# Небьющееся сердце

Инна Юрьевна Бачинская

Бывшему библиотекарю Оле из-за безденежья пришлось устроиться официанткой в кафе. Постепенно она привыкла к новой работе, у нее даже появился поклонник – постоянный посетитель, симпатичный молодой человек. Поэтому у Оли не возникло и тени сомнения, когда однажды дождливым вечером парень предложил ее подвезти… Очнулась Оля связанной у него дома, и намерения ее поклонника явно были далеки от романтичных. Никто не знал, где она, и надеяться было не на что, но спасение все же пришло – в квартиру ворвался таинственный незнакомец, одним ударом уложил похитителя и освободил девушку. Благодарность Оли не знала границ, ради нового знакомого, Сергея, она была готова на все. Лишь спустя некоторое время она заподозрила неладное – слишком темными и непонятными оказались дела, которыми занимался Сергей, и она явно не сможет остаться в стороне…

> Все действующие лица и события романа вымышлены. Всякое сходство их с реальными людьми и событиями абсолютно случайно.

> Автор

> Если бы в один прекрасный день природа захотела раскрыть нам свои тайны, и мы увидели бы воочию те средства, которыми она пользуется для своих движений, то – боже правый! – какие ошибки, какие заблуждения мы обнаружили бы в нашей жалкой науке! Берусь утверждать, что ни в одном из своих заявлений она не оказалась бы права. Поистине. Единственное, что я сколько-нибудь знаю, – это то, что я полнейший невежда во всем.

> Мишель Монтень. Опыты. Кн. 2, гл. 2. Апология Раймунда Сабундского

> © Бачинская И.Ю., 2017

> © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

## Пролог. Женщина под дождем

Улицы поселка были пустынны; редкие фонари слабо освещали дорогу, неровные тротуары и заборы, за которыми угадывались деревья. Поздние сентябрьские сумерки, темные окна домов – то ли там никто не жил, то ли жители уже улеглись, – и слабый, нерешительный дождь в листьях деревьев, в траве рождали ощущение тоски и безотчетной тревоги. Было удивительно тихо – казалось, и дома и деревья затаились и внимательно наблюдают за чужим человеком, попавшим сюда в такое время неизвестно по каким тайным и темным делам. А чужой человек, женщина, отпустившая такси за два квартала до нужной улицы – на всякий случай, – медленно шла вдоль бесконечного забора, пытаясь рассмотреть номера на домах в поисках нужного семнадцатого. Дома на улице были старой застройки, одно- и двухэтажные, в основном деревянные. Из трещин в асфальте мощно тянулись белесые стебли полыни, крапивы и тонкие тугие стрелы подорожника. Казалось, место это давно брошено и обезлюдело. Вдруг впереди раздался грохот распахнувшейся двери, послышались громкие голоса, женский смех. Сноп света из дома упал на крыльцо и осветил улицу. Женщина от неожиданности прижалась к забору. Из калитки вышли несколько человек – видимо, хозяева провожали гостей. Последние недосказанные слова, похлопывания по плечу, напутствия, просьбы передать привет Федору и Гале, фырканье автомобильного мотора, который не хотел заводиться, – и улица опустела.

Если бы ее спросили, почему она прячется, она не сумела бы ответить. Инстинкт, наверное… А также тревожное ожидание беды и чувство страха, постоянное, непреходящее чувство страха… после короткой передышки, радостного ожидания и надежды. События последних дней, страшные и непонятные… Как будто лавина обрушилась, захватила ее и несет неизвестно куда! И постоянное ощущение, что она не одна, что за ней наблюдают, что преследователь уже рядом. Ей несколько раз снился человек, которого она увидела тогда у дома… который пришел за ней. Она узнала его, хотя видела всего один раз в жизни. Он приходил к ней в ночных кошмарах – высокий, чуть сутуловатый, руки в карманах. Он молча смотрел на нее и улыбался хищной улыбкой, похожей на оскал черепа. Глаз его не было видно в темных и страшных ямах глазниц, светлые волосы падали на лицо…

Она заставила себя выйти из тени. Еще несколько зданий, и наконец она у цели. Двухэтажный кирпичный дом в глубине сада за высоким забором. Полуоткрытая калитка, на которой белой краской выведена большая цифра семнадцать. Она проскользнула в сад и пошла к дому по узкой выщербленной кирпичной дорожке. В запущенном саду было еще темнее. Мокрые ветки деревьев нависали над дорожкой, и ей приходилось наклоняться, чтобы не задеть их. У самого крыльца она остановилась, раскрыла сумочку и, нащупав холодный металл пистолета, перевела дух.

– Успокойся, – сказала она себе, – еще немного – и все будет кончено. Совсем немного… И тогда… Что тогда? Свобода? Не знаю, может, и свобода… Ты это сделаешь! – приказала она себе спустя несколько мгновений. – Ты должна это сделать. А после того, как ты это сделаешь, – исчезни, растворись, перестань быть… Господи, помоги мне!

Свет из верхнего, единственного освещенного окна падал на ветхую парадную дверь. Женщина толкнула ее и вошла внутрь, споткнувшись о коврик у порога. В коридоре было темно, как в склепе, и пахло пылью, гниющим деревом и кошками. На площадке между этажами угадывалось длинное узкое окно, единственное серое пятно в абсолютном мраке. Она замерла, прислушиваясь и привыкая к темноте. Через некоторое время она стала различать предметы вокруг. Коридор был забит хламом: сундуки, ведра, стопки связанных журналов, детские санки, горка кирпича… Как удачно, что она ничего не опрокинула! Странно, что нет света. Она осторожно ступила на ступеньку лестницы, ступенька издала оглушительный скрип, и женщина снова испуганно замерла. Сбросила туфли и, держа их в руке, пошла наверх босиком. Четвертая квартира… кажется, направо. Через окно над дверью пробивался слабый свет из прихожей. Она положила палец на неясно белеющую кнопку дверного звонка. Потом, вспомнив, что стоит босиком, торопливо обулась. И позвонила. Было так тихо, что она услышала звонок внутри квартиры. И… ничего не произошло. Ни звука, ни движения в ответ. Она снова нажала на кнопку звонка. И снова ничего. Спит? Ушел? Он не мог уйти! Сказал, что будет ждать…

Ей почудилось слабое колебание воздуха, легкое дуновение от двери и, прежде чем она сообразила, что это может значить, она толкнула дверь. Дверь была не заперта и легко подалась. Она вошла в захламленную прихожую. Прислушалась. Неподвижная тишина закрытого помещения. Помещения, где никого нет.

– Не может быть, – подумала она, подбадривая себя, – он не мог уйти, да и дверь открыта. Простите, – обратилась она к пустоте, – здесь есть кто-нибудь? Это я вам звонила… час назад, и вы сказали…

Тишина в ответ. Где-то с обреченной равномерностью капала вода из крана, словно отсчитывая секунды до… Чего?

Что же делать? Инстинкт подсказывал ей, что нужно бежать. Мигающая красная лампочка.

– Глупости, – сказала она себе, – куда он мог деться? Он здесь… уснул… задремал…

Она добралась до двери, единственной, из-под которой пробивался свет, и осторожно постучала. Не услышав приглашения войти, она тем не менее нажала на дверную ручку и вошла. Оранжевый шелковый абажур с длинной бахромой бросал неяркий теплый свет на стол в центре комнаты, накрытый к чаю: чашки, конфеты и печенье в плетеной корзиночке, серебряные ложечки, розетки с медом. Чайник на керамической подставке. Мирная и спокойная картина. Она машинально дотронулась до остывшего чайника. На одной из чашек – розовая полоска. Губная помада? Она поднесла чашку к глазам – действительно губная помада! Женщина с облегчением рассмеялась: вот и объяснение! Хозяин пошел проводить гостью. Ничего, она подождет. Тут много картин, необычная мебель, старинный хрусталь за стеклом горки, масса безделушек: фарфоровые пастухи и пастушки, дамы в высоких париках, охотники с собаками и целая коллекция старинных фаянсовых пивных кружек с оловянными крышками. Она обогнула стол и увидела мужчину, лежавшего на полу около дивана. Застыв от ужаса, не в силах пошевелиться, она смотрела на повернутое к ней неестественно запрокинутое лицо, длинные седые беспорядочно разметавшиеся волосы и ярко-красное пятно на тусклом узоре бежевого ковра. Голубые глаза его были широко открыты и смотрели прямо на нее. И еще ей показалось, что мужчина улыбается…

Вдруг шевельнулась портьера, и женщина закрыла рукой рот, чтобы не закричать… Из-за портьеры появился большой серый кот, подошел к ней и, подняв морду, мяукнул. Порыв ветра надул парусом гобеленовую ткань… видимо, окно было открыто, и в комнату вместе с запахом мокрой травы ворвался ровный и тяжелый шум дождя…

Бежать! Скорее! Она метнулась к двери, но тут некий звук снаружи привлек ее внимание. Подбежав к окну, она осторожно выглянула на улицу. Из черной машины, остановившейся у калитки, выходили люди. Человек, показавшийся ей непомерно большим, что-то говорил, указывая на дом. Поздно!

