Людмила Милославец
Поцелуй Калли

Горит рассвет кровавым заревом.

Горит в кармическом огне.

Скажи, кто будет моим ангелом?

С кем жизнь продолжу на земле?

К богам чужим иду я за спасением.

Шаману кланяюсь – и рад.

И жизнь моя – река забвения,

И за спиной кромешный ад.

В богине Кали, что увидел я?

В объятьях страшных, что ищу?

В ее глазах, не ты ли, милая?

Тебя ли в ней найти хочу?

Глава 1

Палящее солнце Аравии наконец коснулось алым краем океана, и я смог выйти на палубу яхты. Передо мной в вечернем мареве, среди горных отрогов, раскинулся древний город Оманского султаната – Низва. Белые четырехугольные дома с плоскими крышами, украшенными квадратными зубчатыми парапетами, утонули в море финиковых пальм. Старинный минарет с небесно-голубым куполом возвышался над Низвой – городом из «Тысячи и одной ночи».

Прошло почти сто лет, как я скитаюсь по свету в поисках врага – первородного вампира, погубившего мой род, всех де Морелей. Я обыскал всю Индию, по поверьям, родину первородных. Исходил ее вдоль и поперек несколько раз, изучил множество местных языков и наречий, выслушал невероятное количество сказок и легенд об этих существах, но ничего, что дало бы мне указание на место, где они могут скрываться, не нашел.

Тогда, отправившись на поиски по всем континентам и странам, я изучил сотни языков, узнал тысячи и тысячи историй и мифов. Я встречался с вампирами со всего света. Завел среди них множество знакомств. Но никто не мог сказать, где находятся вампиры «разумные», как их когда-то назвал Арман. Если бы мне не довелось видеть первородного своими глазами, и он не принес мне столько горя, то я усомнился бы в его существовании.

Наконец, в одной из восточных стран мне сказали, что в горах Омана живет вампир-мудрец, который знает все. Я решил встретиться с ним. И вот я здесь, чтобы найти тайное прибежище мудреца и узнать, где может скрываться тот таинственный красноглазый упырь, при встрече с которым во мне проявились какие-то странные особенности.

После того, как он убил мою мать, я ощутил неведомую силу, которая вызвала рост клыков и когтей. Я помнил это жуткое ощущение превращения в звероподобное существо: неуправляемая ярость, желание вцепиться в противника, лишающее воли чувство непобедимой силы и могущества. Я знал, что все это осталось во мне, и помнил каждый миг этого превращения, хотя больше ни разу не испытал его.

Я шел по узким темным улочкам Низвы. Аромат пряностей, густой и многогранный, перебивал другие запахи. Мне не хотелось быть застигнутым врасплох местными гулями, поэтому, полагаясь только на слух, я чутко вслушивался в окружающие звуки.

Я почувствовал его присутствие, как только вошел в очередной узкий проулок. Он двигался почти бесшумно, так, как могут передвигаться только старые вампиры, прожившие несколько веков. Легким призраком мелькал он за моей спиной, не показывая своей тени: луна полным кругом висела на совершенно темном небе, усыпанном мириадами звезд, похожих на маленькие серебряные гвоздики.

Остановившись, я поднял руки в знак мирных намерений. Гуль спрыгнул с крыши и встал передо мной. На вид ему было не больше четырнадцати – пятнадцати лет. Худощавый, высокий. На нем была традиционная арабская одежда: длинная белая рубаха, доходящая почти до щиколоток. На поясе кожаный ремень и широкий кинжал в кривых ножнах, украшенных драгоценными камнями. На голове красовался белый тюрбан с огромным янтарем в центре, который ценится здесь дороже золота.

Приложив руку к груди, я поприветствовал его:

– Мир дому твоему. Меня зовут Мишель де Морель.

