# Дело о трех рубинах

Георгий Персиков

Лето 1905 года. Южный Сахалин. Молодой доктор Георгий Родин вместе с братом, опальным разведчиком Борисом, в партизанском отряде штабс-капитана Гротто-Слепиковского героически сражаются против японских захватчиков.
Однако благосклонная судьба снова дает храбрецам шанс. Военный министр извлекает из-под сукна разработку Бориса – план операции «Три рубина». Вместе со специалистом технической разведки красавицей Марией Очеретиной братьям предстоит отправиться в Европу, чтобы раздобыть артефакты, способные переломить ход Русско-японской войны.

> Издательство благодарит литературного агента Ирину Горюнову за содействие в приобретении прав.

> Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

> © Г. Персиков, 2017

> © ООО «Издательство АСТ», 2017

## Предисловие

Одиннадцатый год царствования императора Всероссийского Николая II был черен, как кусок антрацита. Как одеяние отрекшегося от мира монаха. Как лютое горе. Как смертный грех. Лето 1905 от Рождества Христова несло жителям второй по величине мировой державы одни лишь беды, разочарования и тревоги. Становилось неустойчивым все доселе незыблемое – грозная слава русского оружия, потом и кровью завоеванные границы, да и власть самодержавная тоже. А ведь еще полтора года назад Российская империя приводила в трепет соседей ближних и дальних одним лишь своим названием, шагала вровень с мировым прогрессом, порой обгоняя его по хитрым тропкам, и была в меру счастливым государством. Глупость и алчность – плохие попутчики, особенно для самых сильных.

В Петербурге маленькую и победоносную войну хотели и ждали сановные советники государя. О необходимости нанести сокрушительный удар по зарвавшейся азиатской островной империи наперебой судачили в светских салонах и призывали с университетских трибун. Столичные журналы публиковали шапкозакидательские карикатуры, в которых бородатые казаки давали прикурить «макакам». В трактирах и чайных разглагольствовали о грядущих баталиях и скорой неотвратимой победе. Даже сам император в беседах с августейшими коллегами весомо произносил: «Укрепление и усиление России в Восточной Азии имею я как важнейшую задачу именно своего правления».

Однако все пошло вопреки радужным планам принуждения к капитуляции «желтозадых япошек» в три месяца. Окончательно закрепить за собой, понимаешь, Маньчжурию и Корею, да обложить проигравших миллиардными контрибуциями – отнять у них китайское серебро, коим островитяне похвалялись десять лет назад. Вспомнились редкие трезвые аналитические оценки, предупреждавшие об опасности войны со стремительно прогрессирующей пятидесятимиллионной державой в десяти тысячах верст от основных своих европейских баз. Неожиданно стали очевидны последствия военного союза Японии с Британской империей и тесного полувекового сотрудничества с Северо-Американскими Соединенными Штатами. Если подзуживание Лондона врагов России не выглядело чем-то новым, то откровенная враждебность американцев смутила многих российских либералов. Как же так, ведь столько взаимных симпатий высказывалось общественностью двух больших стран еще с екатерининских времен. И вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Внешнеполитические просчеты патриотической прессой объяснялись поначалу теорией заговора. Солидное «Новое время» тоже не осталось в стороне: «Нет сомнения, что без обеспечения Америки и Англии Япония не сунулась бы с нами в войну!»

Между тем даже само время было союзником микадо. Мощная эскадра под командованием славного адмирала Вирениуса с Балтики двигалась на Дальний Восток. Пара-тройка месяцев – и Россия получила бы основательное преимущество над флотом Японии. Поэтому островные самураи ждать у моря погоды не стали. На рейде Порт-Артура были внезапно торпедированы лучшие корабли русской Тихоокеанской эскадры.

А в ходе сражения у Чемульпо бессмертную славу завоевали крейсер «Варяг» и канонерка «Кореец». Не так себе представляли начало войны с японцами петербургские стратеги. Один лишь адмирал Макаров во всеуслышание заявлял о превосходстве вражеского флота. Но и отважный флотоводец вскоре замолк – его броненосец «Петропавловск» подорвался на японских минах. Одновременно мощный десант противника взял с ходу Пхеньян, выйдя к китайской границе, а русский форпост Порт-Артур был взят в клещи с моря.