Дальнейшее происходило словно в ночном кошмаре, словно вел ее кто-то, помимо ее воли и сознания. А она, как кукла на веревочках, подчинялась движениям водящей руки. Расплескав недопитый чай, она схватила чашку со следами губной помады и запихала в сумку. Носовым платком протерла дверную ручку. Оглянулась вокруг, высматривая следы возможного беспорядка и лихорадочно вспоминая, к чему еще прикасалась. Потом бросилась к окну, взобралась на подоконник и скользнула наружу, на широкий выступ, проходящий под окном. Оттуда – на пожарную лестницу, мокрую и скользкую, и вниз!

Почувствовав под собой твердую землю, она, спотыкаясь о корни деревьев, цепляясь за стебли растений и уворачиваясь от мокрых веток, хлеставших по лицу, с ужасом ожидая услышать звуки погони за спиной, крики людей и лай собак, бросилась в глубину сада, туда, где, далеко впереди, светились окна соседнего дома.

За спиной было тихо. Равномерно шумел дождь, поглощая все звуки и надежно скрывая все следы. В самом конце сада она перебралась через невысокую изгородь, пробежала по темной дорожке к калитке и, остановившись, прислушалась. Потом, поправив волосы и одернув юбку, достала из сумочки, которую тесно прижимала к себе, зонтик, раскрыла его и, перебросив через плечо ремень сумочки, быстро пошла прочь. А меж тем сзади началось движение, раздавались голоса, замелькали огни…

Скоро женщина свернула за угол, вышла на соседнюю улицу, где горели фонари и попадались редкие прохожие, свернула еще раз, и еще раз, и, наконец, чуть замедлив шаги и прикрываясь зонтиком, вышла на центральную улицу и смешалась с толпой.

## Часть первая. Время разбрасывать камни

### Глава 1. Арнольд и Марта

– Я убью эту суку! Я ее убью! – Арнольд сжал кулаки, заскрежетал зубами, как злодей в исполнении провинциального актера, и с ненавистью выпустил воздух через нос. – Убью! Вдыхаю – зелень лета, небо, траву, цветы; выдыхаю – черный дым, запах… запах… чего? Тухлых яиц? Фу! – Он на мгновение задумался и забормотал снова: – Выдыхаю… в прошлый раз было сбежавшее молоко, а сейчас… Юрий Леонидович говорит, что каждый раз нужно выбирать новый запах… запах… черт бы его побрал, этого долбаного психоаналитика с его дурацкой вонью… Перегара! Дерьма! Вдыхаю запах мяты, розы, травы… все равно ненавижу! Листьев, яблок, мяты, роз, травы… э-э-э… листьев, яблок, выдыхаю – перегар, при чем тут перегар? Дурацкое упражнение! За такие деньги этот психошарлатан мог бы придумать что-нибудь поприличнее. Выдыхаю – перегар, тучу перегара, черный дым, вонючий, мерзкий, из трубы… Из какой трубы? О чем я? Да! Я убью эту дрянь, шлюху, стерву… что еще? Или кого еще? Когда надо, никогда не вспомнишь. Неряху! Мою жену Марту! Я ее все равно убью! Я ее сброшу в пропасть! Нет, я хочу видеть, как она будет… я хочу это видеть! Я лучше толкну ее под поезд в метро! И буду смотреть, как ее размажет по рельсам… И буду спрашивать у всех: «Господа, господа, вы не видели моей жены? Вот только минуту назад была здесь, со мной. И исчезла. Где же она? Марта, ау, Марточка!» И буду смеяться неслышным внутренним смехом.

Или с балкона! Или… или… не важно! Придушу подушкой! Или шарфом! Нет, нельзя! Юрий Леонидович сказал не смешивать в кучу. Сегодня я ее сбрасываю! С крыши! Она летит! Развеваются прекрасные одежды. Я смотрю, как она парит, большая красивая птица, сова… ворона… корова… и… бряк! На асфальт! Подскочила, и снова… на асфальт! Ах! А кто это там так красиво лежит на асфальте, как цветок? Мартовский цветочек! Это жена моя, Марта! Моя бывшая жена Марта! Нечаянно упала с крыши, с двадцатого этажа, лежит на асфальте и не шевелится. Притворяется, наверное. А я – свободен, спокоен и печален. Осиротевший муж! Не каждый день жены падают с тридцатого этажа. Тем более с пятидесятого. Но – жизнь есть жизнь. Живем дальше. Жизнь продолжается. Игра продолжается. Делайте ваши ставки, господа!

Так, кажется, подействовало. Теперь виски в рюмашечку и соленый орешек! Арнольд наливает в серебряную рюмочку виски из четырехугольной бутыли, достает из пакетика орешек, вытягивает руку и растопыривает пальцы – дрожат… но меньше!

– Как она меня сегодня довела! Стервида! Так и залепил бы по физии! Ну, ничего, за мной не пропадет. Я ее все равно приложу когда-нибудь. Упрямая с-у-у-ка! – С блаженным стоном он опрокидывает рюмку и бросает в рот орешек. – Нет, все-таки жить хорошо! А хорошо жить – еще лучше! – замечает философски, откидываясь на спинку кресла, закрывая глаза. Ему уютно, он чувствует приятную расслабленность в членах и чуть звенящую пустоту в голове. Его клонит в сон, и, засыпая, он лениво думает: – В следующий раз я ее… отравлю… и буду смотреть, как она… на ее судороги и конвульсии… хорошо! Молодец все-таки Юрий Леонидович! Недаром деньги берет… да и не попадешь к нему просто так… а только по рекомендации…

Через минуту он крепко спит.

* * *

А началось все еще ночью, в одну из нечастых минут мира и покоя в семье, и еще более редких – супружеской близости, когда голова Марты лежала на его плече, а он, поглаживая ее по спине, благодушно спросил:

– Ну, что твой бог?

– Что именно тебя интересует? – на удивление спокойно отозвалась жена.

– Является?

– Пока нет, но не беспокойся, явится!

– А кому-нибудь из ваших уже явился? – с завуалированной издевкой настырно продолжал Арнольд.

– Не знаю… об этом нельзя говорить вслух.

– А может так случиться, что он явится вам всем одновременно? Так сказать, произойдет коллективное явление? – совсем обнаглел Арнольд.

– Не произойдет! – коротко ответила Марта.

– Что так?

– Мы больше не собираемся.

– Ты порвала с религией? – внутренне хихикнул Арнольд.

– Нет, – сказала жена, и ее тон слегка смутил Арнольда – она говорила спокойно и высокомерно, как с придурком. Помолчав, она добавила: – Три недели тому назад во время медитации умерла женщина…

– И что? – заинтересовался Арнольд и даже привстал, опираясь на локоть.

– Ну, полиция там… у хозяина квартиры неприятности, а тут еще незарегистрированная секта. Мы пока самораспустились.

– А с чего она померла? Может, бога увидела? – внутренне потешаясь, участливо спросил Арнольд.

– Может, и увидела, – сказала жена, и снова ее спокойствие не понравилось Арнольду.

– А может, – начал он опять, не желая упускать возможность позубоскалить, – а может…

– Может… – отозвалась жена, отодвигаясь, и, повернувшись к мужу спиной, сказала: – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – разочарованно ответил Арнольд, – желаю тебе увидеть во сне твоего бога. Хотя вряд ли. Он где? В Африке? Неближний путь!

– Он здесь! – Это прозвучало так уверенно и спокойно, что Арнольд почувствовал себя неуютно.

– Как здесь? Прямо здесь? В спальне?

– Здесь, со мной.

– Ах да! Знаю! Бог в сердце.

– Нет, он здесь, рядом со мной. Он всегда рядом с каждым из своих учеников. Между ним и его учениками протянута ниточка.

– То есть уже явился?

– Нет, – терпеливо объяснила Марта, и опять Арнольд был неприятно удивлен ее спокойствием. – Еще не явился. Он явится, когда я увижу его. Тогда я стану посвященной.

– Как та, которая умерла?

– Возможно! Может, так и было задумано.

– Кем?

– Судьбой. Природой. Богом.

– А откуда ты знаешь, что он здесь? – Вопреки здравому смыслу Арнольд умерил пыл и почувствовал, что ему больше не хочется шутить на темы веры, и некая как бы зависть рождается в сердце – эта безмозглая дура нашла себе бога! А бог, тоже мне! Большое счастье заполучить истеричную бабу.

– Чувствую.

– Как?

– Он поддерживает меня. Я спокойна. Я теперь знаю, что мне делать.

– Он что, подсказывает?

– Да.

– На каком языке? Он же из Африки!

– Ни на каком! Я просто его понимаю. Отец Львамугира объяснял: если снисходит покой, значит Он пришел…

– Отец Львамугира? Что еще за птица? – В голосе Арнольда появились ревнивые нотки.

– Отец Львамугира – один из апостолов культа. Учитель. Он из Танзании.

– Так он из Танзании заявился сюда?

– Из Америки. Сейчас он живет в Америке. Он миссионер, ездит по разным странам, несет учение!

– Разумеется, из Америки. Откуда еще. Все они из Америки. Истеричные американцы с жиру бесятся от своей бездуховности, а такие, как твой Лева… Льва… как его там, и пользуются, чтоб денежки выманить. Знаем, читали! – От легкого настроения Арнольда не осталось и следа. Он чувствовал злобу и раздражение. – Безмозглая идиотка! Культ! Культ сатаны, и сатана – этот чернокожий колдун. Он черный?

– Черный.

– Черная религия не годится для белых. Все перемрете, как эта ваша… ученица. Ты что, не могла найти себе хотя бы белого попа? Если невтерпеж? – В голосе его звучала откровенная злоба. Он и сам не знал, почему так разозлился.

– Какая разница? Бог – это не человек, у него нет цвета кожи.

– А что же он такое?

– Добро. Любовь. Мир.

– Да, да, знаем! Не убий, не пожелай! Любовь! Чем, интересно, вы занимаетесь на своих… – Он запнулся, пытаясь найти слово пооскорбительнее, ничего не придумал и закончил ядовито: – Занятиях?

Жена молчала. В ее молчании было превосходство и презрение…

…Она уже спала, а он все думал, думал: о своей жизни, неудачах, карточном долге, который, думай не думай, а возвращать придется, счетчик включен… вот разве что… Ладно, посмотрим. А теперь еще эта курица нашла себе… нашла себе… Он затруднился с поисками слова. Нашла себе… дело? Нет! Смысл жизни, покой, уверенность. А тут мечешься, дергаешься, а смысла как не было, так и нет…

Он еще долго лежал, уставившись в темноту, подложив под голову руки, жалея себя, вспоминая детство. Как его дразнили в школе за малый рост и хилость, а иногда и били. И как с самого детства он приспосабливался, лавировал и изгибался… Тьфу! А сейчас что у него за жизнь? Все то же самое! Лавируешь, приспосабливаешься, прячешься! Мысль о том, что можно хотя бы попытаться зарабатывать на жизнь, честно отсиживая на работе с девяти утра до шести вечера каждый день, просто не приходила ему в голову. Арнольд был жуликом по природе своей, причем жуликом мелким, нетерпеливым, сиюминутным, с психологией – хапнуть и бежать, и в большинстве случаев неудачливым. Так сказать, жулик-люмпен в иерархической структуре института жульничества.

Арнольд и Марта были женаты шесть лет. За это время трижды им пришлось сменить место жительства из-за Арнольдовых махинаций. Один раз его чуть не убили – и вот тут-то и крылось то нечто, чему и названия-то сразу не подберешь, ну, скажем, причина, почему он не собирался расставаться с женой. Марта была чем-то вроде талисмана, в чем он не признался бы даже самому себе. Было в ней что-то, что пугало его и заставляло сохранять хотя бы видимость хороших отношений. Кроме того, он боялся ее потерять. Да-да, он боялся потерять свою жену Марту, недалекую, неинтересную и некрасивую.

Они познакомились на вечеринке у едва знакомых ему людей, куда он попал случайно, от нечего делать и с целью перекусить, так как сидел на тот момент на мели. Марта привлекла его внимание тем, что после бокала шампанского пребывала в состоянии какого-то судорожного веселья и беспрерывно хохотала. Деваться Арнольду было некуда, знакомых у него в этом городе не было, и он стал оказывать ей знаки внимания, хотя девушка была совсем не в его вкусе. Ему всегда нравились худощавые небольшие блондинки «со стервинкой». Марта же была темноволосой, сероглазой, довольно миловидной молодой женщиной, простоватой на вид, которой не помешало бы сбросить пару-другую лишних килограммов.

Они долго гуляли в тот вечер. Марта рассказала ему, что отец ее, профессор медицины, умер пять лет назад, она живет вдвоем с мамой и работает учительницей младших классов. Работу свою любит, потому что любит детей. Арнольд снисходительно слушал девичью болтовню, играя роль опытного столичного жителя, крупного специалиста в области авиастроения, каковым представился. Как-то раз его попутчиком в поезде оказался авиаконструктор, настоящий, разумеется, классный мужик, с бабками, который после распитой на двоих бутылки пятизвездочного коньяку (Арнольд было сунулся со своим виски, но Николай Кондратьевич приказал убрать виски прочь, так как солидные и понимающие люди пьют только хороший коньяк) рассказал Арнольду кое-что о современных самолетах, а также из истории отечественного и зарубежного самолетостроения.

Сейчас Арнольд, поняв, с кем имеет дело, и нисколько не опасаясь быть уличенным в самозванстве, рассказывал о своей лаборатории, о замечательных проектах суперлайнеров с неконвенционными системами двигателей, о ночных испытаниях и абсолютной засекреченности всех материалов. Он был так убедителен, что и сам себе почти верил, а Марта все смотрела на него ласковыми темно-серыми глазами. С некоторой опаской он принял приглашение на чай, разумеется, не на сегодня, а на завтра, то есть все-таки уже на сегодня… Они расхохотались, так как было уже за полночь.

– Простовата, – подумал он тогда, – а, интересно, какова мамаша-профессорша? А может, враки про папика-профессора?

Сам Арнольд врал постоянно, даже не ради, а вернее, не только ради выгоды, а еще и по внутренней потребности, ради искусства, как, например, поэты сочиняют стихи, а композиторы – музыку. К его удивлению, мама, Таиса Леонидовна, оказалась весьма далекой от образа профессорской жены, как он себе это представлял. Такое простодушие сквозило в каждом ее движении и каждом слове, что Арнольд сначала было устыдился своего беспардонного авиаконструкторского стеба. Но уж очень случай был хорош, грех не воспользоваться. Таиса Леонидовна была еще довольно молодой женщиной, недалекой, не очень образованной – как он узнал потом, профессор, известный специалист по болезням костей и суставов, влюбился в молоденькую сестричку, оставил свою семью и женился на ней, удочерив ее двухлетнюю дочку Марту.

Таиса Леонидовна обласкала Арнольда, и он был сначала тронут, но потом, оставаясь верным гнусной привычке видеть в людях лишь дурное и любой, самый незначительный поступок объяснять исключительно выгодой, сказал себе: «Еще бы, дочке уже четвертак натикало, не меньше, застоялась кобылка!»

Квартира ему понравилась: просторная и прекрасно обставленная.

– Вот папины книги, – сказала Марта, указывая на книжную полку в кабинете.

Арнольд вежливо подошел поближе: кости, суставы, сколиозы, туберкулез, б-р-р, гадость. Сколько, интересно, же они огребают за переиздания?

…Свадьбу сыграли поспешную и скромную.

– Нужно немедленно возвращаться в столицу, а то чуваки из моего КБ уже думают, что я свалил в натуре, – непринужденно объяснил жених.

Таиса Леонидовна, мамочка, как сразу же стал называть ее новоявленный зять, была разочарована – у дочки не будет пышной свадьбы, куда можно пригласить полгорода, а значит, и шикарного свадебного платья и венчания в церкви, где работает попом бывший пациент мужа. Словом, всего того, ради чего, собственно, и стоит выходить замуж. А если всего этого нет, то можно и не жениться. Сейчас и так живут.

«Вот чего мне сейчас не хватает для полного счастья, – подумал Арнольд, – так это нарваться на недурака-родственника. Не все же в семье с таким прибабахом, как эти… есть же, наверное, и с мозгами».

Так и не узнав толком друг друга, Марта и Арнольд поженились, и молодой муж увез молодую жену в столицу. Таиса Леонидовна убивалась, как по покойнику, заклиная зятя беречь и жалеть Марточку, потому что она не такая, как все. «Все они не такие!» – буркнул Арнольд, которому теща уже начала надоедать. Не прислушался к ее словам, и напрасно. Ему бы тогда и спросить бы, что вы, мол, мама, имеете в виду? А он пропустил ее слова мимо ушей. Мельком взглянул на золотой «Rolex», тещин подарок, семейную реликвию, принадлежавшую в свое время папику-профессору, и привычно подумал: «Кусков на пять потянет, не меньше».

Скоро Марта с удивлением узнала, что муж вовсе не авиаконструктор, а как бы бизнесмен, днем спит, ночью работает и имеет карточные долги. А он, в свою очередь, был неприятно удивлен, узнав, что с женой не все в порядке «Порченую подсунули», – злобно подумал он тогда, когда это случилось в первый раз.

Марте снились сны. И во сне она разговаривала на тарабарском языке, так быстро произнося слова, что Арнольд не мог ничего разобрать. Иногда кричала. Иногда сидела на постели застывшим изваянием. Он обращался к ней, но она не отвечала, видимо спала, если ни чего похуже. Он слышал об эпилептических припадках, но у Марты явно было что-то другое. Лунатичка, решил Арнольд. Просыпаясь среди ночи, он дотрагивался до жены, чтоб убедиться, что она рядом. И постоянно чего-то ожидал. И даже опасался. Расспрашивал о снах. Но наутро Марта никогда ничего не помнила. Однажды вспомнила красные горы и зеленое небо. И все.

– А с кем ты говоришь во сне? – допытывался Арнольд.

– Не помню, – отвечала Марта. – Разве я с кем-то говорила?

Сначала ему было интересно, потом надоело. Все чаще он стал уходить спать в другую комнату. И было еще что-то, чего он не понимал и что вопреки здравому смыслу удерживало его на расстоянии, а также от «прямых физических контактов», то есть от вульгарного рукоприкладства. Как-то раз, разозлившись на жену за тупость, Арнольд замахнулся на нее. Марта не отшатнулась, не забилась в истерике, но, серьезно глядя в его глаза, сказала:

– Больше так не делай.

– А то что? – ухмыльнулся Арнольд.

– С тобой произойдет что-нибудь плохое, – объяснила она спокойно.

– Например?

– Авария или сердечный приступ. Или еще что-нибудь.

– Ты что, ведьма?

– Я тут ни при чем. Меня берегут.

– Кто?

– Не знаю. Одна женщина нагадала мне предназначение.

– Как это предназначение?

– Не знаю. Узнаю, когда придет время.

– Чушь собачья! – презрительно фыркнул Арнольд, но про себя подумал: «А вдруг правда?»

Он вспомнил, как они чуть не разбились, когда он пошел на обгон, а встречный автомобиль пролетел буквально в миллиметре от их машины. Они должны были разбиться! Но… пронесло. Или случай с его долгом, когда ему угрожали, и он безвылазно сидел дома, прятался, понимая тем не менее всю безнадежность своего положения. Марта, которая ни о чем не подозревала, как он считал, однажды утром сказала ему, что прятаться уже не нужно, потому что Петр Андреевич его простил.

– Кто такой Петр Андреевич? – раздраженно осведомился Арнольд.

– Человек, которому ты должен деньги, – спокойно объяснила жена.

– Откуда ты знаешь? – опешил Арнольд.

– Я взяла трубку, когда он звонил, и мы поговорили.

– И что? – Арнольд с опаской посмотрел на жену: – Неужели крыша поехала?

– Ничего. Он пригласил меня в ресторан поужинать.

– И ты пошла? – Арнольд не верил собственным ушам.

– Да.

– И о чем вы говорили?

– Обо всем. О воспитании детей. Он расспрашивал меня о моих родителях. О политике.

– Ты? О политике?

– Я, конечно, понимаю в политике меньше, чем ты, но свое мнение у меня есть, – с достоинством отозвалась Марта. – Телевизор смотрю, в Интернете читаю.

– Воображаю себе, – буркнул Арнольд, украдкой рассматривая жену. Мысль о том, что кто-то нашел ее настолько привлекательной, что простил долг, казалась ему нелепой. А что тогда? А хрен его знает! Ничего другого не приходило ему в голову. И тут он вдруг вспомнил, что сделки, которые заключались у них дома, как правило, бывали удачными. Марта, разумеется, не сидела за столом переговоров, еще чего! Она приносила кофе, уносила пустые чашки, перекидывалась парой-другой фраз с деловым партнером. Серьезно глядя на гостя своими большими серыми глазами… коровьими, по мнению Арнольда, расспрашивала о семье и детях, могла похвалить костюм или галстук – словом, несла свою обычную чушь, только и всего. Но ведь было же, наверное, что-то…

– Прекратить истерику! – приказал себе Арнольд. – Два психа в одной семье явный перебор!

Так они и жили. Арнольд работал, Марта сидела дома. Тоскуя по детям, Марта собирала вокруг себя соседских малышей. И матери с удовольствием подкидывали ей своих чад, убегая в магазин или еще куда-нибудь. А Марта, как курица, которой подбросили чужих цыплят, с удовольствием возилась с ними. Арнольд сначала был недоволен и ворчал, что она занимается глупостями, а потом ему пришло в голову, что, может, это и неплохо. С соседями желательно дружить.

Арнольд обладал замечательным талантом делать деньги. Причем делать из воздуха и на пустом месте, напоминая фокусника, который вытаскивает живого кролика из пустого цилиндра. Он мастерски воплощал свои многочисленные идеи и замыслы, скользя на гребне потребительского спроса и находя нужных людей: партнеров, исполнителей и простаков с деньгами. Чем он только ни занимался! Евроремонтом и строительством коттеджей; обменом квартир; доставкой дорогой сантехники из Италии и Венгрии. Когда квартирный бизнес ему надоел, он ударился в науку: поставлял репетиторов, открывал курсы иностранных языков, устраивал желающих в престижные вузы и даже приторговывал дипломами. Но, чем бы он ни занимался, действия его подходили сразу под несколько статей Уголовного кодекса. Иногда ему везло, и он успевал, собрав пенки с очередного предприятия, вовремя, или почти вовремя, исчезнуть. Иногда нет – и тогда приходилось тоже исчезать, но намного быстрее.

Встав как-то утром, по своему обыкновению, поздно, с тяжелой после вчерашнего перебора головой, он потащился в кухню с целью пошарить в холодильнике на предмет чего-нибудь холодненького. В коридоре он услышал воркующий голос жены, доносившийся из кухни, на цыпочках приблизился и заглянул. Картина, открывшаяся его глазам, настроила его на сентиментальный лад: у Марты на коленях сидел кудрявый малыш, трехлетний сынишка разгильдяйки-соседки Ирки из тридцать пятой квартиры, и жена кормила его с ложечки какой-то дрянью. Арнольд уже не в первый раз подумал, что неплохо бы иметь своего пацаненка, Павлушу, Павла Арнольдовича. Или девочку, дочку, Марийку, в честь бабушки. Мария Арнольдовна! Звучит очень даже. Несмотря на многочисленные амуры со стервидными блондинками, матерью своего ребенка он не представлял никого, кроме Марты. В минуты расслабленности он иногда думал, что ему повезло с женой: звезд с неба, правда, не хватает, простовата, но надежна, что немаловажно в наше подлое время, порядочна и, главное, доверчива, как… как… слон! Почему слон? Так он видел: жена Марта, доверчивая, как слон. Качество, безусловно, удобное, но вызывающее некоторое презрение. Таково гнусное свойство человеческой натуры: презирать тех, кого обманываем. Являясь домой под утро в самом истерзанном состоянии после бурно проведенной ночи, Арнольд нес запредельную чушь про обсуждение нового проекта, неприехавшее такси, камни с неба и летающую тарелку… да что угодно! Арнольду с его буйной фантазией выдумать причину опоздания было парой пустяков. Марта всему верила.

Мысль о ребенке посещала его в последнее время все чаще.

«Пора, – думал он, – время идет, чем раньше, тем лучше… родители и дети должны дружить… хотя бы вначале…»

Он представил себе, что у Марты на коленях не чужой мальчик, а их собственный, и Марта, разумеется, балует его и позволяет «ходить головой», как говаривала его бабка, а он, Арнольд, притворно сердится и…

Перед мысленным взором его возникала картина-видение прехорошенького домика где-нибудь в закрытом поселке, в лесу, увитого диким виноградом, а перед домиком – поляна гибридных чайных роз, таких, какие он видел у одного крутого партнера. Две из целой коллекции запали ему в душу, и он даже названия их запомнил, хотя всю свою жизнь был равнодушен к цветам: «Святой Патрик» и «Мария Магдалина». Обе желтые, но «Святой Патрик» просто желтая, глубокого и насыщенного желтого колера, а «Мария Магдалина» – по краям желтая, а внутри оранжево-горящая, глаз не отвести! И целая поляна – одни желтые розы, все в масть, кустов пятьдесят или сто, или двести! Даже в пасмурный день поляна будет залита солнцем. И он, Арнольд, в свободное от работы время будет ухаживать за своими красавицами, помня их всех по именам. Окучивать их (или это только картошку окучивают?), поливать, срезать сухие ветки и цветки. А потом долго сидеть на веранде, попивая легкое винцо, у ног его будет лежать громадный смоляной ротвейлер, любимая сука Ритка, и тут же – возится двухлетний сын Павел… или даже двое. Марта будет суетиться с ужином, а в воздухе будет разлито офигительное благоухание сотен цветущих розовых кустов. Эх, сорвать бы банчок!

И вот, похоже, кое-что наметилось, нашелся возможный партнер, и стрелка забита – у Арнольда дома, поближе к Марте. А у этой дуры, видите ли, сеанс. Утром Арнольд сказал жене, что у них к обеду будет гость. Марта ответила, что до ухода все приготовит.

– До ухода? – неприятно удивился Арнольд. – Куда это ты намылилась?

– На встречу с духовным отцом.

– Ты же говорила, что вы не собираетесь!

– Мы собираемся маленькими группами, по три человека.

– Один раз можно пропустить.

– Нет!

По тону Арнольд понял, что спорить бесполезно. Мягкая и покладистая Марта иногда становилась тверже кремня. Арнольд чертыхнулся. Как же без Марты? Как многие игроки, он был суеверен, боялся черных кошек, попов и старух в черном и никогда не назначал встречи на тринадцатое число. Все в нем бунтовало при мысли, что Марта была его талисманом – бабские бредни, чушь собачья… но как-то так само собой выходило, что в ее присутствии он чувствовал себя увереннее.

Марта ушла, и сделка, разумеется, сорвалась. «Блин!» – подвел итоги Арнольд. Сел в любимое кресло и задумался, грызя ногти, что служило признаком напряженного мыслительного процесса.

– Дура! Боже, какая дура! – сказал он вслух, вспомнив о жене. – Корова! Все из-за нее! Рванула к своему Льву… Льва… как его там, духовному наставнику. Знаем, чем они там… – Мысли его приняли неожиданное направление: – А что, если… спуталась? Точно!

Она же переменилась в последнее время – все время молчит, думает о чем-то, а он, дурак (вот уж кто настоящий дурак!), ничего не замечал. Ничегошеньки! Точно, спуталась. Ах ты, святоша! Ах ты, змея! Да если это правда… Убью, убью на месте! Обоих!

Продолжая терзать себя в том же духе еще некоторое время, несчастный Арнольд дошел до состояния, когда уже не оставалось ничего другого, как прибегнуть к известному сеансу психотерапии.

### Глава 2. Оля

В будний день кафе закрывалось в одиннадцать, и к этому времени в нем, как правило, не оставалось посетителей. А если и оставались, то Зинаида быстро их спроваживала. В субботу и воскресенье они закрывались позднее, а если были заказы гулять свадьбу или день рождения, то, бывало, и за полночь. Было уже без пятнадцати одиннадцать; официантки сидели за одним из столиков – ритуал, неукоснительно соблюдавшийся в конце рабочего дня, несмотря на усталость и поздний час. Зинка наливала в стаканы кому вино, кому покрепче, Надежда Андреевна приносила закуски.

– Расслабимся, девочки! – говорила Зинка, и Оля послушно брала стакан с легким белым вином. Она работала в кафе всего полтора месяца, пить совсем не умела, была неловкой и все время боялась сделать что-нибудь не так. «Наша книжная мышка» – прозвала ее Надежда Андреевна, Надя, которую Оля упорно называла по имени и отчеству из-за ее возраста – той было около пятидесяти. Раньше Оля работала в библиотеке, а потом ее сократили, и она два месяца искала работу, пока не устроилась в кафе официанткой.

– Оля, давай, выпроваживай своего кавалера, ночь на дворе, – сказала громко Надежда Андреевна.

Кавалер, молодой человек по имени Витек, сидевший за Олиным столиком, услышал ее слова и, поняв, что речь идет о нем, дернулся и засуетился. Он краснел, как мальчик, не умея поддержать легкий разговор, посмеяться, ответить шуткой на шутку. Не глядя на Олю, он неловко достал деньги и положил на стол. Поднялся и, не дожидаясь сдачи, пошел к выходу.

– Пожалуйста, возьмите сдачу, – сказала Оля ему вслед. Витек, не оборачиваясь, дернул плечом, что означало: «не надо», и вышел, не попрощавшись.

– Не понимаешь своего счастья, Ольга, – сказала Зинаида. – Чем не жених! Не пьет, не курит, заработок очень даже, машина, дом, да таких днем с огнем не сыщешь!

– И по бабам, видно, не ходок, – вставила Надежда, – робкий. Сейчас такие большая редкость.

– Что не ходок, это – факт! А может, он больной? Импотент? Косяки кидать, ну, там, цветочки нюхать, а как до дела…

– Глупости! Просто парень стесняется. А у тебя все больные, кто не гуляет.

– А они и есть больные, кто не гуляет. Здоровый мужик всегда хочет.

– Вот у тебя здоровый и всегда готов, а ты с ним мало намучилась?

– При чем здесь мой… мы же про Олькиного. А вообще, я читала в журнале, что мужики… забыла слово, ну, как арабы, могут иметь несколько жен…

– Полигамны, – вставила Оля.

– Ага, и семя свое должны разбрасывать как можно дальше, чтоб размножался человеческий род.

– Ага, оно и видно! Стараются прям из шкуры вылазят, раз мы до сих пор не подохли, – вздохнула Надежда Андреевна. – А уж как нас морят, не приведи господь! И бомбой, и химией, и радиацией, а нам все как с гуся вода. А еще в газете писали, что в случае атомной войны выживут, знаете, кто?

– Кто?

– Крысы и тараканы, вот кто!

– Хватит! Давайте лучше про мужиков, а то и так тошно, – воскликнула Зинка. – Смотри, Олька, не упусти своего счастья. Такие, как Витек, на улице не валяются. Я бы и сама… Да где уж мне! Он же с Ольки глаз не сводит, прямо завидки берут. И чем она только его приворожила?

Так, непринужденно болтая, девушки дожидались Зинкиного мужа Володю, который приезжал за ней и по пути подбрасывал домой Надежду и Олю. А Володи все не было. И мобильник его был вне доступа. Около половины двенадцатого Оля сказала, что должна собираться, чтобы успеть на автобус, так как Володя, может, и вовсе не приедет.

– Может, и не приедет, – согласилась Зинка, – с этим придурком никогда не знаешь, чего ждать. Если напился, то вполне… Зараза!

Оля подхватила сумку с продуктами и побежала на автобусную остановку, еще раз с благодарностью подумав, что при ее работе голодать не приходится.

Она стояла под стеклянным навесом, с нетерпением ожидая автобуса. Улица, слабо освещенная, была пустынна. Оля с облегчением увидела, как из дома напротив вывалилась большая шумная компания мужчин и женщин и стала, хохоча, ловить такси. А ее автобуса все не было. Стал накрапывать холодный дождь. Оля поежилась. Что же с автобусом? Может, вернуться к девочкам? В это время рядом с ней затормозил легковой автомобиль-фургон, и она, ощутив мгновенный укол страха, тут же с облегчением увидела Витька, который, распахнув дверцу с ее стороны, сказал:

– Садитесь, а то прождете до утра, и дождь идет… – Произнеся такую длинную фразу, Витек замолчал и молчал все время, пока они ехали.

Оля сказала свой адрес. Помолчав, чувствуя неловкость и не зная, как себя держать с этим странным, неразговорчивым парнем, она наконец пробормотала:

– Спасибо вам большое, не знаю, что бы я без вас делала…

В машине было тепло и уютно, движение укачивало. Оля закрыла глаза и слегка задремала. Потом почувствовала, что машина тормозит, хотела спросить, что случилось, но не успела, потому что к лицу ее прижали что-то холодное, влажное, с резким техническим запахом, и она потеряла сознание…

* * *

…Витек Плоский помнит себя маленьким пятилетним мальчиком, в меру непослушным, в меру избалованным, любимцем всего общежития рабочих-строителей, где он жил со своей мамой Линой с того самого момента, как его, крохотного, привезли вместе с мамой из роддома ее подружки – Лена и Лариса. Из чего можно заключить, что папы, увы, у него не было. Помнит, как его таскали на руках, тормошили, водили гулять, когда мама работала, закармливали конфетами, пирожками и яблоками веселые сельские девушки, работавшие на стройке. Мама тоже работала на стройке, но не штукатурщицей, как толстая любимая тетя Лена, подруга мамы, а в вагончике, выписывала бумажки. Помнит, как его мама, мама Лина, выходила замуж за человека по имени Петрович. Все тогда говорили: ну, Лина, считай, повезло – за Петровичем не пропадешь, мужик он справный, и дом свой, и хозяйство. А его спрашивали: рад, Витек, что папашу заимел? Витек важно кивал – да, рад, мол. Родственники – тетка Тамила из деревни, ее муж и два взрослых сына, знакомые и гости тискали его, гладили по головке и дарили всякие замечательные вещи: красных петушков на палочке, шоколадки, зеленый автомобильчик, сачок для ловли бабочек и головастиков.

В новой жизни Витек жил сам по себе. Любил маму Лину и изредка приходившую тетю Лену. На Петровича не обращал особого внимания, равно как и тот на него, но на глаза ему лишний раз старался не попадаться. Мама Лина хлопотала по дому – они держали поросенка и кур, да и огород требовал немало сил и внимания. Ей пришлось уйти из СМУ, и она устроилась ночной дежурной в статуправление. Одну ночь отработаешь – три дня дома.

Иногда приходила тетя Лена, и они с мамой долго пили чай и разговаривали. Витек приносил любимой тете Лене клубнику, крыжовник или смородину и высыпал в ее необъятный подол. Тетя Лена и мама смеялись, хотя ему иногда казалось, что мама плакала. И еще он слышал, как тетя Лена говорила маме:

– Не переживай, ничего, как-нибудь, перемелется, мука будет… А кому хорошо? Кого ни возьми… Мужики – одна пьянь подзаборная… А Петрович все-таки хозяин и самостоятельный… куда тебе с парнем, подумай сама?

Летом они с мамой Линой уезжали в деревню к тете Тамиле, а там – река, луг и, главное, Жучка, ласковая собачка Жучка, и все радости деревенского лета – лес, грибы, ягоды, медовый запах трав, теплое парное молоко от рыжей теплобокой Красули, долгие разговоры на лавочке перед домом и большие яркие деревенские звезды…

Хороший у Петровича дом. Сам строил. Из сэкономленных материалов. Большая зала, большая кухня, даже две – одна в доме, а другая во дворе, летняя, под навесом, спальня и еще две маленькие комнатки. Одна из них досталась Витюше. Не у каждого маленького мальчика есть своя комната! С полками, где лежат книги: сказки и истории про медвежонка Винни-Пуха и лесного мальчика Маугли; солдатики, пистолеты и другие сокровища. Есть еще в доме большой и глубокий подвал, где стоят бочки с квашеной капустой, огурцами и помидорами – место темное и страшное. А вот мастерская Петровича, где он часами стругает, пилит и режет – совсем другое дело! Петрович умеет делать табуретки, полки и даже кухонные шкафчики, благо дерево ему достать не проблема.

А потом случилось событие, перевернувшее всю его маленькую жизнь. Витек лежал в постели, раздумывая, когда лучше признаваться в том, что он выбил окно в классе – утром или, может, сейчас, когда мать устала и хочет спать. И тут он услышал крик. Сначала он подумал, что кричат на улице, но потом понял, что не на улице, а в доме. Крик повторился еще раз, и тогда он, полный противного липкого страха, на цыпочках подкрался к спальне Петровича и мамы Лины. Дверь была приоткрыта. И теперь он явственно слышал стон… мамы и звуки… чего? Он приник к дверной щели, едва живой от ужаса. Сначала он ничего не понял, а потом рассмотрел показавшуюся ему громадной обнаженную, неестественно белую тушу Петровича, стоявшего на постели на коленях, и его черное страшное перекошенное лицо. Петрович, двигаясь как автомат, широко размахиваясь, бил мать по плечам, спине, лицу своим пудовым кулачищем. Мать лежала скорчившись, зажимая рот руками, и только иногда вскрикивала.

Витек вернулся в постель, лег и укрылся одеялом с головой. Тело его сотрясала крупная дрожь, он икал и всхлипывал и никак не мог остановиться. А внизу живота собиралась горячая пульсирующая тяжесть. На другой день он ни о чем не вспомнил. Инстинкт самохранения спрятал страшное воспоминание на самое дно памяти. Мама Лина была молчалива и бледна. Приготовив ему завтрак, она сидела и смотрела, как он ест, и на лице ее было написано отчаяние.

Через два или три месяца он опять услышал крик, мигом покрылся липким холодным потом и вспомнил все. И заплакал от жалости к матери, своего неумения спасти ее, ослепляющей ненависти к Петровичу и страха перед ним. Петрович стал вызывать в нем какое-то скверное нехорошее любопытство. За столом он украдкой рассматривал его грубые большие руки, представляя, как он бьет ими мать. Наблюдал, как он режет хлеб – нож казался игрушечным в его лапищах… и знакомая пульсирующая тяжесть собиралась внизу живота. Потом он тайком унес этот нож к себе в комнату, долго рассматривал, а потом стал наносить удары в воздух по воображаемому противнику. Он решил, что в следующий раз убьет Петровича, и спрятал нож под матрас.

Он подглядывал за Петровичем, когда тот работал в мастерской. В его отсутствие заходил в мастерскую и трогал инструменты. Петрович, заметив беспорядок, сказал громко: «Еще раз тронешь, убью!» Витек, стоявший за дверью, почувствовал слабость в коленках. Он стал бояться Петровича и при звуке его голоса вздрагивал. И постоянно следил за ним ненавидящими глазами. Ему нравилось, прячась за углами и перебегая от дерева к дереву, преследовать отчима. Так он узнал, что тот ходит к Эмме, вдовушке, недавно купившей дом по соседству. Эта самая Эмма все время приходила к ним и навязывалась в подружки маме Лине…

…А потом пришло лето, а с ним и каникулы. Витек с мамой Линой, как всегда, стал собираться в Воронковцы к тетке Тамиле. Покупались городские гостинцы, упаковывались сумки. Петрович деловито закрывал сумки, перевязывал их веревкой, выносил на крыльцо, где уже стояла в ожидании машины озабоченная мама Лина. Бессовестная Эмка, разумеется, крутилась тут же.

– Будешь звонить каждый день, – наставлял Петрович. – Если что, сразу сообщай, поняла?

Витек прекрасно понимал его нетерпение, как же, Эмка вон как глазами стрижет! Потом Петрович ушел в дом, а машины все не было. Витек вспомнил про забытого серебряного робота и побежал следом. Заслышав шум на кухне, подкрался к двери и заглянул. Увидел тяжелую квадратную спину Петровича и его наклоненную большую голову с плешью: тот, держа впереди себя огромную стеклянную бутыль с серной кислотой, собирался спуститься в подвал. Дверь подвала была открыта и оттуда неприятно тянуло гнилью. Витек, выставив вперед руки, рванулся к ненавистной спине и изо всех сил, удесятеренных слепой яростью, толкнул… захлопнул дверь и зажал уши, чтоб не слышать крика и грохота. Секунду спустя приоткрыл дверь… – там, далеко внизу, что-то страшно ворочалось, всхлипывая и мыча…

Он бросился в свою комнату, вылез из окна в сад и побежал на голос зовущей мамы Лины, туда, где было светло и не страшно. Машина уже пришла. Дядя Саша очень спешил и нервничал, так как в последнюю минуту что-то у него там случилось, кажется, сдулась покрышка, а до поезда оставалось совсем ничего. Он побросал в машину сумки, усадил маму Лину и Витька, и они уехали.

* * *

Витек помнит, что мама Лина с теткой уезжали в город на три или четыре дня, чему предшествовал телефонный звонок, крик и плач мамы, горячие обсуждения и поспешный отъезд. Он не особенно озаботился причиной и с удовольствием остался с дедом Мишей, механиком, который в горячую летнюю пору дневал и ночевал в поле. Соседка доила Красулю, оставляла в кухне на столе кринку с молоком, прикрыв ее тарелкой от мух, а в середине дня на минутку заскакивал дед Миша, привозил хлеб, консервы, и они, сварив картошку, устраивали себе мужской обед. Потом дед Миша опять уезжал, а Витек оставался хозяйствовать на пару с Жучкой.

Потом вернулись мама Лина и тетка Тамила с сумками городской еды. Приехали сыновья тетки Тамилы, Коля и Алексей, вернулся дед Миша, и все долго сидели за столом, обсуждая свои взрослые дела. Вспоминали Римму, сестру Петровича, и часто повторяли слово «наследство». И, если бы не тетка Тамила, то не видать бы им с матерью ни дома Петровича, ни сада… Об этом Витек узнал гораздо позже, когда был уже совсем большим.

…Витек с мамой Линой вернулись домой перед самым сентябрем. По дороге мама Лина осторожно сказала ему, что Петрович уже не будет жить с ними… он уехал. «Умер!» – подумал Витек, смутно припомнив крик и страшную возню в погребе и рассказы тетки Тамилы о том, что кого-то там «хоронили в закрытом гробу… страх, просто… ничего не осталось… не узнать человека… был и нет…»

– Знаю, – сказал он матери, – Петрович умер.

– Умер, – вздохнув, согласилась мать, и глаза ее привычно наполнились слезами.

И жизнь покатилась дальше.

Мать изменилась очень, словно застыла. С лица исчезло привычное неуверенно-виноватое выражение, но такая печаль, такая грусть теперь светилась в глазах, что любимая тетя Лена однажды сказала:

– Ну, ты, Линуся, чисто пресвятая мученица, да встряхнись же, Христа ради!

А Витюша рос, мужал… О Петровиче никогда не вспоминал, словно того и не было вовсе. И хотя часто мастерил что-то в его мастерской, куда раньше ход ему был заказан и где еще оставались его вещи, а вот, поди ж ты, не вспоминал, и все! В погреб он не спускался несколько лет. Не намеренно, а просто незачем было. Мать не посылала, сама спускалась в случае чего. Однажды, когда дверь в погреб была приоткрыта, Витек подошел… постоял нерешительно… заглянул в темноту… и вспомнил, как ворочался там внизу Петрович… и обдало его горячей волной ужаса и появилась знакомая тяжесть внизу живота… Мама Лина в это время наблюдала за сыном и все поняла… она и раньше думала, что было что-то не так во всей этой истории, а теперь убедилась в том, о чем боялась даже подумать…

Ночью она плакала и, неверующая, уговаривала, то ли Бога, то ли высшую какую силу, ответственную за воздаяние всем и каждому по заслугам:

– Мой это грех! С меня спроси, с меня… прошу тебя… я, я, только я во всем виновата…

Она стала ходить в церковь. А Витек продолжал учиться в школе, правда, плохо. Не любил учиться, неинтересно было. Друзей не завел ни в классе, ни в поселке. Ни в ком не нуждался. Так и вырос – небольшой, как подросток, худощавый, черноволосый, черноглазый паренек, даже приятный на вид, если бы не манера прятать глаза да двигаться бочком, словно украдкой, словно стараясь никому не попадаться на глаза.

Закончил восемь классов, пошел на работу в мастерскую по ремонту бытовой техники. Руки у него были хорошие, и зарабатывал он неплохо.

Мать умерла сразу – схватило сердце. Когда приехала «Скорая», ее уже не было.

– Легко померла, как святая, дай Бог всякому, – сказала на поминках заплаканная тетя Лена, старая, одышливая и толстая.

И остался Витек один. Молчаливый, спокойный, непьющий молодой человек. С приличным заработком.

– Чем не жених? – любил повторять заведующий мастерской молоденькой приемщице. – Ты бы подумала!

Та даже не отвечала, а только с легкой пренебрежительной гримаской пожимала плечами. Не хотели его женщины…

Как-то раз привел он домой уличную девчонку, накормил – как она ела! Проглатывая куски, не жуя. «Как собака», – подумал он брезгливо. Но даже Жучка тетки Тамилы ела не так жадно. Девчонка отмылась, похорошела… он дал ей материн халат… она так и уснула в нем. Спала тихо, как ребенок. Он лежал рядом, прислушиваясь к новым ощущениям… халат распахнулся, под ним ничего не было… женщина была рядом с ним – дышала, бормотала во сне… а ему виделся знакомый акварельный образ… была у него тайная картинка… милое женское лицо в легкой кружевной тени от полей соломенной шляпки, опущенные глаза, длинные ресницы, легкая улыбка… через руку переброшена изящная плетеная корзинка, кудаОна кладет срезанные цветы, а вокруг зелень летнего дня… и у них любовь… такая чистая, такая прекрасная! Витек был целомудрен и стыдлив… он видел себя у ног Божества, вымаливающего прощение за какой-то ничтожный проступок… со слезами на глазах… и она поднимает его своими прекрасными ручками, и они… и тогда между ними происходит то самое… то, что бывает между мужчиной и женщиной… Едва не теряя сознание, он представлял себе это…

Рано утром он ушел на работу. Гостья спала, и он не стал ее будить. Раз или два он небрежно упомянул, что его дома ждут… баба! Чем заслужил одобрительный гогот коллег и хлопки по плечу.

Домой он летел, как на крыльях, дважды проехав на красный свет. Представлялось ему, как войдет он в чистый дом, где ждет его женщина, а обед уже готов и вкусно пахнет…

Женщина его не ждала. Сначала ему показалось, что она ушла: в доме было пусто, царил знакомый беспорядок, в мойке громоздилась немытая со вчерашнего дня посуда. Но нет, она не ушла: пьяная и расхристанная, храпела на его постели. Он почувствовал разочарование и обиду. Он хотел чистоты, а эта шлюха все испортила! В нем закипало бешенство. Он уселся на стул перед кроватью и стал смотреть на нее… из уголка рта у нее бежала нитка слюны… Подлая! Он ощупал взглядом ее голые ляжки, полудетскую грудь… кадык его дернулся… знакомая тяжесть появилась внизу живота… Где-то в глубине сознания появился акварельный образ прекрасной незнакомки в соломенной шляпке, щемяще близкий и родной. Он смотрел на спящую девчонку, разрываясь от ненависти и желания… боль внизу живота стала непереносимой… он бросился в кухню, вытащил нож, тот самый, который когда-то украл у Петровича… нагнулся над спящей… в нос шибануло мерзким запахом перегара… и ударил… раз, другой… рычание вырывалось у него из горла… Он бил снова и снова…

Он мстил ей за то, что была она грязная, ничтожная, уличная потаскушка, не сумела понять его, не сумела оценить… Еще удар… еще… и все было кончено! Он почувствовал, как боль разрядилась, отпустила, и на смену ей пришло сладкое желанное облегчение… он повалился на кровать рядом с истерзанным, теплым еще телом и на какое-то время ушел в небытие…

Светало, когда он заровнял пол в погребе, почистил лопату, поставил на место доски и не спеша полез наверх. Кровать зияла пустотой – в простыни он завернул тело…

Он стоял посреди комнаты, придирчиво осматриваясь. Принес таз с водой, тряпку, стиральный порошок, долго мыл и тер, тщательно уничтожая малейшее подозрительное пятнышко. Достал из шкафа свежие простыни. Черт, а это что? Блестящий тюбик губной помады под кроватью – он подобрал золотой патрончик и сунул его в карман. Потом пошел на работу…

* * *

…Оля пришла в себя и сначала не поняла, где находится. Она лежала на чужой постели, в незнакомой пустой комнате. Болели крепко связанные запястья. Рот был заклеен липкой тянущей полоской. Она вспомнила, что произошло, и почувствовала страх, от которого помутилось сознание и скользнула горячая струйка вдоль позвоночника.

– Мамочка, – взмолилась она, – спаси меня!

### Глава 3. Сергей Кротов

Он сидел в этом небольшом старинном городке уже неделю. Человек, которого он ожидал, так и не появился. Он дал ему еще один день – завтра. Что-то, видимо, случилось, и дальше ждать бесполезно. Звали его Сергей Кротов, и был он курьером по доставке серьезных грузов.

Девать себя здесь было решительно некуда. Он долго спал по утрам. Посетил исторический музей, осмотрел местные достопримечательности – знаменитые пушки петровских времен, числом двенадцать, в парке над рекой, белокаменные соборы, церкви и монастыри, сходил на пляж, пустой и унылый в это время года. Ходил завтракать и обедать в кафе «Старый торговый шлях» – название понравилось. Познакомился и подружился с официантками. На третий день знал все или почти все о них и о завсегдатаях ресторанчика. Какой там ресторанчик, так, общепит обыкновенный. Но, правда, скатерти на столах чистые и салфетки в наличии. Девушки славные и цветов много.

Он подолгу сидел в кафе с планшетом, просматривал новости; от нечего делать, пялился на девушек-официанток – Зину, Олю и Надежду Андреевну; стал здороваться с постоянными клиентами. Ему редко выпадала такая свобода, и он не знал, что с ней делать. Он заметил, что старичок пенсионер Вадим Юрьевич симпатизирует Надежде Андреевне и всегда садится за ее столик. Зинкин муж, Володя, каждый вечер заезжает за женой, всегда поддатый. Еще персонаж, почти член семьи – черноволосый, худой парень, – глаз от тарелки не поднимает, ест торопливо, молчит. Сидит за Олиным столиком, краснеет, когда она подходит, подолгу смотрит ей вслед. Сергей уже знал, что зовут парня Витьком, работает он телемастером, разъезжает по клиентам на небольшом пикапе «Мицубиси» устаревшей модели, живет в своем доме где-то в пригороде, не женат. Как-то они встретились глазами, случайно, когда он, Сергей, шутливо спрашивал Олю, замужем она или нет, и его поразила откровенная злоба во взгляде парня.

«Ревнует, что ли?» – подумал Сергей.

Общительный, с приятной улыбкой, он был уже своим в ресторанчике: прибивал свалившийся речной пейзаж, наставлял одиннадцатилетнего сына Зинки, Антона, и беседовал о политике с Вадимом Юрьевичем. Однажды он услышал, как Зинка сказала: «Вон Олькин мужчина мечты пришел!» – и все засмеялись, а мужчина мечты, Витек, побагровел от смущения и затравленно повел взглядом. Он интересовал Сергея все больше и больше, вызывая сочувственное любопытство, смешанное, пожалуй, с брезгливостью, которую часто испытывает здоровый, сильный и красивый человек по отношению к маленькому, жалкому и трусливому человечку.

– А где Оля? – спросил Сергей у Зинки, которая подала ему обед.

– Загуляла наша святоша, – хихикнула Зинка.

– Что ты мелешь! – одернула Зинку Надежда Андреевна. – Не вышла, заболела, наверное.

– Ха, заболела! Ты же звонила! Мобильник выключен. А тетка ее что сказала? Не ночевала дома!

– Язык у тебя, Зинаида, как помело.

– А что я? Я за правду! А то вся из себя… тьфу!

Сергей задумался. Загуляла? С кем? С Витьком? А кстати, где он? Тоже загулял? Сергей посидел еще около часа, поджидая Витька, но тот так и не появился. Сергей не мог отделаться от мыслей об Оле. Он обладал сильно развитой интуицией, как многие люди, ведущие жизнь, полную опасностей и постоянно рискующих, что помогло ему выжить в горячих точках. Он, как зверь, знающий вкус и запах капкана, всегда чуял ловушку.

День был мягкий и неожиданно теплый для ноября. Сверху стремительно мчались белые, как пуховые перины, облака, и время от времени приоткрывались ярко-голубые небесные оазисы. Сергей недолго думая позвонил в справочную службу и спросил номер мастерской по ремонту бытовой электроники.

– Их у нас пять, – сказала женщина-оператор, – какую вам?

– Самую близкую, я на Вокзальной.

– Тогда только две, записывайте, – ответила женщина.

Набрав один из полученных номеров, он попросил Витька.

– Виктора Степановича? – переспросили в трубке.

Виктор Степанович? Вряд ли. Сергей повесил трубку. По другому номеру ответили, что Виктор Плоский с сегодняшнего дня в отпуске.

– Девушка, а он ничего не оставлял для Анатолия? – спросил он.

– Нет вроде.

– Он же обещал! И деньги взял. Черт!

– Сейчас, подождите, – сказала девушка и закричала кому-то: – Денис, тебе Витек ничего не оставлял передать? Для Анатолия? – И снова в трубку Сергею: – К сожалению, не оставлял.

– Что же мне делать? Домой к нему я уже не успею, хотя… Кстати, как до него добраться? Был как-то раз, но сейчас вряд ли найду.

– Вы на машине?

– Нет.

– Можно маршруткой до ремзавода, восьмеркой, но она редко ходит, лучше такси. Строительная, шестнадцать, собственный дом.

– Это я помню, спасибо большое.

Он дождался шести, когда народ повалил с работы. Остановка оказалась совсем рядом. Он чудом втиснулся в набитую до отказа маршрутку, подумав, что в последний раз пользовался городским транспортом лет двадцать назад. В этой области городского хозяйства, похоже, никогда ничего не меняется.

…Сергей не спеша шел вдоль улицы. Он чувствовал себя охотником, идущим по следу зверя… хотя какой там зверь… хорек! Дом под номером шестнадцать он увидел издалека и прошел мимо, не останавливаясь, отметив, что во дворе стоит знакомый пикап «Мицубиси», а Витек суетится рядом, вынимая из багажника сумки с продуктами. Он также услышал, как женский голос окликнул Витька, и тот, дернувшись как от удара, поднял голову.

– Ты бы, Витек, зашел, – закричала толстая женщина, перевешиваясь через забор, – тарелка барахлит. Зайди, а? У меня и борщик, и котлетки, все свеженькое, только сготовила, давай, а?

– В другой раз, тетка Эмма, – буркнул Витек.

– Занят чем или гостей ждешь? – В голосе тетки Эммы сквозило любопытство.

– Ничем не занят, простыл, наверное. Голова болит.

– Ну, так я же тебе и стопочку налью. – Отделаться от тетки Эммы было непростым делом. – У меня же своя настоечка, на десяти травках настояна, с красным перчиком, всякую простуду как рукой снимет.

– Может, попозже зайду, – сдался Витек.

– Так мне ждать или как? – Эмма была разочарована, но не сдавалась. – Ты, уж, пожалуйста, Витек, а?

– Ладно, – буркнул Витек, поднимаясь на крыльцо, отпер дверь и исчез за порогом.

* * *

Оля, связанная, лежала на его постели. Рот ее был залеплен полоской клейкой ленты. Ныло все тело и особенно стянутые веревкой кисти рук и щиколотки. Болело правое плечо, которым она ударилась о дверцу автомобиля, саднила поцарапанная скула, раскалывалась голова… от той вонючей дряни. Она прислушивалась к голосам во дворе, звуку отпираемой двери и шагам в прихожей, потом в кухне, ожидая, что он войдет и…

Вчера он подъехал к остановке, предложил подвезти, она обрадовалась и, конечно, согласилась, потому что было поздно и начинался дождь. Ей и в голову не приходило, что его нужно опасаться. Он был всегда такой робкий и стеснительный… Непростительная глупость! Она пришла в себя ночью, связанная, ничего не понимая, в чужой постели, пахнущей несвежим бельем. Рядом спал, неслышно дыша, Витек…

Ее обдало жаром – она поняла, что раздета, в одной блузке и колготках… дыра на коленке! Он раздел ее!

«Не может быть, – подумала Оля в отчаянии, – это… дурацкая шутка, он не всерьез, так не бывает!»

Еще как бывает! Вон, в новостях все время рассказывают про маньяков и убийц… Она задержала дыхание, чтобы не разбудить спящего рядом человека, и попыталась пошевелить руками – боль была нестерпимой. В висках иголкой билась мысль: «Что же делать? Господи, что делать?»

Если он маньяк… почему она еще жива? А может, выкуп? Может, ему нужен выкуп? Смешно! Разве не видно, что у нее нет денег? Он ходил к ним в кафе, она кормила его завтраками и обедами, знала, что нравится ему… он так смотрел на нее… Бедная Старая Юля! Бедный Кирюша! Мысль о сыне и Старой Юлии, таких беспомощных и одиноких, обдала жаром.

– Господи, господи, господи… – в отчаянии шептала Оля. – Они же пропадут без меня…

…Утром он снял пластырь, развязал ей ноги и руки, повел в туалет.

– Послушайте, – с трудом выговорила Оля – онемевшие губы не слушались, – что вам нужно? Что вы хотите?

Не глядя на нее, он пробормотал что-то. Она не поняла и испугалась еще больше. Он сделал кофе. От тяжелого кофейного запаха Олю затошнило. Она представляла, как хватает что-нибудь тяжелое, бьет его по голове и убегает. Понимая, что не сможет…

– Пейте! – сказал он.

– Отпустите меня, пожалуйста, – взмолилась она, приложив руки к груди. Руки были в синяках от веревки. Она заплакала, уродливо сморщившись, всхлипывая, сглатывая густую слюну с привкусом крови.

Он не ответил. Отвел назад в спальню, толкнул на постель, связал руки, налепил пластырь и ушел. Она с тоской прислушивалась, как он ходит, чем-то там стучит и звякает посудой. Ожидая, что он придет и… и… Дальше было страшно, и она поспешно принималась убеждать себя, что он не такой, что это нелепость, глупость, недоразумение…

Потом хлопнула дверь, и все стихло.

Он вернулся, когда стемнело. Принес тарелку с едой. Сел на стул рядом с кроватью, стал смотреть на нее… скользнул взглядом по дыре на коленке; она попыталась прикрыться… блузка была короткой… Она словно увидела себя со стороны: заплаканная, полураздетая, в синяках…

Тоска охватила Олю. Лишь бы живой… остаться. Она попыталась поймать его взгляд и, когда ей это удалось, улыбнулась. Он не ответил на ее улыбку. С психами нужно разговаривать, вспомнила она совет из какой-то книжки. О чем? О чем угодно.

– Послушай, Витек, – пересиливая себя и обращаясь к нему на «ты», начала она, – я тебя давно заметила. Ты славный парень. Все говорят! Я тебе нравлюсь? Я замечала, как ты на меня смотришь. Ты мне тоже нравишься. Ты самостоятельный мужик, сразу видно… – Слова давались ей с трудом, она говорила быстро, как в горячечном бреду, сглатывая и чувствуя привкус крови. – Ты здесь один живешь? Ты не женат?

Впервые он смотрел ей прямо в глаза, рот его приоткрылся от напряжения – он внимательно слушал. И вдруг протянул руку и погладил ее по щеке. Ладонь его была холодной, влажной и липкой. Оля не была готова к подобному жесту доброй воли, и ее передернуло от отвращения. Он сразу же убрал руку…

– Расскажи о себе…

Она заглянула ему в глаза и улыбнулась, пытаясь сгладить момент, но было поздно.

– Заткнись! – взвизгнул Витек, немедленно заводясь. В голосе его послышались истеричные нотки. – Ты! Дрянь! Шалава! Ненавижу!

Она в ужасе смотрела на его слипшиеся от пота пряди жидких волос, упавшие на лоб, на белые комочки слюны, закипающие в уголках рта, на сжатые кулаки, чувствуя, что сейчас он ее ударит…

– Сука! Дешевка! Убью!

Он кричал, пытаясь подавить страх… Да, да, ему тоже было страшно. Он метнулся к шкафу, достал с верхней полки початую бутылку коньяку и нож. Отхлебнул, запрокинув голову, чувствуя, как туманится сознание и нарастают желание, тяжесть и боль… Повертел в руках нож, тот самый, из детства… Нет… нет, он не убьет ее сразу… как ту… он может… держать ее в погребе… и каждый день… Сука! Все они… кроме мамы Лины… При мысли о матери защипало глаза, и он всхлипнул.