Валерия Андреюк
ВЕРНУТЬСЯ И ЖИТЬ

…Зачем? Мой друг, затем, что светит солнце,
Затем, что нам придется умереть,
Затем, что быть глупцами не смешно,
Увы, мой друг, печально и преступно,
Затем, что боль страшна и неотступна,
Но вместе легче пить ее вино!

ЧАСТЬ 1
ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 1

– Доктор Ауробиндо! Доктор Ауробиндо!

Мальчик тряс меня за плечо.

Продолжая и во сне прокручивать все моменты прошедшей операции, я открыл глаза не сразу и еще несколько мгновений пытался понять, где я и что происходит.

Круглое лицо Тьехо выражало озабоченность.

– Что случилось, Тьехо? – я безуспешно силился стряхнуть остатки сна, что было неудивительно: лег я ближе к утру. – Который час?

– Уже десять, сударь! – тон мальчишки сразу все мне объяснил. Конечно, для истинного ланца дрыхнуть до десяти часов утра – непростительная и необъяснимая душевная лень, независимо от того, когда завершился предыдущий день.

– О господи, Тьехо…, – простонал я, падая обратно на подушку. – Ты же знаешь, во сколько я вчера вернулся…

– Да, сударь, – мальчик добросовестно кивнул. – Вы просили разбудить вас утром и сказали, что поедете проведать роженицу.

Да, правильно. Я не был уверен в успехе, хотя сделал, кажется, все как полагается. Поэтому и собирался поспать несколько часов и вернуться обратно. Раз за мной не прислали раньше – значит, ничего страшного не произошло. Но съездить все равно нужно. А десять часов – это, как ни крути, уже самое что ни на есть утро. Так что Тьехо все исполнил в точности, да еще и пожалел меня – по его меркам утро начинается гора-а-здо раньше.

– Поедешь со мной? – умываясь, спросил я его. Он поливал мне из кувшина и радостно кивнул в ответ:

– Да, учитель!

«Учитель»! Я мысленно усмехнулся (хотя пора бы привыкнуть!). Конечно, для Тьехо такое обращение естественно: он не слуга, а ученик доктора, и очень горд своим положением. Но мне всякий раз неловко: слишком значим и недосягаем тот, кто был и навсегда останется Наставником для меня, и к кому еще недавно я обращался точно также – «учитель»…

Молодая женщина дремала, когда мы вошли. Тьехо скромно расположился у двери с моим баулом, а я пододвинул стул к кровати и сел.

– Доброе утро, Мели. Как ты себя чувствуешь?

Она улыбнулась, увидев меня. Я видел, что ее лихорадит – и, приложив запястье к ее лбу, убедился в этом. Но жар невелик; на животе, как я и распорядился, лежал лед; шов не воспален, выделений мало – все должно обойтись.

Я еще раз осторожно прощупал живот – немного болезненный в нижней части, как и должно быть. Вчера я сделал Мели чревосечение и извлек плод. Сейчас младенец мирно посапывал рядом в колыбели. Он оказался крупный, шел ягодицами, и, промучившись накануне часов десять, я понял, что тонкая хрупкая женщина не разродится сама.

До вчерашнего вечера я делал подобные операции лишь дважды, под руководством Наставника. И вот, мысленно воззвав ко всем богам, к любым, кто меня слышал и хотел помочь, я взялся за дело сам. Тьехо приготовил отвар из трав, которым я промывал рану, мыл и подавал инструменты, держал края разреза, пока я извлекал младенца. Перед началом операции я дал родильнице настойку сонного ириса. Моему Наставнику хватило бы долгого пристального взгляда в глаза страдающего человека – и тот уснул бы крепким спокойным сном, не чувствуя боли. Но я не рискнул вводить Мели в транс. Операция предстояла достаточно серьезная, да и сам я был уже порядком измотан и не надеялся на силу мысленного внушения.

Мы с Тьехо управились быстро. К счастью, ребенок оказался здоровым, нахлебаться не успел, вопил громко. Осмотрев, я со спокойной душой передал малыша ученику, чтобы тот обмыл его и запеленал. Насосавшись слабого отвара питающих и успокаивающих ланских трав, он уснул.