Слава и всеобщая поддержка сопутствуют лишь победителям. Многочисленные союзники Российской империи начали дружно изыскивать причины, по каким они не в состоянии исполнить свои обязательства, прописанные в договорах и секретных к ним приложениях. Франция поспешила объявить, что все обещания о взаимной помощи относятся исключительно к европейским делам. Германия сделала вид, что прислушалась к оживленной общественной дискуссии, в ходе которой правая печать призывала помочь России, а левая, напротив, сыпала проклятия на «попирателей свободы последнего независимого азиатского государства». Кайзер Вильгельм же высказался, что-де неплохо бы русским помочь с расовой точки зрения, но предпочел все же сие оставить своим частным мнением. Через несколько месяцев бесплодного ожидания и жонглирования дипломатической перепиской даже самым упертым сторонникам всеевропейского монархического братства среди окружения Николая II стало ясно – помощи ждать неоткуда.

Дальше события развивались все пасмурнее и пессимистичнее. Японцы начали успешное наступление в Маньчжурии, споро продвигаясь через горы, реки и пески. Без боя был оставлен порт Дальний. Яростным натиском прорвана поспешно возведенная линия обороны на перевалах Волчьих гор. И спустя полгода беспрерывной череды поражений Порт-Артур был взят еще и в сухопутную осаду. Российские войска перешли к героической обороне, заставившей проникнуться уважением к русскому солдату даже не очень-то впечатлительных японцев.

Столичная пресса пересказывала историю о метком стрелке из башкирцев, который на посту в кромешной тьме застрелил троих гусей, приняв их за вражеских лазутчиков. А уже на следующий день этот же невзрачный солдатик отбил раненого поручика и двоих своих контуженых товарищей у взвода японцев. И все это с одной лишь трехлинейкой, кою непатриотичные леваки уже начинали поругивать за худшую точность и кучность стрельбы в сравнении с японскими винтовками. Медаль и Георгиевский крест за сутки – вот как наши-то бьются! Имена лейтенанта Подгурского и троих охотников из Пятого полка стали знамениты на всю страну. Верный глазомер, крепкие руки, несколько мешков пироксилиновых шашек – и трех рот японских горных стрелков, уже праздновавших взятие укреплений, как не бывало! Чудо-богатыри страдали от цинги, жили на хлебе и воде, но продолжали держаться, перемалывая в сражениях один за другим японские полки. Но такое не могло продолжаться бесконечно. Под Рождество Порт-Артур пал.

Японцы торжествовали. Это ничего, что их потери втрое превышали число убитых и раненых у русских. После долгой изоляции и уступок перед играющими мускулами белыми, Ниппон наконец-то снова занимала законное место на мировой арене, овеянная лучами славы. Царские генералы решили пустить в дело лучшие свои части – дивизии забайкальских и донских казаков. Семь тысяч всадников отправились в набег по тылам японцев в Маньчжурии. Почти две недели мчалась конница по степям да горам, рубя в капусту вспомогательные отряды и разрушая железные дороги и мосты. Всего четыре сотни людей потеряли казаки убитыми и ранеными – вот она, первая и такая долгожданная победа! Но не принес рейд долгожданного перелома в войне. Инженерные части японцев споро восстановили пути сообщения. А убитые… Что ж, самураи вспомнят о них потом, когда уже будут праздновать окончательную победу. Ничем завершилась и пехотная наступательная операция при Сандепу. Смелые атаки сибиряков обесценивались кухонной перебранкой генералов, которые никак не могли избрать общую тактику. Ударные отряды штурмом вышибали из укреплений японцев, но затем отступали, не дождавшись поддержки. Двенадцать тысяч жизней было отдано понапрасну только из-за того, что амбициозные русские военачальники так и не сумели меж собой договориться.

