# Пасьянс Даймонда

Питер Лавси

Японская девочка потерялась в знаменитом лондонском универмаге «Харродс» и была обнаружена охранниками только после закрытия – казалось бы, что в этом криминального? Однако Питер Даймонд уверен: это не банальная случайность!
Где родители малышки? Почему ее никто не ищет? И, что самое главное, почему она упорно молчит и не идет на контакт со взрослыми?
Прежде чем он успевает получить ответы на эти вопросы, девочка бесследно исчезает из приюта, и Даймонд пускается на поиски, в которых промедление может стоить ребенку жизни…

Peter Lovesey

DIAMOND SOLITAIRE


© Peter Lovesey, 1992

© Перевод. А. Соколов, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

## Глава первая

Сигнал тревоги непрекращающимся, буравящим звуком разорвал тишину в «Харродсе». Дежуривший у пульта охранник Лайонел Кентон приподнялся со стула, рука потянулась к шее и поправила узел на галстуке. На панели перед ним мигал один из светодиодов – красный. Если система работала правильно, кто-то или что-то активировало датчик на седьмом этаже. Лайонел нажал кнопку включения видеонаблюдения на этом этаже. На экранах мониторов никакого движения.

В эту ночь Кентон был старшим из охраны. Он дослужился до того, что имел личную полку над радиатором отопления, где держал свои вещи. Там хранились фотографии его жены и двух дочерей, папы римского и Катрин Денев, слоник из черного дерева и коробка с кассетами записей оперной музыки. Пуччини не дает мне ночью уснуть, объяснял Лайонел, если находился ханжа, который спрашивал, зачем он держит в дежурке «оперу». Никто не заснет. Музыка надежнее, чем газета или дешевая книжонка. Глаза у него следят за всем, что сообщает пульт, а уши улавливают любой несовместимый с музыкой звук.

Кентон выключил Паваротти и тронул кнопку, открывающую прямую связь с полицейским участком Найтбриджа. Там уже должны были получить сигнал тревоги. Он сообщил свою фамилию и продолжил:

– Проникновение. Сигнал получен с седьмого этажа. Мебель, девятая секция. На экране пусто.

– Сообщение получено в двадцать два сорок семь.

– Кто-нибудь подъедет?

– Разумеется.

Кентона охватила тревога. Он еще раз осмотрел седьмой этаж. Камеры не выявили никаких нарушений, хотя он и не слишком полагался на систему видеонаблюдения. Любой террорист знает, как держаться вне зоны видимости объективов. А в данном случае приходилось признать, что на седьмом этаже находится террорист.

Двадцать два ночных охранника размещались в различных частях здания. Кентон объявил общую тревогу и приказал отключить лифты. Защитные двери между секциями закрыты и находятся в таком положении с тех пор, как ушли уборщики. В деле борьбы с терроризмом ни в чем нельзя быть уверенным, но проникнуть в «Харродс» – задача поистине невыполнимая. Если кто-нибудь находится в здании, то ему пришлось бы спрятаться в момент закрытия универмага и с тех пор умудриться не попасться никому на глаза. В таком случае кто-то рискует остаться без места. И этот кто-то – охранник, проверявший девятую секцию. В подобной работе ошибки не допускаются.

В дежурку ворвался заместитель Кентона в эту смену Джордж Буллен. Он совершал обход, когда прозвучала тревога.

– Откуда сигнал?

– С седьмого.

– Будь оно неладно!

Отдел мебели представлял собой рискованную зону, осмотреть которую не так-то просто. Там громоздились шкафы, буфеты, комоды и многое другое. В подобном помещении ежевечерние проверки в поисках злоумышленников – сплошная морока. И вполне понятно, но непростительно, что дежурный охранник, измотанный открыванием шкафов и заглядыванием в ящики, мог пропустить какого-нибудь типа, скрывавшегося за этим нагромождением барахла.

Еще один светодиод замигал на пульте, и на одном из экранов вспыхнули фары въезжающего в зону доставки товаров автомобиля. Полицейские не заставили себя ждать. Кентон велел Буллену спуститься и встретить их.

Сразу прибыли патрульная машина и два фургона. Появились снайперы и кинологи с собаками. На подходе были другие автомобили, и их проблесковые маячки залили зону доставки товаров зловещим свечением. Кеннет почувствовал, как у него похолодело внутри. Полицейские не станут выдвигать его на звание лучшего охранника года, если вдруг выяснится, что он поднял тревогу из-за сбоя в системе.

Из машины выскочил полицейский и подбежал к нему.

– Вы кто?

– Кентон.

– Старший?

Лайонел кивнул.

– Вы вызвали полицию?

– Да.

– Седьмой этаж?

– Отдел мебели.

– Пути доступа?

– Две лестничные клетки.

– Всего две?

– Секция отделена закрытыми дверями безопасности.

– А лифты?

– Отключены.

– Кто-нибудь из ваших сотрудников находится на лестницах?

– Да, это обычный порядок. Лестницы охраняются и выше, и ниже седьмого этажа.

– В таком случае, ведите.

Более тридцати полицейских, кинологи с собаками и сотрудники в штатском последовали за Кентоном по первому этажу к ближайшей лестнице. От них отделилась группа с дюжину человек и устремилась наверх. Оставшихся Кентон повел ко второй лестнице.

Подъем на седьмой этаж оказался для него испытанием на выносливость. И он с облегчением услышал команду остановиться между шестым и седьмым этажами. Но еще с большим облегчением заметил, что четверо из его людей находились именно там, где, как он заявил, они должны дежурить. Пока велись переговоры с группой на другой лестнице, появился шанс передохнуть.

– Опишите обстановку.

Как правило, полицейские снайперы хотят убедиться, какое им обеспечено укрытие. Человек из команды Кентона, бывший сотрудник управления уголовных расследований, здоровяк по фамилии Даймонд, доложил, как расставлена мебель на стендах неподалеку от лестницы. В эту смену Питер Даймонд отвечал за мебельный отдел.

Ах ты, паршивец несчастный, подумал Кенетон. Уж на что у меня в утробе плохо, но у тебя видок будет похуже.

Трое снайперов одолели последний пролет, а остальные заняли позиции ниже. Самое неприятное – ждать неизвестного в то время, как другие идут с этим неизвестным разбираться. Кто-то предложил Кентону жевательную резинку, и он с благодарностью принял ее. Нервотрепка продолжалась минут шесть, а затем из рации старшего раздался голос:

– Ничего.

На помощь были отправлены две собаки с кинологами. Еще несколько долгих мгновений тишины. Охранник Даймонд находился слева от Кентона. Сложил руки, сплетя, словно в молитве, пальцы, только побелели от напряжения ногти. Когда по хрипящей рации кто-то объявил: «Мы взяли злодея», Кентон замер.

– Скрутили? – уточнил старший.

– Идите, посмотрите.

– Уверены, что он один?

– Абсолютно.

