Чисто сердечно
Сборник рассказов №18
Алик Гасанов

© Алик Гасанов, 2017

ISBN 978-5-4485-1817-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Верба на Кубани

Памяти деда моего, Скорбина Анатолия Леонтьевича.

…Верба росла на том берегу реки так близко к воде, что в жаркие и спокойные летние дни длинные и тонкие ветки её плавали в тёплой ряби, словно водоросли.

Течением они переплетались и распутывались, нежно полоскались, уходя в мутную глубину и вновь возвращались на солнечную поверхность.

Дерево было похоже на большую бледно-зелёную скирду сена. И если всмотреться внимательно, было видно, что раскинуло оно свои мощные ветви навесом поверх еле заметной скользкой тропки, уходящей в воду. Прямо возле комля удобная небольшая завалинка, просиженная кем-то. Знойный воздух не шелохнётся. Место вокруг тут открытое, всё пашни, да овраги меж них, и птицы редко залетают сюда. Ласточка любопытная расчертит зигзаг над вербой и улетит. Ни чего интересного!

А то бывает, что в летнем обеденном мареве рыба лениво плеснёт по воде и жужжащая мелкота в пыльной траве на миг смолкнет. И лишь камыш прибрежный сонно шелестит в слабом дуновении ветерка, качаясь в воде.

И как бывает часто на Кубани, всё вдруг замрёт задумчиво, словно вспомнив чего-то. Стихнет и прислушается. Небо ещё жаркое, но мрачнеет на глазах, становится матовым и запах жженого железа чувствуется во рту. Стрижи низко режут небо, тонко вереща: «Приготовьтесь!» Вся живность спешит спрятаться от греха по дальше. И становится неожиданно темно и жутковато. Время-то, день ещё! А темнеет, будто вечер. Где-то заворчало в небе, словно жестяную простынь торопливо вытряхнули и окно захлопнули. Верба темнеет, волнуется. Торопится достирать ветки, а поздно уж. Неожиданно толкает в спину ветерок, растрепав причёску. Начинает крапать немного, и по сухой пыльной дороге вдоль поля босыми ногами пробегает первый дождик. Ветер догоняет его, задирает и толкает в реку. Дождь бьёт большими ледяными каплями по камышу и обиженно расплёскивается в реку. Река покрывается мурашками и вздыхает небольшой волной. А в самом центре горизонта серо-голубое небо трескается белой кривой ниткой и начинает ворчать. И ворчание это, медленно набирая силу и мощь, несётся к тебе навстречу по чёрной пашне. И вдруг взрывается где-то над головой так, что невольно приседаешь! И ещё! Ещё! Ещё!.. По башке!.. И злющий холодный ветер выворачивает вербе руку, пытаясь повалить. А ледяной дождь бросает в тебя холодную воду пригоршней, заливает глаза. И не сбежать от него! Пашня липкая, тяжёлая. Упадёшь – на ногах по пуду мокрой холодной земли прилипло. Обними вербу, успокой её. Гроза тут – девка грубая, но отходчивая. Её только переждать. Спорить с ней – себе дороже!

Зимой река подо льдом.

Снега столько, что и не видно, где берег, а где поле. Верба, трясясь от холода, всякий раз божится уйти полем и остаться между двух холмов, что между станицей Тбилисской и Северено. Но ветки, вмёрзшие в лёд, подруга-река держит крепко и убаюкивает вербу обещаниями. Потерпи, мол… Вот, смотри, и солнце уж на минутку пригрело более обычного и ветер подустал.

Шепчет еле слышно… Как же я без тебя? Потерпи, мол… Скоро весна уж…

****

Вишня

– За-а-а-апряга-ай-те-е, хлопцы коней! Тай лягайте спа-ачу-увать!..

– Ра-а-аспрягайтэ, хлопци конэй!, – тут же перекрикиваю я сверху с вишни, – Тай ляга-айте спа-чувать!..

– За-а-а-а-апряга-а-айте, хлопцы коней!, – в два раза громче упрямо начинает сестра, в такт стукая ладошкой по почти пустому ведру, в которое она дёргает морковку с грядки.

– Ра-а-а-аспрягайте-е!!..

– За-а-а-пряга-а-а-а..!!..

Нашу лягушачью какофонию прерывает зычный бас деда Толи, который с утра залез на крышу с молотком и тремя гвоздями в губах «шифер поворочать»:

– Та не мучьте ж скотину!..

Взрыв хохота во дворе заглушает даже радио. Бабушка Надя испуганно выскакивает на высокое крылечко из времянки:

– Шо стряслося?

Тётка моя Зоя, красная от хохота, звонко кричит от стола под навесом, сама себя подзадоривая:

– Та вон Липка «коней запрягает», а Алька «распрягает», а дед им с крыши: «Не мучьте скотину!», – и опять закатывается смехом, давится вишенкой, и кашляет, а мама моя тут же хлопает её по спине кулачком, и тоже смеётся, чуть со стула не падает. Вареники с вишней они с утра лепят, уже второй столик подставили, потому что вареников налепили миллион, и уже подносы кончились, во скока вишни!..

– Та ну вас!, – баба Надя ничего не поняла, но видит, что всё в порядке, и грозит кулачком, измазанным вареньем, – Дурака валяете, ей-богу!, – для порядку «вставляет чертей», – Заканчивайте уже! Ещё вишню надо! Чё сидите?

Я на вишне сижу уже час, наверное. Не высоко, метра четыре, а вы попробуйте, продеритесь наверх! Вишни тут… Одуреть сколько! Снизу-то уже всю пооборвали, а на самом верху, на тонких веточках большими гроздями качаются сразу штук по двадцать на каждой. Тяжёлые, спелые, чуть не чёрные уже. Такая отрывается мягко, так, что косточка остаётся на «хвостике». Собирать трудно. Сразу сорвать можно разве что парочку. Пожадничаешь, хапнешь побольше, чтобы не так часто тянуть руку, да половину уронишь, половину раздавишь в руке. А спелая вишня если не в траву упадёт, а на тропку – получается жирная кровавая клякса. Во какие вишни у деда! Вишню собирать нужно умеючи, за что меня (единственного внука при целом батальоне внучек!) и уважают, и одному только мне разрешают лезть на самый верх к тоскливой зависти сестёр. А лезть на дерево нужно босиком, и в одних шортах. Только дурак влезет на дерево в обуви и в пиджаке, уверяю вас. Вишня вроди и не колючее дерево, но цепляется вокруг тебя, спасу нет. А кора у вишни – гладкая, и в обуви тут делать нечего. «Грохнисси!», – баба Надя наотрез отказала Липке, и шестилетняя Липка вульгарно и тщетно порыдала на всякий случай, но Липке торжественно вручили эмалированное ведро:

– Вот, смотри, моя сладкая, вот так за хвостик берёшь, и на жопку смотришь – если морковка жирненькая – ты её тяни, а если худэнька – хай ишо растёт! Хорошо?

И у Липки мгновенно высыхают слёзы, и глаза принимают размер бублика, когда бабушка у неё перед носом совершенно спокойно потянула за травяной пучок, и вытянула из земли морковку размером с пол-Липки!..

– Помогай бабушке, помогай!, – баба Надя притворно кряхтит, головой качает, спину себе гладит, – Кто ж ишо бабушке поможет, сладкая ты моя! Помощница ты моя!..

И Липка таскает между грядок ведро, хищно высматривая «жирненькие жопки», и всякий раз, с трудом вытянув здоровенную морковку, говорит негромко «О-о-о-о…», и смотрит на морковку, как на сокровище.

– Желтога-а-а-азая ночь!, – затягивает мама неожиданно, и тётка Зоя тут же подпевает, – Желтогла-а-азая ночь! Ты царица любви-и, ты должна нам помочь! Желтогла-а-азая ночь! Желтоглазая ночь!, – но дальше они не помнят, но не останавливаются, – На-на-на-аа! На-на-на! Желтоглазая ночь…

А дед с крыши кричит кому-то в сторону:

– Петро!, – выпрямился, с опаской балансирует, подходит к краю, – Почту носили уже?

– Та чего-то нету!, – слышим мы из-за соседского забора, и тут же бренчат чем-то железным, и собака лает, и на неё шикают, – Ну-ка! Чё орёшь?..

И дед ещё чего-то говорит, но по улице с рёвом мчится мотоцикл, набирая скорость, и дед в сердцах «тфу…», и ждёт, когда тот умотает подальше.

…А темнеет тут быстро. Марево летнего зноя, насытившись запахами зелени, закатывает сытое солнце за высокие тополя, тени становятся длинными и темнеют, и сверчки выходят на эстраду, настраивая струны перед концертом. Нас с сёстрами «накупали», сестёр «заплели», мне помазали коленку «зелёнкой», а на столе в прохладе сумерек на клеёнке парит здоровенная кастрюля с варениками, и в центр их брошен добрый кусок сливочного масла, и я вижу, как этот кусок дрогнул и потёк золотыми мутными слезами, проваливаясь глубже в горячее, а радио среди стремительно темнеющего вечера становится отчётливее:

– … Зачем вы де-евушки-и… Красивых лю-юбите-е…

Аня

…Аня проучилась со мной в одном классе со второго по девятый. Выросли мы с нею вместе. Мало того, последних года три она просидела со мною за одной партой. И сидели мы с ней в первом ряду, за первой партой, нос к носу к учительнице. Аню садили вперёд – потому что была очень маленького роста (меньше полтора метра, ей-богу!), а меня же – потому что я был первый клоун в классе, и потому держали меня поблизости, и доставалось мне за мои выкрутасы и особую прыть частенько. Учился я всегда хорошо, почти по всем предметам у меня были пятёрки, а за поведение – твёрдая жирная двойка. И какого чёрта, спрашивается?.. …Одним из объектов моих насмешек и шуток была моя верная Анька. За малюсенький её рост я беззлобно называл Аньку «Козявкой», и она всякий раз краснела, опуская глазки, и тихо шептала: «Ну, зачем ты так?..», и при этом никогда не жаловалась. Удивительно нескладная, тощая девочка была Аня. Летом, после затяжных каникул, наши девчонки ни с того ни с сего вернулись в школу «савсэм дэушками», и многие уже даже были замечены (пардон) в лифчиках, а Анька как была шпендик, такая и осталась. Только два прыщика смешно топорщат крахмальную кофточку. По всему классу покатилась «первая любвя», и я во всю выкоблучивался перед Атакишиевой Наташкой, а та засматривалась на старшеклассников, совершенно игнорируя моё внимание. Играл гормон. Бродил и бурлил, искрясь и попахивая угрожающе.

…В нашей школьной столовой столы ставили одной длинной лентой, и мы садились друг напротив друга. Как правило, напротив меня всё время оказывалась моя верная Анька, но я её редко замечал, разве что только для порядка, чтобы при всех громко выкинуть что-то типа: «Ой, граждане! А компот-то сегодня с козявками!». Все смеялись, и Аня краснела, опуская глаза, и шептала неслышно: «Ну, зачем ты…”. А я краем глаза замечал, что в нашу сторону продвигалась Наташка, поджимая губки, словно секретарша. И вот я набрал полный рот гречневой каши, и, оттянув уши, скосил в кучку глаза. Вокруг все опять привычно заржали. Я хотел выкинуть какой-то фортель, но вдруг совершенно неожиданно чихнул…

…Все громко и зло смеялись, подбегали посмотреть всё новые и новые ученики. Анька, красная от стыда, плакала навзрыд, с ужасом осматривая свою кофточку. Её волосы, лицо, кофточка и юбка – всё было в моей жёванной каше…

Девочки долго и безуспешно «отмывали у умывальника» бедную Аньку, и она вновь и вновь заходилась рёвом. Я хотел извиниться, но меня к Аньке не подпускали, и зло шипели: «Дур-рак ненормальный!». А моя тайная зазноба Наташка трясла Аньку за костлявое плечо, и наставительно выкрикивала: «Всё-всё расскажи! Слышишь? Всё-всё так и расскажи Галине Васильевне! Поняла?!», и бросала в мою сторону презрительные взгляды…

…Прошло лет двадцать после школы, и я случайно встретил свою Козявку. Если бы она меня не окликнула, я бы её не узнал, клянусь. Шикарная женщина с рыжей шевелюрой, фигура, грудь… Ах!.. Песня, а ни женщина…

– Алик? Привет! Алик? Гасанов?!

Я обалдело поздоровался, разулыбался во всю рожу, совершенно не припоминая незнакомку. Разговорились. А Любку видел? Да? А Вадика Вострокнутова? И только после десятка вопросов-ответов я вдруг потрясённо понял: Боже мой – ЭТО – АНЯ?!!!..

…У неё двое детей. Мужа хвалит. Всё хорошо у них. Родители в порядке.

Мы стояли посреди тротуара, и трепались полчаса так, будто не виделись месяц. Ей кто-то постоянно звонил, и она сердилась в трубку: «Всё-всё-всё! Бегу! Бегу… „Бегу!“, говорю!..», и тут же задавала мне очередной вопрос: «А Гальку Кац помнишь?».

Боже мой, до чего ж хороша… Удивительной красоты и свежести женщина. Неожиданно ввела меня в полный ступор… Вот именно так когда-то сто лет назад она тоже вдруг запросто отряхивала на мне рубаху, словно неглаженую расправляет на груди…

…И вот мы распрощались, и я вдруг спросил напоследок:

– А почему ты не нажаловалась на меня тогда, Ань? Когда я… кашей… Нечаянно…

Прежде чем уйти, Анька улыбнулась, показав прелестные зубки, и ответила просто:

– Я любила тебя. Всегда. Дурак…

****

В садике

…Ребёнка забирал из садика как-то, помню.

А родитель я неряшливый. Сколько раз жена ругалась, призывая всех святых в свидетели:

– Ты чего, совсем дурак, что ли?!., – и в злых глазах слёз по пол ведра в каждом, – Я же просила тебя – забери ребёнка до пяти часов!!.. Ты где был?!!.. Скотина!.. Где ты был?!!.. Я тебя спрашиваю!!..

И орёт, как ненормальная… Опоздал я немного. И чего? Забрал ребёнка после восьми. Чего тут такого? С каждым бывает…

… – С каким там «с каждым»!.., – кричит жена, сдирая с сына одежду, – С каким «каждым»?!!..

И плачет дура так злобно, что я не знаю, куда деваться.

… – Я каждый день тебе говорю одно и то же – «Алик! Не забудь забрать ребёнка!.. В пять часов у них группа закрывается!!», Стой нормально!, – автоматически рычит она на сына, «мудохаясь» с пуговкой на воротнике, – А ты?!.. Ты дурак совсем, что ли?!.. Сколько можно?!.. Ты о чём думаешь опять?!.. Дубина тупорогая!.. Ребёнку спать скоро пора, а его ещё купать и кормить!.. «Гений» долбаный!.. Опять свою хрень пишешь?..

Мне иногда кажется, что она меня не любит. Всё время «гением» обзывает.

… – Я же просила!.. Ты же обещал!..

А я вроди и не опаздывал совсем. А потом к садику подбегаю, а там уже и все окна тёмные, и сторож баба Света посмеивается:

– Опять вы запаздываете?

И сынок мой сонный сидит на стульчике, в уголок голову прикорнул, вот-вот уснёт, зевает, набок норовит уложиться.

…А тот раз совсем рано получилось придти. Полпятого почти. По коридору иду к группе, уборщица тётя Наиля останавливает:

– Тут посидите пока. Сейчас домою – и пойдёте. Вы чего так рано?

…И сажусь я на крохотную лавочку, наблюдая, как бабулька с шваброй в позе «буква Гэ» удаляется по коридору, натирая зигзагом линолеум. Рядом дверь приоткрыта, слышу негромкое:

… – Я же просила уже – я хочу раком!

В садике тишина. Всё вымыто до блеска, на стенах картинки, папье-маше. Фикус огромный подрагивает сонным эхом в длинном коридоре.

… – Нет!.., – капризничает невидимая девушка, – Я тебе сразу сказала – я только раком буду!..

Невольно съёжившись, я представил, что меня «застукают» сейчас, выглянув, мол, чё подслушиваешь, дурик?

… – Не-е-ет!… Я же говорила уже… Я хочу раком!.. Ни чё я не вредничаю!…, – посмеивается за дверью прелестница, капризничая с удовольствием, – Или раком, или вообще не буду!… Всё!… Да!.. Только раком!..

И смеётся, и хихикает, показывая, что и сама согласна, что она и вредина и капризуля:

… – Я раком хочу-у, говорю!… Только ра-аком!..

Видя, что уборщица не меняя позы скрылась за углом, я по-воровски на цыпочках прохожу мимо похабной двери, стараясь не прыснуть смехом. Следом несётся говорок:

… – Ну всё!.. Договорились?!.. Алё?!.. Короче говоря, я буду «Рак». Трофимова – «Лебедь», а Мария Васильевна – «Щука»!.. Хорошо?.. Ну, ладно, давай!.. Чмоки-чмоки!.. Я уже костюм меряла…

И я сижу потом весь взволнованный в раздевалке, жду сыночка, доедающего супчик, весь такой довольный, что не застукали меня…

Дурак, ей-богу… Кому скажи…

Крылова они, сволочи, изучают в садиках, видити ли тили… ти…

****

Домовик

…Дед мой, Анатолий Леонтьевич, царствие ему небесное, хороший человек был! Рассказывал нам часто истории немудрёные, а мы, внуки (целая шайка нас бывало соберётся в кучку, рты раззявим – слушаем!), и всё ждём, когда дед опять про домового вспомнит. А домовой-то – тут, как тут!.. То половицей скрипнет в углу, то у печки голик легонько толкнёт, да тот и проедет ручкой по стенке, да и шлёпнет на пол, как живой… Озорник домовой-то. А дед его хвалит нахваливает, а и есть за что. У сильного домового и в доме порядок, и по сараям, по огородикам всё на местах. И дровня полным-полна, и в погребе сухо, и припасов под самый потолочек.

Раньше-то в каждом доме домовые водились. Да! Что же за дом без домового-то?.. Кто же за порядком-то присмотрит? Без хозяина-домового и мыши напроказничают, и крыша протечёт, и, того гляди, до пожару недалеко, упаси Господь!.. Домовой за каждым смотрит, да всё замечает. Строго припомнит потом.

Ежли, к примеру, кто из людей скромен со старшими, да работящ и весел – получай, что заработал: домовой и в трубе смешно погудит, и сон до утра охранит, а по дому поможет так, что и не заметишь работы-то, всё споро, быстро, да весело. А кто врёт много, да зло в себе таскает – домовой тоже смотрит, да примечает. И вот будто валится у такого человека всё из рук – это домовой его под локоть толкнул. И муху в молоко бросит, и в борщ плюнет, чтоб тот скис за ночь. А спать злой человек ляжет – домовой и давай ему спать мешать: то одеяло стянет, а то наоборот – с головой укроет!.. Так вот было.

Были домовые. Были… В старину-то. В каждом доме были. А по дому-то сразу и видно. Если видишь – домик и тёплый, и крепкий, и сытно в доме, и песни поют – так и знай, в этом доме домового уважают и слушаются, вот и он за домом смотрит. Чуть кто вздумал ругнуться – домовой с чердака тихонечко в половицу – «стук!». Мол, ну-ка, тихо там!.. Человек сразу и молчок… Нечо ругаться-то. Или кто вдруг обиду затаил или ещё чего, домовой тут как тут: то в печке чихнёт, то форточку сквозняком толкнёт. Предупреждает, что бы не забывали-то.

…Бабушка на рушнике завязывала пару узелков и получалась кукла. И вот уже домовик кубарем с чердака бежит – торопится. И в куклу-то шмыг!.. И кукла оживает будто. И споёт и спляшет кукла Катька, и поругает, что молоко не допил, и покорит, что снег ел – это домовик в кукле бабушкиным голосом пел мне когда-то: «Ой-лё-ли!.. Ой-лё-ли!»

– — – — – — – — – — – — – — – — – — —

голик – веник,

дровня – место, где хранят дрова,

рушник – полотенце,

кубарем – кувырком (кубарь – небольшой деревянный вьюн-юла для игры в старину).

****

В парке

Как-то прогуливался я с сыном по парку…

…Сын в коляске дрыхнет, ему два месяца. Я – новоявленный папаша. Листьями клёна шуршу по аллее задумчиво. Девки навстречу идут. Я имею ввиду – дамы. Улыбаются нам, будто у меня козявка в носу торчит. Нам всё время улыбаются, я заметил. И вот засмотрелся я на девок, в смысле на женщин. И тут, на тебе!.. Получай. Наступаю на собакину какашку. Как я не заметил её, заразу?.. Остановился. Стою на одной ноге, держась за коляску. Соображаю, удивлённый. А девки ржут, оборачиваются, того гляди дули крутить начнут и языки показывать. В смысле девушки. Развеселил, твою нехай. Как же я так? Стою, соображаю…

Склонный к шизофрении с детства, подхожу я ко всему философски.

В голове моментально зажужжала пружина, звякнули звоночки и, тарахтя и вибрируя, рывками вылезла перфолента с вариантами решений.

Самое простое – пошоркать ногой по асфальту, як Майкл Джексон, мир его праху. Но, позвольте, – тут же второй вариант выдал ссылку, – размазав собакину какашку, я только увеличу её в размерах и усилю аромат, изменив трением консистенцию и температуру массы… Лучше аккуратно счистить её об острый край бордюра, и делу конец!..

Я машинально отыскал ближайший бордюр, навскидку прикинув, сколько прыжков на одной ноге нужно сделать, чтобы допрыгать?..

И тут же хмуро отверг этот вариант!.

Сами представьте – это я, значит, сейчас ботинок почищу, а моя какашка останется на бордюре грубым щедрым мазком? Я имею ввиду собакина. И все проходящие будут смотреть и негодовать? «Вот, мол, смари, какая-то сука какашку с ноги соскребла!.. Полюбуйтесь, граждане. Не могла, скажут, тварь такая, о траву вытереть!..», – возмутятся справедливо. И, проскакав дальше, я чуть не грохнулся, перепрыгивая через бордюр на одной ноге. Это оказалось не просто – перепрыгивать на одной ноге. Нет, если вы просто так прыгаете – ни чего сложного, но если вы прыгаете, опасаясь вытереть об штанину собакину какашку – с непривычки это очень не просто. Попробуйте.

Выбирая место, я невольно залюбовался пейзажем.

Места тут заповедные. Сосны и дубы мирно соседствуют друг с другом. Везде на травке и хвоя, и жёлуди, и листочки лежат, как пластмассовые. Куда ни глянь – бери и фотографируй, ей-Богу!.. Местному жителю уже привычно, а нам, приезжим, всё в диковинку. Веточки, иголки сосновые, листья дуба цвета табака… Ах, до чего красиво!.. А пахнет так, хоть в чай воздух заваривай!.. Пышной душистой периной дышит земля благодатная!.. Негде ногу вытереть от говна, я имею ввиду. Да я бы и сам со стороны возмутился – тут красотища неземная, аж жить хочется, а тут какой-то хмырь на одной ноге прыгает, какашку прискакал размазать… Совершенно расстроенный, я очнулся от смеха сзади.

Одна девка, я имею ввиду барышня, коляску мою тихонько покачивает, наклонилась, улюлюкает, вторая, прикрывая от смеха рот, протягивает мне салфетку:

– Вот, возьмите!.. Чё вы скачете?..

И хихикают, заразы:

– Хи-хи-хи-хи-хи-хи…

Не теряя благородства, держась свободной рукой за ольху, я поблагодарил красавиц, оттёр собакину какашку, и бросил салфетку в урну.

Сразу стало намного лучше.

Ох, до чего же красиво тут!.. И девки тут хорошие.

Я имею ввиду женщин.

****

Отож бо й воно!..

… – Жопен дризцих нохтегалес, – обычно так говорит про такие истории мой напарник Николай Чебан, – Что в переводе с немецкого означает «что вышло сзади – обратно не засунешь!»

Немецкого я не знаю, и поэтому никогда не оспариваю Николая. Чем он и злоупотребляет, как мне кажется.

Это примерно так же бесспорно, как и в той истории, когда однажды моя родная мамочка подняла всю нашу семью ночью, ровно без пятнадцати четыре. Будильник был у моей мамы любимый. Квадратный, на батарейках. Мама всегда его ставила прямо возле своей подушки. А ночью будильник упал на бок, и моя мама, посмотрев спросонья на циферблат, была совершенно уверена, что уже «без минуты семь». Разбудив моего папаню и меня с сестрами, мамочка приготовила завтрак, бойко покрикивая на дверь ванной:

– Липка! Давай вылазь уже!.. В школу опоздаешь!..

И мы всей семьёй, умывшись и почистив зубы, нагладив пионерские галстуки, жевали бутерброды, спешно запивая горячим чаем, пока мой папаня, торопливо выбритый и полностью одетый, не глянул зачем-то в окно.

– Валь, а скока сейчас…, – отец осёкся, вглядываясь в кромешную темноту.

Просмотрев все часы в доме, мы нервно посмеялись, не зная, чё теперь делать. И мамочка взяла всё в свои руки:

– Так!.. Давай, быстро-быстро!.. Все ложимся спать!.. Давай-давай!.. Алик!.. Раздевайтесь и укладывайтесь!.. Чё сидишь?.. Давай-давай!..

И мы все разделись без особого энтузиазма и легли спать! Нервно посмеиваясь.

А вы сами попробуйте как-нибудь. Встаньте в четыре часа ночи. Включите везде свет. Умойтесь, почистите зубы, позавтракайте. А потом разденьтесь, выключите свет, и ложитесь спать!.. Хорошо, что отец не вспомнил про болгарку!.. Он утром хотел чё-то там срезать под ванной перед работой…

Усни тут теперь, бляха-муха!..

И лежал я, помню, ковыряя в носу, и размышлял:

…Я вот заметил, что много значений в русском языке заимствовано (или просто переиначено) от названий национальной принадлежности женщин. Странное это дело, и я стал разглагольствовать, и собрал их к семи часам целую коллекцию. Ну, например, мы говорим «болгарка», и никому даже в голову не придёт, что это совсем не женщина из Болгарии, а такой вот зловещий визжащий электроприбор. Хотя, подобные аналогии, конечно же, можно допустить к даме практически любой национальности. Мало кто задумается, а между прочим:

– ногайка – это короткая плеть, а не ногайская женщина.

– лезгинка – это танец, а не девушка из Дербента.

– испанка – болезнь такая нехорошая, а «испанская мушка» – фальшивая родинка…

– русская – это вообще водка! И именно в 40%.

– литовка – ружьё, причём бельгийское! И ещё коса, оказывается.

– американка – игра на бильярде.

– вьетнамка – летняя обувь. Как и чешка, кстати – обувка для танца в помещении.

– панамка – головной убор, а не жительница Панамы.

– молдованка – улица такая знаменитая в Одессе.

– полька – тоже танец.

– венгерка – гусарская короткая курточка.

– а гречка вообще тут ни причём. В Греции гречанки. И корейку (свиную грудинку) не впутывайте сюда тоже. В Корее у нас кореянки живут обычно…

– шведка – спортивная деревянная лестница.

– кубинка – боксёрская груша (бело-чёрно-белая, три полосы), а канадка – причёска боксёра, а не мадам из Канады.

– финка – складной нож.

– шотландка – юбка в крупную клетку.

Хотел напоследок сюда приплести ещё и «землянку» – жительницу Земли вообще, но не буду.

А то землянки обидятся сейчас. Ибо, как говорит Коля, жопен дризцих!.. И с ним не поспоришь.

****

Чисто сердечно

…Муж сказал, что ума у меня, как у курицы… Знаете, как обидно?

(из письма Анны Ананьевой из Новоалтайска.)

…И это совершенно справедливый и общепринятый факт, граждане.

И я вчера страшную клятву дал себе. Хотел даже землю поесть из фикуса, чтобы наверняка. Передумал. Вспомнил, как сынок однажды наелся во младенчестве – полчаса рожицу отмывали.

Дал клятву – никогда больше, даже под пистолетом, не буду я жене прокладки покупать. Ни! Как! Да!..

…В магазине был недавно. Жена звонит:

– Алик! Возьми мне прокладки «Драй-тич-ульта-нормал»!

Я рот не успел открыть, а она орёт:

– Только смотри, чтобы они с крылышками были!..

«С крылышками», тит её нехай!

Самолётики она из них запускать с балкона собралась, что-ли…

Пошёл за прокладками.

В голове тараторю «драй-тич-ульта-нормал, драй-тич-ульта-нормал»! Чтобы не забыть. Придумали, сволочи, чёрти-чё, фиг запомнишь…

Подхожу… Мама дорогая!.. А их там…

Перезваниваю:

– Марусь, – в трубку шепчу, продавщицы-заразы хихикают, – А как называются, говоришь?

– «Либрэс!», – кричит.

– Угу…, – чешу репу, потрясённый гигантской витриной.

Это ж одуреть можно.

На кой, спрашивается, хрен, товарищи, думаю…

То есть, не «на хрен», а…

…Полчаса я, как дурак, перебираю пакетики квадратные, а там, как на зло, то «драй» без «тича», то «тич» с «ультрой», но без «нормал». У меня чуть крыша не поехала. И, главное, они и по весу и по запаху одинаковые, по-моему…

Перезваниваю:

– Марусь, – шепчу, трубку прикрывая, продавщицы ещё двоих позвали, из-за угла выглядывают на меня по очереди, рожи красные от смеха, – Как ты… Сказала?.. Драй-чё?..

– «Драй-тич-ультра-нормал, с крылышками»!, – кричит, – Либрэс!.. Только бери три капли! Два миллиметра!..

Я охренел…

Они ещё и жидкие, что ли? Три капли… Да ещё и «два миллиметра»!!..

Опять перезваниваю нервно:

– Марусь…, – отворачиваюсь от продавщиц, даже кассирша прибежала поржать, – Скока-скока?.. Миллиметров…

– Три капли! Два миллиметра!.. Драй-тич-ультра-нормал!.. С ромашкой!..

– С какой, на хрен, «ромашкой»?!, – выхожу я из себя, вызывая взрыв девчачьего хохота.

– «С ромашкой»! К продавщицам подойди! Объясни им – тебе нужны «драй-тич-нормал-ультра, с крылышками, ромашка!»…

– Мне – нужны?!.., – спрашиваю я, закипая, а девки стали уже просто неприлично взвизгивать на моё бормотание, – На, сама объясни!, – зверею я, грозно надвигаясь на продавщиц, – Девушка, поговорите, пожалуйста…

Самая смелая берёт трубку, слушает, улыбаясь во всю рожу, говорит весело «угу!». Берёт с полки пачку, суёт мне:

– Вот!..

Мужики! Я на сто процентов уверен – она взяла первую же попавшуюся! Клянусь вам!..

Издеваются, заразы!..

…Иду домой, хмуро обдумываю месть…

Ни чё… Следующий раз я жену попрошу купить мне штангенциркуль и подводку на 17 мм… Паронитовую… И круг отрезной на шесть дюймов…

Посмотрим…

****

Брат

…Толкая перегруженную дребезжащую тележку из супермаркета на парковку, Светлана неожиданно узнала во встречном мужике своего брата:

– Сашка!, – заколотилось радостно сердце, – Саш!.. Ты?..

Брат тоже остолбенел, лыбится во всю рожу, брови задрал:

– Светка! Ты, что ли?

Проходящие мимо люди удивлённо оглядываются. И не мудрено! Красавица Светлана в короткой дорогой шубке, новеньких сапожках на «шпильках», аж вся светится благополучием, и обнимается с подозрительным субъектом в грязной спецовке и фуфайке. Свету это не удивляет, брат и раньше занимался «евроремонтами», и его часто можно было встретить где-нибудь в таком виде, ещё и с молотком в руке, к примеру!..

…Обнялись, расцеловались.

– Ты что же не звонишь? Куда пропал? С позапрошлой весны ни слуху ни духу, свинья такая! В Сызрани закончили объект? В Сызрани же, вроди?, – сестра сыплет вопросами, не выпуская брата из объятий. Тот смущённо посматривает на проходящих мимо, неумело гладит сестру по спине.

– Закончили…

Света на секунду отстраняется, улыбается счастливо, и смотрит на брата любовно:

– Ух, рожа ты небритая! Куда пропал-то? Позвонить не можешь, что ли?

Она опять прижимает щёку к его груди:

– Чем от тебя пахнет так?, – смеётся, в шутку машет перед носом ладошкой.

Сзади кто-то робко посигналил. Увидев, что стоят они посреди проезда парковки, оба смеются, отходят к машинам.

– Ну, рассказывай-рассказывай! Ленка твоя как? «Ленка» ведь?

Саша только соберётся для ответа, как сестра тут-же задаёт новый вопрос. Она всегда такая сорока! Глядя на Свету, Саша улыбается, пряча грязные руки в карманы:

– Да ни чё вроди… Нормально всё… А ты как?

– Ой, ты знаешь, полоса чёрная какая-то прямо! Сплошная невезуха в последнее время!, – Света открывает багажник, торопливо складывает продукты, на красивом личике испуг, а в глазах тревога, – То одно, то другое! Надо в церковь сходить, ей-Богу! Свечку поставить. Бампер поцарапала! Четыре тысячи отдала!.. Телефон два дня назад где-то посеяла. Заказала прихожку по каталогу – привезли совсем не то! Кругом одни неприятности!, – Саша помогает поднять большой пакет с картошкой, – Ага, спасибо… Ух!, – закрыв багажник, перевела, наконец-то, дух, чтобы спокойно поговорить, – Ты-то как? Ленка твоя как? Рассказывай! «Ленка» же ведь?

– Да ни чё… Нормально всё…

– Ёлки-палки!, – Света испуганно хлопает себя ладошками по румяным щёчкам, – Креветки забыла!!!, – смотрит на брата с ужасом, огромными глазищами, и тот невольно тихо смеётся. Сестра лихорадочно соображает: «вернуться за креветками или ну их на фиг?», быстро решает: «ну их на фиг!», и размышляет вслух, успокаивает себя:

– Возле дома куплю! Ну их к чёрту! Тут очередища, ужас! Ну, рассказывай-рассказывай! Ты чё молчишь-то? Как твои ремонты там? Работаешь? Ты чё такой худющий? Не переоделся опять… Рассказывай!..

Саша мнётся, улыбается. Странный какой-то.

– И круасаны забыла! Тфу! Тетеря!, – Света опять качает головой, удивляясь, какая она «тетеря», вздыхая, открывает машину, поворачивает ключ зажигания, – Не торопишься? Ты на машине? Ты куда сейчас?

– Нет…

– Тфу, ёлки палки!! Серёга сейчас опять орать будет, как ненормальный… Креветки эти… Долбаные… Тебя подвезти? Или у вас работа тут?

Саша деловито напрягает голос:

– Да… Тут… Это…

– Ой, бли-и-ин!.. Кошмар какой-то!, – Света смотрит на панельные часы, – уже пол третьего, что ли?!!! Представляешь?, – быстро выскакивает из машины, кидается к брату на шею, – Всё-всё-всё! Я побежала! Санёк! Пока-пока-пока! Убьют меня сейчас! Ей-богу, убьют! Вику на сольфеджио надо везти!

Запрыгнув в машину, она опускает стекло и, выворачивая руль, сдаёт задом, и звонко кричит в окно:

– Обязательно позвони, как освободишься! Слышишь? Обязательно! Хорошо? Свинья такая! Совсем не звонишь!.. У-ух!, – она грозит кулачком, кивая укоризненно, – Не позвонишь – получишь у меня!, – развернувшись, Светлана кричит брату напоследок, озорно газуя, – И спецовку постирай, свинтус!

…К Саше, смотрящему вслед уезжающей машины, сзади подходит охранник супермаркета:

– Слышь!.. Ты чё, не понимаешь по-хорошему? Я же просил – свали отсюда! И не приходи больше!.. Воняешь на весь магазин… Людей пугаешь… Ещё раз увижу тут, ментам сдам… Ты понял меня?..

Брезгливо подпихнув в спину палкой Сашу, уходящего за угол, охранник хмуро вздыхает и идёт за ним следом, убедиться, что бомж ушёл…

****

Мамульчик

Да и писать-то особо не о чем…

История, каких тьма. Маринка с Лёхой поженились. Через год у них Леночка родилась. Чё тут рассказывать-то?.. Может кому и не интересно.

А Лёха свою новую ипостась в роли «зятька» принял взволнованно и стойко. Всё эти анекдоты про тёщ. Кого послушаешь, так тёща – это исчадие ада прямо какое-то…

…А Людмила Викторовна красивая женщина. Есть такая порода. Они и к восьмидесяти остаются женщинами, «бабкой» язык не повернётся назвать. И причёсочка у неё, и маникюрчик… Шляпки с пером не хватает!.. Летом она в бриджах, зимой в спортивном костюме на вате. И фигурку сохранила и приятность улыбки ей к лицу. И вот Лёха (зятёк новоиспечёный) стал присматриваться к тёще, и с удивлением в два дня понял, что врут люди. Ни все тёщи плохие. Есть исключения!.. Вон у Андрюхи тёща, например – тоже нормальный человек. Живут себе спокойно. Андрюха её даже «мамой» зовёт. И Людмила Викторовна – милая хлебосольная женщина. Ещё до свадьбы бывало с Маринкой в гости к ним зайдёшь – Людмила Викторовна щебечет, как синичка, всё с шуткой, всё с прибауткой. И добавку заставит съесть и прилечь-отдохнуть расположит. И смешно и приятно. Отказываться бесполезно, всё-равно по своему сделает, настоит. Полдня Лёха с Маринкой просидели дома, и завтракали и обедали. Собрались куда-то, одеваются, а она подскакивает неожиданно:

– А я вам сейчас блинчиков, Лёш?..

И бегом на кухню, и с кухни покрикивает:

– Мариночка!.. На минуточку задержитесь, зайка!.. Я быстренько!.. Лёша голодный совсем остался!..

– Да ма-а-ам!.., – Маринка, обуваясь в коридоре, надувает губки, смешно тараща красивые глазищи беззвучно смеющемуся Лёхе, – мы уходим уже!..

– Минуточку!.. Одну минуточку!.., – гремит сковородками Людмила Викторовна.

– Да мама!.., – обутая Марина капризно хмурится, смешно грозит Лёхе, – мы наелись!.. Опоздаем сейчас!..

– Всё, Мариш!.. Всё!.. Ещё пол минуточки!.., – щебечет мать с кухни и слышатся звуки миксера, разбивания яйца, ложку на пол уронили…

– Мама!.., – Маринка тщетно злится, шёпотом срываясь на Лёхе, – Ты чё ржёшь?.. Сейчас точно опоздаем!.. Скажи, что наелся!..

Лёха влюблённо смеётся, прижимая к себе брыкающуюся Маринку:

– Людмила Викторовна!.. Как-нибудь в другой раз!.. Спасибо, очень вкусно…

– … Бегу, Лёшенька!.. Бегу!.., – одновременно с ним кричит Людмила Викторовна.

И вот их уже потешно раздели и заставили вымыть руки, а блинчики не получились – тесто плохое вышло, и Людмила Викторовна просит Лёшу достать с антресоли грибочки и варенье в банках, а Маринка кричит: «Да мама!..», а Лёха ржёт, как дурак, влюблённо глазея на обеих. И вместе с грибочками на Лёху падает огромный фотоальбом, и все пугаются и опять смеются, а потом целый час приходится смотреть фотографии, и Людмила Викторовна то прослезится, видя фото год назад умершей бабушки Тони, то неожиданно быстро перелистнёт страницу со смехом – «тут я плохо получилась!» И тут Людмила Викторовна испуганно спохватывается, что «они же опаздывают!», и долго извиняется перед Лёхой, что он остался без блинчиков, и кричит извинения вслед уже в подъезде.

Короче, ни тёща, а кусок динамита, как сказал бы мой отец.

А Лёхе тёща очень нравилась. Как ни крути, а женщина она милая и приветливая. Немного взбалмошная, вечно куда-то торопится, но со стороны это выглядит забавно, и Лёха во что бы то ни стало решил быть хорошим и послушным зятем. Что и сделал.

А подвижный и деятельный характер Людмилы Викторовны похоже изнурял в первую очередь саму её. За столом сидят, культурно всё, а она тебя спросит, за тебя ответит, а потом долго объясняет, почему ты не прав. Лёха ржал. Это было смешно, что пару раз тёщу хотелось заграбастать, как Маринку, потискать – потормошить. Но вместе с ростом пуза у Маринки, у тёщи росла потребность в воспитании Лёхи и это стало чуть раздражать. Абсолютно незнакомый для Лёхи статус всё время виноватого, постепенно надоел. И вот уже всё реже он смеётся над милыми замечаниями, и старается уйти от ответа, но и этим не отделаешься. Ответил – получи, потому что ты не прав. Промолчал – ещё хуже: тебе тут же объяснят, что ты обиделся (да-да! я вижу – ты обиделся!..) потому что был не прав в следующих ситуациях… И Лёха задирает брови, узнав, что он оказывается и в тот раз был тоже не прав, а и не заметил…

А самое неприятное, что Леха совершенно не желал пополнить армию «обиженных на тёщь»!.. Ведь правда же – да, это смешно, когда рассказывают о чопорной и вредной дуре, которая отравляет жизнь своими выкрутасами!.. А чем же ты отличаешься от неё, зятёк, если ты не можешь найти общий язык с женщиной, которая тебя в два раза старше? Если у тебя ума больше не хватило, кроме как на склоку и скандалы с ней… Чем ты-то лучше?..

…И Алексей каждый раз настойчиво призывал себя не распускать сопли. Ведь это же смешно! Он – здоровый и умный мужик, у которого вот-вот ребёнок будет (причём ребёнок желанный и потому уже любимый!), он – работяга и вообще человек в принципе адекватный и жизнерадостный, вдруг ни с того ни с сего пополняет ряды малоумных нытиков, которых хлебом не корми – дай поскулить, какая плохая тёща ему попалась! Нет, Лёха ни такой, и быть таким никогда не желает. И уступить он всегда может с лёгкостью – благо воспитан в нормальной семье, где легко и разумно принимают – это отец, это женщина, это старик. Чего ни так? Всё правильно. Субординация, так сказать… И Алексей всякий раз давал себе слово, что при разговорах с Людмилой Викторовной будет кроток, разумен и тактичен. Чего уж проще-то? И всё чаще и чаще он со вздохом понимал, что это ни так уж и просто. Происходило это совершенно неожиданно. Из любой, совершенно безобидной, казалось бы, мелочи у них неминуемо вырастал скандал с разбирательством, выяснением «кто виноват» и последующим «неразговариванием». И Лёха мрачно отмечал, что, видимо, ни такой уж он и умный парень, если не может контролировать процесс общения с единственной тёщей. А самое отвратительное и обескураживающее было то, что Лёха действительно совершенно ни мог объяснить даже самому себе – чего он опять натворил-то? Вроди бы работает, не пьёт, в чужие дела не лезет…

Обычно разговорчивая и приветливая тёща, как оказалось, разговаривает практически только сама с собой. Ежесекундно поучая, давая советы, призывая при этом бога в свидетели, Людмила Викторовна источает массу липкой тягучей патоки, зорко следя, что бы её внимательно слушали, и горе тебе, дураку, если ты по глупости ввяжешься в диалог.

– Только добра!.. Только добра нужно желать друг-другу!, – как всегда неожиданно Людмила Викторовна начинает свой бесконечный монолог уставшим голоском, – И здоровья и мира желать нужно друг другу! Бог всё видит и всегда поможет!, – крестится она странным зигзагом – лоб, плечи, живот, – Только добра и здоровья!.. Чтобы все-все!.. Все-при-все были счастливы и здоровы!..

И Алексей разумно помалкивает, узнав недавно, что соседи Людмилу Викторовну побаиваются и недолюбливают, за спиной называя «истеричкой», почему она и не здоровается ни с кем в доме.

– Вот пожелаешь кому-нибудь зла или неприятное слово какое скажешь если, – продолжает она, делая грустные брови, – И сразу же троекратно вернётся тебе зло!.. Истинный крест!.. Троекратно!..

А Лёха вспоминает, как во дворе недавно их встретила соседка с первого этажа:

– Здравствуйте, тёть Люд!

И Лёха машинально здоровается, а Людмила Викторовна чуть кивает, ускорив шаг, и уже в лифте зло шепчет, поясняя:

– Наташка. Сучка с первого этажа… На дому у себя стрижёт за деньги. Думает, я не знаю. Весь дом к ней стричься ходит.

И дурак-Лёха из вежливости глупо улыбается, примирительно хмыкает:

– Да вам-то что с этого, Людмила Викторовна?.. Пусть стрижёт себе…

Людмила Викторовна бросает длинный взгляд на зятька:

– А мне и нет никакого дела!.. Мне то чего?.. Я в чужие дела не вмешиваюсь!.. Что мне теперь, целоваться что ли при встрече с ней?..

– Ну, да…, – неопределённо протягивает Лёха, думая про себя с досадой: «Тфу, блин!..»

…С Маринкой у Лёхи было всё просто и легко. Она – маленькая умничка, которую хочется слушаться, он – здоровенный добряк, обожающий свою ” билеменную козявку».

– Ты когда-нибудь серьёзным бываешь, дурачина?, – Маринка уютно усаживается к Лёхе на колени и целует его в нос.

– А зачем?, – смеётся тот, легко обнимая жену, лаская, как ребёнка.

– Ой, дурачи-и-ина…, – смеётся Маринка.

…А тут началось… Как ни придёт Лёха домой – его ждёт бойкот. Чего дуется? Не понятно. И, главное, молчит, зараза. Поди сам догадайся – чего ты опять натворил?

Только спустя несколько лет всё объяснилось.

Они уже давно отдельно жили. С родителями от силы пару месяцев пожили и съехали. Леночка подрастала, и Людмила Викторовна теперь периодически «устраивала концерты» по телефону (Маринкино выражение).

– Нет, ты представь?, – сквозь рыдания, с красным носом и мокрым лицом, кричала Маринка мужу, – Что за человек такой?.. А?..

Обалдевший Лёха удивлённо мыл руки и пытался всё перевести в шутку, наперёд зная, «что опять стряслось».

– Что за человек такой?!., – зло плакала жена, – вечно позвонит, скандал на пустом месте устроит и трубку швыряет!.. Довольная. «Поговорила Марина с мамой»!..

– Чё стряслось-то у вас опять?..

И Маринка, зло шмыгая носом, чуть не кричит:

– Задолбала, ей-богу!..

– Не говори так про мать!, – тихо, но твёрдо молвит Лёха, хмурясь для порядка, – не хорошо так!..

– Да задолбала она!.. За! Дол! Ба!. Ла!!.., – рыдает та, и рассказывает очередной «концерт».

А концерта-то особого и нет. И рассказывать не о чем!.. Действительно, из самой пустоты, из воздуха выдулся пузырь и лопнул, забрызгав всех липкой патокой.

Придерживаясь правил хорошего тона, Людмила Викторовна звонит стабильно два раза в день, спрашивает, кушала ли дочь, да как внучка, и потом даёт несколько советов и торопливо прощается, «Чтобы особо не тревожить», передавая всем приветы и желая всем-привсем счастья…

Маринка – девочка хорошая, всегда терпеливо выслушивала мать, виновато улыбаясь и подмигивая Лёхе, ждущего ужин. Но всё чаще уже разговоры эти становились для Маринки в тягость. Одни и те же вопросы и причём ответов на них абсолютно не слушают:

– Ой, я вчера полдня в «Ленте» проторчала!.. Оторваться невозможно!.. Ха-ха-ха!.., – смеётся над собой Людмила Викторовна, – и то надо посмотреть, и это!.. Не-воз-можно, Марин!.. Невозможно!.. Шопоголик я прямо, ей-богу!!.. Кофточку себе присмотрела – прелесть кофточка!.. Жёлтая, с люриксом… А какой я гамак видела чудесный!.. Обзавидовалась прямо!.. А цена!.. Представляешь – тряпка метр на метр, а почти десять тысяч!.. Леночка-то не болеет?, – спрашивает она вдруг тревожно.

– Да она… не пра…, – не успевает ответить Маринка.

– Ой!.. А какой комод я в «Костораме» видела!!.. Прелесть, а не комод!.. Вот представь: четыре секции, две средние дверцы стеклянные, непрозрачные, как я люблю, а столешница… знаешь, вот, помнишь, у нас гарнитур был, такой бежевенький?.. Помнишь, ещё у бабушки Тони (голос начинает дрожать, и Людмила Викторовна сглатывает слёзы, дребезжа словами) Как там она моя роднулечка?.. Мамочка моя миленькая… В могилке одна… Одна-одинёшенька…

У Маринки краснеет нос и в глазах наливаются слёзы:

– Мам… Ну что ты, ей-богу… Изводишь себя так?.. Ну, не надо, мам?.., – тоже сглатывает, начиная шмыгать носом.

– … роднулечка моя милая…, – заливается слезами Людмила Викторовна, – и холодно ей там, и страшно совсем одной в могилочке…

Маринка долго смотрит в окно, слёзы текут по горячим сухим щекам. Лёха бесшумно уходит в ванную.

– … вот так и я помру скоро, и никто на могилку-то не придёт…, – подвывает Людмила Викторовна, и Маринка начинает закипать, ругая по-доброму, чуть не крича сквозь слёзы:

– Да что такое говоришь, мам!?.. Ну зачем ты…

– … и скорей бы уже отмучиться-то…

– Тфу!.., – Маринка швыряет трубку и ревёт в голос, закрывая лицо руками.

Лёха хмуро выходит из ванной, со смешком укоризненно ворчит, обнимая жену:

– Ну, молодцы-ы!.. «Поговорили!».. Ну, какого чёрта тут у вас опять?..

– Что за человек?!.., – зло всхлипывает Маринка, отстраняясь. Слёзы горячие, солёные, обиды высказывает накопившиеся, – С ума она сошла, что ли?..

– Не говори так про мать…

– Да как «не говори»?!.. Как?!.. Задолбала!..

И Маринка рассказывает, что Людмила Викторовна в разговорах изнуряет её бесконечными обвинениями в Лёхин адрес. Теперь уже Лёха отстраняется, удивлённо задирая брови:

– Я думал – успокоилась… Мы ж и не общаемся практически… «Здрасти – здрасти…» И всё… Чё опять не так?..

И Маринка хмурится, перебивая:

– Да откуда я знаю, чё у неё опять не так?.. Звонит мне и говорит – «скажи ему так и так!»…

– «Как»?, – смеётся Лёха.

– Да хрен её знает, «как»!.. Всякую чушь мелет и сама же обижается!.. Говорит – мы её дурой считаем!..

– Не говори так…

– … И вроди бы ни чего такого не говорит, а через пять минут уже ругаемся, как собаки!..

Звонит телефон и Маринка испуганно подпрыгивает, делает гримасы, испуганно жестикулируя, быстрым шёпотом кричит:

– Если это она – скажи, что меня нету!..

И убегает в другую комнату.

Сплюнув в сердцах, Лёха поднимает трубку:

– Да.

Помолчали. Положили.

И, казалось бы, как и любой конфликт – он имеет начало, основную программу и логическое окончание. Ан, нет!.. Ни конца, ни края, ни логики не видел Алексей, всё глубже погружаясь в непонимание: что делать-то? Как поступить?.. Ведь всё совершенно ясно и просто! Если у вас, к примеру, в семье что-то кого-то не устраивает и дебаты по этому поводу уже плавно переходили в стадии мордобоев с визгами – то уже, кажется, что конфликт обозначен на какой-то претензии и кое-кому уже пора делать выводы. И Алексей старательно искал выход, что бы сделать хоть какой вывод. И не находил его. Ужасным было поведение Маринки. Всегда ласковая, нежная и чистенькая в душе, Маринка вдруг проявила в себе неожиданные для Алексея качества. И если раньше между матерью и дочерью велись тайные переговоры, нацеленные против непосредственно Алексея, то теперь Алексею всё сложнее и сложнее в очередной раз удавалось усмирить разъярённую супругу. Мариночка – которую раньше можно было довести до слёз неосторожным грубым словом, превращалась в холодную и жестокую фурию, совершенно не жалеющую собственную мать. Нет, до драк, конечно не доходило, но бывало, Алексей с удивлением слушал, как она разговаривает по телефону. Сухо, холодно, с еле заметным презрением. «Да. Нет. Пока. Угу, пока, мамульчик.» А потом зло передразнивает мать:

– …«Что вы не приходите, Мариночка?», говорит. Да как же к тебе прийти?.. Да и зачем? Ребёнка месяцами не видит! «Бабушка!».. Какую-то хрень по телефону тарахтит, слушать противно. Я говорю у Леночки утренник в садике сегодня будет, а она мне про «классный чайник в «Ленте»…

Периодически Людмила Викторовна «забегала на минуточку»… Это были тягостные минуты. Запыхавшаяся, уставшая, полные сумки «гостинцев», с порога она щебечет, что «буквально на минуточку!», и не раздеваясь, прямо в коридоре полчаса может просидеть на пуфике в шапке и пальто, сняв один сапог «чтобы чуть-чуть нога успокоилась». И первое время Лёха тщетно поругивался по-свойски:

– Заходите!.. Как хорошо, что забежали!.. У нас, как раз все дома!.. Заходите-заходите!.. Марин, чайник поставь!..

– Не-не-не-не-не-не!… Я на минуточку!.. Не-не-не-не!.., – Людмила Викторовна не даёт снять с себя пальто, с трудом переводя дух, потирая окоченевшие от десятка пакетов руки, – Вот, Марин, осторожно!.. Там банка с огурцами и свининки немножко я вам взяла!.. Хорошая свининка. А вот Леночке, посмотри, маечка. Посмотри – если мала, я поменяю, у меня чек сохранился!..

И посидев минуту, мучительно натягивает сапог на измученную ногу, отбиваясь от Маринки:

– Не-не-не, Марин!.. Пойду я!.. Ты что?.. Чё я буду тут рассиживаться?.. Побегу…

…Когда тёща уходила, Лёха беззлобно ругал жену:

– Чё ты её отпустила?.. Ещё спрашиваешь: «Будешь чай?» Чё спрашиваешь-то?.. За шкирку её, и на диван, вон… Пусть отдохнёт!.. Ленка, вон, проснулась, а бабушка смылась уже… Чё за фигня?.. В кои веки пришла!..

И Мариночка злилась на себя и следующий раз пыталась настойчивее затащить мать в квартиру, и было ещё хуже:

– Не-не, Марин!.. Ты что?… (а Маринка строго брови сдвигает и воинственно забирает у матери пальто), – ну, ладно, на секундочку я только… Капельку посижу и побегу…

И не снимая шапки, с накинутым на плечи пальто, Людмила Викторовна садилась на краешек стула, и Лёха молниеносно мазал бутерброды, наливал кофе, вытаскивал из холодильника мясной салат и, игнорируя «не-не-не…”, делал всем порции, и, показывая пример, весело ел сам. А Людмила Викторовна делала пару глоточков, отщипывала от хлеба крошку, а потом отрезала это место ножом, показывая Марине – «вот, почти не заметно!», и Маринка начинала краснеть, а следующий раз Маринка уже просто молчала, наблюдая за этой комедией.

Лёха злился:

– Шо за дурдом у вас тут творится?..

А Маринка, уже не плачущая, тихо и зло раздувала ноздри, цедя сквозь зубы:

– Да дура она… Чё, не видишь?..

Лёха хмурился и получал очередное откровение.

Как-то Людмила Викторовна позвала Маринку с Леночкой «прогуляться по магазинам, посмотреть чё-нибудь». Марина очень переживала разрыв с матерью и с готовностью согласилась, планируя в уме посещение детской кафешки.

– Представляешь… Ей ни в коем случае нельзя доверять ребёнка!, – зло и задумчиво щурится, – Ни в коем!..

Лёха, уже ни чему не удивляющийся, молча ждёт.

– Всю дорогу суёт то шоколадку, то яблочко… И щебечет, щебечет… Кошмар какой-то…

– Ну, соскучилась, чё ты?..

– Нет, Лёш… Она опасная…

…Когда уже прогуливались по парку, возле дома, трёхлетняя Леночка подняла с тротуара прутик.

– Брось!.. Ты что?.. Брось сейчас же!.., – кинулась к ней бабушка.

А прутик удобный, толстенький, сухой.

– Брось!.. Он грязный!..

Мариночка молча улыбается, смотрит, как Людмила Викторовна «воюет» с внучкой. Лена прячет прутик за спину «у-у!», не хочет отдать.

– Брось, я сказала!.. Фу, какой грязный!.. Фу, какой противный!.., – заливается смехом Людмила Викторовна, волчком крутясь вокруг девочки. Изловчилась, схватила прутик, тянет на себя. Лена нахмурила бровки, но улыбается, не отдаёт, крепко держит свой конец обеими ручками.

– Брось, говорю!, – весело кричит Людмила Викторовна и резким движением вырывает прутик, раздирая ребёнку ладони, ломает прутик пополам и закидывает его высоко в густую крону ёлки.

– Мам!.. Да зачем же ты?.., – перепуганная Маринка садится перед орущей от обиды и боли Леночки.

– Не послушная!.. Не хорошая девочка!.., – кукольным голосом строго грозит пальчиком бабушка, – Ай-я-яй!.. Как нехорошо бабушку не слушаться!.. Ай-я-яй!..

… – Представляешь?, – Маринка смотрит на Лёху снизу огромными глазами. Лёха косится на спящую в кроватке дочку, только сейчас заметив, что у неё ладошки в «зелёнке»…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.