Я осмотрел грудь родильницы – набухшую, с плотными буграми накопившегося молока. Ребенка пока тревожить не стоило – вряд ли он справится сам.

– Тебе пора кормить, Мели.

Она кивнула в ответ.

– Я сейчас попытаюсь сделать твою грудь мягче, чтобы малышу было легче сосать. Это немного больно, но ты потерпи, хорошо?

Я постелил полотенце, осторожно помассировал грудь по направлению к соску и начал расцеживать. Мели слабо охнула и вцепилась пальцами в одеяло.

Примерно через полчаса все вокруг было в молоке, а обе груди приобрели нормальную форму. Я обмыл кожу Мели травяным отваром, дал ей попить и отправился к родственникам – объяснять им, как ухаживать за матерью и младенцем. Тьехо внимательно слушал, насупив от старания брови; как все ланцы, он не делал записей, полностью полагаясь на память. Я оставил бутыль с настоем для Мели и обещал приехать вечером.

Глава 2

Дней через десять Мели начала вставать. Чувствовала она себя неплохо; ребенок был здоров. По соседству поправлялись еще несколько больных.

А до них были другие – маленькие и взрослые, молодые и старые, которым я упаковывал в лубки сломанные конечности, которых поил отварами и настойками от простуды и паразитов, натирал мазями, вскрывал нарывы или прокалывал плевру, выводя скопившуюся жидкость.

Я пытался рассказывать людям, как по возможности обойтись без докторов – которые были для них весьма редкими, если не сказать экзотическими гостями – то есть как себя лечить и как вообще не заболеть. Реакция бывала разной: от интереса до испуга или недоумения, от трепетного благоговения до открытой вражды. Вот только понимание отчего-то встречалось реже всего.

Тьехо тоже смотрел на эти беседы весьма неодобрительно. Он считал, что священные тайны ланской медицины не предназначены для ушей и мозгов профанов, и поначалу готов был обвинить меня чуть ли не в предательстве. Я никогда не требовал от мальчишки слепого повиновения, но в такие моменты готов был пожалеть об этом. Презрительно-осуждающая физиономия ученика начинала сильно действовать мне на нервы.

– Тьехо, нельзя молчать о том, что может принести людям пользу или даже их спасти, – в очередной раз принимался я втолковывать ему очевидные, как мне казалось, вещи. – Они не должны умирать только потому, что меня или тебя не окажется рядом. Ты же прекрасно слышишь – я не выдаю секретов, а рассказывая о самом простом…

Да, на родине Тьехо все по другому – но именно это мне не нравится.

– Надо быть тупыми свиньям, чтобы не знать таких простых вещей! – возопил однажды Тьехо, потеряв надежду остановить поток моего красноречия. – Что, мыться ледяной водой или убирать свое жилище чаще, чем раз в полгода к празднику – об этом трудно догадаться?! А вы еще говорите им о лечении!..

Вообще-то кое в чем я с ним согласен… На языке уже вертелся последний убийственный аргумент типа «не все такие умные, как ты» – совершенно не солидный для учителя, но возражений у меня больше не осталось… Я только что вернулся от роженицы. Она бы истекла кровью, не окажись я поблизости. Хорошо, что повитуха, во-первых, не сочла зазорным меня позвать (а родные женщины этому не воспротивились), а во- вторых, не убежала в страхе от увиденного. Она внимательно смотрела, что и как я делаю – и есть надежда, что сумеет при необходимости это повторить.

– Знаешь, Тьехо, – я устало откинулся на подложенную подушку и закрыл глаза. – Я вновь думал сегодня – хотя Наставник запретил мне, и правильно: если бы почти сорок лет назад рядом с моей матерью оказался кто-нибудь, умеющий делать нечто подобное, ее бы спасли. Это совсем не сложно, и наверное, можно было бы обойтись без операции, и у меня были бы братья и сестры… Ч-черт…, – прошептал я, стискивая зубы. Учитель был тысячу раз прав: такие мысли только мучают и забирают силы. Что толку думать о том, чего нельзя изменить?