Тон был обнадеживающий. Тем более странно – ведь напряжение достигло высшей точки. Полицейские и охранники универмага кинулись вверх по лестнице. Седьмой этаж был полностью освещен. Снайперы собрались у секции, где были выставлены кресла и канапе. Но никто не взял оружия на изготовку. Наоборот, держались так, словно собрались на вечеринку с вином и сыром. Двое сидели на ручках кресел. И никаких признаков арестованного. Кентона прошиб холодный пот, и он вместе с остальными приблизился к полицейским:

– Вы же сказали, что кого-то взяли?

Один из снайперов указал на диван. Черный, большой, с обивкой из рубчатого плиса – такой диван с удовольствием поставил бы в своей приемной любой рекламный воротила. С одного конца была навалена гора ярких подушек, и из-под нее выглядывало лицо – маленькой девочки, с челкой черных волос и азиатскими глазами. Кроме лица, ничего не было видно.

Кентон в изумлении уставился на нее.

– Вот так-так, – процедил старший полицейский.

## Глава вторая

– Понимаю расклад, – заявил охранник Питер Даймонд, отвечавший за отдел мебели в тот вечер, когда там обнаружили девочку. – Ты меня выставишь вон.

Расклад был совсем не в его пользу. Отнюдь не молод – сорок восемь лет. Женат. Проживает в Западном Кенсингтоне, бездетный. Бывший полицейский. Дослужился до чина суперинтенданта, но из-за разногласий с заместителем начальника полиции подал в отставку и ушел из управления Эйвона и Сомерсетшира. Недоразумение, комментировали знающие люди. Но Даймонд был слишком горд, чтобы проситься обратно на свое место. После ухода из полиции он сменил несколько работ и в итоге оказался в Лондоне в службе охраны универмага «Харродс».

– Мне не следовало бы это говорить, Питер, – произнес начальник службы, – но тебе чертовски не везет. Вообще, не считая данного дела, твой послужной список здесь можно назвать образцовым. Ты мог бы претендовать на более высокий пост.

– Порядок есть порядок.

– К сожалению, да. Что касается рекомендаций, мы не поскупимся, а в остальном…

– Иными словами, служба в охране исключается?

По лицу Даймонда трудно было судить, что он чувствует. У толстых – а он был толст – бывает выражение, когда кажется, будто они то ли злятся, то ли удивляются. Поди разбери, что именно.

Начальник с готовностью продемонстрировал, как ему неловко: покачал головой и развел руками – мол, ничего не могу поделать.

– Поверь, Питер, меня от всего этого воротит.

– Ладно, проехали.

– Я хочу сказать, что не уверен, что сам засек бы девчонку. Под подушками она была практически незаметна.

– Я поднимал подушки, – возразил Даймонд.

– Неужели?

– Когда совершал обход, ее там не было. Это точно. Я всегда там проверяю. Удобное место, чтобы спрятать устройство. Девчонка пряталась в другом месте, а туда забралась позднее.

– Как же ты ее пропустил?

– Скорее всего принял за дочь какой-нибудь уборщицы. Они иногда приводят с собой детей. Некоторые из них вьетнамки.

– Эта, думаю, японка.

– Думаешь? Разве никто не заявлял о пропаже ребенка?

– Пока нет.

– Девочка сказала, как ее зовут?

– С того момента, как ее нашли, не проронила ни слова. Перебрали много переводчиков, потеряли день, пытаясь хоть что-нибудь выудить, но она молчит.

– Может, немая?

– Судя по всему, нет. Но не произносит ничего вразумительного.

– Глухая?

– Нет, на звуки реагирует. Загадка.

– Надо отвести девочку на телевидение. Кто-нибудь ее узнает. Ребенок найден ночью в универмаге «Харродс». Такой сюжет пресса сразу подхватит.

– Естественно.

– Ты в этом вроде не уверен?

– Уверен, Питер, однако существуют другие, не менее важные соображения – наша репутация. Я не хочу объявлять на весь мир, что маленькая девочка проникла сквозь кордон нашей системы безопасности. А когда журналисты подкатят к тебе, буду признателен, если не станешь откровенничать с ними.

– По поводу чего? Системы безопасности? Не буду.

– Спасибо.

– Но полиции рот не заткнешь. У них нет интереса хранить историю в тайне. Пройдет немного времени, и кто-нибудь проговорится.

Начальник охраны вздохнул, повисло неловкое молчание.

– Так когда мне освобождать мой шкафчик в раздевалке? – спросил Даймонд. – Немедленно?

## Глава третья

Священник посмотрел в доверчивые глаза вдовы и поспешно произнес:

– Это еще не конец света.

Слова утешения были сказаны приятным летним вечером в гостиной загородного дома в Ломбардии где-то между Миланом и Кремоной. Пастырское попечение, как называл его отец Фаустини. Помощь потерявшим близких – священная обязанность служителя церкви. Слов нет, на сей раз пастырское попечение изрядно затянулось – перевалило на второй год. Но овдовевшая в двадцать восемь лет Клаудиа Коппи – особый случай.

Ее муж Джованни погиб совершенно нелепо – его ударило молнией на футбольном поле. «Почему она попала именно в него? – спрашивала Клаудиа. – Ведь кроме него там были еще двадцать один игрок, судья и два боковых. Неужели такова Божья воля? Убить из всех его одного?»

Отец Джованни каждый раз отвечал, что пути Господни неисповедимы. Клаудиа смотрела на него большими, темными, доверчивыми глазами – она работала моделью, – и он неизменно добавлял, что неправильно оставаться жить в прошлом.

Священник и молодая вдова сидели на возвышавшихся по периметру пола подушках. Клаудиа, как обычно, радушно откупорила бутылку «Бароло», вина с насыщенным вкусом из виноградников Маскарелло, и предложила сырные крекеры. Солнце только что закатилось, но включать электричество в такой великолепный вечер было бы святотатством. Сквозь открытые во внутренний дворик двери доносился крепчающий в остывающем воздухе запах стада. К вилле примыкал великолепный сад, орошаемый дождевальной установкой. Джованни не нуждался в деньгах – он хорошо зарабатывал в качестве фотографа журналов мод – и, когда обустраивал виллу, пригласил ландшафтного архитектора. Отдаленное расположение дома означало для отца Фаустини трехмильную поездку на мопеде, но он не жаловался. В свои сорок лет он обладал завидным здоровьем. Крепкий мужчина с жесткими, черными кудрями и густыми усами.

– Вам стало много лучше, – заметил он.

– Это показное, – произнесла вдова Коппи. – А внутри я очень напряжена.

– Правда? – Священник нахмурился, но лишь отчасти из-за беспокойства о ее внутреннем состоянии. Он порадовался, что в комнате стемнело и она не замечает его тревоги.

– Моя постоянная проблема – стресс, – объяснила она. – Проявляется в мышцах. Я ощущаю его в плечах, в верхней части тела.

– Как прежде?

Клаудиа промолчала. И отец Фаустини тоже напрягся.

– На прошлой неделе вам удалось добиться того, что я ощутила релаксацию, – сказала Клаудиа.

– Вот как?

– Это было настоящее чудо.

Он кашлянул в смущении от подобного определения.

– Изумительно, – добавила она. – Не могу передать, насколько лучше я себя ощущала.

– Это долго длилось?

– Четыре дня, святой отец. Мне больше некого молить.

