому Сименсу во фрахт. То есть станем работать на Сименса, потому, что мы, русские, для Сименса гораздо дешевле, чем их собственные немецкие водилы. Тогда мы задержимся в Германии еще недели на три-четыре… Потом снова загрузимся у Сименса в Мюнхене и вернемся в Киль. Там въедем на наш теплоход и поплывем домой. Это еще почти трое суток. Короче, дома меня не будет, значит, около месяца?.. Или того больше… Мама родная!.. Что же это с Шурой-то будет?!!

Я чуть не расплакался. Я представил себе исхудавшего, небритого Шуру Плоткина, одиноко лежащего на своей широченной тахте. Он ее почему-то «станком» называет… Невидящими глазами Шура смотрит в потолок и шепчет слабым-слабым голосом:

– Мартынчик, где ты?.. Мартышка, единственный мой. На кого ты меня покинул?..

В квартире срач, грязная посуда со ссохшимися объедками горой громоздится в кухонной раковине. Пишущая машинка покрыта толстым слоем пыли, а клавиатура затянута паутиной… Телефон не работает…

Отопление и свет выключены за неуплату по счетам. Один раз у нас уже было такое.

А с тахты несется тихое:

– Где ты, Мартын? Я не могу жить без тебя… Я погибаю, Кыся! КЫСЯ!!! КЫСЯ!..


…Что такое?!! Что за «КЫСЯ»?.. Я в сонном оцепенении открываю глаза.

– Кыся… Барсик! А у нас гости!.. Ишь, заспался… Ну-ка, познакомься с тетей. Тетю зовут… Слушай, как тебя зовут? Кыся спрашивает… Да, Кыся? Она по нашему ни хера не тянет! Я с ней исключительно по-немецки. Ви дайне наме, майне либер медхен?

Оказывается, Шура мне приснился. И квартира наша, и кухня – все было во сне… А сейчас по кабине гуляет свежий воздух, одна дверь распахнута, и мой временный приятель Водила – изрядно уже пьяненький, в костюмчике, галстучке и рубашечке, подсаживает в кабину, не поверите, совершенно ЧЕРНУЮ девицу!!!

Вот это да! Таких у нас с Шурой еще не было!

– Я тебя спрашиваю, ви дайне форнаме, бля?.. – упрямо повторяет Водила. – Извини, забыл.

– Айм но эндостайн, – говорит черная и повисает на Водиле.

– Ногу-то выше поднять можешь? – спрашивает у нее Водила и сам своею рукой задирает ей ногу на высокую подножку кабины грузовика. Потом берет ее за пышный зад и легко вкидывает девицу прямо в кабину. Она начинает хохотать по-своему и падает прямо на меня. Я еле успеваю из-под нее выскользнуть. Водила тоже влезает в кабину и захлопывает за собою дверь. Черная девушка тут же с хохотом начинает расстегивать ему ширинку брюк.

– Да погоди ты, торопыга… – стыдливо поглядывая на меня, бормочет Водила. – Дай хоть окна занавешу… Неровен час, увидит кто. Неудобно же! Ну, вартен, вартен, кому говорю…

Водила задергивает занавески на боковых окнах кабины, опускает плотную шторку на лобовом стекле и включает верхний плафон. Мягкий свет растекается по кабине. Теперь мы трое отделены от всего остального мира.

– Вот, познакомьтесь… Дарф их форштелен… – медленно и громко говорит Водила и показывает на меня пальцем. – Дас ист майне Кыся… Просекла? В смысле – ферштеен?.. Кыся! А ты кто?

И Водила потыкал пальцем в грудь этой черненькой. Та поняла это по-своему и тут же сбросила с себя маечку типа лифчика, юбочку величиной с носовой платок, и какие-то кукольные трусики.

– Да нет… Не то. Хотя и это сгодится – сокрушенно сказал Водила. – Повторяю… Дас ист майне Кы-ся-а-а! Кыся, ебть, сколько раз говорить?! А ты? Ви хайст ист ду?!

Он снова ткнул пальцем в плечо черненькой. Та вдруг догадалась, о чем он ее спрашивает, и снова звонко расхохоталась:

– Сузи! Су-зи!..

– Точно, Сузи… – несколько растерянно повторил Водила. – Ты же еще в баре говорила… Сузи. Вот теперь – порядок! А это мой Кыся…

Но Сузи не обратила на меня никакого внимания, воскликнула не по-нашему «Ах!..» и двумя руками сама вытащила из штанов Водилы его…

Ну, ладно, ладно… Не буду! Я же знаю, что у Людей это почему-то считается неприличным, постыдным. Хотя, что тут неприличного – убей бог, не пойму. Одна из частей тела и все. Вы же носа своего не стесняетесь? Или, к примеру, руки, уха… Дикость какая-то!

Тем более, что Сузи вытащила из штанов Водилы ТАКОЕ, что, как говорит Шура Плоткин – «ни в сказке сказать, ни пером описать»! ТАКОГО не стесняться надо, а гордиться ИМ!..

Уж на что мой Шура был силен по ЭТОЙ линии, но при всей моей любви к нему, я должен быть объективным – то, что сейчас держала в своих черненьких руках с розовыми ладошками Сузи, превосходило ШУРИНО намного. Это, я вам скажу, было – НЕЧТО!

Сузи увидела, ЧТО она вытащила, и обмерла!.. А потом, как заорет на весь наш огромный автомобиль:

– Ооо-о-о!..