– И тебе, чужестранец, благополучия. Фурса саида. Меня зовут Изам-ибн-Хаким, – ответил он на местном диалекте арабского языка и подал мне руку в знак приветствия. – Успешной ли была твоя дорога?

– Вполне, спасибо.

– Что ищет европеец в моей стране?

– Мудрейшего. Я пришел на встречу с ним.

– Аллах, хвала ему, властен над нами. Разве мудрейший должен говорить с иноверцем?

– Разве у мудрости есть национальность и вера? – склонился я в почтительном поклоне.

Я понимал, что по их традиции гость пребывает во власти хозяина и подчиняется ему, и хотя арабы гостеприимны, от него зависит, встречусь я с мудрецом или нет.

– На все воля Аллаха, юноша, – важно ответил гуль.

И он имел на это право, так как был старше меня, по крайней мере, лет на триста.

– Мне необходимо узнать о первородных. Помогите мне. Абу-ль-Аля сказал: – «Отдай просящему последнюю монету».

– «Все собранное впрок рассеется по свету», – улыбнулся вампир. – Де Морель, слух о тебе подобен ветру, несущему по пустыне песчаную бурю. Идем, у нас мало времени, к рассвету нужно добраться до вершин Джебель-Ахдара.

Мы вспрыгнули на крышу ближайшего дома и понеслись к окраине города по плоским крышам, разгоняя кошачьи парочки, которые с громкими воплями разбегались при нашем приближении.

Темное южное небо едва посветлело на востоке, когда мы поднялись на плато Джабал-Шамс, с высоты которого открывался величественный вид на глубокий и извилистый каньон. Горные отроги лежали перед нами, играя оттенками разных цветов: серого и светло-коричневого, зеленого, темно-розового и почти красного. Легкие полупрозрачные облака, проплывая низко над землей, укрывали горы тонкой бело-розовой вуалью.

Вокруг не было видно ни одного селения или тропы, ведущей к нему. Все говорило о том, что мы находимся в самом недоступном и необитаемом месте горного хребта. Изам осмотрелся и, удовлетворенно хмыкнув, побежал к темнеющему неподалеку склону. Я последовал за ним.

Остановившись около темного провала, Изам сказал:

– Там глубоко, будь осторожен, – и прыгнул в черную тьму.

Я последовал за ним.

Встав на дно пещеры, я посмотрел вверх: очень высоко, едва заметно, бледным пятном виднелся провал. Пещера была огромной. Стены из светлого камня, поднимаясь, сходились над головой в округлый свод. Откуда-то слышался шум подземной реки. Его эхо, отражаясь от каменных выступов, множилось и, бесконечно повторяясь, наполняло неповторимыми звуками подземный храм природы.

– Пойдем, нам сюда, – Изам рукой показал на причудливую каменную колонну и повернул за нее.

Бросив равнодушный взгляд на подземные красоты, я пошел следом за своим проводником. Мы шли довольно долго, перелезая через многочисленные преграды и обходя сталактиты и сталагмиты, которые почти соединялись друг с другом и придавали пещере неповторимый вид. Наконец, за очередным поворотом показались признаки жилья. Стены и пол пещеры были выровнены, их покрывали драгоценные персидские и индийские ковры. В нишах, высеченных в скале, стояли статуэтки и вазы древних арабских, китайских и греческих мастеров. Видимо, выражение «не в богатстве счастье» было не в чести у этого мудреца.

В конце пещеры висела красивая циновка, скрывавшая вход в покои Мудрейшего.

– Побудь здесь, – попросил Изам и проскользнул за циновку.

Через минуту он появился и позвал меня за собой. Мы вошли в небольшую, богато убранную пещерку. На полу, устланном персидскими коврами, с ворсом, в котором ноги утопали по щиколотку, среди многочисленных подушек и подушечек сидел Мудрейший.

Он был невысок, плотного телосложения, в белой одежде арабов и теплом пестром халате, с красной чалмой на голове.