Но именно это дает мне оправдание! Я глубоко вздохнул:

– Я хочу тебе сказать, что если сегодня я сумел хоть чему-то научить ту повитуху, будь она сто раз грязной и тупой, и если она сумеет уже без меня помочь какой-нибудь женщине – значит, наставник не зря тратил на меня время и силы, и я не зря трачу их на тебя.

Тьехо некоторое время виновато молчал, потом шумно вздохнул и неожиданно произнес:

– Я и не думал, что вам сорок лет, сударь. У нас в горах люди в этом возрасте почти все уже старые.

– Тридцать шесть. Скоро состарюсь, – невесело уточнил я. – Особенно если ты станешь доставать меня слишком сильно.

– У вас даже седины нет… почти, – Тьехо явно извинялся и старался меня утешить. Что ж, он славный парень, и я на него не в обиде. Пожалуй, это еще один урок для нас обоих.

Но последнее время меня что-то слишком часто и сильно вот так «заносит». Я так устал; мне нет покоя. Я хочу одного – невыносимо, до боли! – повернуть наконец на юг, к Долине Виттов и Сканов. Там закончится наш путь, там я снова обрету радость и силы.

Прошло почти два года с тех пор, как я покинул Ланские горы. Мы с Тьехо ездим по разным краям и странам. У нас хорошая команда. Тьехо для меня – незаменимый помощник и друг, да и я для него не самый худший наставник, и он, похоже, не очень жалеет, что оставил родные места.

Мы медленно движемся на юг. Останавливаемся, лечим больных, набираемся опыта – и продолжаем свой путь. Поэтому я и не оставляю попыток научить моих пациентов самим заботиться о себе. Доктор из меня вышел неплохой, но быть одновременно в нескольких местах я не способен. Даже моему Наставнику еще никого не удавалось вылечить при помощи телепатии. Обидно, когда усилия идут прахом из-за невежества. Я лишь хочу помочь им жить спокойно, без лишних бед.

Но я уже не раз убеждался: с высоты Ланских гор все выглядело гораздо проще и идеальнее. То, что кажется естественным и понятным мне или Тьехо, для других может стать открытием, иногда весьма странным и неприятным. И наоборот.

Наверное, наставник смог бы объяснить лучше… но время моего ученичества завершено. Я выполнил обещание, данное Учителю: перед тем как вернуться на родину, я два года лечу больных в чужих краях. Восемь лет я жил и учился в Ланских горах. И вот наша повозка, запряженная парой низкорослых ланских лошадок, и прицепленный сзади возок с запасом лекарственных снадобий и инструментами оставили позади скалистые тропы последнего горного перевала. Щедро награжденный проводник повернул назад. Тьехо во все глаза рассматривает живописные холмы, пока я уверенно правлю. Мы в двух днях пути от Иллинора.

Глава 3

Мы остановились на лучшем постоялом дворе – который назывался, конечно, «Герцогская корона» – статус обязывал. Я редко надеваю синюю мантию, которую носят ланские врачи; в моем арсенале достаточно средств лечения – физического и душевного – для обычных нормальных людей. Но к персонам чрезмерно заносчивым и скандальным, привыкшим к особому обращению, приходится применять и столь сильнодействующие методы, как пара фраз на ланском для ученика (а он уже научился удерживаться от смеха и почтительно кивать головой, слыша от меня нечто вроде «ку-ку, Тьехо, сделай умное лицо»), проницательный взгляд в глаза и иноземное одеяние. Эффект обычно потрясающий – безо всяких отваров, настоек и притираний (опять же – экономия ценных средств). Но это – так, к слову…

В Иллинор мы приехали под вечер, и являться во дворец Великого Герцога было уже поздно. Уснуть я и не надеялся – но, однако, спал, видя во сне обрывки чьих-то недугов, ланские пейзажи, знакомые и незнакомые лица, говорящие на разных языках. Сон, разумеется, не принес никакого отдыха, и проснулся я, по неутраченной привычке, с первыми рассветными лучами и с чувством некоторого облегчения – наконец-то утро… Так как на дворе была поздняя осень, оказалось, что уже совсем не так рано, и я решил не давать Тьехо повода для справедливого возмущения и встал.