Это прозвучало так, словно Клаудиа просила милостыню. Иногда отец Фаустини приносил покупки для престарелых членов своей паствы, часто собирал лекарства. Рассказывали, что он колол дрова и варил суп для попавших в трудное положение душ. Так что плохого в том, что он массирует больные плечи Клаудии Коппи? Лишь то, что это вызывает диссонанс в нем самом. Разве справедливо отказывать ей в христианской помощи только потому, что он сам морально и духовно слаб?

В последние две пятницы он оказывал ей подобную услугу. С готовностью поколол бы дрова, но центральное отопление дома вдовы работало на мазуте. Съездил бы за покупками, но все необходимое ей дважды в неделю доставляли из лучшего супермаркета Кремоны. У нее были садовник, повар и уборщица. И единственное, чем он мог ей помочь, – выполнить то, о чем она его просила. Несчастная молодая женщина не могла массировать свои плечи. Во всяком случае, не настолько эффективно, чтобы снять мышечное напряжение.

Был еще один фактор, который заставлял отца Фаустини колебаться. Раз в неделю в храме он выслушивал исповедь Клаудии Коппи. В последнее время она часто признавалась в том, что ее одолевают неблагочестивые мысли и плотские желания. Не в его правилах было интересоваться на исповеди деталями, если установлен факт греха. И он точно не знал, было ли это связано с его посещениями виллы.

– Я нашла нечто такое, что можно втирать, если вы не возражаете.

Священник нервно кашлянул и положил ногу на ногу. Это было нечто новое в их общении.

– Обезболивающий крем? – Он постарался сосредоточиться на процедуре мышечного массажа и вспомнил излюбленные футболистами составы. Некоторые так сильно воняли, что выжимали из глаз слезы.

– Скорее увлажняющий. Лучше для моей кожи. Хорошо разглаживает. Попробуйте. – Клаудиа капнула ему на руку какой-то состав.

Он тут же его стер.

– Пахучий.

– Отдает мускусом. Подержите баночку, а я пока сниму блузку.

– В этом нет необходимости, – быстро проговорил священник.

– Святой отец, она же шелковая, я не хочу испортить ее.

– Нет, нет, синьора, прикройтесь.

– Я еще даже не расстегнула пуговицы, – рассмеялась Клаудиа и добавила: – Неужели здесь так темно?

– Я не смотрел.

– Вот и хорошо. Тогда я подставлю вам спину.

Отец Фаустини услышал шорох материи, когда блузка соскользнула с ее плеч. Вот теперь перед ним возникла настоящая дилемма. Голос Клаудии звучал естественно и бесстрастно. Но сто́ит ему начать возражать, как ситуация перерастет в моральный кризис. Может показаться, будто он позволяет влиять на себя тому, что услышал от нее на исповеди.

– Только немного, – попросила Клаудиа. – Втирайте постепенно.

Прогнав тревоги, он зачерпнул пальцем состав и размазал по ладони. Клаудиа, как и обещала, уже подставила ему спину. Отец Фаустини нанес ей увлажнитель на шею.

– Ох, вы же сдернули бретельки!

– Ничего подобного, – возразил он. Но бретельки бюстгальтера как-то сами спали с ее плеч.

В прошлый визит его уговорили массировать сквозь футболку без втираний. Сегодняшний опыт был в новинку. Прикосновение к коже Клаудии волновало больше, чем Фаустини осмеливался признать. Он провел рукой по изгибу ее плеч и ощутил под пальцами теплоту. Плавность линий стала для него откровением. Добравшись до округлых оконечностей, замер.

– Блаженство, – выдохнула Клаудиа.

Через мгновение отец Фаустини опомнился и стал наносить увлажнитель на лопатки и позвоночник вплоть до самой шеи. Клаудиа наклонила голову вперед, и ее длинные темно-каштановые волосы упали ей на лицо. Отец Фаустини ощупал ее дельтовидные мышцы, размял, проверил границы. Несмотря на жалобы Клаудии на мучившее ее напряжение, все было достаточно подвижно, но он и не утверждал, будто обладает опытом массажиста.

– Дайте знать, если причиню неудобство.

– Помилосердствуйте, – пробормотала Клаудиа. – У вас потрясающие руки.

Он продолжал слегка нажимать у основания шеи, как вдруг вдова подняла голову и закинула волосы назад.

– Достаточно? – спросил отец Фаустини.

Он надеялся, что сеанс завершен. Прикосновение ее волос к тыльной стороне ладони вызвало ощущения, недостойные его сана. Но Клаудии Коппи достаточно не было. Она сказала, что все еще испытывает напряжение в руках ближе к плечам.

– Здесь? – уточнил отец Фаустини.

– Да, именно здесь. Не возражаете, святой отец, если я обопрусь о вас спиной? Так будет удобнее. – Клаудиа не стала ждать его согласия.

Уперлась затылком в грудь, волосы коснулись его щеки. В ту же секунду она схватила его руки, крепко сжала и потянула вниз.

Только теперь отец Фаустини заметил, что ее груди ничем не прикрыты. Она влекла его руки к ним. Священник сдался и, ощупывая запретные плоды сверху и снизу, восхищался их волнующей полнотой и безошибочно ощущал возбуждение женщины. Демон соблазна. Невероятным усилием прогнав плотские помыслы, он пробормотал:

– Не введи нас во искушение. – И отдернул руки так, словно обжегся.

Смущаясь, распрямился, вышел из патио и, не оглядываясь, двинулся вдоль стены дома, не ответив на вопрос Клаудии: «Вы придете в следующую субботу?» Он понимал: отныне от этого места следует держаться подальше. Ему показалось, будто за спиной раздались шаги. Неужели она его догоняла, по-прежнему с обнаженной грудью? Быстро, как только мог, отец Фаустини вывел мопед на дорогу и укатил прочь.

– Прелюбодей, – ругал он себя, перекрывая тарахтение мотора. – Слабовольный дегенерат, извращенец, мерзкий сексуальный маньяк. Жалкий грешник.

Свет фары метался по дороге, но священник едва соображал, куда едет. Все мысли были о собственном распутстве. Служитель Божий вел себя как скотина. Только намного хуже, поскольку был наделен разумом, способным подавлять первобытные инстинкты.

– Какая расплата ждет меня за это в Судный день? – спрашивал он себя. – Господи, помилуй меня, грешника!

Трудно сказать, в какой момент поездки отец Фаустини осознал, что перед ним возникло нечто. Ясно одно: он уже одолел какое-то расстояние, прежде чем обрел способность воспринимать что-либо еще, кроме угрызений совести. Вне всяких сомнений, возникшее было зрелищно: отец Фаустини смотрел вперед и видел огненный столб.

Ночное небо осветилось над Ломбардийской равниной, рассыпаясь сотнями светящихся огненных точек. Их извергала возвышающаяся над землей пламенная колонна метрах в трехстах впереди. Огонь был неестественным, поскольку имел цвет скорее зеленый, чем оранжевый – изумрудно-зеленый с вырывающимися наружу проблесками фиолетового, синего и желтого. Отец Фаустини не сомневался, что наступил Судный день. Иначе мог бы заподозрить: что-то добавили в «Бароло», которое он пил, поскольку невероятное сочетание цветов свидетельствовало о галлюцинации. Ему и раньше приходилось видеть большие пожары и грандиозные фейерверки, но ничего похожего.