– Я приветствую тебя в моем доме, де Морель. Пусть пошлет Аллах мир сердцу твоему и удачу в делах твоих, – произнес Мудрейший и указал на гору подушек, приглашая сесть.

– Благодарю, о мудрейший из всех живущих ныне, – склонился я в почтительном поклоне и прикоснулся рукой к своей груди. – Пусть беда и бедность никогда не найдут дороги в твой дом. Прими от меня сей дар в знак моего безграничного восхищения твоей мудростью. Слухи о ней разносятся по земле быстрее лани, – и протянул шкатулку из сандалового дерева, доверху наполненную крупным жемчугом.

– «Подумав как следует, мысль излагай, а стен без фундамента не воздвигай», – произнес мудрец изречение персидского поэта-моралиста Саади Ширади.

– Я пришел, чтобы услышать твой совет, где искать первородных вампиров.

– «Тот, кто дает упрямцу совет, сам нуждается в совете», – мудрейший продолжал цитировать Саади.

– Он мой враг.

– «Самое большое зло, которое может сделать нам враг, это приучить наше сердце к ненависти», – это сказал ваш французский мудрец Франсуа Ларошфуко. – Мудрейший наклонился и внимательно посмотрел в мои глаза.

– В моем сердце нет ненависти, оно не способно ее чувствовать. Но я должен уничтожить его: он сеет зло.

Мудрец откинулся на подушки и произнес почти равнодушно:

– Овидий сказал: «учиться дозволено и у врага». Он хочет, чтобы ты мучился и искал его.

– У меня нет желания ждать, когда он сам придет ко мне.

– У Саади есть: «И зноем дня не будет опалён тот, кто в терпенье закалён».

– Но у него есть и другое: «Кто злому поможет, тем самым, поверь, он людям готовит немало потерь».

– Да, но он же и говорил: «Что наспех делается – недолго длится». Отправляйся в Индию, к шаману Самадхи.

* * *

Мы с Изамом неспешно спускались с горы Шам. Я думал о том, что не нужно быть большим мудрецом, чтобы вести беседу чужими изречениями. На что убил свои столетия этот «мудрец»?

Изам спросил:

– Ты разочарован?

– Прости, он ваш мудрец. Но…

– Но, не сказав ничего, он сказал все, что должен был сказать – он указал тебе путь. Пойдем, де Морель, день мы переждем в моем доме, а ночью нас ждет охота.

Мы вышли к небольшому поселению: несколько маленьких лачуг, сложенных из светлого камня, лепились к отвесной скале, укрывавшей их от палящих лучей солнца. В каменной чаше, рядом с домиками, лежало маленькое, круглое, как блюдце, озерцо с небесно-голубой водой. По склонам террасами спускались огороды и небольшие сады.

Прячась от палящего зноя в прохладном доме, мы лежали на устланном циновками и коврами полу, среди подушек и старинных бронзовых курительниц с зажженными в них благовониями. Перед нами стоял кофейник с крепким кофе, в который был добавлен кардамон.

Напившись, я покачал чашу в пальцах и поставил ее на поднос вверх дном.

– Изам-ибн-Хаким, почему ты сказал, что слух обо мне подобен ветру? Что это значит?

– Ты прошел много земель, де Морель, пусть легкими будут твои пути, и многие знают о твоих поисках. Слух о них дошел и до нас. И по воле Всевышнего, да славится имя его в веках, ты пришел в наши края. Я помню этого вампира.

Если бы я был способен чувствовать удивление или радость, я бы непременно вскочил на ноги после этих слов, но они лишь коснулись моего разума.

– Когда это было? Что он делал здесь?

– Я тогда был совсем молод, всего пару лет, как меня превратили. Саддам, так мы звали этого вампира, был чудовищем. Он не придерживался никаких правил. Но мы никак не могли застать его врасплох: он быстрее и сильнее любого из нас. К тому же он умело пользовался законами гостеприимства, и мы ничего не могли с ним сделать. Потом он исчез так же внезапно, как и появился в наших краях. Мы знаем, что он сделал с твоей семьей, де Морель. Ты действуешь по закону кровной мести, и поэтому я уважаю тебя.