В своей синей мантии – все-таки официальный прием, да и ожидают при дворе иноземного доктора, а не пропавшего графа де Ангилема – я шагал по знакомым коридорам, через галереи вслед за лакеем (новый, я его не знаю), и вот так бодро маршировать стоило мне неимоверных усилий; гораздо легче было бы забраться на самую высокую вершину в Ланских горах. Как и там поначалу, сердце бешено колотилось и ноги подкашивались. Лакей скрылся за дверью – доложить обо мне – и я позволил себе прислониться к стене и несколько раз глубоко вздохнул, задерживая дыхание. Определенно, успокоиться мне не удавалось; более того – хотелось тихо сползти по стене вниз.

– Великий Герцог просит к себе доктора Ауробиндо!

Лакей почтительно распахнул дверь, и я послал себе мыслеформу в виде пинка.

Твой кабинет по-прежнему располагался в самой высокой, восточной башне, откуда был виден практически весь город и поля за ним. Наверное, ими ты и любовался, глядя в окно. Перевести дух я так и не смог. Мгновенно охватив взглядом тебя и обстановку вокруг (почти ничего не изменилось), я вежливо произнес совершенно чужим голосом:

– Приветствую Вас, Монсеньор!

Ты вроде бы и не вздрогнул – но я совершенно отчетливо почувствовал это внутреннее движение – то, что называют «душа ухнула», куда-то там вниз. Впрочем, для этого мне и не понадобилось бы никакой специальной подготовки. А ты ответил:

– Я наслышан о вас, доктор – о вашем искусстве, о том, как вы спасаете совсем безнадежных больных. Возможно, и мне вы сможете помочь…

Ага, смогу – вот сейчас дуну, плюну, махну рукавом!.. Тут меня слегка понесло – самообладание отказало напрочь, и черный юмор вырвался на свободу:

– Это зависит не только от моих возможностей, но и от вашего желания, Монсеньор…

Да повернись же ты ко мне лицом, черт побери!

Я уже готов был упасть, и оглядывался в поисках опоры. Но в подтверждение того, что передача мыслей на расстоянии все-таки существует, я услышал:

– Черт тебя возьми, де Ангилем, ты читаешь проповедь каждому пациенту или через одного?

Глава 4

Я, глупо и счастливо улыбаясь, пробормотал:

– Через одного, Франсуа…, – и мы бросились друг другу в объятия.

– Не стыдно? – спросил ты, когда первые эмоции утихли. – Лишь по слухам я узнавал о тебе, и то – последние два года, а до этого – тишина, словно ты умер, исчез, сгинул… Неужели нельзя было дать о себе знать – хотя бы пару слов?

– Нельзя, Франсуа – правда, абсолютно невозможно, – я вздохнул и покачал головой. – Я все тебе расскажу, но только не сразу, не сейчас… Я в себя не могу прийти, честное слово!

Ты обнял меня за плечи:

– Значит, ты все-таки нашел то, что искал? Ты счастлив?

– Пожалуй, да, – я улыбнулся. – Вот сейчас я точно счастлив!

За дверью кабинета между тем слышались возня и шушуканье. Дверная створка чуть приоткрылась, и взволнованный приглушенный голосок, который я узнал бы везде и всегда (теперь уже мое сердце ухнуло вниз), быстро зашептал:

– Что я тебе говорила? Давай же, иди!

Дверь распахнулась и тут же снова захлопнулась, втолкнув в кабинет молодого человека лет шестнадцати – семнадцати, смущенного и слегка запыхавшегося.

– Отец…, – начал он и запнулся, переведя взгляд с тебя на меня.

– Август – Франциск! – воскликнул я, поднимаясь. Юноша вспыхнул:

– Здравствуйте,… доктор… Здравствуйте, граф…, – пробормотал он, исподлобья взглянув на меня, и неловко поклонился.