А новый год принес новые горькие поражения. Была проиграна трехнедельная битва под Мукденом, которая на тот момент стала крупнейшим сухопутным сражением за всю историю человечества. Подполковник Антон Деникин с горечью говорил, что во время того разгрома впервые в жизни увидел панику среди русских войск. Полностью была уничтожена сильная русская эскадра в яростном Цусимском бою – тоже самом крупном за все тысячелетия военной истории до того. Лишь четыре русских корабля из тридцати восьми смогли вернуться в родные порты. Могучая империя впервые за долгие годы почувствовала себя как боксер на ринге, пропустивший несколько сокрушительных ударов. А в довершение всех бед по всей стране заполыхала самая настоящая революция. Народные массы восставали против векового угнетения и требовали справедливости. Потому, когда в июле японский десант высадился на Сахалин, немногочисленным русским частям на этом острове приходилось надеяться только на самих себя.

Полнокровная дивизия генерала Харагути Кэнсая пересекла узкий перешеек между северной оконечностью Хоккайдо и южной Сахалина в начале июля. Десять пароходов неустанно мотались челноками, перевозя четырнадцатитысячное воинство, артиллерию, припасы и многочисленных гражданских, которые должны были утверждать власть императора Муцухито на завоеванных землях. Берега залива Анива обагрились кровью. После короткого яростного боя русскими был оставлен пост Корсаковский. Попытка полковника Арцишевского закрепиться в селе Соловьевка оказалась безрезультатной. Несколько дружных атак под флагом Восходящего солнца – и сводный отряд защитников откатился далеко на север. Пятнадцатая Императорская дивизия походным маршем дошла до Владимировки, где без промедления начала строить укрепления – по реке Лютоге и на склонах окрестных сопок. По плану, разработанному Генеральным штабом в Токио, именно здесь со временем должна была расположиться столица новой префектуры Карафуто. А пока бывшей Владимировке, а ныне Тоехаре, предстояло отстраиваться и перестраиваться.

С этого момента все боевые действия на Южном Сахалине начали вестись по тому же принципу, что и во время Отечественной войны. Однако материковые крестьяне на своих исконных землях бились с куда большим воодушевлением, нежели каторжане, взявшие в руки оружие, дабы обрести волю. Винтовки-то у них, чай, и так есть – какой же резон слушать офицериков да лезть под пули? Да и оккупационный корпус чувствовал себя на этой земле гораздо увереннее, чем наполеоновские вояки в глубине континента. Те же сопки да непролазные леса, что и в Японии. Те же туманы и та же изнуряющая влажность. А с лесными разбойниками солдаты не церемонились – им был дан четкий приказ уничтожать всех, кто встретится за границами населенных пунктов. Потому налеты малых групп русских не оказывали на японцев ожидаемого воздействия. Враг был постоянно начеку. Вылазки же зачастую заканчивались гибелью всей команды смельчаков.

Отряд штабс-капитана Гротто-Слепиковского закрепился близ озера Тунайча. Отсюда было по сорок верст и до Владимировки, и до поста Корсаковского – достаточно близко, чтобы совершать рейды на япошек, но вместе с тем довольно далеко, дабы иметь возможность укрыться. Немалое значение имели и озера, богатые рыбой, – уж что-что, а голодная смерть партизанам не грозила. Кадровых военных в отряде было совсем немного. Основу его составляли охотники да жители немногочисленных сел южной оконечности острова. Сто девяносто человек, твердо решивших бить неприятеля, покуда остается порох. Недаром военный губернатор генерал Ляпунов почитал сей отряд за наиболее боеспособный.

Именно у Гротто-Слепиковского и оказались братья Родины, полюбившие Сахалин не меньше своей родной средней полосы…

## Часть первая

### Глава 1

Солнце стояло в зените – ослепительно-белое, словно лампа в операционной. С неба на землю шел удушающий жар, с земли к небу поднималась выпаренная влага – и эти два потока схлестывались вокруг медленно бредущих по сахалинской земле людей.

«Бредущих и бредящих», – флегматично скаламбурил Георгий Родин, искоса глядя на брата. Борис, словно почувствовав взгляд, повернул голову в сторону.