Я слегка склонил голову и приложил руку к груди в знак того, что принял его слова.

Саддам. Это имя переводилось – противостоящий, так назвали его арабы. Он и противостоял всем человеческим законам.

В вечерних сумерках у дома Изама собралось несколько вампиров. Мы вышли на охоту. Я знал, что по законам гостеприимства мы будем охотиться по моим правилам, то есть на животных. В Омане люди считают мясо гиены самым лакомым из всех блюд, но я надеялся, что пристрастия вампиров отличаются от человеческих. Я ошибался. Как только мы вышли к дальним отрогам гор, послышался звук бегущей стаи и презрительный хохот этого мерзкого животного.

Несколько вампиров, оставив нас, поспешили в обход. Мы, рассыпавшись полукругом, встали наперерез бегущей к нам стае. Подгоняемые сзади, гиены выскочили из-за поворота. Их было десятка полтора. Впереди бежала главенствующая самка, у нее был грубый длинный мех серовато-белого цвета с желтым оттенком и черными поперечными полосами. Увидев нас, она присела на задние и без того короткие лапы и, оскалившись, рассмеялась нам в лицо своим жутким лаем.

В одну минуту со стаей было покончено. И я, выловив одну из гиен, принял участие в пире? Отказ от охоты или пренебрежение кровью гиены было бы смертельным оскорблением всей семье Изама.

Я вернулся на свою яхту перед рассветом. Ее сделали по моим чертежам несколько лет назад в Голландии. Подняв якорь и поставив паруса, я вышел из гавани и направился в сторону полуострова Индостан.

Глава 2

Звуки джунглей затихали, как только я приближался. Птицы с шумом срывались со своих мест и улетали прочь от неведомой им доселе опасности. Мелкие зверьки, притаившись под корнями деревьев, замирали. Животные покрупней бросались в глубь непроходимых дебрей, уводя за собой потомство.

Я пробирался в самую середину зеленого царства индийских джунглей. Мне необходимо было найти среди этой безлюдной глуши отшельника, шамана Самадхи. Уже несколько месяцев я искал его тайное жилище.

Впереди мелькнул просвет. Наконец-то! Я вышел на небольшую поляну. На ней стоял шалаш: четыре бамбуковых ствола, связанных вместе и покрытых пальмовыми ветвями. Перед ним очаг, огороженный камнями.

– Эй,… здесь есть кто-нибудь? – спросил я, осторожно пробираясь к ветхому строению, – я пришел за советом.

Заглянув внутрь, я никого не нашел. Огонь в очаге давно погас, угли отсырели и рассыпались, превратившись в грязную жижу.

Я вернулся на край поляны и сел, прислонившись к дереву. Мне не хотелось без разрешения вторгаться на территорию шамана. Я сидел, вслушиваясь в звуки джунглей, стараясь не пропустить шаги возвращающегося отшельника.

Стояли дни зимнего равноденствия, сочельник. Я давно запретил себе вспоминать этот день. Окаменев от непередаваемого ужаса, я тогда снова умер. Умер,… странное чувство. Я умирал несколько раз.

Впервые – когда Дженесса Мур превратила меня в вампира. Мое перевоплощение было похоже на смерть: тело стало твердым и холодным, я не мог есть обычную пищу и солнечный свет причинял мне ужасную боль. Для всех, кто меня знал, я погиб. Но при этом мои эмоции и чувства оставались прежними. Я мог любить, сопереживать, ощущать теплую привязанность к находящимся рядом друзьям.

Во второй раз – когда не стало Дианы. Во мне что-то оборвалось, ушло, забрав радость жизни. Я цеплялся за свое существование, стараясь заставить себя поверить, что все вернется, стоит только возвратить ее к жизни. И я искал способ все исправить. Я надеялся, что, выполнив наказ моего загадочного предка Тьёдвальда, я смогу сделать это, но только все больше и больше запутывался.

Я метался между своей любовью, болью утраты, чувством долга перед друзьями, отдавшими за меня свои человеческие жизни и непонятным, не отпускающим меня чувством долга довести дело Тьёдвальда до конца.

Увидев страшную картину убийства всего своего рода, я умер в третий раз. Во мне не осталось никаких эмоций. Только холодный разум, способный решать стоящие передо мной задачи. Я больше не мог радоваться краскам окружающего мира. Меня теперь не трогали ни радость, ни печаль. Смерть и рождение – все безразлично мне. Только одна цель движет мною: найти и убить. Я стал странным механизмом, часами, которые остановятся, когда их завод иссякнет. Когда я достигну своей цели.

Я открыл глаза. На поляне, перед очагом, сидел старик. Обнаженный, только набедренная повязка прикрывала тощие бедра. Длинные, никогда не стриженные и не мытые волосы свалявшимися колтунами, как плащом, укрывали его тщедушное тело.

Огонь в очаге освещал лицо шамана-йога, играя неверными бликами и изменяя его ежесекундно. Он, не обращая на меня внимания, ворошил горящие поленья крючковатой палкой и что-то шептал на неизвестном мне языке.

Как он смог пройти мимо меня? Мой слух был способен услышать даже шорох паука, спускавшегося по своей паутине. Я встал, и осторожно переступив с ноги на ногу, вежливо кашлянул, стараясь привлечь к себе его внимание. Но он не проявил ко мне не малейшего интереса. Тогда я, ступая как можно медленнее, двинулся к нему, решив, что он глуховат от старости.

– Зачем мертвому искать мертвеца среди живых? – на древнеиндийском наречии спросил старик хриплым гортанным голосом. – Мщение – удел слабых. Прощение делает сильным и свободным.

Я замер. Он молчал, ковыряясь в костре. Я стоял, надеясь, что он пригласит меня сесть, но он по-прежнему не обращал на меня внимания. Я стоял долго, не решаясь начать разговор, но йог, похоже, забыл обо мне.

– Он убил мою семью,… и меня, – проговорил я, наконец, прервав затянувшееся молчание.

– Смерти нет. Ты как никто другой должен знать это. Есть тело, которое превращается в тлен. Что ты хочешь?

– Найти его.

– Зачем? Разве это поможет тебе сделать то, что ты должен?

– Я ничего не должен. Никому.

– Никто не знает своего пути, но каждому он дан. Садись.

Я послушно сел.

– Сегодня сто лет, как ты потерял свою душу. Она ушла, унеся с собой все чувства. Ты пуст. Срок твоего испытания прошел. Ты нашел меня. Ложись и спи.

– Я не могу спать.

– Сегодня можешь.

Услышав это, я в тот же миг провалился в темноту. Мне снился сон. Его картины, сменяя друг друга, поражали своей яркостью и красотой. Я не запоминал деталей, только кружил среди них, купаясь в давно забытых ощущениях.

Когда я очнулся, на поляне никого не было. Огонь в очаге потух. Шаман исчез.

Сквозь густую листву непроходимых джунглей было видно, как темные тучи затягивают небо. Вдали полыхали молнии. Глухой рокот, отдаваясь от низких, набрякших влагой облаков, растекался над землей. Ветер, усиливаясь с каждой минутой, все сильней раскачивал верхушки многовековых деревьев, достигавших неимоверных высот. Стояло зимнее равноденствие – сезон дождей. Сопровождаясь грозами и шквалами, ливни обрушивали на землю целые потоки.