Дальше мне полагалось произнести идиотскую фразу о том, как он вырос и изменился – что я и сделал. Тут в дверь просунулась темная головка, и я наконец увидел Лайни, тоже здорово повзрослевшую за три года нашей разлуки. Маленькая барышня в изящном платьице сделала реверанс и серьезно произнесла:

– Доброе утро, отец! – как будто простилась со мной только накануне вечером! Я слегка обалдел, но не стал разбираться, что это – демонстрация благородных манер или врожденная сдержанность маленькой ланки – а просто подхватил ее на руки. В ее карих глазах заплясали веселые искорки, счастливая улыбка осветила лицо, открыв четыре новых зуба, выросших уже без меня. Отбросив придворное воспитание, дочка обхватила меня за шею, прижалась лбом к моему лбу и прошептала:

– Я раньше всех знала, что ты вот – вот приедешь! Мне никто не рассказывал – я просто знала, хоть никто и не верил. Ты-то мне веришь?

– Конечно, – я серьезно кивнул. Способность Лайни предвидеть будущее давно перестала быть для меня чудом. Она просто видела его во сне или в трансе. В самом деле, если я могу предчувствовать – отчего бы моей дочери его и не видеть?

– Мы с Августом поспорили, и он проспорил, – Лайни удобно устроилась у меня на коленях. – Надо будет подумать, что с него взять: конфеты он мне и так даст, а вот прогулку в…, – тут Лайни осеклась, с опаской взглянув в твою сторону. Видимо, взрослым о прогулке знать не полагалось; и она сменила тему с очаровательной светской непринужденностью.

– Я покажу тебе свои комнаты, пойдем, – дочка увлекла меня за руку. Нам всем требовалось немного отдохнуть.

– Монсеньор сказал, что там раньше жил ты. И я тоже захотела в них жить.

Мы оказались в моих старых покоях в левом крыле на втором этаже.

– Теперь мы станем жить вместе, правда, папа? Смотри, я сохранила твой медальон, – Лайни вытащила его за цепочку из-за выреза платья. – Хочешь, я верну его тебе?

– Нет, Лайни, теперь он твой. А жить мы конечно будем вместе. А еще с нами будет жить Тьехо. Помнишь его?

Лайни нахмурилась.

– Это тот мальчишка из деревни? – она, сама того не замечая, перешла на ланский.

– Он самый, – я ответил так же. – Теперь он мой ученик и помощник.

– Наверное, совсем зазнался?

– Не думаю. Но если это случится – ты быстро спустишь его на землю. Как хорошо, что ты не забыла ланский.

– Я пыталась учить Августа, но он говорит, что не понимает ни слова. По-моему, он просто ленится. Папа, а Тьехо говорит на языке виттов?

– Да, и довольно неплохо. Теперь тебе будет с кем поболтать на обоих языках.

– Мы и так постоянно болтаем с Августом.

– Вы друзья?

– Да, он славный, с ним весело. Представляешь, папа, у меня есть горничная, – щебетала дочка. – Вот бы удивились в монастыре! Еще у меня три учительницы, две хорошие, а одна вредная. Они меня учат «всему, что должна знать девушка моего положения», – задрав нос, процитировала она кого-то из учительниц – очевидно, вредную.

– А учитель Августа учит меня математике. Он говорит, что у меня хорошие способности. Папа, – озабоченно спросила вдруг Лайни, – а какое у меня положение?

Я рассмеялся от неожиданности.

– А что тебе говорит по этому поводу герцог?

– Ну, – замялась Лайни, – однажды он сказал, что я ему как дочь. Но я же не его дочь, а твоя! Я всем так и говорю: я дочь доктора Ауробиндо! Август называет меня своим другом – это правда. А вот одна девочка – не буду ее называть, ты потом сам поймешь – назвала меня…, – она замолчала. – Не буду говорить, как!

– И что ты сделала? – обеспокоенно спросил я.

– Сначала ничего. А когда она опять начала меня оскорблять, я сказала, что приготовлю зелье и превращу ее в жабу.

Я расхохотался:

– И она поверила?

– Еще как поверила! Два дня из дома не выходила, родителям нажаловалась, и сейчас, как меня увидит – бежит прочь. По-моему, она просто дурочка…

Я слушал дочку, позабыв о времени – и, наверное, глаза у меня начали закрываться, потому что Лайни вдруг умолкла и взяла меня за руку.