Как еще мог поступить великий грешник в час расплаты, если не затормозить, упасть на колени и молить о прощении? Одновременно святой отец ощутил приступ паники и сожаление, что это случилось именно в тот вечер, когда он согрешил после целой жизни безупречного служения Церкви. Отец Фаустини упал на колени на грязной обочине, сцепил руки перед искаженным мукой лицом и воскликнул:

– Помилуй меня, Отче, я согрешил!

Он не мог допустить, что его моральное падение с Клаудией Коппи приблизило конец света. Решить, что тому виной несколько мгновений поглаживания женских грудей было бы самонадеянным, но он чувствовал грозный смысл причинно-следственной связи.

Отец Фаустини еще раз оглянулся и крепче сцепил руки. Пугающее состояние неба не менялось: всполохи огня чертили небосвод, как ракеты, оставляя хвосты из россыпи искр. Но пока не было видно ангелов мщения и других примет апокалипсиса. Он не слышал трубного гласа, но его уже ничто не удивляло.

Вместо этого появились две яркие точки света – настолько ослепительные, что заболели глаза. Гудение становилось все громче. Его источник оказался земным: в сторону священника со стороны огненного столба по дороге неслась машина с включенным дальним светом фар. Отец Фаустини знал, что люди в страхе бегут от гнева Господнего, но не сомневался, что они заблуждаются – спасения нет.

Так и оказалось.

Гул мотора нарастал, фары светили все ярче. В обычном состоянии отец Фаустини махнул бы водителю рукой, давая понять, что он ослеплен. Но теперь он был не на мопеде, а стоял на коленях на обочине. Слез с него, как только увидел огненный столб. А мопед остался там, где он его бросил, – стоял посреди узкого шоссе.

Машина неслась к нему. Отец Фаустини стиснул голову руками. Не было времени оттащить мопед с пути автомобиля. Оставалось надеяться, что водитель вовремя заметит препятствие и вильнет в сторону. За несколько мгновений до конца света вопрос, случится авария или нет – пусть даже со смертельным исходом, – представлял чисто теоретический интерес. Но отец Фаустини сознательно относился к безопасности и не перенес бы мысли, что по его вине погибли люди.

По правде говоря, водитель разделил бы с ним вину, поскольку ехал явно с превышением скорости.

Дальнейшее было скоротечным и разрушительным, хотя отец Фаустини воспринимал происходящее странным замедленным образом – так мозг приспосабливается к быстро надвигающейся опасности. Машина, не снижая скорости, летела на мопед, и только в последнее мгновение водитель заметил препятствие. Сработали тормоза, и скрип покрышек по асфальту напомнил рев сирены. Чтобы избежать столкновения, машина вильнула влево, и маневр удался. Но колесо задело отбойный камень, автомобиль потерял управление и отлетел к противоположной стороне. Отец Фаустини отметил, что это был большой, мощный седан. В глаза ударил белый свет фар и сразу сменился на красный – стоп-сигналы продолжали сзади гореть. Машина выскочила на полосу дерна, которая отделяла дорогу от поля, и задние фонари описали дугу. Несколько раз перевернулась – тонны металла подпрыгивали, словно игрушка, – пробила ограждение и скользнула на крыше на пахоту.

Один из задних фонарей все еще горел. Затем погас, выбросив сноп искр. От того, что только что было автомобилем, поднимался дым.

Ноги священника держали его не крепче только что сваренных макарон, но он поковылял к машине проверить, не сможет ли кого-нибудь вытащить, пока весь кузов не охватило пламя.

Вес шасси расплющил кабину. Священник встал на колени перед сдавленной щелью, которая раньше была водительским окном. Внутри маячила фигура с неестественно свернутой на сторону головой. Слишком поздно для обряда соборования. Рядом сидел пассажир – тоже мужчина – теперь наполовину вывалившийся из кабины. В буквальном смысле наполовину, поскольку нижняя часть туловища оставалась зажатой внутри, тело было разорвано пополам.

Священник перекрестился. Подкатила дурнота, но он понимал, что надо держать себя в руках. В воздухе несло бензином, и машина каждую секунду грозила превратиться в огненный шар. Отец Фаустини, стараясь разглядеть, нет ли в салоне живых, лег на живот. Его усилия оказались излишними: между разорванной обивкой сидений и смятой крышей не осталось ни сантиметра пространства. Когда он пытался подняться, справа раздался звук, подобный дыханию Господа. Это загорелся бензин.

Отец Фаустини рывком вскочил и бросился прочь. За спиной раздалось несколько хлопков, затем громоподобный удар – вероятно, взорвался бензобак. К этому времени он лежал в двадцати метрах ничком на земле. Некоторое время оставался неподвижным. Нервы на пределе. Говоря по правде, он даже всхлипывал. И не сразу вспомнил, что следует прочитать молитву. Для него авария превратилась в предвестье Судного дня.

Наконец отец Фаустини сел. Обломки машины еще горели, но не так сильно, как раньше. Пополз жирный, черный дым. Ноздри и горло забил едкий запах жженой резины. Он смотрел на пожар. На обгоревший, искореженный металл, почти ничем не напоминавший автомобиль.

Каждый его мускул дрожал. Он с трудом поднялся и, обойдя пожарище, направился к своему мопеду. Тот так и стоял невредимый посреди дороги свидетельством его глупости и вины в трагической аварии.

Ночное небо все так же расщеплял огромный огненный столб, который так приковал его внимание. Цвета своим блеском и разнообразием оставались неземными. Но отец Фаустини засомневался, было ли это предвестием Судного дня. Он не мог объяснить явление. Однако какая-то причина быть должна, но у него не осталось сил, чтобы ее искать.

Отец Фаустини оседлал мопед, завел мотор и поехал сообщать о случившемся.

## Глава четвертая

Субботнее вечернее представление в помещении нью-йоркской «Метрополитен-опера». Доминго и Френи поют перед полным, восхищенным залом. Подходит к кульминации сцена погребения заживо. Соединенные вышибающей слезу арией Джузеппе Верди «Прощай, земля» возлюбленные Аида и Радамес обнимаются в склепе, где их запечатает опускающаяся мучительно медленно каменная плита. Жрецы и жрицы ведут свой беспрестанный хор, а безутешная дочь фараона Амнерис молится за вечную душу Радамеса. В любой опере бывают моменты, когда никто не возражает, если соседи крутятся в кресле, пытаясь добиться лучшего обзора, или ерзают, давая отдых затекшим ногам. Но «Аида» завершается берущим за душу финалом, когда рабыня умирает на руках у Радамеса, и свет на сцене постепенно меркнет, символизируя наступление темноты в склепе. В этот момент зал от оркестровой ямы до шестого яруса охватывает почти осязаемая тишина.

По крайней мере, так должно быть.