Наклонилась над НИМ… Хорошо, хорошо! Сказал же – не буду.

Водила глаза прикрыл, стонет, хрипит, шепчет мне по-русски:

– Смотри, Барсик… Это надо же?!. Негритяночка… Угнетенная, можно сказать, раса, а что вытворяет!.. И как?!! Потряс!.. Ой, бля, «Хижина дяди Тома»!.. Ну, все, счас кончу!..

Посмотрел я немного на это все – чувствую, сам начинаю заводиться. Да, пошли вы, думаю, к чертям собачьим! Вам хорошо, а мне где искать Кошку посредине Балтийского моря?!

Подлез под боковую занавеску, встал на задние лапы, вцепился передними за край слегка приспущенного стекла, подтянулся, пролез в щель, и выпрыгнул из кабины.

Послушал, как что-то гудит под теплым железным полом, как Водила из кабины уже чуть не в голос вопит:

– Ну, Сузи!!! Ну, ебть!.. Ну, все!.. Ах, ты ж моя кыся!..

Видать, меня стеснялся, пока я был в кабине…

Этот Водила мне определенно нравился. Жаль только, что он с кокаином связался. Шура мне еще тогда, когда был случай с той маленькой актрисой детского театра, говорил, что это очень опасная штука! Как валерьянка для Котов, только намного страшнее.

А может, мой Водила, действительно, и сам не знает, что у него среди тяжеленной фанеры в «шаланде» спрятано! Интересно, могу я ему чем-нибудь помочь?..

Не сейчас, конечно. Судя по тому, ЧТО я видел, сейчас он и сам прекрасно со всем справится. Потом. Когда мы с ним один на один останемся. Время, вроде, еще есть – они сами говорили, что до Киля нам еще «топать» двое суток…

Да! И еще одно… Почему от того квадратненького – Лысого, который при первом знакомстве во мне сразу же Кота признал, тоже шел запашок этого… Как его?! Тьфу, черт… Кокаина! Вполне вероятно, что и Лысого надо предупредить.

От моего «Водилы» кокаином не пахло – тут я голову кладу на плаху. Значит, он к нему не прикасался. Следовательно, кто-то другой к нему в фургон это погрузил.

А от того квадратненького слабенько, но тянуло кокаинским порошком. Почему?

Да ни почему! Залез в фургон – груз проверить, передвинуть что-нибудь, а там где-то тоже засунуты пакетики с кокаином. Он там повозился, где-то нечаянно коснулся лапой… рукой, то есть, – вот тебе и запах!

Но он, к несчастью, Человек. Так сказать, существо, я не утверждаю низшей ступени, а так себе – средненькой… Ну, чуть выше. И он этот запах абсолютно не чувствует. Ну, не дано ему! Обделила его Природа-матушка, как говорил Шура Плоткин.

А я Кот. Я – существо Высшего порядка. И мне доступно то, о чем Человек даже понятия не имеет. Поэтому, мой долг части – попытаться уберечь этих двух Водил (моего и того – Лысого) от возможных неприятностей! Я очень хорошо помню, как Шура говорил, что кокаин во всем мире преследуется.

И я решил прошвырнуться между машинами, найти грузовик Лысого и малость его пообследовать.


Как обычно МЫ ищем то, чего никогда и в глаза не видели?

Я не собираюсь утверждать, что у Котов все построено на некой таинственно-фантастической интуиции, ниспосланной им Высшими силами.

Конечно, нужна хотя бы маленькая, буквально микроскопическая, но совершенно реальная зацепка. Ну, например. Любой неодушевленный предмет, кроме сотен своих собственных запахов, обязательно несет отпечатки запахов Людей, соприкасавшихся с этим предметом.

Значит, нужно постараться припомнить характерные запахи обоих Водил и выделить из них запахи, присущие только тому квадратненькому Лысому.

Дальше, как говорит Шура, дело техники. Бережно сохраняя в памяти запахи одного Лысого, уже ничего не стоит обнаружить любой предмет, с которым этот Лысый когда-либо контактировал!

Естественно, я слегка упрощаю процесс. Но делаю я это совершенно сознательно, чтобы излишне не унижать Людей, читающих эти строки. Не заставлять Людей вторгаться в области, чуждые их пониманию.

Нужно признаться, что мы, Коты, сами не всегда ясно понимаем происходящее с нами. Объяснить, откуда я знаю, лежа в кресле в запертой квартире, что в эту секунду мой Шура Плоткин подходит к нашему дому, я не могу при всем желании. И Шура не может!

А уж если чего-то не может Шура Плоткин – значит, все Человечество просто еще не доросло до уровня понимания этих явлений. НЕДОЭВОЛЮЦИОНИРОВАЛО, как однажды выразился Шура.

Через пятнадцать минут шатания неторопливым прогулочным шагом под десятками гигантских автомобилей, больших и маленьких автобусов и доброй сотни легковых машин самых разных марок я обнаружил грузовик Лысого.

Как это произошло – объяснить сложно. Запахи Лысого были крайне невыразительными, если не считать очень слабенького запаха кокаина, который на его грузовике, как оказалось, вообще не присутствовал. Но мне ОЧЕНЬ нужно было найти грузовик Лысого! И в какой-то момент я вдруг почувствовал, как нечто необъяснимое ведет меня в направлении, которое я уже сам не контролирую…