– Ты устал, папа?

– Немного, – я очнулся. – Знаешь, я все никак не могу поверить, что я наконец дома, и мы вместе…

– Это бывает, папа, – по-взрослому улыбнулась дочка. – Ты скоро привыкнешь.

Глава 5

Разговор с Августом – Франциском оказался нелегким. Наблюдательная Лайни сразу заметила, что с ее другом что-то не так: он был расстроен, растерян и явно старался избегать встреч со мной.

Через пару дней я наткнулся на него в дальнем углу дворцового парка. Он рассеянно чертил что-то прутиком на песке и, увидев меня, вскочил и попытался уйти. Я положил руку ему на плечо:

– Подожди, Огюст, пожалуйста. Давай поговорим.

– О чем? – пробормотал он, глядя в сторону.

– Обо всем. С самого начала. Помнишь, как мы с тобой разговаривали раньше?

Я сознательно произнес это. Что творилось в душе Огюста, понять было нетрудно. Он и я очень нуждались в «выяснении отношений» – надо было как-то вызвать его на разговор, пусть даже причинив боль.

Огюст горько усмехнулся:

– Не помню. Это было давно – да и было ли вообще?

Я присел рядом.

– Я знаю, ты имеешь право злиться на меня. Я даже не попрощался с тобой. Хотя, честное слово, я не мог даже предположить, что уеду так надолго.

– Я искал тебя…, – голос юноши звучал глухо, он отвернулся. – Спрашивал отца, но и он ничего не знал, и только успокаивал меня. Это было даже хуже, чем когда умерла мама. Тогда я был слишком мал…

Он боролся с болью, которая рвалась наружу.

– Как ты мог?! – наконец воскликнул он почти со слезами. – Прислать о себе весть, написать хоть пару строк – неужели это было невозможно? Ты бросил всех нас – меня, отца – понимаешь? Бросил и уехал. Знаешь, как это ужасно – остаться вдруг одному?

– Огюст, прости! Тогда мне действительно было необходимо уехать! Поверь, я знаю, что ты чувствуешь. Прости меня, пожалуйста, и дай мне возможность хотя бы объяснить, что произошло!

– Как у тебя все просто! – Юноша зло вскочил. – Ты думаешь, достаточно сказать «прости» – и все станет как прежде? Ты приехал – знаменитый доктор! Отец принял тебя с распростертыми объятиями – как трогательно! Все забыто!

Ты предал меня, понимаешь?! Я остался совсем один! Отец всегда занят. Сначала мы с ним говорили о тебе – но я видел, что после каждого такого разговора он сам не свой, и я перестал говорить об этом! Потом он болел… Каждую ночь мне снилось, будто все вокруг умерли, исчезли, я просыпаюсь в темноте – и никого нет! Мне до сих пор иногда это снится…

По лицу Огюста текли слезы, но он хотя бы не уходил. Мне давно не было так плохо и так стыдно.

– Ты жил в чужих краях, ты учился – или не знаю, что ты там делал… И вот теперь ты – умный, ты все умеешь, ты много видел – и не рассказывай, пожалуйста, как тебе было тяжело и одиноко! Как ты думаешь, кому из нас было хуже?

– Твоему отцу, – тихо ответил я, поднимая голову. – Что мне сделать, чтобы снова стать твоим другом, Огюст? Помоги мне! Не отталкивай меня!

Огюст опустился на скамью рядом со мной и помолчал немного.

– Артур, – тихо попросил он. – Я хочу, чтобы ты сходил со мной в Скалы. Сам я не был дальше Площади и…

– Ты ходишь в Скалы?! – я слегка подскочил. – Зачем, Огюст? Там же может быть опасно.

– Я же сказал, что не ходил далеко. И потом… Там, конечно, жутковато, но ничего особенного. А я хочу понять…, – он замялся.

– …что такое там с нами происходило, и как мы с этим жили, – закончил я. – Поверь, Огюст, ты не найдешь там ничего, кроме старого хлама. Но если ты хочешь – конечно, я пойду с тобой. Кстати, – я взглянул на него со всей проницательностью, на какую только был способен. – Не туда ли вы собирались отправиться с Лайни?