– Бредущих и бредящих! – повторил молодой доктор, уже давно забывший о чистоте своего кабинета и белизне халата.

Борис усмехнулся – чересчур широко, чтобы это было искренне. Его когда-то выбритые до синевы щеки теперь обросли неровной бородой, а великолепные усы запылились и поникли. Из трещин на запекшихся губах сочилась кровь – и только зубы, белые и крепкие, были единственным, что осталось еще от облика того Бориса, молодцеватого и подтянутого. Георгий вздохнул – судя по взглядам, которые на него ронял брат, он и сам выглядел не лучше.

Да и не с чего.

Сколько они уже в этом партизанском отряде? Месяц? Два? Год? Дням уже давно потерян счет. Оружия мало, каждый патрон на вес золота – а они все кружат и кружат своим маленьким отрядом вокруг этого проклятого озера Тунайча, уходя от погонь, скрываясь от разведчиков, и неизвестно, когда закончится эта адская игра в прятки с японцами. «Помощь скоро придет», – сухо отвечает их командир, штабс-капитан Гротто-Слепиковский, поправляя сломанные на переносице очки, и эта краткая, отрывистая, словно выстрел, фраза заставляет их верить, что да – вот-вот, совсем скоро, подмога придет, и все закончится. Закончится хорошо. Но ведь вера в будущее и само будущее – немного разные вещи, не так ли?

Подошва старого, разношенного, не по размеру, сапога отошла, и Георгий на полном ходу запнулся о выступающий из-под земли корень.

– Да чтоб… – начал он, но тут же со свистом втянул воздух сквозь зубы. Не надо, не стоит, не уподобляться. Да, вокруг них с братом сейчас, за редким исключением, каторжники и ссыльные – неплохие ребята, сражающиеся за родину, и жуткие сквернословы, – но нужно помнить о воспитании. Человек всегда должен оставаться человеком. – Господи помилуй, – выдохнул он.

Они уже миновали ели и лиственницы, сомкнувшиеся глухой стеной – что стоило им ободранных рук и излохмаченной одежды, – и вышли к ивам, притулившимся у самой кромки озера. Кроме Георгия и Бориса этот путь от лагеря проделали еще четверо – жилистый и угрюмый силач Гриб, когда-то отрывисто бросивший в разговоре, что каторгу отбывал за грабеж с убийством; худой и высокий щипач Скляр, то и дело дергающий щекой в нервном тике; статный, даже в этих условиях держащийся с достоинством сам Гротто-Слепиковский и заросший волосами практически по самые глаза охотник Марк Карабанов – виновник их маленького путешествия.

– Вот тут, – Карабанов указал рукой, когда они взобрались на берег. – Вот тут я стоял и вон оттуда свет бил.

– Прямо-таки бил? – усомнился Борис, прикладывая ладонь к глазам. Резко выступающая в озеро коса, на которую указывал Карабанов, была от них в паре-тройке верст – не расстояние для опытного охотника, чтобы ошибиться.

– Вот как луч солнца, – закивал тот. – Оттуда – и аж вон дотуда доставал.

– Так может быть, это луч и был? – пожал плечами Борис. – Луна там… от озера отразился, еще где-то преломился, сфокусировался, и…

– Чегой-то? – переспросил охотник.

Борис махнул рукой.

– Да не, не луна… – с сомнением сказал Карабанов. – Что я, луны не видал, что ли… Это разве как солнечный луч, когда сквозь тучи. Только яркий этакой…

Георгий задумчиво присел на корточки, набрал полную горсть сухой земли и медленно растер. Охотник, конечно, что-то путает. В здешних местах, да еще ночью, луч как от солнца? Нет. Но и Борис не лучше – какая луна, о чем он? Полнолуние еще неделю назад прошло. Георгий смотрел на то, как серая почва струится между пальцами, – и так же что-то струилось сквозь давно забытые события, что-то еще мысленно не оформленное, смутное, что так необходимо было припомнить именно сейчас…

– А может быть, ты… того был, а? – гулко щелкнув себя по горлу, хихикнул Скляр. – Луч и привиделся. Рядом с ним ангельской лестницы не было, а?