Но в этот вечер в центре партера, где самые дорогие места, в самый душещипательный миг, перекрывая пение на сцене, раздался электронный сигнал. Он был намного громче, чем у будильников наручных часов, которые выключают перед входом в зрительный зал кинотеатров или театров. Какой-то вредитель пронес в оперу пейджер. Наиболее захваченные представлением зрители, не желая портить вечер, не обратили внимания на источник звука. Но не все оказались такими терпеливыми.

– Господи, да что же это такое? – воскликнул мужчина, хотя его голос только добавлял шума. Послышались советы:

– Да заткните вы его.

В третьем ряду, откуда раздался сигнал, седовласый мужчина в очках в черной оправе откинул полу смокинга, снял с пояса пейджер и нажал кнопку, выключающую пищалку. Инцидент продолжался не более шести секунд, однако он случился в самый неудачный момент.

Опустили занавес, певцов награждали аплодисментами, но в центральном партере на мужчину в третьем ряду смотрело не меньше людей, чем на Доминго на сцене. Нарушителю спокойствия доставались кинжальные взгляды презрения. Он громко хлопал и не сводил глаз с актеров, пытаясь игнорировать соседей. Но не мог ждать пощады. Ньюйоркцы отнюдь не славятся своей сдержанностью.

– Вот его бы я похоронил заживо!

– Почему пропускают таких идиотов?

– Я купил билет в чертову оперу, а не на деловую конференцию.

Идиот, о котором шла речь, продолжал энергично хлопать все шесть или семь выходов, пока в зале не начал меркнуть свет. Затем повернулся к своей спутнице – потрясающей внешности темноволосой женщине лет на двадцать моложе него – и попытался так увлечь ее разговором, словно ему и дела нет до всего остального Нью-Йорка.

Дама, к удовольствию покидающих зал зрителей, его не поддержала – она не желала покрывать промахи приятеля. Вскоре ее голос зазвучал громче, и обрывки фраз, когда она устроила своему спутнику головомойку, грозили сотрясти люстру.

– …никогда не испытывала такого унижения! И после этого ты думаешь, что я потащусь с тобой ужинать, а потом трахаться? Забудь!

Кто-то ее подбадривал:

– Молодец девчонка! Бортани его!

Именно так она и поступила – двинулась между рядов кресел, оставив кавалера смотреть ей вслед и качать головой. Он не стал догонять ее. Остался сидеть, благоразумно давая возможность тем, кому испортил настроение, покинуть зал. А когда никого из соседей не осталось, снова достал пейджер и набрал комбинацию цифр. Получив ответ на дисплее, запустил руку во внутренний карман, достал мобильный телефон и, не обращая внимания ни на кого, вытянул на всю длину антенну.

– Сэмми, дружок, когда ты пытаешься со мной связаться, выбирай время. – Слушая ответ, он удобнее устроился в кресле и положил ноги на спинку переднего ряда. – Черт возьми, я ради тебя же надеюсь, что эта новость потянет на девять и девять десятых по шкале Рихтера.

То, что ему сказали, видимо, взволновало Манфреда Флекснера. Он убрал ноги со спинки кресла и подался вперед, взъерошив волосы. Через шесть минут, качая головой и стараясь сохранять спокойствие, покинул здание и, оказавшись на площади, вдохнул свежий воздух. В этот вечерний час эспланада была запружена «соболями» и «норками»: балетоманы и публика из филармонии соревновались с любителями оперы, пытаясь первыми схватить такси. Флекснера на противоположной стороне улицы ждал лимузин с водителем, поэтому он был избавлен от необходимости с боем бросаться за каждой машиной. Но и домой пока не собирался.

Некоторое время Флекснер смотрел на подсвеченный прожекторами фонтан. За последние полчаса он успел прервать своим пейджером представление, лишиться спутницы и скатиться на сорок пунктов на международной фондовой бирже. Теперь ему требовалось выпить.


На следующее утро мир не стал счастливее. Он наблюдал, как растворяется с шипением в стакане на столе алказельцер и размышлял, почему все так происходит. Лекарственные препараты были сферой его бизнеса.

Бизнеса Манфреда Флекснера.

А вот теперь он пользовался препаратом конкурирующей фирмы. Всю жизнь Мэнни работал в ожидании дня, когда какой-нибудь лидер на рынке вроде алказельцера подставит ему плечо и обеспечит надежный сбыт продукции на обозримое будущее. Его история была типичной для парня из Нижнего Ист-Сайда, у которого варит голова. Он помаленьку зарабатывал таксистом, жил экономно и инвестировал сбережения. Рано, как все предприниматели, осознав, что личными силами и средствами всего не решить, взял в банке кредит и купил долю в предприятии по наклеиванию этикеток на упаковки с лекарствами. Мэнни успел захватить почти весь рынок, когда появились самоклейки, и накопил достаточно денег, чтобы заняться самими лекарствами. Шестидесятые и семидесятые годы были прибыльными для фармакологической индустрии. Флекснер приобрел несколько компаний в США и вышел на международный уровень, дальновидно покупая в Европе и Южной Америке. Один из его продуктов – капрофикс, средство от ангины, стал надежным источником дохода и стабильно продавался.

Затем наступил спад. Фармакологическая индустрия в большой степени зависит от разработки новых лекарств. Компании не способны выжить, если торговая сторона дела не подкреплена серьезными исследовательскими программами. В начале восьмидесятых годов работающие на «Манфлекс» ученые открыли новый антигистаминный препарат с перспективой применения против язвы желудка и двенадцатиперстной кишки. Его запатентовали и присвоили товарный знак фидоксин. Рынок противоязвенных лекарств огромен. В то время на нем властвовал тагамет компании «Глаксосмитклайн», оценки продаж которого перевалили за миллиард долларов. Был на подходе также зантак, он впоследствии стал самым продаваемым лекарством. Но и Мэнни Флекснер не дремал.

Первые опыты с фидоксином обнадеживали. Мэнни вложил много денег в разработку препарата и испытания в практических условиях, чтобы удовлетворить требования Федерального совета, рекомендовавшего Управлению по контролю за продуктами и лекарствами не выпускать в продажу без утверждения ни один препарат. К 1981 году компания «Манфлекс» готовилась обойти на миллиардном рынке своих конкурентов, но вдруг у принимающих фидоксин больных обнаружились отдаленные последствия. Любое лекарство обладает побочным эффектом, но серьезное нарушение работы почек недопустимо. Мэнни нехотя смирился с потерями и оставил проект.

Слишком многое было поставлено на этот препарат, и в восьмидесятые годы он не стал ввязываться в новые исследовательские разработки. Спад девяносто первого года ударил по «Манфлексу» больнее, чем по конкурентам. Лишь благодаря старому, испытанному капрофиксу компания удержалась в первой десятке в США, однако скатилась с четвертого на седьмое место. Если не ниже – Мэнни больше не хотел проверять.

Сегодня все и того хуже. Он держал в руке «Уорлд-стрит джорнал». Его акции рухнули в Токио и в Лондоне. А в чем причина?

– Грандиознейший фейерверк в истории, вот как они это называют, – сказал он своему вице-председателю Майклу Липману, бросая ему газету. – Представление на двадцать миллиардов лир. Можно было наблюдать за тридцать километров к югу от Милана. Это сколько по-нашему, Майкл?