Огюст смутился:

– Я не повел бы ее дальше Пещеры, не сомневайся. Она каким-то образом выследила меня, когда я полез туда впервые, и с тех пор требует пойти вместе. Даже грозится отцу рассказать.

– Ай да Лайни! – я усмехнулся. – Уговоры, подкуп и шантаж – полный набор дамских штучек.

– Да нет, обычно она этим не пользуется. Ты тоже не говори отцу, пожалуйста. Хватит с него волнений.

Огюст задумался.

– Артур, Лайни действительно могла увидеть во сне твой приезд? Она даже день назвала точно, представляешь? Она часто говорила о тебе с такой уверенностью – что ты делаешь, где находишься. Мне даже казалось – она почти не скучала, будто виделась с тобой каждый день.

– Это правда, Огюст. Для ланцев это не такая уж редкая способность – мысленная, чувственная связь с другими, особенно близкими людьми.

– Но она же твоя дочь? Значит, она не совсем ланка.

– Это не так и важно. Меня больше удивляет, отчего другие не имеют такой способности. Знаешь, что я понял? Она есть у многих, а ее сила зависит лишь от того, насколько люди настроены друг на друга.

– И ты мог видеть нас – меня, отца?

– Скорее чувствовать… Но у нас с герцогом так было и раньше – по крайней мере, мы знали, если кому-то из нас плохо или грозит опасность. А теперь… то есть когда меня с вами не было… Огюст, прости за то, что я тебе сейчас скажу. Ты прав: я почти десять лет жил и работал только на себя. Представляешь, что было бы, почувствуй я, как вы нуждаетесь во мне – сейчас, немедленно? Меня никто не держал в монастыре насильно – я мог уйти в любой момент. Но обратно меня бы не пустили. Чтобы научиться искусству ланского врачевания (любому из их искусств!), требуется полное отречение от остального мира. Поверь, они не зря живут так высоко и уединенно много веков.

Я взглянул на Августа – Франциска. Он слушал, как завороженный.

– Вот я и постарался «забыть» на время все связанные с вами чувства и воспоминания. Иначе просто не было смысла уезжать.

Правда, мне далеко не всегда это удавалось. Только это и может служить мне оправданием – и то искусство, которым я теперь владею.

Глава 6

За два года я не разучился лазать по скалам. Кое-где и Огюсту дам фору. Он с удивлением это заметил, когда мы, немного запыхавшись, поднялись к Пещере Выхода.

– Ланские горы гораздо выше, Огюст, и дышать там тяжелее. Мне пришлось привыкать дважды: на высоте, и когда спустился вниз.

Пятачка мы на этот раз не встретили – он куда-то ушел, оставив своего драгоценного монстра без присмотра. Я похлопал ладонью по железному боку. Кое-где наверху, в стыках железной обшивки, появилась ржавчина – видимо, туда Пятачку было тяжело залезать и чистить. В остальном монстр остался таким же, и даже новых надписей почти не прибавилось – интерес к нему со временем явно поугас.

Горы и скалы – две разные вещи. Проведя пятнадцать лет жизни в Скалах, я не имел никакого желания возвращаться туда снова. Скажи мне тогда кто-нибудь, что еще восемь лет я проживу на горных вершинах – я искренне послал бы того человека подальше.

Ланские горы живые. Снежные вершины, купающиеся в невероятной небесной синеве, и зеленые плодородные долины ничем не напоминают серые выщербленные Скалы. Пронзительный воздух, чистый и терпкий; резкая, почти без сумерек, смены дня и ночи; ночной холод и дневная жара; зеленовато-коричневая мозаика горных склонов и сочный изумрудный ковер лугов – вот что окружало меня там.

Скалы вокруг нас с Августом совсем старые. Даже странно, почему они до сих пор не рассыпались в пыль. Кое-где просачивается вода, уже дурно пахнущая, прелая; серо-зеленый мох взбирается повыше. Все, дальше прохода нет. Скалы, как обветшавший дом без хозяев, быстро рушатся. Интересно – ведь никто не прорубал эти улочки. Они были словно приготовлены для нас – кем? – и вот отжили свой век.