На угрюмой роже Гриба появилась издевательская ухмылка. Каторжанин с самого начала, как прибился к отряду, отчего-то невзлюбил охотника – и сейчас явно наслаждался его конфузом.

– Да откуда, – огрызнулся Карабанов. – Водка-то тут из-под земли не течет!

– А вдруг? – снова хихикнул Скляр. – Как свет бил, так и водочный ключ, а?

– Марк, – спокойно спросил штабс-капитан. – Ты точно уверен в том, что видел свет?

– Да вот истинный крест! – размашисто перекрестился охотник. – Господин штабс-капитан, да нешто я дурак али пьяница?

– Странно… – Гротто-Слепиковский почесал заросший подбородок. – Что же это могло быть?

– Карманный фонарь, – вдруг хрипло сказал Георгий. – Это свет флэшлайта.

Штабс-капитан резко повернулся к нему.

– Повторите, – потребовал он.

– Флэшлайт «Eveready», – Георгий поднялся с корточек. – Я как-то видел такой у одного американца. Небольшой… – он расставил руки на три вершка. – Вот с этой стороны лампочка, тут выключатель, так вот делаешь – и свет бьет. Далеко, как раз как солнечный луч.

– А источник энергии где? – словно с какой-то тайной надеждой, что Георгий ошибается, спросил штабс-капитан. – Откуда свет берется-то?

– Батарея, – коротко ответил Родин.

– Вот оно как… – покачал головой Гротто-Слепиковский. – Вот какая техника…

О самом главном, том, о чем уже догадался Георгий, он не сказал.

– Ну и что это значит? – с недоумением почесал затылок Карабанов. – Зачем лайт-то этот? Ну, светили и светили, и чего?

Штабс-капитан молчал, крепко сжав губы. Георгий отвел взгляд. Ему не хотелось произносить этого слова.

– Значит, предатель у нас… – вдруг все поняв, медленно протянул охотник. На его скулах забегали желваки.

– Скажешь тоже, – хрипло кашлянул Гриб. – Какой тут предатель? Из одной миски жрем, на одной земле спим. Предатель бы порешил всех, и все.

Охотник все так же медленно, как оживший языческий истукан, развернулся к каторжнику.

– А не ты ли, мил человек, сигнальчики-то подаешь? – вкрадчиво спросил он. – Чтоб япошки пришли да кишочки-то нам и навертели, а? И чего они тебе наобещали, узкоглазики-то?

Гриб молча размахнулся и врезал кулаком охотнику прямо посередь лба. Тот пошатнулся, но успел вцепиться в плечо охнувшего от неожиданности и крепкой хватки Скляра и, неразборчиво выругавшись, кинулся на Гриба.

Секунда – и они, сцепившись в клубок, глухо рыча, катались по земле. Остальные бросились их разнимать, отплевываясь от поднятой столбом пыли.

Над ухом Георгия раздался выстрел.

Клубок распался – и драчуны откатились друг от друга, тяжело дыша.

– Довольно, – рявкнул штабс-капитан. – Сейчас вы все предатели. И ты, – он повел револьвером в сторону Гриба, – и ты, – ткнул дулом в охотника. Нарушение дисциплины на войне – предательство. И пока доказательств нет – никого не подозреваем. Я потратил пулю, чтобы сказать вам это. И чтобы больше такого не повторялось, ясно?

– Но… – начал Карабанов, медленно вставая и потирая кровоточащее ухо.

– Никаких «но», – отрезал штабс-капитан. – Так. Ты, ты, – он ткнул пальцем в Гриба и Скляра, – и… – указал на Георгия, – вы. На разведку вон туда, где луч был. Все переберите, просейте, чтобы ни крошки не ускользнуло. Хоть какие-то следы, но должны были остаться.

– А я… – недоуменно вскинул голову охотник. – Это же я луч заметил.