– Около двадцати миль.

– Нет, в долларах?

– Не так страшно, как звучит. Приблизительно семнадцать миллионов баксов.

– Не так страшно, как звучит, – повторил Мэнни. – Целый завод превратился в дым, четверть наших итальянских владений!

– Страховка, – пробормотал Майкл Липман.

– Страховка покрывает здание завода и материалы. Но в том же здании находились исследовательские лаборатории. Велись испытания препарата от депрессии. Подчеркиваю: депрессии. Надеюсь, хоть что-нибудь из материалов сохранилось. Мне это очень нужно. Исследование невосполнимо, и рынок на это отреагировал. Есть новости из Италии? Неужели все превратилось в прах?

Липман кивнул:

– Час назад я разговаривал с Рико Виллой. Картина такая – гора белого пепла. – Он подошел к бару и взял бутылку виски. – Налить?

Мэнни покачал головой и показал алказельцер.

– Не возражаете, если я себе плесну?

Тридцати семи лет, ростом шесть футов и два дюйма, светловолосый, Майкл Липман был не таким вспыльчивым, как босс. Он был шведом, и, видимо, его шведская половина блокировала приступы ярости. Пришел в «Манфлекс» пять лет назад без всяких усилий со своей стороны – просто Флекснер в то время купил маленькую компанию в Детройте, которой тот управлял. Из всей компании Липман оказался единственным полезным приобретением – думающий, креативный, с хорошими организаторскими способностями. С крутым шефом у него сложились хорошие отношения, и через год его пригласили в правление.

– Никто пока не умер? – По тону Мэнни было понятно, что он ожидает самого худшего.

– Нет. Семеро госпитализировано, двое из них пожарные. Надышались дымом.

– Окружающая среда сильно пострадала?

Липман удивленно поднял брови. Он не замечал, чтобы босс симпатизировал «зеленым».

– Это может доставить нам серьезные неприятности, – объяснил Мэнни. – Помнишь Севезо? Пары диоксина? Это же было в Италии? На сколько миллионов пришлось раскошелиться владельцам, чтобы выплатить компенсацию?

Липман плеснул себе изрядную порцию виски.

– Пока никаких сообщений о ядовитых парах.

Лицо Мэнни слегка разгладилось. Он снял очки и протер их салфеткой с логотипом компании.

– Переживем, – уверенно заявил Липман. Способность утешать числилась среди его достоинств. – Нас потреплет. Рынок на неделю-другую опустит. Но мы достаточно крепки, чтобы справиться. Миланский завод – не самый главный источник дохода. Рико постоянно нам напоминал, что он нуждается в модернизации.

– Знаю, знаю. Мы собирались к концу года вложить в него средства.

– Но теперь приоритетными становятся два других завода неподалеку от Рима.

Мэнни снял очки и внимательно посмотрел на Липмана.

– Ты полагаешь, нам не следует восстанавливать предприятие в Милане?

– В нынешней экономической обстановке?

– Ты прав. Нужно сосредоточиться на том, что там осталось. А участок в Милане продать. – Взвесив возможности, Мэнни успокоился. – Необходимо, чтобы кто-нибудь отправился в Италию. Все урегулировал, разобрался с людьми, спас, что еще можно спасти. Кого предлагаешь? Может, Дэвида?

– Дэвида? – Липман был уверен, что босс поручит данное дело ему.

– Мой парень.

– Не вопрос.

Липман понимал, что отговаривать начальника не следует, хотя имел особое мнение о Дэвиде Флекснере-младшем. Ни при каком полете фантазии нельзя было заметить, чтобы сын разделял энтузиазм отца к миру бизнеса, хотя тот лелеял надежду, что отпрыск когда-нибудь войдет во вкус и станет приносить пользу. После четырех лет в бизнес-школе и трех лет в их компании Дэвид, казалось, должен быть готов к ответственному заданию. Однако в действительности вся его энергия направлялась на любительские киносъемки.

Ближе к полудню экраны в зале по соседству с кабинетом Мэнни Флекснера стали демонстрировать улучшение рейтинга компании. Следуя примеру Токио и Лондона, Уолл-стрит скорректировал первую реакцию на известие о пожаре в Италии. Группа компаний «Манфлекс» продемонстрировала резкое падение, но оно оказалось не катастрофическим.

Мэнни подтвердил твердость своих намерений, позвав сына на ланч во «Времена года». Он был дважды разведен и жил один. Хотя на самом деле в его доме в Верхнем Ист-Сайде менялись чередой женщины, которых он приглашал поужинать в лучшие рестораны, а потом они оставались у него на ночь. Уж он-то представлял, где можно хорошо поесть. А диета помогала Мэнни сохранять форму. Ему исполнилось шестьдесят три года.

А вот ланчи являлись исключительно деловыми мероприятиями.

– Рекомендую лососину под сладким горчичным соусом. Или салат из утки с маринованной вишней. Нет, лучше лососину. Слышал о пожаре в Милане?

Его сын явно не открывал деловые страницы газет, если вообще их читал. Дэвид миновал стадию юношеского сопротивления родителям. Теперь это был бунтарь-переросток с крашеными светлыми волосами до плеч. По мнению Мэнни, белокурые волосы никак не шли к еврейскому лицу сына. Его темно-зеленый вельветовый пиджак был уступкой ресторанной традиции. На заседания правления Дэвид часто являлся в футболке.

Мэнни сообщил ему печальные факты и поведал о своих планах, как следует уладить итальянскую проблему.

– Ты хочешь, чтобы я туда поехал, папа? – насторожился Дэвид. – Это будет непросто. Когда?

– Не возражаешь, если прямо сегодня вечером?

Обаятельная улыбка сына выражала одновременно согласие и неприятие.

– Ты шутишь?

– Абсолютно серьезен. Две сотни людей остались без работы, надо разбираться с профсоюзом.

– Да, но…

– Оформить страховое требование и, если я правильно понимаю, разобраться с судебными исками. Такие проблемы, Дэвид, если ими не заниматься, сами не решаются.

– А на что Рико Вилла? Он на месте и говорит по-итальянски.

Мэнни поморщился и пожал плечами:

– Рико не способен справиться с юношеской командой по софтболу.

– Ты мне предлагаешь отправиться в Милан и все там разрулить?

– Только указать тамошним людям на факты, вот и все. То место, где они работали, превратилось в груду пепла. Восстанавливать завод мы не станем. Если кто-нибудь захочет переехать в Рим, организуй. Поговори с бухгалтерами о размерах выходного пособия. Выплатим все, на что способны. Мы не людоеды.

Дэвид вздохнул:

– Папа, я же не могу здесь все бросить.

Мэнни ожидал нечто подобное, однако изобразил удивление:

– Сынок, ты о чем?

– У меня есть обязательства. Я давал обещания людям. Они от меня зависят.

Отец пристально посмотрел на него:

– Твои обязательства имеют хотя бы отдаленное отношение к компании «Манфлекс»?