Я украдкой поглядывал на Огюста, пытаясь уловить выражение его лица в серых сумерках. Насколько я мог видеть – а больше чувствовать – юноша был немного растерян, и взирал по сторонам скорее недоуменно, чем испуганно.

– Ну что, назад? – наконец нарушил я молчание. Мои краткие пояснения давно иссякли. Мы слушали лишь звуки собственных шагов, капающей воды и шорох осыпающихся камешков. Все подробности Август – Франциск давно знал наизусть.

– Как на кладбище, – глухо произнес он. Голос его был неестественно высок и странным шелестом отражался от стен.

– Это и есть кладбище, – ответил я. – причем всего плохого. Лучшее мы взяли с собой.

Теперь я это понимаю. Поэтому могу ходить здесь спокойно. Но после воздуха Ланских вершин оставаться в Скалах невыносимо душно.

– Пойдем, Огюст, – я мягко взял его за локоть и подтолкнул вперед.

Спустившись вниз, мы присели на скалистом уступе. С лица Огюста сходила нездоровая бледность. Надо же, как быстро Скалы начинают высасывать из человека жизнь.

– Тебе часто бывает страшно, Артур? Так страшно и одиноко, как там?

– Раньше было гораздо чаще, – честно ответил я, рискуя примерить роль старого мудрого дядюшки.

– А мне – да, – мальчик смотрел куда-то в сторону. – Только не говори, как отец – что ото всего может спасти работа или что-то в этом роде… Его-то она не спасла. Работа не помеха одиночеству.

– Знаешь, я сейчас понял, что если бы не уехал тогда, то, возможно, однажды ушел бы вот так в Скалы и не вернулся. Это что касается работы, – я соскочил с уступа. – А что касается одиночества и страха…

– Это не кладбище, – перебил Огюст. – Это то, что у меня сейчас в душе. Ну, не сейчас. Но часто… Было часто…

Он вздохнул и посмотрел мне в глаза.

– Все-таки хорошо, что ты приехал. И что пошел вместе со мной. А то я и правда бы…

Он не договорил и вдруг рассмеялся:

– Ох. Лайни и разозлится, узнав, что мы ушли без нее! Она, наверное, уже все знает.

– Я лучше схожу с ней сам. Или отправимся втроем. Может, встретим Пятачка, и он нас покатает. А сейчас пойдем вниз – твой отец, наверное, уже волнуется.

«А что касается одиночества и страха, и страха одиночества, – размышлял я, подъезжая вслед за Августом к городским воротам, – так ведь это одна из болезней взросления, которую надо опять же просто пережить. Кстати, и опыт дает немалый. Вот если годам к двадцати пяти не пройдет – тогда жди осложнений…».

Но Августу эти мудрые мысли я озвучивать не стал. Тем более что полчаса назад я хотел сказать совсем другое, а потому лучше промолчу. Доктора пока никто не звал.

Или, как говорил Наставник – не следует отвечать на незаданный вопрос.

Глава 7

В справедливости этой истины я убеждался не раз. Опасно это – как для пациента, так и для доктора.

В глухой деревеньке у подножия горы случилось мне помогать одной бабульке. Сердце ее, измученное работой и возрастом, работать устало; бабушка готовилась умирать. Мы с Тьехо оказались рядом и умереть не дали. В нашем возке оказалось вдоволь травы горной наперстянки. Я применил легкое внушение; а когда через несколько дней старушке полегчало, рассказал родственникам, где и как пополнять запасы травы. В качестве платы я потребовал от ошарашенного сына вычистить и проветрить захламленный вонючий домик, где и здоровому-то захворать было недолго, и, оторвав от себя парочку успевших присосаться клопов, собрался уходить. Парень, похоже, был не очень-то доволен. Заезжий то ли доктор, то ли колдун, бормоча непонятные слова, распоряжается в родном свинарнике, клопов не уважает, да и мамашин уход в иной мир отсрочил на неопределенное время. Нет, в следующий раз нечего звать докторов, сами как-нибудь обойдемся…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.