Я ждал несколько дней, но шаман не появлялся. Лежа в его ветхом жилище, под грохот проливного дождя я вспоминал свой странный сон. Его яркие краски удивительным образом напомнили мне о чем-то давно забытом. Сейчас я видел все окружающее в сером цвете. Я, конечно, мог различать цвета окружающих меня предметов, но они не производили на меня никакого впечатления. Во сне же я ощутил нечто похожее на волнение, на проявление каких-то эмоций. Хотя я мог и ошибаться. Мне трудно определить, что это было за ощущение, но оно влияло на меня каким-то образом. Это я знал точно.

Наконец шаман появился, внезапно, как из воздуха. Это не было похоже на то, как передвигаюсь я. Это не было скоростью. Он появился… ниоткуда.

– Ты должен пойти на охоту, – произнес он своим хрипло-гортанным голосом, – принеси живую черную пантеру и ее черного детеныша. Но крови не пей, ты должен выдержать пост очищения.

– Зачем?

– Твоя душа еще жива. Ты видел ее, она узнала тебя. Она в узах Ниррити. Мы призовем ее обратно. Иди.

Я пробирался сквозь чащобу, осторожно разрывая канаты лиан, преграждающих путь, и надолго замирая, слушал лес. Я слышал биение сердец, больших и маленьких, чье-то дыхание, осторожные шаги и быстрый бег. Птицы разноголосым хором исполняли гимн жизни. Шумные вездесущие обезьяны шныряли повсюду, привнося в этот мир гам и неразбериху.

Но вот я услышал их: мягкие, крадущиеся шаги огромной кошки. Хруст приминаемой травы под ее тяжелыми лапами, звон капель с задетых мехом кустов, затрудненное дыхание: она несла что-то в зубах. Я неслышно пошел в ее направлении, заходя с подветренной стороны. Под вывороченным ветром деревом было ее логово. Я слышал, как пантера бросила на землю свой трофей и заурчала призывно. В ответ послышался шорох и мяуканье ее детенышей. Их было трое. Она обнюхала малышей и стала вылизывать их своим шершавым языком, подталкивая к добыче. Котята зарычали и, изображая взрослых, набросились на жертву, терзая и вырывая из нее куски. Мать улеглась рядом, любуясь своим потомством.

В этот момент я спрыгнул с ветки и придавил ее огромное тело к земле. Черная кошка пыталась вырваться, рыча и визжа, рвала меня своими когтями, но ее усилия были напрасными. Смертельно опасные для людей когти только рвали на мне одежду, не причиняя вреда телу. Скрутив пантеру, я осмотрел котят. Им было месяца четыре от роду. Две крепкие, с лоснящимся пятнистым мехом самочки. Третий – абсолютно черный, с голубыми глазами самец. Он был выше и стройнее своих сестер. Несмотря на ужас, застывший в его глазах, он припадал к земле и рычал, не собираясь отступать. Ухватив за загривок, я сунул его вместе с матерью в мешок.

Когда я вернулся на поляну шамана, он развел костер и положил в него пучки пряных трав. Вытряхнул из мешка рычащих и отбивающихся животных. Неожиданно сильно для своего изможденного тела шаман схватил пантеру за загривок и, поднеся к ее носу тлеющую траву, заставил вдохнуть дым. То же проделал и с котенком. Они успокоились, уснув.

Несколько дней шаман, усадив перед огнем, окуривал меня дымом различных трав, заставлял пить отвары и чистую воду. Он кружил вокруг меня, призывая на мертвом языке древних магов, духов воды и земли, огня и ветра.

Этой ночью дождь лил сплошной стеной. Шаман кружился вокруг потухшего очага в бешеном танце, завывая и подпрыгивая. Его бубен звучал то, убыстряя ритм, то замедляя его, то становясь громким, то едва слышным. Вода, льющаяся с небес, вдруг застыла над нами, а затем, образуя шатер, заструилась вниз. Огонь в очаге вспыхнул сам собой, переливаясь отблесками на водяных стенах.