– Да, и я ценю это. Но Родин знает, что нужно искать, а твои умения сейчас понадобятся нам вон в той роще.

Карабанов покорно кивнул – и маленький отряд разделился.

– Вот выдумщики какие! – восторгался Гриб, когда Георгий, как мог примитивно, объяснял ему принцип действия фонарика. – Вот бусурманы, а могут ишь что придумать! И какое-то падло им япошек на нас наводило, – тут же посмурнел он.

Георгий только пожимал плечами. Жара одолевала его, кроме того, они несколько минут назад на ходу впечатались в столб мошкары, и отдельные кровососы до сих пор преследовали их, нещадно жаля и забивая нос и рот. Да и приказ штабс-капитана нарушать он был не намерен – нечего разводить тут подозрения.

– Вот иуда, – тем не менее не успокаивался Гриб. – Как он мог Расею-матушку предать? Ведь она кормит нас, поит… Как ее можно не защищать?

– А она нас сейчас сильно защищает? – подал голос до того молчащий Скляр. – Сидим тут оборванные, как босяки последние, жрать нечего, пьем тухлятину, а подмоги все нет и нет.

– Да ты ничего не понимаешь, – насупился Гриб. – Штабс-капитан же сказал: «Скоро придут».

– Штабс-капитан еще месяц назад обещал помощь. Откуда она, из Москвы пешком бредет? Вот твоя помощь! – Скляр показал Грибу ловко скрученную фигу.

Грабитель оскалился и сжал кулаки.

– Прекратите, – зло прикрикнул Родин. – Лучше под ноги смотрите внимательнее, я же не могу один за всех искать.

Гриб вздохнул и уставился на землю.

Минут десять назад они вышли на маленькую полянку, поросшую костяникой, и Георгию стоило больших трудов удержать каторжан от набивания пуза ягодой. «Вот столечким временем», как те клятвенно обещались, дело бы не обошлось – там минут десять, там пятнадцать, а потом еще полчаса сидения в кустах со спущенными штанами – о, Родин знал эту коварную особенность сахалинской костяники, сожранной горстями на пустой желудок! Штабс-капитан настоятельно попросил их не задерживаться, да Георгий и сам чувствовал, что время в последние дни дорогого стоит. Японцы обнаружили их маленький отряд и теперь только сильнее сжимали кольцо, перекрывая пути отступления и не давая вырваться. Поначалу враги не торопились – знали, что рано или поздно голод, жара и отчаяние заставят русских бородачей самих броситься на штыки, – но, видимо, что-то произошло на фронте, и теперь японцы просто хотели покончить с назойливыми партизанами, сидевшими в лесу, как больной зуб.

– А давайте уйдем, – вдруг предложил Скляр.

– Куда? – криво усмехнулся Родин. – Тут японцы вокруг вообще-то.

– Вот как раз к ним и уйдем, – осторожно сказал карманник.

– Нет, я не пойду, – мрачно ответил Гриб. – И тебе не советую.

– Вы не понимаете, – затараторил, суетясь, Скляр. – Здесь нам верная смерть. Перемрем все ни за понюшку табаку. Расея-матушка, говорите? Бросила нас матушка, плевала на нас полным харчком. Я еще до каторги слышал, как люди говорили, что японцы – благородные, у них честь есть, у них…

– Тогда зачем им люди без чести? – пробормотал Родин, но Скляр его не услышал, продолжая сбивчиво лепетать:

– Мы же все равно ничего не знаем! Они это сразу смикитят и даже пытать не будут. Зачем нас пытать, если мы никто? А захотят, чтобы мы на их сторону встали, так чего бы и не встать, раз мы тут никому не нужны, мы же…

– Кровь пущу, падло! – внезапно взревел Гриб и выхватил нож. – Пришью иуду!

Скляр тоненько пискнул и прижался спиной к деревцу.

– Пришью, пришью! – как заведенный повторял Гриб, нависая над бывшим товарищем. – Ни нашим, ни вашим! Затемню насмарку, варнацкое слово на варнацкую честь!