– Нет, – покраснев, признался Дэвид. – Это касается съемок фильма. У нас есть график.

– М-м-м…

– Определенное время в зоопарке в Бронксе.

– Снимаешь зверушек? Мне показалось, ты сказал, что у тебя есть какие-то обязательства перед людьми?

– Я имел в виду свою группу.

Мэнни готов был взорваться, но за секунду до вспышки подошел официант, и отец с сыном, заключив перемирие, обсуждали, что заказать. Дэвид дипломатично выбрал лососину, которую рекомендовал отец. Нечего еще и на этом наживать неприятности. Когда официант удалился, Мэнни решил зайти с другой стороны:

– Некоторые из самых лучших фильмов, какие мне пришлось посмотреть, снимались в Италии.

– Разумеется. Итальянский кинематограф всегда был на уровне. «Похитители велосипедов», «Смерть в Венеции», «Сад Финци-Контини».

– «За пригоршню долларов».

– Это из спагетти-вестернов.

Мэнни кивнул и великодушно продолжил:

– Покрутись среди этих ребят. Задержись на пару недель. Разберись в Милане, и ты свободен как ветер. Прокатись в Венецию. Разве не разумное предложение?

Подобная щедрость со стороны трудоголика заслуживала мгновения откровенности, и Дэвид наконец признался:

– Я понимаю, папа, ты хочешь, чтобы я пошел по твоей стезе. Но скажу тебе вот что: фармацевтическая индустрия мне скучна до поросячьего визга.

– Ты мне ничего подобного не говорил.

– Ты бы не принял.

– Все потому, что ты не желаешь даже попробовать себя в бизнесе. Знаешь, фармакология – самая требовательная отрасль индустрии. Ты либо впереди других игроков, либо мертвец. Дело в новых лекарствах и завоевании рынка.

– Это мне известно.

– Один прорыв, единственный препарат может изменить жизнь. Это и есть тот драйв, который мною движет.

– Изменить жизнь больного?

– Естественно. Что хорошо для больного, хорошо для моего баланса.

Он подмигнул, и сын невольно улыбнулся. Этика показалась ему сомнительной, зато подкупала объективность.

– Группы исследователей подобны лошадям. Хочется иметь их как можно больше. Время от времени кто-нибудь совершает открытие. Но не надо обольщаться: пусть ты получил новый препарат, но чтобы его продать, требуется одобрение правительства. – Глаза Мэнни блеснули при мысли о вызовах профессии. В последнее время улыбка появлялась на его лице редко – чаще пробегала тень, как у человека, который когда-то обошел своих конкурентов, но теперь потерял навык. – Патенты раздают не в два счета – необходимо представить нечто действительно новое. Мои исследователи работают по всему миру, и каждое мгновение может появиться лекарство против какой-нибудь смертельной болезни.

Дэвид кивнул:

– На миланском заводе тоже велись серьезные разработки.

– Ты знаешь больше, чем говоришь, – одобрительно заметил отец.

– Ты считаешь, я справлюсь с этим делом?

– Поэтому прошу тебя поехать в Милан. – Мэнни дал знак сомелье. Выбрал бордо и продолжил: – Катастрофа в Италии меня потрясла. Я всегда считал, что некто наверху меня поддерживает. Понимаешь, я о чем? Не следует ли мне подумать уйти на покой?

– Бред, папа. Кто, кроме тебя, способен руководить шоу? – Дэвид заметил испытующий взгляд отца и испугался. – О, нет. Совсем не моя сфера. Я много раз говорил тебе, что сомневаюсь, верю ли во все это. Если бы речь шла только об изготовлении лекарств для помощи больным – это одно. Но нам обоим известно, что это далеко не так. Пиар, задабривание банкиров и политиков, подсчет чистой прибыли.

– Назови мне хотя бы одну деловую сферу, где этого нет. Таков мир, в котором мы живем, Дэвид.

– Согласен. Но прибыль приносят не те лекарства, какие лечат болезнь. Возьмем, к примеру, артрит. Если найдется средство, способное излечить его, исчезнет рынок. Поэтому мы изобретаем лекарства, лишь облегчающие боль. Они немногим отличаются от аспирина, однако в пятьдесят раз дороже. Сколько миллионов тратится в данный момент на подобные суррогаты-аналоги от артрита?

Мэнни промолчал, но с удовольствием отметил, что сын знаком с профессиональным жаргоном. Суррогаты-аналоги – слегка видоизмененные оригиналы, производимые, чтобы обойти законодательство. Только для лечения артрита их наберется более тридцати.

Дэвид начинал злиться:

– А сколько денег вкладывается в лекарства от серповидноклеточной анемии? Заболевание распространено в странах третьего мира, так что на нем много не заработаешь.

– В твоем возрасте я тоже был идеалистом, – произнес Мэнни.

– А сейчас прибавишь, что живешь в реальном мире. Но это не так, папа. Пока что-нибудь вроде СПИДа само не привлечет к себе внимания, ты не замечаешь реального мира. Я говорю не о тебе конкретно, а обо всей индустрии.

– Неправда. Индустрия достаточно быстро ответила на угрозу СПИДа. Компания «Уэллком» в кратчайшие сроки запатентовала ретровир.

– Да. И повысила стоимость своих акций до двухсот пятидесяти процентов.

Мэнни пожал плечами:

– Законы рынка. «Уэллком» первой предложила замечательный препарат.

Дэвид развел руками, давая понять, что в данном пункте он согласен с отцом.

Подошел официант и налил Мэнни немного вина на пробу. Тот кивнул и лукаво покосился на сына:

– Да, ты знаешь больше, чем кажется. Станешь председателем и тогда, если захочешь, привнесешь в фармацевтическую индустрию элементы этики.

Дэвид улыбнулся. Отец до сих пор сохранил в себе нахрапистость нью-йоркского таксиста.

– Сейчас закажем тебе билет на миланский рейс. – Мэнни достал из кармана мобильный телефон.

## Глава пятая

Кенсингтонская библиотека была построена в 1960 году, но в справочном зале наверху царила явно викторианская атмосфера. На полу приводящий в уныние оливковый ковер, стулья обиты темной кожей. Повсюду таблички – предостережения против воров-карманников и просьбы сообщать администрации, если читатели заметят портящих или уносящих газеты. Сказать по правде, газеты были нарасхват. На просьбу выдать поступающую в середине дня «Ивнинг стандард» отвечали отказом. Но не потому, что в содержании было нечто недозволенное. Просто ее сразу уносили из открытого доступа. Библиотекари с двух часов подмечали мужчин с горящими глазами, которые жаждали первыми прочитать объявления о продаже подержанных машин, информацию о собачьих бегах или предложения о найме.

Питер Даймонд – бывший сотрудник службы безопасности универмага «Харродс» – стал одним из тех, кто ищет работу. Дождавшись очереди на «Стандард», водил пальцем по колонкам. И если бы наткнулся на предложение, которое ему бы подходило, то немедленно бросился бы к ближайшему телефону. Большинство объявлений было составлено в дружеском стиле: «Позвоните Мэнди» или «Наберите Триш». И читающий невольно представлял на другом конце линии добродушного кадровика, готового уговаривать кандидата приступить к работе с зарплатой в тридцать тысяч с премиями и пенсией. Но сегодня в Лондоне не нашлось ни Мэнди, ни Триш, которым бы понадобился бывший детектив, недостойный даже охранять универмаг.

Даймонд оставил объявления. Под заголовком «Отчаяние потерявших работу лондонцев» «Стандард» рассказывала об очередном взлете безработицы. Но на Кенсингтон-Хай-стрит отчаяния не наблюдалось, если не считать поникших плеч самого Даймонда. На тротуарах стояли и взмахом руки подзывали такси молодые женщины с набитыми покупками полиэтиленовыми сумками из супермаркетов. Мужчины средних лет в дизайнерских спортивных костюмах трусили в сторону Холланд-парка. В итальянском ресторане «Галлодоро» на противоположной стороне улицы обедали.

Последние семь месяцев Даймонд с женой Стефани ютились в цоколе на Эдисон-роуд – улице с односторонним движением, где шум без двойного остекления и затычек в ушах невозможно переносить. Гнилые рамы трехэтажного оштукатуренного дома постоянно дрожали. Напротив возвышался массив церкви Святого Варнавы – закопченного здания с четырьмя башенками по углам, которое при самом буйном воображении не назовешь красивым, хотя внешняя чистка могла бы сделать его пригляднее. Кто-то, пытаясь отвлечь внимание от глубоко въевшейся грязи, выкрасил двери в броский темно-синий цвет. Но из дыры Даймондов их не было видно. Кроме церковных башенок, оттуда можно было посмотреть на верхние этажи многоквартирного дома. Разительный контраст с видом на Джорджиан-Бат из их прежнего жилища, где они обитали год назад.

Чтобы не сидеть без дела, Даймонд покрасил стены и потолок своей квартирки в цвет, который на карте красок называется «лимонным». Вывернул все ящики и шкафы, смазал каждую петлю, почистил трубу, проверил электропроводку, сменил душевые насадки и краны, положил под двери уловители сквозняков. Но его достойный восхищения порыв принес больше вреда, чем пользы, – краску и смазочное масло Питер разнес на подошвах своих ботинок по всему дому, краны потекли хуже прежнего, двери перестали закрываться, сажа при каждом порыве ветра падала в гостиную, кот переехал жить в сушильный шкаф.

Стефани, если бы могла, составила бы компанию коту. Два дня в неделю она работала в магазине фонда «Спасите детей», а недавно, только чтобы уходить из дома, довела это количество до четырех. Желая остановить порыв домашнего мастера, Стефани стала приносить Питеру картинки-пазлы. Их отдавали в дар люди, и муж собирал пазлы, чтобы перед тем, как выставить на продажу, убедиться, что все детали на месте. Идея оказалась не настолько удачной, как показалась сначала. Однажды Стефани проснулась в четыре часа утра оттого, что что-то впилось ей в спину.

– Какого дьявола? – Она включила прикроватную лампу.

Муж повернулся:

– Знаешь, это что? Угловой элемент, который я вчера потерял.

– Питер!

– Хочешь, заварю чай?

Стефани помнила, какой стал чай на вкус с тех пор, как муж снял накипь в чайнике.

– Нет. Давай спи.

– Ума не приложу, почему из всех возможных мест он объявился именно здесь.

– Забудь.

– Ты не спишь, Стеф? – спросил он через несколько секунд.

– Нет, – вздохнула жена.

– Я все думаю о том ребенке.

– О каком ребенке?

– О японской девочке, которую я проморгал. Почему ее там бросили? Хорошо одета. Ухожена. Не похоже, чтобы о ней не заботились.

– Наверное, убежала из дома.

– И оказалась на седьмом этаже в «Харродсе»? Не могу поверить.

– Сколько ни рассуждай, правды не узнаешь. – Стефани зевнула и добавила: – Ты за нее не в ответе.

– Справедливо.

Питер помолчал. Жена почти заснула, когда он снова заговорил:

– Должен же быть способ держать все фрагменты в одном месте.

– Что?

– Я о пазлах. Мог бы помогать в самом магазине…

Она села в постели.

– Даже не думай!

– Я только хотел сказать, что мог бы заниматься ими в магазине, и, если потеряется фрагмент, я буду знать, что он никуда не делся и где-то там.

– Попробуй переступи порог, и я тебя прикончу! Тебя вынесут вперед ногами, Питер Даймонд!

Смелое заявление, учитывая, что Стефани весила всего девяносто восемь фунтов, а муж двести пятьдесят два. Но она понимала, какой урон он может без всякого злого умысла нанести магазину, если его туда допустить. Когда выходила замуж, знала, что это не человек, а тридцать три несчастья. Косолапый и косорукий. Как правило, толстяки умеют изящно двигаться. Ее муж к таким не относился. На все натыкался, сшибал. На улице бордюрных камней не замечал, а собачьи испражнения словно манили его.

– Старею, ну и плевать, – заявил Питер утром за завтраком.

– Напрашиваешься на комплимент? – усмехнулась Стефани.

Питер пожал плечами.

– Так и быть, скажу. Ты не настолько старый.

– Старый для работы. Факт.

– Выкинь из головы!

– Обрати внимание, какие очереди за пособиями по безработице. Стоят люди моложе меня. Намного моложе. Дети после школы.

Стефани положила ему на тарелку бекон с прослойками жира.

– Могло быть и хуже.

– То есть что одним из безработных детей мог быть стать наш?

Она отвернулась, и Питер выругал себя за бестактность. Во время первого замужества за управляющим магазином у Стефани трижды случались выкидыши. И в браке с ним она тоже потеряла ребенка. Из-за осложнений пришлось удалить матку. В начале семидесятых годов хирургическое вмешательство считалось панацеей от всех бед. Стефани лишилась способности рожать, но не материнского инстинкта. Еще до брака с Питером взялась руководить группой младших девочек-скаутов и делала это лучше, чем мог бы пожелать сам основатель скаутского движения лорд Баден-Пауэлл. Старалась быть второй мамой девчонкам, на которых родители не обращали внимания. Они уже выросли, но Стефани до сих пор пишет им письма.

Питер накрыл ее руку своей ладонью:

– Извини за прошлую ночь, любимая.

Жена недоуменно посмотрела на него.

– В кровати.

Ее глаза округлились.

– Деталь от пазла.

– Ах это, я совсем забыла, – рассмеялась она. – Решила, что ты о чем-то ином.

После недели дождей и пасмурного неба день выдался погожим, и Даймонд решил не толкаться в очереди в библиотеке, а купить «Ивнинг стандард» и почитать в Холланд-парке. Не найдя ничего для себя полезного в рубрике объявлений, он отложил газету и, купаясь в солнечных лучах, сидел на деревянной скамейке напротив пруда у оранжереи. Смотрел, как люди выгуливают собак и толкают коляски с детьми вдоль арочной стены Холланд-хаус. У всех, кроме него, был какой-нибудь предмет – причина прийти в этот парк: модель самолета, теннисная ракетка, фотоаппарат, палка с заостренным концом, чтобы подбирать бумажки с земли.