# Антикварщики

Кирилл Казанцев

Вор в законе Седой награбил антиквариата и бесценных икон столько, что на две жизни хватит. Но второй у него точно не будет, а эту он не дожил и до старости. Перед смертью запрятал он свои сокровища так, что теперь две бандитские кодлы ищут их и найти не могут. Только мочат друг друга почем зря, подбираясь к кладу. Но они еще не знают, что муровский опер Лядов держит все под контролем и ждет не дождется, когда бандиты перебьют конкурентов. А те, кто останется в живых, будут иметь дело с ним…

© Рясной И., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

## Часть первая. Математика убийства

Полдвенадцатого. «Спокойной ночи малыши» давно закончились. Провинциальный город засыпает рано. Но кому-то не спится в ночь глухую.

Не спится мне. Не спится Егору Железнякову, развалившемуся на заднем сиденье машины. Не спится группе службы наружного наблюдения. И все из-за того, что бодрствует долговязый нескладный зеленопиджачник Рома Лазутин. Солидные, степенные, умудренные опытом люди, такие, как я, приклеенными ходят за этим сосунком и не сводят с него глаз. И не потому, что он интересен нам как личность или нам так важно его никчемное времяпрепровождение. Нас волнует другое. Например, кто совершил убийство.

Чего, спрашивается, делать нормальному человеку в этом мусорном краю в такое время? Сюда даже шпана не заходит, ей здесь скучно. Темная трущобная улица, половина двухэтажных покосившихся домов выселена, черный шпиль колокольни пронизывает темно-серое небо. Неоновый фонарь кидает болезненно-бледный свет на зеленый забор запущенной стройки – в последний раз мне довелось побывать в этом городишке три года назад, и с тех пор, по-моему, ни одного нового кирпича здесь не положили. На скамейке в небольшом скверике с чахоточно-ломаными «чернобыльскими» деревьями устроился Рома. А соседи его – это роющиеся в мусорных баках около стройки коты да несколько крыс. Изредка пройдет припозднившийся, шарахающийся от собственной тени прохожий. Проедет, шурша мягко шинами, машина.

Рома встал, закурил сигарету, прошелся, помахал руками. Закоченел, мерзляк. Пиджачишко тоненький, хоть и фирменный. А на дворе не май месяц, а всего лишь апрель. Не рассчитывал Рома, что придется ждать полчаса. А ждать надо. Не нервничай, браток, мы жаждем этой встречи не меньше, чем ты. Только она тебя пугает, а нас бодрит и окрыляет. Мы рассчитываем на нее. На то, что дело сдвинется с мертвой точки.

Увесистая цифра, множество нулей, жирно отливающих долларовой зеленью, – это сумма ущерба в результате разбойного нападения на известного коллекционера древностей и всяких прочих раритетов Клементия Владимировича Порфирьева. Осмотр места происшествия походил на торжественное заседание в честь Дня милиции. Перебывали там все, начиная от начальника ГУВД Москвы и кончая старшим опером по особо важным делам Лешей Лядовым, – для тех, кто не в курсе, любезно сообщаю, что это я. Переполох поднялся похлеще, чем когда в переполненный курятник врывается голодная лиса. Шум, кудахтанье, вопли, призывы и обвинения – во всю мощь теле- и радиоголосов, во всю ширину газетных полос: «Погиб член Пен-клуба! Писатель во втором и интеллигент в двадцать втором поколении. Бывший член Президентского совета, сопредседатель дворянского собрания и звезда телепередач!» Число «резонаторов» – преступлений, вызвавших большой общественный резонанс, – выросло на одну единицу. И единица эта чугунной тяжестью легла на мои плечи.

В тот мартовский день судьба, всегда благоволившая к Порфирьеву и не забывавшая баловать его подарками, вдруг показала ему свой смертельный оскал. Две пули пробили сердце и грудь писателя, кровь почти незаметным темным пятном легла на пушистый красный ковер.

Антиквариата в огромной двухкомнатной квартире в тихом арбатском переулке хватило бы на средний музей. Черного дерева мебель, картины в тяжелых золоченых рамах, старинный фарфор и эмаль, серебряные изделия, какие-то невзрачные предметы безумной ценности. Самые дорогие полотна хозяин передал на хранение в Музей частных коллекций. Один из трех сейфов был распахнут, исчезли коллекция марок, несколько уникальных вещиц и еще с килограмм-другой золотых ювелирных изделий.

Дырявили коллекционера из «Рюгера 22/45» – специального бесшумного пистолета, полюбившегося западным спецслужбам. Еще лет пять-шесть назад такое оружие, может, кого и удивило бы, но сегодня с оружием нет никаких проблем – рынок обширный, ассортимент богатый, плати деньги да грузи товар. Интереснее было то, что жертва пустила в дом своего убийцу. Коллекционеры – народ нервный и мнительный, они баррикадируются за тяжелыми дверьми, запираются на хитрые засовы и ограждаются всеми видами сигнализации. Писатель не был исключением. Так что впустил он домой или хорошо знакомого человека, или того, кто сумел обмануть его бдительность. Как именно обмануть? Есть масса способов. Бывает, втираются в доверие преступники под видом собратьев по коллекционерскому хобби или в овечьей шкуре журналистов престижных газет. Предположений можно построить целый микрорайон, но точно узнаем все, когда преступник будет сидеть напротив нас и чистосердечно раскаиваться.

Лена Порфирьева, восемнадцатилетняя студентка МГУ, отбыла на выходные к своему молодому человеку на дачу, но поругалась с ним и вернулась домой. Ей повезло – она всего лишь наткнулась на труп отца. Если бы она приехала на два часа раньше, то потом кто-нибудь наткнулся бы на ее труп. Она вспомнила все похищенные предметы, а так как Порфирьев имел обыкновение фотографировать свои ценности, то теперь мы имели их изображения.

Есть некий стандарт работы по раскрытию подобных дел. Выявляется и отрабатывается круг знакомств жертвы. Перекрываются возможные каналы сбыта. Немедленно ориентируются таможенные органы. Описания и изображения незамедлительно ставятся на учет в Интерпол. Закидываются широкие сети, ну а попадется ли в них рыба щука – это еще и вопрос везения.

Люди и средства у нас пока были. Но вряд ли надолго, поскольку подоспели похищение очередного журналиста и взрыв очередного офиса банка, так что у газетчиков и телевизионщиков возникли новые скандальные темы, наше дело отошло на второй план, а значит, не сегодня завтра из бригады начнут отзывать сотрудников.

Если дело не раскрыто в течение трех суток, то нужно настраиваться на долгую работу. Тут три варианта. Или нащупаешь нить, прилежно отрабатывая версии. Или придут интересные сведения, и с их помощью ты перевернешь дело и приведешь его к успешному финалу – а прийти они могут откуда угодно, хоть из провинциального вытрезвителя. Или дело зависнет на неопределенный срок, будет передаваться по наследству от одного опера и следователя к другому, за него будут строго и безнадежно спрашивать, и бесполезно станут пухнуть папки с оперативным и уголовным делами.

Отработка версий не давала ничего, если не считать десятка попутно раскрытых преступлений. Были у меня в коллекции три явки с повинной убийц Порфирьева, жгучие сцены раскаяния с описанием подробностей преступления, которые никак не соответствовали действительности. Повинившиеся никакого отношения к убийству не имели – один был простым психом, двое других, отсиживавших срок в ИТУ, по каким-то причинам хотели прокатиться в Москву, куда, как рассчитывали, их этапируют. Ничего из ряда вон выходящего. По каждому громкому делу идут подобные признания. Дело все больше напоминало противную птицу глухаря – то есть глухое, бесперспективное дело. Но тут, как говорят у нас, труп зашевелился.

В заштатном городишке в трех сотнях километров от Москвы взяли Рому Лазутина. Взяли на валютных операциях – бывает же еще такое. Он хотел продать пару сотен долларов. Пятьдесят из них были фальшивыми. А еще в кармане у Ромы был медальон старинной эмали с изображением Божьей Матери. Вещицу добросовестный оперативник прокатал через автоматизированную информационно-поисковую систему «Антиквариат» Главного информцентра МВД, и вышло, что она из квартиры Порфирьева. Пока суд да дело, Рома отсидел в ИВС свои трое суток, ни в чем не признался – его упрямству мог бы позавидовать карабахский ишак. Когда мы приехали в город, Лазутин уже вышел на свободу. Обратно на нары мы его укладывать спать не стали, а решили поводить несколько дней на коротком поводке.

Сегодня утром Роме позвонили из телефона-автомата. Сиплый голос осведомился, где рыжевье, что на человечьем языке означает золото.

– Менты забрали. За зелень повязали, рыжевья при мне было.

– Ты, бык бродвейный! Они спрашивали, откуда вещь?!!

– Нет. Просто изъяли до кучи.

– Конь педальный!.. Уф-ф… Отрабатывать будешь. Встретимся, скажу как. Иначе…

– Да понял я…

Место встречи – недалеко от дома Ромы. Сидим, ждем. А этот аноним не идет и не идет. Как можно быть таким непунктуальным! А может, этот господин НИКТО уже побывал здесь, срисовал наше наблюдение и сделал ноги?.. Нет, маловероятно, если он, конечно, не телепат.

– Ночевать здесь будем? – наконец вскипел я.

– Придет, – зевнул Железняков.

– А если не придет?

– Тогда не придет… Все болезни, Леха, от нервов. Я вот спокоен, как статуя Будды, проживу сто лет.

– А я неспокоен.

– Тогда ты не проживешь сто лет.

Лазутин пробежался по скверу, попрыгал на месте, съежился от порыва ветра, плюхнулся на лавку и снова закурил.

– Второй, ответь Четвертому, – послышался голос из рации.

– На связи, – произнес я в микрофон.

– Крупный мужчина в темном плаще движется в направлении объекта.

– Вижу, – произнес я.

В нашем поле видимости появилась массивная фигура. Бабушкин «комод». Темень, не разглядишь его нормально. Ничего, «комод», еще будет у нас время, познакомимся поближе, чайку попьем. Если, конечно, ты тот, кого ждет Рома.

– Ну же, – хлопнул ладонью по сиденью Железняков. – Иди к нему.

– Спокойствие, Егор. Иначе до ста лет не дотянешь.

Тот самый! Подошел к Роме. Рома вскочил, завихлялся, развел руками – мол, сколько ждать можно. «Комод» протянул ему руку, сблизился, резко дернулся. А потом…

Потом Рома стал оседать на асфальт. «Комод» склонился над ним и нанес удар в шею.

– Ух, е-мое! – только и воскликнул я, поворачивая ключ в замке зажигания.

«Комод» времени не терял. Он шустро рванул в сторону стройки.

– Объект завалили! – крикнул Железняков в рацию. – Нападавший двинул на стройку. Попытайтесь принять его с Сиреневого переулка.

Я вдавил педаль газа. Машина быстро покрыла триста метров. Выхватив родной потертый «ПМ», я ринулся из салона.

Секунды, секунды, секундочки. Ох, как вас сейчас не хватает. Время безвозвратно упущено. Вся надежда на парней из службы наружного наблюдения. Ну, братки, шевелитесь, мы должны взять его!

Стройка. Плиты. Ямы. Темень. Эх вы, ноги мои, ничего не стоит вас здесь переломать. А заодно и шею свернуть. Где ты, «комод»? Ау! Вон кто-то впереди маячит. Тень. Огонек фонаря… Привет коллегам. Все-то у наружки в запасе, даже фонарь.

– Ушел, – переведя дыхание, сообщил оперативник. – Местность хорошо знает.

Мы вернулись к Роме. Он бездыханно лежал на земле.

– Прижмурился, – отметил оперативник, склонившись над телом.

Действительно, нелегко жить, когда в горле тебе сделали дырку, а живот вскрыли, как при харакири. Может, у кого-то и получилось бы выжить. Но Рома не принадлежал к числу таких уникумов. Он был мертв безвозвратно.

* * *

«Есть неплохое антикварное серебро и золото. Как это откуда? С дела!» Бывает же такое – один человек говорит такие слова другому, а слышит их еще и третий, притом этот самый третий носит милицейские погоны и как раз ищет «антикварное серебро и золото с дела».

По нашим каналам прошла информация, что некие крутые ребята пытаются отыскать канал сбыта. Не из квартиры ли Порфирьева золотишко? Для выяснения этого вопроса меня срочно вызвали в Москву. Я уехал, оставив Железнякова разбираться с безвременной кончиной Ромы Лазутина.

Разобрались с продавцами «антиков» мы быстро. Оказались они обычными «клюквенниками» – ворами, чистящими церкви. Группа состояла из двух цыган и русского. Почему-то у цыган особая тяга к церквям. Воровскую шайку мы взяли в полном составе. Изъяли сотню икон и гору утвари. К убийству Порфирьева никакого отношения они не имели. Какое там убийство! У «клюквенников» своих забот полон рот. Вон сколько церквей новых открывается, грех не заглянуть.

Неудача. А это значило, что нужно возвращаться в провинциальный город и тянуть слабенькую нитку, идущую от трупа Лазутина.

Дело шло ни шатко ни валко. Роме за неделю до гибели стукнуло двадцать семь лет. Когда была статья о спекуляции, числился он в фарцовщиках. Побывал и валютчиком, даже привлекался к уголовной ответственности, но был прощен в связи с торжеством демократии. Пытался пристраиваться в фирмы, но быстро вылетал, поскольку такой работник – сущая беда для любой коммерческой структуры. Подторговывал краденым, отсидел за это в СИЗО, опять был отпущен на все четыре стороны в связи с амнистией.

Ясно было, что убийца из знакомых Лазутина. Оставалось проверить каждого и хотя бы спросить об алиби. Знакомых у Ромы оказалось полгорода или около того. Прохиндеистый обаятельный шалопай постоянно пребывал в долгах, отдавал деньги одним, перезанимал у других, зажимал третьим. Один раз ему сломали руку, другой раз пощекотали ножичком, но не помогло – таких только могила исправит. Возможно, из самых лучших побуждений ему прописали такое лекарство.

О преступнике мы имели самое общее представление. Ни мы, ни оперативники из службы наружного наблюдения не рассмотрели его достаточно хорошо. Усекли только, что это было что-то большое.

Габариты убийцы – тоже отличительная черта. Таких здоровяков не так много. Но и не так мало, чтобы допросить каждого в трехсоттысячном городе. Еще имелась звукозапись голоса – если, конечно, звонил сам «комод», а не его подельник.

Провинция – не Москва, где каждый день по десять убийств, не считая обычных взрывов, терактов, разборок и грабежей сберкасс. Да и милиция здесь работала по старинке, полностью выкладываясь на раскрытии убийства. По прибытии я имел счастье увидеть толстенный том с оперативными материалами и не менее толстый том уголовного дела. Нарыли мои коллеги немало. Но… ничего конкретного. Только со всей определенностью было ясно, что среди близких знакомых Ромы «комод» не числился.

Вечерочком я, Железняков и заместитель начальника уголовного розыска Владимир Масляненко собрались в кабинете последнего.

– Близких друзей у Ромы Лазутина не было, – просвещал меня Масляненко. – Знакомых – полк. А приятели – только эти.

Жестом карточного игрока он разложил на столе фотографии – профиль-фас. У фотографа до боли знакомый почерк. Не спутаешь ни с чем. Он вырабатывается в унылых казенных кабинетах, и плодами такого творчества полнятся не яркие обложки журналов и газетные полосы, а оперативные альбомы.

– Тимур и его команда. Всем по двадцать три года, все одноклассники. Знают друг друга с первого класса, – Масляненко ткнул в фотографию в центре. С нее взирала насупившаяся толстая физиономия. – Тимур Валуев, кличка Валуй.

Следующая фотография. Худое удлиненное лицо с тонкими чертами и злыми глазами.

– Павел Сазонов, кличка Хорек.

– Скорее похож на лисицу, – сказал Железняков.

– С Валуем они неразлейвода. Валуй – тупая, грубая, упрямая скотина. Бык такой. А Хорек – хилый, наглый и злопамятный. Труслив. Неглуп. Постоянно подбивает Валуя на подвиги. Из хорошей семьи. Окончил пединститут. Учить детей грамоте, понятно, не намерен.

Железняков ткнул пальцем в фотографию парня, как две капли воды похожего на героя-манекенщика из фильма «Санта-Барбара», – лицо открытое, нос крючком, короткая стрижка.

– Альберт Долин. Погоняло Малыш. Знаешь, двухметровых дылд обычно называют Малышами и Крошками. Самый близкий приятель Лазутина.

Палец Масляненко пригвоздил к столу лоб взирающей с фотокарточки пышноволосой блондинки. Глаза у нее были чуть навыкате, что придавало ей сходство с рыбой. Точнее, с рыбонькой – смазливой и сексуальной.

– Наташа Рагозина. Спали с ней все трое начиная с девятого класса. Каждому она говорила, что он у нее один-единственный во всей Вселенной. А они, собравшись за бутылкой плодового вина, обсуждали, какие фортели она выделывает в постели.

– Истинные джентльмены, – кивнул я.

– Она была победительницей городского конкурса красоты. После него тут же распрощалась с честной компанией и нашла работу по душе.

– Работу фотомодели?

– Нет. Любовницы. Конкурсы красоты – это такой тип невольничьего рынка. Там новорусские выбирают себе девиц. Ее выбрал Моисей Гурвич. Сейчас живет в Москве. Крутит большие дела. Тогда у него полет был пониже. С ним она прожила около года. То ли он оказался жаден, то ли между ними пробежала черная кошка, но так или иначе Валуй и Малыш завалились к нему в квартиру (Наташа открывала им дверь), набили бизнесмену личность и позаимствовали приличную сумму. На следующий день мы их приняли. Я начальником районного розыска работал и ими занимался. Представляете, они уже начинают признаваться, но тут Мойша Гурвич заявляет, что никто его не грабил, была мирная посиделка и никаких претензий нет. На нет и суда нет – отпустили.

– Так они разбойники? – спросил я.

– Не сказал бы. Мы их немного опустили с небес на землю, и они перешли к борьбе за собственное благополучие мирными средствами. Сначала торговали на рынке вещами. Даже хотели ставить палатку. Но что-то не срослось. Сегодня числятся временно неработающими. На самом деле «матрешечники».

– Что это за звери? – удивился Железняков.

– Город у нас уникальный. К монастырю и церквям тянутся туристы, паломники. Видели, на монастырской площади толпы продавцов русских сувениров – матрешек, пасхальных яиц, деревянных церквушек.

– Творчество туземцев, – поддакнул я.

– Половина заводов в городе стоит, люди без зарплаты. Кому повезло – подались на рынок или на монастырскую площадь. Кто-то строгает болванки под матрешек. Кто-то раскрашивает их. А Тимур и его команда скупают и продают. В день на брата после отчислений рэкету может набежать по сто-двести долларов.

– Ничего себе.

– Можно и ничего не наторговать. Дело хлопотное. Надоедает. Наташа время от времени хлопает дверью и уходит к очередному любовнику. Но надолго не задерживается. Годы идут, форму теряет королева красоты, прокурилась, кожа увядает, цвет лица уже не тот. Разругивается с кавалером и возвращается к старым друзьям. И к матрешкам.

– И опять спит со всеми?

– Нет, теперь строгая очередность. Месяц она верна одному. Месяц другому. Потом разочаровывается и переходит к третьему.

– Какая-то хипповая коммуна, – покачал я головой. – А на криминал больше не подписываются?

– Была с год назад информация, что они подставили Наташу под итальянца. В самый сладкий миг она начала кричать, что ее насилуют, тут добры молодцы нагрузили гостя на пять сотен долларов за обиду. Но заявления не было. Итальянец укатил. Дело возбуждать не стали… А вот драки – постоянно. Особенно любитель этого дела Валуй. Его Хорек все время заводит. Затеет свару, а сам в сторону. В результате Валуй три раза на пятнадцать суток устраивался. И дело по хулиганству возбуждали, но сошло на тормозах. Прирожденный баклан. Скандалит в основном около бара «Комета».

– Они там заправляют?

– Раньше там заправляли «аккумуляторщики» – шпана с аккумуляторного завода. Они рэкетировали «матрешечников». Но ихнего полку сильно убыло, повязали – взяли мы кого за грабеж, кого за что. Теперь в баре авторитеты Тимур с командой.

– Они вместо «аккумуляторщиков» рэкетом не займутся? – осведомился Железняков.

– Без них есть кому заняться. Вон, кукушинские уже год на площадь зуб точат.

– Вы отработали этого Валуева со товарищи? – спросил я.

– В первую очередь, – произнес Масляненко. – Ни из кого ничего не выжали. Малыш только сболтнул, что Рома спрашивал его, кому выгоднее загнать тонкое золото. И показывал медальон. На вопрос, откуда Лазутин его взял, Малыш не ответил, сказал, что понятия не имеет. Но видно, что врет, собачий сын.

– Уже что-то.

– Еще говорят, что смерть Лазутина сперва Малыша не огорчила. Но через день он стал как в воду опущенный. И кто-то ему губу разбил.

– Знает он убийцу, – прищелкнул я пальцами.

– Может быть, – согласился Масляненко. – В камеру его, что ли, опустить?

– Успеется, – отмахнулся я. – У меня есть идея получше.

* * *

«Русская водка, черный хлеб, селедка» – звучал из динамиков голос очаровательной Вики Цыгановой.

«Комета» – двухэтажный, средней запущенности бар в центре города – работала до часу ночи. Большей частью здесь отдыхали от трудов праведных «матрешечники». Иногда забредали приезжие иностранцы, но надолго не задерживались, ловя на себе порой недовольные, а порой и изучающе-алчные взгляды. Цены по сравнению с московскими здесь выглядели вполне умеренными.

Часы показывали полдевятого. Негромко играла музыка. Неторопливо цедились через трубочку коктейли или опрокидывалась рюмками водка. Обстановка была спокойная. Внизу дежурили трое молоденьких милиционеров из батальона внутренних войск, они бросали грустные взгляды в сторону помещения бара и раздевали глазами короткоюбочных девиц, порой скрывая от них призывные взоры.

Я умял несколько бутербродов, миндальное пирожное и теперь неторопливо пил приготовленное на песке кофе, думая, сколько мне еще ждать. Пару раз пришлось отшивать дам, напрашивающихся на дармовое угощение. В эпоху экономических реформ дамы больше на хозрасчете. Уходят в прошлое времена, когда в баре можно без труда и без денег опереться на теплое женское плечо. Рынок выживает бесплатную кабацкую любовь. Хотя бывают и исключения. Третья дама, наметившаяся спикировать за мой столик, по-моему, не рассчитывала на деньги и выглядела вполне достойно. Но я на службе, которая днем и ночью. Да и не люблю я знакомств в барах. И сами бары не люблю. И не люблю, когда приходится дурнем просиживать в них часами, не зная, придут ли те, кого ты ждешь, или у них и мыслей таких нет…

Все-таки я дождался. В десятом часу запорхнула первая ласточка. Точнее, рыбонька. А еще точнее – Наталья Максимовна Рагозина. Белым лебедем она проплыла меж столов и приземлилась на стул, повесив на спинку сумочку. В полумраке она выглядела эффектно, но экипировка выдавала в ней полное отсутствие вкуса. Юбка чересчур коротка, кофта слишком ярка. И помады многовато. Для того чтобы сделать профессиональную карьеру содержанки, мало занять первое место на конкурсе красоты. Нужен шарм, умение выглядеть дорогой и изящной игрушкой, а не просто смазливой курочкой.

Вслед за ней появился Малыш – такая уверенная в себе коломенская верста. Чувствовали они себя здесь как у себя дома. Малыш принес коктейли и тарелку с едой. Его рука под столом дружески пожала Наташину коленку, и я понял, что сейчас спит с «матрешечницей» он.

Следующее явление состоялось через двадцать минут. В помещение чинно вплыла рыба-кит, сзади подгребала рыба-прилипала. Валуй и Хорек собственными персонами. Они присоединились к своим товарищам. У меня возникло впечатление, что они все страшно наскучили друг другу. Сосали свои коктейли, иногда лениво о чем-то переговаривались. У Валуя вид был тупой. У Хорька – нахальный. Малышу, похоже, все на свете было до лампочки. Наташа же поджимала губы и что-то недовольно отвечала на вопросы, демонстративно изучая пустой бокал. По-моему, ее ухажеры надоели ей еще больше, чем она им. Даже со стороны чувствуется, когда женщине становится безумно скучно и она готова выйти в бушующее море под открытыми парусами, обрубив резко швартовы. Время от времени она скользила по залу глазами и опять возвращалась к изучению бокала, будто это по меньшей мере сосуд времен египетского фараона Рамзеса Второго.

Я нашел себе занятие по душе – начал пялиться на Наташу. «Посмотри на меня», – мысленно приказал я. Иногда получается. По-научному это именуется суггестия – внушение посредством взгляда… Наташа оторвалась от бокала и посмотрела на меня. Кто теперь скажет, что я не мог бы стать Кашпировским, а то и Мессингом? «Улыбнись», – приказал я. Улыбнулась. И по этой улыбке я убедился, что девушка ищет очередного спонсора. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на несколько дней.

Похож я на спонсора? Почему бы и нет. Одет вроде неплохо. Конечно, до трехсотдолларовых ботинок мне далеко, но я не уверен, что в «Комете» кто-то разбирается в трехсотдолларовых ботинках. Это вам не московский элитный кабак, где можно мило посидеть на пару тысяч зеленых. «Матрешечницам» подобные масштабы не снились. Так что на общем фоне я одет вполне прилично. И внешне в целом импозантен – крупный мужчина с ранней сединой на висках, возраст немногим более тридцати. Сойду за нового русского. Или за старого разбойника, что одинаково почетно. Я вполне заслуживаю того, чтобы мне строили глазки. Наташа была того же мнения.

С четверть часа мы сидели, переглядываясь и улыбаясь друг другу как придурочные. Наконец Наташа еще раз внимательно осмотрела свой стакан, встряхнула, убедившись в окончательной его пустоте, и отправилась к стойке. Я проследовал туда же.

– Жорж, – по-хозяйски властно распорядилась Наташа, – мне «Космос» с виски.

– И запишите на мой счет, – встрял я.

– Правда? – кокетливо передернула плечом она, скосив на меня лукавые пустые глаза. – А почему?

– Люблю покупать коктейль «Космос» и виски красивым девушкам. Я знаю толк в красивых девушках.

– Правда?

– Правда. Профессия. Вы не участвовали в конкурсах красоты? Не пробовались на фотомодель?

– Участвовала. Первое место в городе, – встрепенулась Наташа. К ней возвращался интерес к окружающей действительности. Я затронул любимую тему. – А что?

– Вы хорошо подходите по стандартам. И кроме этого, у вас выразительно-индивидуальное лицо, хорошая фигура. Даже обидно, что вы участвуете в конкурсах в этой дыре.

– А где еще?

– Хотя бы в Москве. Имею отношение к этому бизнесу.

– Отпад, – только и прошептала Наташа и ненароком приблизилась ко мне, коснувшись плечом. Господи, прости меня за то, что приходится молоть такую чепуху. Работа, ничего не поделаешь.

– Кстати, Алексей.

– Наташа.

Тут сзади возник Малыш с недовольной миной на лице.

– Чего ты тут расселась? – спросил он.

– Говорю с Алексеем, – вызывающе ответила Наташа. – Он из Москвы.

– Ну и плыл бы брассом в свою Москву.

– Позвольте мне решать самому такие вопросы, – зевнув, произнес я.

– Слышь, клоун столичный! Чем быстрее отвалишь, тем целее будешь.

– Ты с рождения такой дурной или башенный кран на башку рухнул?

Малыш задохнулся от возмущения, а потом произнес сдавленно:

– Ну ты… Пошли выйдем, сучара!

– Э, господа, – заволновался бармен, – только не здесь. Пожалуйста.

– Пошли выйдем, кому говорю, – Малыш приблизился.

– А стоит? Я не ветеринар. Мне животные неинтересны.

Малыш примерился, как бы мне удобнее въехать, но тут возникло еще одно действующее лицо.

– Оставь его, Малыш. Пока оставь.

Валуй при этом обдал меня таким взглядом, что я понял – надолго он меня оставлять не намерен.

Малыш схватил свою даму и поволок к столику. Она негромко чертыхалась, но шла. Усевшись на место, она надулась, один за другим глушила коктейли, демонстративно игнорируя светскую беседу и нервно барабаня по столику пальцами…

Пора. Я встал и, покачиваясь, направился к выходу. Краем глаза заметил, что одноклассники тоже начинают собираться, Наташа пытается удержать Малыша, а тот, обхватив за запястья, отдирает ее от себя.

Ночь. Ущербный диск луны. Прохладный ветерок, пытающийся забраться под пиджак. Народу на улице немного. Маячат под фонарем два молоденьких милиционера. Охраняют наш покой. Так что около бара зона безопасности.

Я направился вдоль улицы, дыша свежим воздухом. Вечерний моцион – один из залогов здоровья. Тимур и его команда так не считали. У них было свое мнение по поводу данного вечера, прогулок при луне, а особенно моего здоровья.

– Э, постой, приятель, – послышался сзади глухой бас, принадлежащий Валую.

«Приятель», кажется, это я. Ну что же, почему не постоять, если народ просит. Я обернулся и прижался к стене. Место было неплохое, укромное. Проходной дворик, арка, жестяная дверь магазинного склада, желтая лампочка, отбрасывающая жидкие тени и не слишком хорошо разгоняющая вечернюю темень.

Держалась команда спокойно. Ребята считали, что загнали дичь, никуда ей не деться, а потому и торопиться не стоит. Они окружили меня полукольцом и открыли дискуссию – долгую и никчемную.

– Ну что, пиджак, ты в минусе? – хрюкнул Хорек довольно – только от радости не подпрыгивал.

– А ты математик? – решил поддержать я умную беседу.

– Вот падла, – начал возбуждаться Хорек.

– Короче, вам чего, карапузы?

От такого нахальства они слегка обалдели. Так не ведут себя люди перед тем, как их размажут по стенкам тонкой пленкой.

– Ты что, обурел, мужик? – осведомился Малыш. – Крутой, да?

– Есть такое.

– Еще раз в «Комете» твою рожу увидим – заказывай гроб с музыкой… Все, ребята, пошли, – махнул рукой Малыш.

– Ты че, Малыш, опух? – не поверил своим ушам Хорек. – Он Натаху при всех лапает, а ты – пошли.

Дискуссия вошла в стадию выяснения отношений в группе. Моя личность начинала отходить на второй план.

– Хватит с него предупреждения, – отмахнулся Малыш, и я понял, что ему вовсе не хочется, чтобы я ползал по асфальту, размазывая кровь и слюни, и чтобы по моим ребрам гуляли башмаки с железными набойками. Не все человеческое тебе, Малыш, видать, чуждо. И тормоза у тебя в голове еще есть. Но двум прирожденным бакланам – Хорьку и Валую – тебя не понять.

– Все, козел винторогий, туши свечи, – Валуй шагнул ко мне.

– За козла отвечаешь? – осведомился я.

Он ответил – ударом волосатого здоровенного кулака в ухо. Бил он с кряканьем, по-деревенски, чтобы снести разом и забыть об этом деле. Молодецкий замах, богатырская силушка – кто ж устоит? В пивном баре такая тактика сошла бы. Он привык биться в подворотнях и надеяться на мышцы. И бил неправильно. Так не бьют. От таких ударов опытные люди уходят нырком. А потом бьют в ответ. Коротко, без размаху, профессионально. И такие ответные удары прописывают минуту-другую отдыха на земле. Мастер-полутяж по боксу может врезать хорошо. А, на мое счастье, я и был тем самым мастером-полутяжем.

Валуй уютно устроился на отдых. Потом у него еще будет время изучить асфальтовое покрытие, привести в норму резкость в глазах, научиться стоять на ногах. Вряд ли он захочет продолжить бой. Теперь две проблемы – Малыш и Хорек. Последний держал в руке короткую свинцовую трубку. За это получил в живот ногой и тоже устроился на отдых.

Малыш бросился на меня. Двигался быстро, проворно. Но недостаточно быстро и проворно для спарринга со мной. Он довольно красиво провел боковой удар ногой в голову. Фортель, чреватый неприятностями. Опытный рукопашник никогда не бьет ногой выше пояса. Малыш понял свою ошибку, когда я подцепил его ногу. И последний мой противник устроился на земле. Он попытался вскочить, тут же получил каблуком по бедру и кулаком в глаз.

Хорек продышался и потянулся к своей железяке. Опрометчивый поступок с его стороны. Я отшвырнул железяку ногой, взял Хорька за ухо, приподнял.

– Ты чего? – нахально-побитым голосом заскулил он.

– Да так, ничего.

Его физиономия впечаталась в асфальт.

Я постоял, подождал, пока народ очухается. Хорек отполз в сторону и скулил так, будто уже почти умер. Ему просто не хотелось показывать, что он способен встать на ноги. Малыш сидел на земле, держась за лицо. Валуй замычал и попробовал приподняться. После нокаута земля – не слишком твердая поверхность. Вестибулярный аппарат барахлит.

– Брр, – Валуй встряхнул головой.

Я приподнял его и прижал спиной к стене. Потом вынул «вальтер», передернул и вставил ствол ему в рот.

– Ну и кто из нас козел?

Валуй промычал что-то неопределенное.

– Не слышу.

– Я козел, – прошепелявил Валуй, когда ствол пистолета вылез из его рта и уставился точно в лоб.

– Винторогий… Еще тумаков захотите – обращайтесь, – предложил я напоследок, засовывая пистолет под мышку…

* * *

«Бродяга умный», – с акцентом пел Газманов где-то в глубине магнитофона.

Тимур и его команда были на месте. Они сидели за тем же столиком. На лбу у Хорька была длинная царапина. У Валуя губы покрылись кровавой коркой. Лицо Малыша украшал припудренный синяк. Наташа выглядела лучше всех, но не походила на человека, довольного жизнью. Половину ее лица закрывали черные очки, она их не хотела снимать даже в полумраке бара. Мое появление было воспринято индифферентно. Вся компания как-то сразу начала смотреть в другую сторону, будто там было что-то интересное. Хотя ничего интересного там не было и быть не могло.

– Бутылку мартини и лед, – потребовал я.

Прихватив бутылку и тарелку со льдом, я направился к честной компании. Со стуком поставив заказ на стол, я уселся рядом с Валуем.

– Привет, граждане хулиганы.

– Здрасте, – произнесла Наташа, смотря в сторону.

Остальные меня упорно игнорировали.

– Обижаетесь? Сами же начали.

– Тебе чего надо? – спросил Валуй. – Вчера сделал нас. Завтра еще посмотрим, как обернется.

Говорил для понту, чтобы сохранить лицо. Хотя видно было, что ему очень хочется сейчас оказаться где-нибудь в другом месте.

– А теперь слушайте, парни, – произнес я негромко. – Будете хамить, нагружу за вчерашнее каждого на тысячу баксов. Чтобы впредь знали, кого куснуть вознамерились.

– Крутизна, – прошипел Валуй. – Здесь тебе не Москва.

– Точно, – согласился я. – Здесь похороны дешевле.

Я резко вдавил каблук в ногу Валуя под столом и, наклонившись к нему, прошептал:

– Еще слово, козел, и завтра примочку свинцовую проглотишь.

Валуй поморщился от боли. И заткнулся.

– В общем, забудем о грустном. За знакомство. Разлей мартини, – кивнул я Валую.

Тот нехотя подчинился.

– Алексей, – представился я.

– Павел! – с энтузиазмом воскликнул Хорек.

– Наташа, – произнесла экс-королева красоты, сняла очки, чтобы протереть стекла, и я понял, почему она их носила. Под левым ее глазом пристроился правильной формы синяк. Кто-то из одноклассников посчитал ее виновницей за позор и решил, что не одним им с битыми мордами ходить.

– А тебя? – посмотрел я на Валуя.

– Тимур.

* * *

Железняков окинул взором мой просторный номер, расположенный на седьмом этаже интуристовской гостиницы, и оценил его:

– Отлично. А у меня в номере во всех углах тараканы, раковина в углу, кран течет и все время капли о металл. Четыре в минуту – я замерял.

Да уж, на пятьсот пятьдесят рублей гостиничных, которые выделяет наша контора командированным, когда гостиницы начинаются от полутора тысяч, не разгуляешься.

– Меня положение обязывает так жить, – заявил я.

– Положение? Ничего, что я на «ты»?

– Не страшно, – успокоил я его.

– А пиво «Арсенальное» подойдет? Или вы только английский эль уважаете? – Железняков вытащил из портфеля четыре бутылки.

– Подойдет. Люблю туземную экзотику.

Железняков взял со стола ключи и профессиональным жестом сорвал пробку. Он уселся в кресло, положил ногу на стол и сделал из горлышка большой глоток. Я тоже откупорил бутылку, налил содержимое в бокал и расположился напротив моего боевого товарища.

У оперов три профессиональных напитка: кофе вечером, когда работа затягивается и ей не видно конца и края, пиво днем, ну и водка – это национальное, для расслабухи.

– Рассказал бы о своих успехах, – предложил Железняков.

– Внедрился. Вошел в доверие. Буду работать.

– Внедрился… Этот твой сумасшедший стиль работы. Лезешь в пекло. Притом не ради дела, а чисто для интереса – как оно там будет. А если бы они тебя сделали?

– Они? Меня? Ты серьезно?.. Зато теперь они меня боятся. Сразу себя поставил. Страх порождает уважение.

– Не лечи меня-то! Тебе просто нравится драться.

– Не так чтобы очень…

– Кровь. Мордобитие. Это что, стиль работы? По-людски надо.

– Слышали уже.

К тридцати девяти годам Егор Железняков окончательно сформировался в изредка встречающийся тип оперативника – в опера-гуманиста. «Преступник – тоже человек, к нему надо помягче, почеловечнее», «Добро добром отзовется», «Они же не с рождения бандиты, их такими судьба сделала, жизнь наша поганая», «Жертвы социальной несправедливости» – вот некоторые из расхожих постулатов опера-гуманиста. Железняков неустанно таскал в изоляторы еду, сигареты. Злодеи плакались ему о своей пропащей жизни. Законченным гуманистом Егор стал после командировки в Афганистан. Чем там занимался – об этом он предпочитал не распространяться, только время от времени выдавал сентенции типа «моджахеды тоже люди, к ним тоже по-человечески надо было».

– По-моему, мы зря время теряем. Нам так холку намылят, – он взмахнул рукой. – Зарплату милиции платить нечем, а мы такие хоромы снимаем. Деньги с «девятки» на ветер. Бабушка надвое сказала, что Малыш знает убийцу. И что ты через него на этого убийцу выйдешь. И что убийца захочет продать награбленное.

– Еще как захочет. Куда он кило антикварного золота денет? Если с Ромой Лазутиным связался – значит, сильно жизнь прижала.

Действительно, куда нести грабителю антиквариат? На толкучку в Измайлово? В антикварный магазин? Дать объявление в газете? Тут его и заметут. Обычно «антики» воруют по заказу. Простому грабителю уникальную вещь без риска никогда не продать. Существуют люди, которые хотят реализовать награбленное. Есть те, которые хотят его купить. Но искать они друг друга могут всю жизнь, да так и умереть, не увидевшись. Недавно мы нашли похищенную несколько лет назад из Кунсткамеры коллекцию индийского холодного оружия, которая в начале века была подарена Николаю Второму, а в конце века тянет на все пять миллионов долларов. Коллекция так и пролежала мертвым грузом все годы из-за того, что ворам не удалось найти покупателя. Для решения подобных проблем существуют посредники или скупщики краденого. Приобрести за одну десятую стоимости картину, продать ее за треть стоимости российскому коллекционеру или иностранцу для последующего вывоза – чистый, доходный бизнес.

– Чувствую, только время потеряем, – вздохнул Железняков. – Надо взять этого Малыша, пропустить через камеру.

– Где же твое хваленое человеколюбие? Как можно человека сажать в камеру?

– Если очень нужно, то можно.

Гуманные порывы души особенно не мешали Железнякову в работе. Если надо кого-то пристрелить, он пристрелит, потом поставит в церкви свечку и будет донимать своих товарищей новыми лекциями о пользе человеколюбия.

– «Аргументы и факты» последние видел? Оказывается, убийство Порфирьева – политическое, – Железняков вытащил из портфеля газету, в которую была завернута вобла. – Совсем забыл, – он разложил воблу на столе. – Закусывай.

– Спасибо.

– Вот, пожалуйста, – он разгладил газету и хлопнул по ней ладонью. – «Авторитетный источник в МВД сообщил, что версия политического убийства кажется наиболее реальной. Кому выгодно представлять гибель видного общественного деятеля как обычную уголовщину?»

– Чего это у них за источник такой?

– Понятия не имею. Переворошили щелкоперы все выступления Порфирьева, составили длинный список тех политических деятелей и сил, которым доставалось от него больше всех. «Это убийство пополнит число нераскрытых дел. Кому выгодно – главный вопрос. Будет ли на него ответ?»

– Какие же идиоты, – только и сказал я.

– Может, и идиоты. Но умные. Такую новую волну подняли. Вчера Семенычу и начальнику МУРа заместитель генерального прокурора мылил холку. Пока ты в подворотнях в свое удовольствие кулаками машешь, шеф меня утюжит по телефону и обещает спустить с нас семь шкур, если мы завалим комбинацию.

– А чего бы нам ее завалить? – отмахнулся я небрежно.

– Ох, интурист, хорошо, если ты прав…

* * *

Пожилая монашка в длинном черном одеянии охрипшим голосом кричит:

– Не курить! Ноу смокинг! Здесь вам не Америка!

Внимания на нее никто не обращает. Стайка увешанных фотоаппаратами янки пялится на голубые и золотые купола соборов и щелкает «Кодаками». На их лицах приклеенные раз и навсегда – с детства и до смерти – улыбки, глаза оловянные и ничего не выражающие. У них вид людей, свалившихся с Луны. Тут же снуют быстрые и любопытные, как мангусты, японцы. Им до всего есть дело, секунда – они уже на ступенях, следующее мгновение – ощупывают старинные камни. Богомольные старушки, опираясь на клюки, бредут к святому источнику. Безногие нищие просят милостыню, недовольно ворча, когда в пакеты из-под молока ложатся монеты, а не бумажки. Идет торг иконками, духовной литературой и крестиками. Монастырь – один из оплотов православия, живет какой-то странной, благостной и вместе с тем выставочной, умиротворенной и суетной жизнью.

Даже замученная, очерствелая душа опера оттаивает при виде потрясающе красивых куполов, ажурных колоколен. Становишься посреди соборной площади, вдыхаешь полной грудью наполненный весенними ароматами воздух и осознаешь, что вся наша мирская сумятица немногого стоит. Все наши стремления, страхи, треволнения, войны – лишь круги на воде истории. И понимаешь, что вечна матушка-Россия. Вечен наш мятущийся русский дух.

Я ознакомился с монастырскими запасниками – в недавнем прошлом музеем атеизма. Совсем размяк. Расчувствовался. И с удовольствием бы забыл, зачем сюда пришел. Но надо срочно настраиваться на рабочий лад. Вперед. Путь мой лежит на площадь – главное место работы самодеятельных художников и «матрешечников».

Площадь перед монастырем заставлена машинами и туристическими автобусами. Туристы тянулись к массивным воротам, в которые ломились еще татаро-монгольские полчища.

У синего, похожего на елочную игрушку автобуса с затемненными стеклами строгий гид считал по головам выстроившихся в шеренгу немцев – в основном старушек и старичков-одуванчиков, из тех, которые, похоже, еще воевали под Сталинградом.

«Матрешечники» и сувенирщики стояли длинной шеренгой, предлагая свой товар. Некоторые торговали с машин, некоторые устроились уютно на складных стульях перед складными столиками. Иностранцы, развесив уши и выпучив глаза, любовались на «русиш экзотик», образцы искусства туземцев заснеженной загадочной страны. Якобы Палех. Якобы Мстера. Якобы Федоскино. На мой взгляд человека, давно имеющего дело с искусством, матрешки, шкатулки, пасхальные яйца были весьма далеки от канонов. Слева от «матрешечников» сидели художники, предлагавшие картины с изображением монастыря или экспресс-изготовление портретов. Пара портретистов были весьма неплохи.

Ба, а вот и оно – знакомое битое лицо. Принадлежит Малышу. Он напористо раскручивал долговязого, пестро одетого иноземца на покупку большой аляповатой матрешки. В пакете жертвы уже лежали шкатулка и макет собора. Рядом с Малышом я различил еще один знакомый лик – тоже битый, тоже с синяком, прикрытым черными очками. Это лик Наташи.