Скляр дернулся, и его штаны в районе паха внезапно потемнели. Резко запахло мочой.

– Оставь его, – устало сказал Георгий.

Гриб угрюмо воззрился на него, словно под низким лбом, скрытым шапкой жестких спутанных волос, заворочалась мысль: «А что, барин-то тоже из сучек?»

– Не надо, – повторил Георгий, на этот раз веско и с нажимом. – Его судьба. Его дорога. Сам выбрал.

Гриб начал медленно кивать в такт мерно падающим словам.

– Дай, – Георгий протянул руку и осторожно, словно общаясь с диким зверем, вывернул нож из побелевших от напряжения пальцев каторжника. – Пусть идет. Не нам решать.

Увидев, что опасность миновала, Скляр тихо всхлипнул и опрометью, поскальзываясь и запинаясь о кочки, бросился бежать прочь. Георгий долго смотрел ему в спину, а потом вернул нож уже пришедшему в себя Грибу.

– Зря вы, барин, – хрипло сказал тот, покачав головой. – Сами ему душу-то и сгубили. Предателем теперь будет. Я ж ему только лучше хотел. Э-эх…

Родин ничего не ответил.

### Глава 2

Над партизанским лагерем повисла темная июльская ночь. Было тепло, от озера тянуло сыростью и соленым морским духом. Братья Родины едва слышно шептались, привалившись к земляной насыпи перед окопом. Здесь, на берегу Тунайчи, партизаны устроили импровизированную крепость. Много дней вчерашние ссыльные копали рвы, насыпали редуты, пилили бревна для устройства блиндажей. Никогда бы им не осилить такую работу, не будь рядом Гротто-Слепиковского. Неутомимый капитан, сухой и крепкий, не покидал строительство фортификаций ни на минуту, командовал, объяснял, даже помогал, когда надо. Равнодушный к косым, злобным взглядам и к крепким ругательствам каторжан, которые все не могли смириться с тем, что и на войне их заставляют рыть все ту же осточертевшую сахалинскую землю, он разрешил прекратить работы только тогда, когда окопы были достаточно глубоки. Теперь усердие капитана должно было сослужить защитникам крепости хорошую службу.

Несмотря на духоту, оба брата были в застегнутых на все пуговицы гимнастерках, а фуражки натянули по самые глаза. Таким образом хоть немного удавалось защититься от полчищ комаров, которые наполняли воздух противным звоном, изводя любое живое существо, попавшее в их владения. Георгий в очередной раз шлепнул себя по шее, задумчиво скатал между пальцев маленький комочек и тихонько попросил брата:

– Расскажи еще раз про маму, как на тройке катались…

Борис по офицерской привычке подкрутил отросший бесформенный ус. Даже сейчас, грязный и лохматый, он скорее напоминал шиллеровского благородного разбойника, чем сахалинского ополченца.

– Да что рассказывать… Каждые Святки катались. На санях, по речке прямо, самую быструю тройку брали с кучером лихим и… э-эх! Отец никогда с нами не ездил, а она сажала нас к себе под шубу, чтобы не мерзли, меня с одной стороны, Севу – с другой, так что только носы наружу торчали, и смеялась все, смеялась… Любила матушка прокатиться, последний раз тобой была беременна, а все равно поехала. И глаза у нее, как у тебя, были – зеленые, с чертиками.

Родин, не знавший матери, которая умерла при родах, одновременно дав ему жизнь, слушал, затаив дыхание. В глубине зеленых глаз скользнула светлая тоска, словно брат рассказывал ему о далекой волшебной стране, где Георгий не бывал и никогда не побывает. Борис замолчал и, вглядываясь в ночную тайгу, принялся меланхолично разжевывать полоску сушеной медвежатины. Эта презентованная Карабановым сахалинская охотничья закуска, возможно, и являлась, как тот уверял, крайне питательной и полезной для желудка, только здорово отдавала зверем и была жесткой, как сапожное голенище. Наконец он с трудом сглотнул и досадливо заметил:

– Да уж, это тебе не нянюшкины блинчики…

Георгий потянулся, хрустя суставами, коротко зевнул и, мечтательно улыбаясь, поддержал брата:

– Эх… Что тут говорить. Я бы сейчас навернул бы блинцов от Клавдии Васильевны, да с крыжовенным вареньем. И…

– Чу!..

Старший Родин коротко ткнул брата локтем в бок и прижал палец к губам. Впереди, на самой кромке тайги, кто-то ворочался в непролазной куче валежника. Братья замерли с винтовками в руках, но через пару секунд хруст сучков повторился, в этот раз сопровождаемый глухим хрюканьем.

– Кабан, – вполголоса заметил Георгий. – Матерый. Хоть мяса свежего поесть. Сейчас я его…

И Родин, жмуря глаз, принялся половчее прилаживаться к нескладной винтовке. В овражке, где хрустел валежник, уже начал скапливаться предрассветный туман, и кабана совершенно не было видно. Для такого опытного стрелка уложить зверя, ориентируясь только на слух, было несложной задачей, но Борис, недовольно скосив глаза, тихо скомандовал:

– Отставить стрельбу. Ты, Енька, сейчас такой шум наведешь, что со всего Сахалина самураи сбегутся. Вот-вот должны вернуться разведчики, которых капитан к Быкову в Дубки посылал. Если принесут от него хорошие новости – немедля двинемся навстречу его отряду. Побыстрее бы. Ох, чует мое сердце, на рассвете жди гостей заморских.

Но время шло, а разведчики все не возвращались. Близилось утро, густой туман забрался в каждую ямку, наполнил сыростью окопы. Заметно посвежело, и в партизанском лагере стало оживленней. На своих позициях зевали и чихали каторжники, слышались обрывки разговоров полушепотом, приглушенная брань. Вдалеке у озера, невидимые за пеленой тумана, тревожно всхрапывали лошади.

Вот уже сменился караул, озябшие часовые полезли спать в блиндаж, но братья уходить не захотели. Все ожидали внезапной атаки, и разговоры вокруг велись только на одну тему: «Все пропадем, бежать некуда», уснуть в такой атмосфере все равно было немыслимо. Дозорные вглядывались в туман, уже не замечая жалящих комаров. Наконец солнце пробилось сквозь маленькую серую тучку над горизонтом и мазнуло оранжевым еловые макушки. В этот момент вновь захрустел валежник. Георгий, уставился на кромку леса, пытаясь понять, был ли звук на самом деле или приснился ему в секундном сне. Но хруст повторился, и из леса в лагерь полетел по широкой дуге какой-то круглый предмет.

– Бомба!

Борис впечатал брата лицом во влажную землю насыпи и сам рухнул сверху. Все криво стриженные каторжные головы разом исчезли в окопах, но предмет, упав, лишь глухо шмякнулся оземь и, прокатившись немного, замер. Не дождавшись взрыва, Георгий спихнул с себя старшего брата, сплюнул и уставился на подброшенный подарок, не веря своим глазам. «Это просто галлюцинация, вызванная нервным истощением», – подумал молодой врач.

Но нет, перед укреплениями и вправду лежала отрубленная человеческая голова. Несмотря на искаженные ужасом черты, ее хозяина легко можно было опознать. Над лагерем прокатился вздох. Каторжанин Гриб, где-то уже успевший хорошенько принять на грудь для боевого духа, не смог удержаться и вылез из окопа. Крепкий и корявый, словно еловый пень, вихлявой пьяной походкой он подошел к отрубленной голове.

– Ну что, Скляр, сбегал до японцев? – спросил он и пьяно хихикнул.

В этот момент все потонуло в свисте, грохоте и гуле. Поднялись в воздух фонтаны земли, а с деревьев посыпались ветки. Японская артиллерия дала еще два залпа и смолкла. После того как наконец осела пыль, Родин встал со дна окопа и осмотрелся – посреди лагеря зияло несколько воронок, а от Гриба остался только одиноко стоящий стоптанный сапог.

Всеобщее оцепенение прервал голос Гротто-Слепиковского: