# Она всегда с тобой

Лариса Соболева

Любовница, любовник – кого сейчас этим удивишь? Но человеческие слабости являются источником дохода мошенников. А кто первым ступил на путь шантажа? Наверное, это было еще в каменном веке, однако… шантаж так и остался популярным средством достижения целей. А если цель становится непонятной – как быть?
Героиня романа Майя попадает в тяжелое положение: кто-то узнал ту правду, которую она тщательно скрывает. Конечно, есть и те, кто давно знал, что у Майи есть любовь на стороне, именно любовь, а не пошленькая временная связь, тем не менее подозревать друзей в нечистоплотности как будто глупо.
Майю начинают изматывать посланиями, в которых читаются явные угрозы, что правду о ней узнает муж. И конечно, за молчание шантажист требует весьма круглую сумму. Майя решается отдать деньги. И это была ее ошибка, потому что шантажист подает знак, что его не деньги интересуют, у него другая цель… А вымогательство – это так, развлечение.

> Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.


> © Л. Соболева

> © ООО «Издательство АСТ», 2017

## Часть первая. Всего пять слов

### 1

– Плесни еще кофейку, – не глядя, протянул чашку Станислав.

А чашку никто не взял. Он оторвал взгляд от ноутбука, перевел глаза на жену, которая сидела напротив. Странно сидела – как изваяние, держа пальцами обеих рук свою чашку у губ и глядя широко распахнутыми глазами куда-то в пустоту. Глаза у нее потрясающие: дымчатые, при ясной погоде в них появляется легкий бирюзовый оттенок, при пасмурной – стальной. Сегодня погода – что надо: весеннее солнце ворвалось через окно, оставив бесформенные отметины на стенах, кухонных шкафах, на полу. Иногда на этих желтых пятнах танцевали длинные тени, но это ветер беспокоил ветки деревьев за окном, а те отражались в квартире. Да, глаза у Майи выразительные, однако не сегодня, сейчас они – как в пасмурную погоду.

Она не услышала мужа, жена явно не здесь, а где-то. Странновато, потому что задумчивость не ее состояние, тем более в весьма глубокой степени, когда полностью отключаются слух и зрение. Обычно Майя противоположность задумчивости, меланхолии, хандре, но в ней есть и парадоксы. При всей ее общительности, приветливости – черты, характеризующие всего лишь хорошее воспитание, – она холодновата, лишних эмоций не выдаст, от спора предпочтет уйти, оставшись при своих интересах. А с посторонними вообще держится отстраненно. Ей тридцать четыре, но она не обабилась, не расплылась, превратившись в нечто бугристое, желеобразное и обвисшее. Нет-нет, Майя в прекрасной форме.

Но пора было привести ее в чувство. Станислав слегка постучал краем дна чашки по стеклянной поверхности стола, привлекая внимание супруги, она и на этот раз не отреагировала.

– Майя! – пришлось ему повысить голос.

Вздрогнула, отчего кофе из ее чашки выплеснулся на блузку и стол. Вот теперь она очнулась и, вытирая салфеткой блузку, заворчала:

– Черт, как я… Ты напугал меня!

– Я обращался к тебе несколько раз, – сказал Станислав, снова уставившись в комп, – но ты же не реагировала! В чем дело? У тебя проблемы?

– Небольшие. На работе.

– А что так?

– Да пока только слухи о каком-то уплотнении… считай, сокращении… О, я опаздываю! – взглянув на часы, висевшие на видном месте – над входом в кухню, подхватилась жена. – Мне еще переодеться нужно…

– Кофе налей! – снова протянул он пустую чашку.

– А тебе разве не надо на работу?

– Я могу еще часок поработать дома.

Станислав получил свой кофе и погрузился в писанину на мониторе, а Майя умчалась.

* * *

Сегодня она вела машину нервно: в последнюю секунду замечала сигналы светофоров, проезжала повороты, резко тормозила перед «зеброй», едва не сбив пешехода. Свернув в переулок, Майя быстро припарковалась, к счастью, улица не была забита автомобилями, и заглушила мотор. Нужна пауза, чтобы собраться, привести внутренний метроном в норму, свыкнуться с опасностью, а это трудно, главное, непривычно.

В русском языке есть два практически одинаковых по смыслу слова – «соврать» и «солгать», сегодня они представлялись Майе совершенно разными по значению. Что такое – соврать? К примеру, придумать причину, чтобы не пойти на вечеринку к друзьям Стаса, которых Майя недолюбливала из-за низкого пошиба, завышенных самооценок и ни на чем не основанной амбициозности. Или: опаздывая на работу, звонишь и несешь чушь про заболевшую тетю, которой нужно завезти лекарства, а настоящая тетя живет в другом городе. Короче, вранье – это мелочь, бытовуха, по большому счету от него никто не страдает и к вранью волей-неволей прибегает каждый.

А солгать – значит выйти за рамки обозначенных границ пристойности, причем сознательно. Это и преступить, и утаить, и предать. Солгать – серьезное действие, потому что несет в себе разрушительный заряд, который способен уничтожить все хорошее, что окружает. Далеко не безобидное словцо. Так вот Майя солгала. Мужу. И не первый раз. На работе-то как раз все в порядке…

Вчера где-то под вечер редактор музыкальных программ, шустрый и вечно взлохмаченный паренек Антоша, забежал в ее кабинет и кинул на стол конверт:

– Это тебе от поклонника. Ух ты… что это такое?

Он плюхнулся на стул, цапнул лежащий на тарелке каштан в зеленой треснувшей оболочке, из трещины выглядывала темно-коричневая кожура. Антон повертел, рассматривая каштан со всех сторон, будто никогда не видел ничего подобного. Разрезая конверт пилкой для ногтей, Майя улыбнулась ему, ответив:

– То ли пирожное, то ли печенье. Знакомый приехал из Прибалтики, презентовал. Ешь, ешь. Это вкусно…

– Ух ты, блин!.. А я гадаю: настоящий или пластмасса?

Сунув в рот весь каштан, Антоша что-то невнятно пробормотал, наверное, слова благодарности и восторга, затем убежал. А у Майи в этот момент замерло сердце, дыхание перехватило, она до сих пор не может отдышаться – грудь словно стянули широким ремнем. На белом листе бумаги, который она достала из конверта и развернула, было отпечатано заглавными буквами:

> «Я ЗНАЮ ПРО ТЕБЯ ВСЕ»

Ни подписи, ни штампов на конверте, только надпись: «Радиоцентр. Смолиной Майе Андреевне». Она схватила конверт и ринулась к Антоше, он уже был в студии и готовился к эфиру – все его действия Майя видела через панорамное стекло. Стучать бесполезно – стекло двойное, в студии идеальная шумоизоляция, слышен только звонок, но когда его не отключают.

Майя позвонила – да, сигнал пошел, но у Антошки на голове наушники, он не слышал. Она облокотилась спиной о стеклянную поверхность – должен же он заметить ее, когда запустит в эфир следующий номер! И снова перечитала послание. Потом еще, еще и еще…

Пять слов. Пять слов, а информации в них заложен вагон, она понятна, как лапоть. При всем при том инфа неполная.

Майя оглянулась. Антон что-то весело балаболил в микрофоны, почесывая лодыжку. Наконец, нажал на кнопку пульта, откинулся на спинку кресла – в запасе от трех до пяти минут, пока идет музыкальный номер. Но вот беда – Антон не снял наушники, стало быть, звонить не имело смысла. Черт, и сидел в профиль, хотя начальство сто раз приказывало располагаться лицом к окну, ведь в радиоцентр приходят гости на интервью, их нужно видеть, чтобы вовремя запустить в студию.

– Чертов анархист! – в сердцах произнесла она.

Следовало обратить на себя внимание каким-нибудь крупным движением. Недолго думая, Майя сняла легкий пиджак ярко-желтого цвета (как раз то, что надо) и замахала им перед стеклом, рисуя полукруг и надеясь, что Антоша заметит мелькание или хотя бы светотени. Нет, не замечал! На улице светлым-светло, ведь сентябрь только начался, световой день еще длинный, в студии полно света. А из темного коридора, освещаемого электричеством, какие светотени могут попадать в студию?

В такт музыки из наушников Антон двигал подбородком вперед-назад где-то с минуту… и совершенно случайно повернул скуластое лицо в сторону окна. Вытаращился, видя манипуляции Майи, она уже махала ему, мол, иди сюда срочно. Антон показал ладонью, мол, подожди. Через пару минут, отбарабанив вставку между номерами, вышел к ней:

– Че стряслось?

– Кто тебе это дал? – спросила Майя, подняв к его носу конверт.

– На ресепшене внизу. Мне передала конверт девушка по имени Мила. Она и правда милá…

– Но ты сказал, письмо от поклонника…

– Да я так, от булды ляпнул. Предположил, мол, от поклонника, наверно. А что? Что-то серьезное?

– Нет… просто… без подписи. Ладно, я пошла.

– А че в письме-то? Че ты всполошилась?

Она помахала ему ручкой, не оглянувшись. Майя спустилась вниз, воспользовавшись лифтом, за ресепшен-стойкой находились две девушки в темно-бордовой униформе и белых блузках. Выяснив, кто есть из них Мила, Майя задала волнующий ее вопрос:

– Не скажете, кто передал для меня этот конверт?

– Не видела, – ответила девушка. – Я в туалет ушла, а когда вернулась, конверт лежал на столе. Я отдала его Антоше.

– А… э… – указала пальцем Майя на вторую девушку.

– Света как раз ушла на обед, – пояснила Мила. – Меня не было минуты три всего лишь… Извините.

– Спасибо, – бросила огорченная Майя и вернулась в свой кабинет, который делила со второй дикторшей по имени Снежана.

Вот такая история приключилась. Неприятная, надо признать. Намек она поняла, но от кого он? Что этот человек хочет? А он (она) явно чего-то хочет, иначе не писал бы. С той минуты, как Майя получила послание, она жила только письмом, чувствуя свою беспомощность. Это ужасно, когда от тебя ничего не зависит! Ты не знаешь дальнейших шагов неизвестного и ничего не можешь предпринять в свою защиту, хотя понимаешь, что это только начало.

И вдруг только сегодня утром, сидя в автомобиле на тихой улочке, где никто не мешал пересматривать ситуацию, ее осенило:

– Неизвестного? Но есть же видеокамеры!

Едва мелькнула надежда, Майя завела мотор и выбралась из переулка, с трудом попав на главную проезжую часть, где машин море и еще чуть-чуть. Добралась она вовремя и буквально в последнюю минуту вскочила в студию под брань координатора Наны. Поделом, ведь за малым не опоздала.

Майя диктор – новости, реклама, интервью на ней. У Майи идеальная дикция и красивый низкий тембр голоса, она умеет задушевно вести беседы, да и новости подает не скупо, а вносит толику сопереживания, что нравится слушателям. Снежана ведет передачу «Женский мир», которую сама стряпает от «А» до «Я», тоже начитывает рекламу, иногда заменяет Майю на новостях.

Впервые отбарабанив текст довольно сухо (как большинство дикторов, без изюминки), она помчалась к охране и попросила показать вчерашнюю запись.

– Простите, а зачем вам? – поинтересовался охранник.

– Вчера для меня оставили письмо на ресепшен, я хочу знать, кто это был.

– Вам угрожали?

Да! И надо быть идиоткой, чтобы не догадаться: послание – фактически угроза, но пока эта угроза чисто умозрительная, интуитивная. Может, все не так печально?

– М-м-м… нет, – ответила Майя. – Просто письмо странноватое.

– А вы представляете, какой в этом здании проходной трафик? Здесь ваш радиоцентр, офисы, спортклубы, фотостудия, аудиторская фирма, рестораны, внизу магазины… И практически каждый входящий подходит к администратору.

– Нет-нет, не надо просматривать все отснятые кадры, найдите место… думаю, оно одно, ведь обычно за стойкой всегда кто-то есть… – Кажется, он плохо понимал ее сбивчивую речь. – Ну, место, когда за ресепшен-стойкой никого не было. Пожалуйста…

Охранник усадил ее перед монитором на столе, а вообще-то в комнате охраны целая стена из мониторов, повозился с техникой, затем сел рядом и запустил запись в ускоренном темпе. Довольно скоро он нашел место, где стойка пустовала, и сказал:

– Смотрим с той минуты, как Мила ушла, да?

Обозрение отличное – вид сверху и сбоку. Вот к стойке подошел солидный мужчина, затем еще мужчина, оба переговариваются. Подошла женщина в очках, вязаном ажурном пальто серого цвета и белой шляпе с широкими волнообразными полями, уложила локти на стойку, что-то спросила у мужчин… Ага, те пожали плечами, надо полагать, тем самым ответив на вопрос – где админы? Женщина поставила сумочку и… заслонила ее своей шляпой. Несколько секунд спустя ее рука в белой перчатке положила конверт на стол, для чего женщине пришлось перегнуться через стойку, после она неспешно удалилась.

– А нельзя увеличить?.. – Майя обвела в воздухе указательным пальцем свое лицо не в силах выговорить до конца фразу. Разволновавшись, она буквально теряла дар речи, отчего становилось неловко.

– Можно, – ответил охранник.

Он выбрал ракурс не у стойки, так как большую часть кадров шляпа закрывала лицо, а когда женщина подходила. И что Майя увидела? Да ничего существенного: очки огромные, как у стрекозы глаза, закрывают добрую половину лица, лоб тоже закрыт – полями шляпы. Остается нижняя часть: пухлые губы, немного выпуклые скулы, подбородок… а его нет, его закрыл легкий шарф, небрежно намотанный на шею, стального цвета. Что еще… брюки и туфли темно-серого цвета. «Классные» приметы! То есть полное отсутствие каких бы то ни было опознавательных признаков. Теперь даже встретившись с этой дамой нос к носу, не вычислишь ее хотя бы по овалу лица, который можно забить в память, но не забьешь – нечего забивать.

– Отпечатать? – предложил охранник.

– Пожалуй, – неуверенно сказала Майя.

Он отдал ей два варианта портрета – на весь формат А4 и уменьшенную копию в полный рост, но, когда Майя взялась за листы, придержал их со словами:

– Если есть проблемы, обращайтесь, чем смогу – помогу.

Вот теперь она внимательно взглянула на этого человека, с которым иногда здоровалась, не зная ни его имени, ни фамилии. Ему нет сорока, где-то тридцать пять или тридцать семь, высокий, под униформой явно крепкие мышцы, как и положено охраннику. Серьезный. Очень серьезный. Лицо такое… не инфантила, нет, конечно. Но и к брутальным парням на обложках модных журналов тоже не имеет отношения, те все равно приторно-сладкие. Несмотря на то что глаза небольшие и широко посажены, под густой челкой темных волос высоту лба не видно, а щеки закрывает трехдневная щетина, в его лице есть нечто располагающее. Обычно таким людям доверяют, однако у Майи особый случай. Она дежурно кивнула, не собираясь прибегать к его помощи, но он окликнул ее:

– Постойте! Вот, возьмите.

Она обернулась. Охранник протягивал визитку, делать нечего, пришлось взять вместе с устной инструкцией:

– Номер выучите наизусть или забейте в мобилу, а лучше то и другое. Звоните в любое время суток лично мне по первому номеру. Кажется, вас зовут Майя Смолина…

– Да. Скажите… – Она улыбнулась этому милому, заботливому человеку, который, в сущности, нашел дойную корову, ведь на ее проблемах можно неплохо заработать. – Неужели у меня на лице написано, что я нуждаюсь в экстренной помощи?

– Именно. – А вот он остался серьезен. – Вы даже не смогли скрыть, что напуганы, это видно за версту.

– Вам показалось, просто я… чуть не опоздала на эфир… из-за пробок… получила втык… Это стресс, не более… До свидания.

Поднимаясь в лифте на девятый этаж, она читала визитку: Тимофей Викторович Троянов (ой, как вирус!), детективно-охранное агентство «Дракон» – у, как страшно! Машинально Майя сунула визитку в карман пиджака и посмотрелась в зеркало лифта… Видок не айс. Бледная, осунувшаяся, с темными кругами под глазами – последствия бессонной ночи налицо, а впереди целый рабочий день и параллельные думы о женщине в серо-белых тонах.

Кто она? Зачем ей это? Когда еще даст о себе знать и что будет написано в следующем письме? Так и провела Майя весь день, изредка выдвигая ящик стола, где лежали отпечатанные кадры с видеозаписи, и «любуясь» тщательно замаскированной дамой. Впрочем, при подробном исследовании снимков она могла с уверенностью сказать, что женщина молодая – кожа у нее гладкая, явно ухоженная, носогубных складок нет, а возраст именно они выдают, когда все остальное закрыто. Кстати, одежда на ней приличная, впрочем, пальто она могла и сама связать. А что это может значить? Ровным счетом ничего…

### 2

– Майя!.. Майя!..

Голос мужа врезался в мозг, словно пылающая стрела – до боли, напоминавшей жжение. Майя прилегла отдохнуть в спальне и заснула, а Стас разбудил резким окриком, у него жуткая манера – оповещать о своем прибытии ором. Слыша его шаги на лестнице, она нехотя села на кровати, протирая лицо и глаза, заодно тщетно пытаясь вспомнить, какое сейчас время суток.

В голове сплошной кавардак, после письма из пяти слов все перемешалось. Майя постоянно чувствовала себя под прицелом, так и мания преследования может развиться, а там и до шизофрении недалеко. Два дня прошло, писем она не получала, но это пока. Да-да, пока! Письма будут, будет банальный шантаж – ради этого и затеяна интрига, а сейчас Майю берут измором: кинули записочку и наверняка наблюдают за ее рефлексами. Почему-то она уверилась, что это не один человек, хотя никаких поводов к тому не было.

– Ты здесь! И не одета?! – появился Станислав.

– Не одета?.. – напряглась Майя. – Мы куда-то собирались?

– Здрасьте! – бросил Станислав с нескрываемым раздражением. – Нас пригласили на открытие выставки, а ты спишь тут…

– А! – вспомнила Майя, стукнув себя по лбу ладонью. – Опять художники. Угу. Современное искусство. Не хочу.

В это время Станислав отодвинул дверцу встроенного в стену шкафа, намереваясь выбрать костюм, раз жена не удосужилась приготовить мужу соответствующую случаю одежду. Но когда услышал «не хочу», развернулся к Майе и, поставив руки на пояс, отчитал:

– Дорогая моя! Я, может быть, тоже много чего не хочу, да кому ж это интересно? Надо.

– Кому надо?

– Мне. Тебе. Нашей семье. Ты же знаешь, выставки – это кипящий котел. Туда приходят уважаемые и состоятельные люди, это место полезных знакомств, договоров, сделок. Поднимайся, поднимайся… Будешь хорошо себя вести, куплю картинку вон на ту стену.

– С этой выставки не хочу картинок.

Майя опустила ноги и искала ступнями тапочки. Мрачная тень легла на ее лицо, она предвидела фальшивые улыбки знакомых, глубокомысленные и бессмысленные фразы по поводу новых течений в живописи, в которой ни она, ни они ни черта не понимают и понимать не хотят. Будет игра в высший свет, пока какая-нибудь курица не выпьет бутылку шампанского и не начнет разговаривать матами, выдавая их за юмор. Непроизвольно она заворчала:

– В общем, вечер будет убит наповал.

– Ты же еще не видела новых работ, – тем временем сказал Стас.

– А я заранее знаю: мне ничего не понравится.

– С таким настроением лучше не ехать.

– А давай ты поедешь один? – подхватила Майя, бросив перебирать вещи в поисках платья.

Но Станислав, в котором внезапно проснулся любитель изобразительного искусства, остался непреклонен, застегивая рубашку, он бросил всего одно слово:

– Собирайся. Кстати, где мальчики?

– Сегодня пятница. (Он не понял.) Мальчики на айкидо, дедушка их заберет, субботу и воскресенье они проведут на даче.

– Я не вижу детей сутками, – вздохнул Станислав.

– Между прочим, у Данилки аллергия, ему нужен свежий воздух круглосуточно. Но тебе, видишь ли, мои родители не по нраву, а они высвобождают нам кучу времени и незаслуженно обожают тебя.

– Злость тебе не идет, – дал заключение Станислав, завязывая галстук и оставаясь спокойным.

Так часто бывает: чем больше злится Майя, тем спокойней становится муж – реакция, свойственная энергетическим вампирам. А он иногда злил ее без меры, стоило больших усилий сдерживать себя, чтобы не закатить скандал. То приказы отдает, будто она его подчиненная, то капризничает, забыв, что уже взрослый мужик, которому стукнуло сорок лет, то зануда – каких свет не видел… Нет, занудище! И это его основное качество. В быту абсолютно беспомощен, не знает, с какого бока к утюгу подойти, чтобы погладить рубашку – ведь обстоятельства всякие бывают. А производит впечатление крутого чиновника, к которому не подступись, несмотря на внешнее несоответствие: сухощавое телосложение и простецкую физиономию с тонкими чертами. Вроде как бы и нет солидности, а при первом знакомстве его воспринимают большим начальником – смешно просто. Главное, пыль в глаза пустить, Стас умеет это делать и держится королем.

Она выбрала черное платье с открытыми плечами, плотно сидящее на фигуре. Волосы уложила в стиле шестидесятых годов прошлого века эдакой ракушкой. От природы Майя шатенка, но чтобы выделить свои замечательные глаза, красит волосы в темно-шоколадный цвет – эффект сногсшибательный.

– Мрачновато, – покривился муж.

– Это траур по убитому времени.

– Серьги надень.

– Какие?

– Те, что я подарил тебе на пятнадцатилетие нашей свадьбы.

Бриллиантовые серьги с изумрудами – красота, разумеется, и страшно, нет, безумно дорогие. Только Майя не любила, когда к серьгам приковывались взгляды баб, которые от зависти алчно облизывались, на выставке так и будет.

– Стас… – сморщилась она. – Они слишком сверкают…

– Вот и прекрасно. Моя красавица жена должна сверкать.

– Я буду думать только о своих ушах, чтоб не дай бог…

– Разбавь, разбавь сверканием черноту.

– Как скажешь. – Майя обняла мужа за шею, улыбалась, заодно заглаживая вину за недавние нехорошие мысли на его счет. – Но, милый, стиль Total Black Look[1] беспроигрышен, всегда в тренде.

– Уговорила, я смирился. Но серьги надень.

С другой стороны, какого черта она предъявляет претензии к мужу, пусть мысленно, но предъявляет. Стас любит ее и детей, он не жадный, отходчивый, семья для него важная составляющая в жизни, пожалуй, важней бизнеса, кстати, муж бизнесмен. Вилл и яхт за бугром у них нет, как и личных самолетов с вертолетами, и вряд ли будут, но достаток вполне приличный, денег хватает. Само собой заслуга в том Станислава, он пашет как вол, отчета, куда она потратила деньги, не требует, а ее зарплаты хватает на бензин и кофе в ресторане внизу. Положа руку на сердце, жаловаться ей грех, скорее, занудище она! Впрочем, Майя и не жаловалась.

* * *

Если раньше, попадая на презентации и выставки, Майя все же отдыхала от суетной повседневности, то сейчас, войдя в зал галереи и оглядев присутствующих, вспомнила о письме. А если курьер одна из этих – благополучных и не очень, ищущих мешки с деньгами, или пришедших сюда, чтобы лишний раз поумничать? От скуки и зависти чего только не сделаешь.

Вон та блондинка в красном платье задержала взгляд на Майе… с чего бы? Они незнакомы. Серьги увидела? Вряд ли, расстояние большое… но они же сверкают за километр, особенно под электрическим светом! Блондинка отвела глаза, уставилась на полотно с кубиками.

А та девица в окружении трех толстяков, хохочущая, как заводная игрушка? Могла согласиться передать письмо? Могла. И тут же Майя поймала себя: какие глупые мысли лезут в голову! Этих девиц она видит первый раз в жизни, между ними нет и не может быть вражды.

– Стас! Майя! – прервал ее панически-логические рассуждения знакомый женский голос.

– Твоя любимая страхолюдина, – буркнул Стас, отворачиваясь.

К счастью, он заметил знакомых и поспешил к ним, фактически сбегая от общения с подругой жены. А Майя… Уж этой даме в сиреневом костюме, с крупными аметистами на пальцах и в ушах она действительно рада, потому ринулась навстречу обнимать подругу:

– Галина! Наконец-то! Как бабушка?

– О, бабушка! – закатила глаза к потолку та. – Я долго не приезжала, она соскучилась и просто соврала, что умирает! Представляешь?

Каково, а? Соврала, а не солгала! Разница слов очевидна и… и в этом проблема. Майя старалась забыть о письме и лжи хотя бы на время, но, как назло, что-нибудь да напоминало.

Обычно люди сходятся примерно одного возраста или с небольшой разницей младше-старше, а Галина опередила подругу, родившись на двадцать лет раньше. Правомерный вопрос: сколько же лет бабушке, если внучке пятьдесят четыре? Девяносто шесть! Галина гордится ею, всем показывает ее фото и при этом врет, что ей самой тридцать девять. Кому от ее вранья плохо? Никому. Галина умна, умеет зарабатывать, у нее отличный вкус, следовательно, одеваться тоже умеет, выдерживая стиль, один недостаток есть – внешность. Она действительно некрасива, если смотреть на нее с позиции не очень обремененного культурой и умом обывателя. Иной раз Станислав демонстрирует именно эти качества, тем самым жутко злит жену. Но Галина при том, что у нее длинное лицо, длинный нос, малюсенькие глазки посажены близко к носу и довольно большой рот, замужем побывала бессчетное количество раз! Мужей выгоняла, когда они надоедали, ей трудно угодить. После она наслаждалась свободой, потом и свобода надоедала. Есть в ней изюминка, есть шарм, есть то, что притягивает, но не объяснимо никакой логикой.

– Твоя бабушка прелесть, – взяв под руку Галину, увлекла ее Майя на прогулку по залу. – Слушай, ты мне очень нужна, у меня… проблемы.

– Так давай найдем укромный уголок…

– Нет-нет, – перебила Майя, – здесь нельзя.

– Почему? – подняла тонкие брови Галина, выщипанные еще в пору юности, мода изменилась, а брови так и не отросли.

– Боюсь случайных ушей, – потупилась Майя.

Галина остановилась, одной рукой развернула к себе подругу и с беспокойством спросила:

– Боишься? А в чем дело? Вижу, ты сегодня какая-то не такая. Нервическая. Что случилось?

– В двух словах не получится. Давай встретимся, м-м? Ой, смотри, шампанское раздают. Идем? Сейчас как напьюсь…

– Напьешься?! Ты меня пугаешь, – вновь остановилась подруга.

Да, Майя не любитель выпивки, даже шампанским ее далеко не всегда соблазнишь, а тут… Видя обеспокоенное лицо Галины, она рассмеялась и потянула ее за руку:

– Идем, идем… Я так рада, что ты вернулась!

Обе ходили по залам, попивали шампанское, к счастью, у них неизменно находились темы для болтовни помимо современной живописи, которую обожала Галина. Обычно не хватало времени, чтобы обсудить кучу важных тем, Майя вечно куда-то спешила, но и здесь им не дали пообщаться.

– Галина Сергеевна, – сказал за спиной молодой человек робким голосом, – вы не могли бы посмотреть мои работы?

Долговязый парень лет двадцати пяти с козлиной бородкой и неопрятными кудрями до плеч извиняющимся тоном продолжил, когда женщины к нему повернулись:

– Мне сказали, самый крутой ценитель здесь – вы.

– Милый юноша, – проговорила Галина, осматривая его с головы до ног жалостливым взглядом, – я не галерист.

– Вы больше, – заверил молодой человек. – Когда вы обращаете внимание на работы, их успешно продают. Вы талисман. Мне так и сказали: талисман.

– Серьезно? – не обрадовалась Галина. – Значит, я талисман… Предмет, хм, неодушевленный. Ну, ладно, показывайте… что вы там наваяли.

Он повел их в дальний зал, настраивая на просмотр:

– Мое направление – фэнтези… Слышали имя – Фрэнк Фразетта?

– Нет, мой друг, не слышала, – ответила Галина. – Я дилетант.

– Про вас говорят обратное, вы ценный критик. Просто я работаю в стиле Фразетты, но вношу в этот жанр свое. Это жизнь и смерть, вечная противоположность, вечный конфликт.

Работы оказались любопытными, в смысле выполнены мастерски, но сюжеты какие-то детские (по мнению Майи), зато красочные. Средневековые рыцари с пустыми глазницами, мечи, змеи, огонь и ночь, капюшоны, плащи… Галина с интересом ходила от полотна к полотну, картин было немного, всего шесть штук, а молодой человек следовал за ней хвостиком, наконец, она сказала:

– Ну, жизни я тут не вижу, а вот смерти… сколько хочешь.

– Это направление такое… – растерялся художник.

– А рисунком вы владеете неплохо, юноша. Неожиданно, знаете ли… обычно школа у молодых художников сильно хромает. Вот если бы вы писали что-то более мирное… М-да, из вас выйдет толк.

– Вот вы где! – К ним стремительно шел Станислав. – Ого, Галина свет Сергеевна открыла новое дарование?

– Ты знаешь, да, – ответила она с вызовом. Галина недолюбливала Стаса (это взаимно), случалось, вступала с ним в полемику, похожую на перепалку, и, как правило, побеждала, потому что умнее. – Мальчик весьма талантлив.

– Да ну? И тебе, Майя, нравится?

Жена пожала плечами, дескать, не определилась, а молодой человек огорчился, однозначно он рассчитывал на дифирамбы. Компания пополнилась, к ним присоединился Аркадий Трухан, человек-паук, у него сеть аптек – натуральная паутина в городе. Стало быть, и денег у него вагон – люди же любят покупать лекарства. Аркаша в приятельских отношениях со Стасом, он как раз из тех, кому Майя не очень рада (мягко говоря), да деваться некуда. Трухан абсолютно безликий, кстати, не из-за того, что белесый (включая брови с ресницами), у него и черты размытые, бледные. Имея невыразительную внешность, умные люди стараются выработать свой неповторимый стиль, подчеркивая индивидуальность, но он умудряется и одеждой обезличить себя, сделав ставку на классику: костюм-строгач, галстук, идеальная рубашка в мелкую крапинку, запонки, дорогие часы.

– Неплохо, неплохо… – с видом знатока сказал Аркаша, хотя в живописи он понимает ровно столько, сколько и Станислав.

А на которую он обратил внимание – бррр! Разумеется, изображена ночь – у мальчика везде ночь, удивительно мрачное ощущение жизни. В этой ночи – некий вихрь. В эпицентре обнаженная пара вот-вот поцелуется, их губы уже близко друг к другу, но юная дева смущена. Она скосила глаза на людской поток, люди и есть вихрь, их много, они скученны, кто в полный рост написан, а кого-то художник дал деталями. Собственно, это не люди как таковые, а скорей всего, их нутро, изъяны, пороки. Наверное, поэтому они и спрятаны за дымовой завесой, видишь их, когда хорошо присмотришься, ведь плохое не сразу рассмотришь, плохое в человеке не бросается в глаза до времени.

Итак, сюжетец изобиловал пороками… Нагая девица в откровенно похотливой позе лежит на ложе из мужчин, возможно, это трупы. Косматая старуха смотрится в зеркало, в котором она – юная и прекрасная, но хитрая и явно распутная. Рыцарь в латах и без головы, голова в его руках – не поймешь, почему. Современный служащий, словно маньяк, уставился в компьютер, на его лицо падает свет от монитора, отчего он тоже похож на мертвеца. Жирная обнаженная бабища безобразна и похабна; старик в шляпе и где-то на периферии, он словно лишний тут; юноша с желтыми глазами хищной птицы достает нож из-за пазухи; мужчина в автомобиле с простреленной головой…

И в таком духе. Но не в этом фишка. Если присмотреться, собрать в одно целое все образы, то можно увидеть, что и вихрь не вихрь, это сама Смерть в традиционном плаще с капюшоном зависла над влюбленными и вот-вот обнимет их. Волосы юной девушки – о, ужас! – спутались с инструментом Смерти – косой, а поначалу этого не замечаешь, потому что коса частица вихря. И становится ясно: Смерть подобралась к двум белотелым влюбленным, она хочет кинуть их в свою мантию, где уже много скопилось человечков.

Жуть полная. Майя даже поежилась, рассмотрев сюжет и подумав: «Ну, почему, почему молодые художники с такими мрачными взглядами на мир?»

– Как называется? – осведомился Аркаша.

– Я не даю имен своим работам, – смущенно ответил молодой художник, разминая длинные пальцы. – Когда писал именно это полотно, думал о жизни, о том, как неумело мы живем, неумело и ограниченно. Но это мое внутреннее видение, а зрители по-разному воспринимают материал, метафоры… Кто-то увидит в моей работе совсем другой пласт.

– Логично, – закивал Аркаша со знанием дела, словно заправский критик, пятясь и одновременно любуясь картиной. – Это сильная вещь… она впечатляет. Я бы назвал эту работу… Когда Смерть обнимает!

– Вычурно, – не понравилось название Галине.

– Ну, тогда… Поцелуй Смерти. А? Как вам?

– Но здесь поцелуй двух влюбленных, он еще не состоялся, кстати, – возразила Галина, рассматривая картину по-новому, в некоторой степени пристрастно. – А Смерть ждет их поцелуя, точнее, она ждет какой-то ошибки, роковой оплошности. Любящие люди часто беспечны, не подозревают, сколько за их спинами таится зла… Не думаю, что мое название точное, но я назвала бы эту работу… «Она всегда с тобой».

– Мне нравится, – обрадовался художник.

Станислав не дружил с метафорами и прочими изысками из области искусств, не гонялся за смыслом в произведениях, он откровенно скучал и тайком позевывал. Дождался, когда наступила пауза, и тронул Майю за локоть:

– Поехали домой? Я что-то устал.

– Стас, купи работу мальчика, пока дешево продает, – предложила Галина. – Через десять лет на ней заработаешь раз в двадцать больше.

Он знал, что престарелой подруге жены можно верить – нюх у нее как у собаки-ищейки, а перспектива заработать, даже такая призрачная, мгновенно мобилизовала ресурсы и прогнала сонливость. Станислав прошелся вдоль стены с работами этого художника, покивал одобрительно, наверное, чтобы не выглядеть дураком, но:

– Я подумаю.

– А ты, Аркадий? – не поворачивая головы к Трухану, спросила Галина. – Это наш Босх, ей-богу. Ну, с Босхом ты вряд ли знаком… Валехо! Его еще зовут Валеджио. Современный живописец и очень популярный.

– А я, пожалуй, склонен… Да! – ответил тот и повторил: – Да. Но сначала познакомлюсь с остальными картинами.

– Идем, дорогая? – потянул жену Стас.

Рановато муж решил уехать, тусовка в самом разгаре, до конца далеко, а ему домой захотелось. Майя, не ожидавшая увидеть в галерее Галину, не прочь еще побыть с ней, они не успели ни поболтать толком, ни договориться о встрече. Вероятно, свои дела Стас завершил или сегодня не нашел интересных для себя людей, в этих двух случаях он спешит домой к дивану и телику. Имеет право. Это Майя склонна к притворству, как любая женщина, а он – нет. Она будет мило улыбаться там, где требуется, умеет быть терпимой к занудищам и покорной (иногда), в общем, она… почти святая!

– Галина правду говорила? – спросил Стас по дороге к выходу. – Этот пацан действительно талантлив?

– Стасик, ты, случайно, не собираешься стать коллекционером?

– Не язви. Я просто интересуюсь.

– Купить хочешь, – уличила Майя. – Предупреждаю, если ты приобретешь его картину, я тебя закопаю.

– Так талант же! Твоя Галка сказала, а она не ошибается.

– В нашем доме нет места этому… этому «апофеозу смерти», – рассердилась Майя на упрямого мужа. – У меня мороз по коже от его работ.

– Нарисовано классно…

– Написано, милый. Картины пишут. Но содержание… Все такое страшное, везде смерть, смерть… или ее прообраз. И ты хочешь повесить этот «ужас на крыльях ночи» в доме? Чтоб мы свихнулись все хором?

– Мы можем поставить в гардеробе. До лучших времен. Трухан Аркашка купит, а я нет?

Надо же, как его разобрало! Но у Майи один ответ:

– Нет!

### 3

Все же странно устроен человек: стоит немного пройти времени – и уже страшное послание, которое едва не довело до инфаркта, чудится чьей-то глупой шуткой. И постепенно ослаблялся ремень, сдавливающий грудь, и дышалось полегче, и думалось свободней, а то ведь в голове сидело «Я знаю про тебя все». Итак, за субботу и воскресенье эти слова слегка отдалились, расплылись, тем более папа Майи привез детей – двенадцатилетнего Никиту и десятилетнего Данилу, а они мгновенно превращают дом в поле битвы.

Утром Станислав пообещал доставить не только мальчишек в школу, но и жену на работу, в ее машине застучал мотор. Всей семьей спустились вниз…

– В нашем ящике корреспонденция, – заметил муж, доставая ключи. – Наверное, газеты, которые еще в пятницу должны были принести… Ну, вот! Я же говорил! Жалобу накатаю. Я им покажу задерживать почту… А это тебе. Странное письмо, – вертел он длинный конверт, – адреса нет, штампов нет, только твое имя. Держи. Опять шизанутый поклонник!

Под кожей Майи забегали мурашки, она сразу поняла, что это за письмо. Собрав всю свою волю, чтобы не выдать волнения, Майя с видимым равнодушием забрала конверт и сунула в сумочку, удивив мужа.

– Даже не прочтешь? – бросил он, идя к выходу.

– Конечно, прочту. В перерыве между эфирами за чашкой кофе, сейчас некогда, – застегивая молнию на сумочке, сказала Майя, улыбаясь. – А что там может быть нового, чего я не знаю?

Улыбка – прием обезоруживающий и маскирующий при условии, если этим приемом умеют пользоваться, а она умеет.

– Никогда не понимал придурков, влюбляющихся в голос.

– Голос, Стасик, будит воображение, которое очень богато, оно рисует картинку, точнее – идеал в понимании человека. Конечно, за приятным тембром может скрываться дикая образина, но кто сказал, что образина не может стать идеалом? К примеру, алкаш не будет мечтать о роскошной диве, у него планка попроще. И мой поклонник по натуре мечтатель, полагаю, юн…

Черт-те что несла! И была безупречна притом – Майя видела себя со стороны, данная привычка свойственна многим публичным людям. Потом, когда мальчишки побежали в школу, награждая друг друга тумаками, она здорово разыграла заботливую мать, хотя голова была занята письмом в сумочке:

– Ты бы поговорил с ними, Стас! Растут какими-то дикарями. Займись, в конце концов, воспитанием! Выпори обоих, что ли!

– Это не метод, – бесстрастно крутил руль Станислав.

– А я для них уже не авторитет. Я мама, просто мама. Им сейчас нужен отец – строгий и справедливый.

– Я не могу с ними строго, я лучше с тобой поругаюсь.

И подмигнул. Станислав в своем репертуаре: дом и семья святое, но заниматься ни тем ни другим желания не обнаруживает. Он зарабатывает. Создает условия, обеспечивает и считает, что свою миссию выполняет сполна. Раньше Майя страшно злилась на него из-за позиции отстранения, позже смирилась, понимая, что не всем дано успевать тут и там. А сейчас… сейчас конверт главное, больше ничего. У высотки, отражающей в стеклах серое небо, Станислав остановился и, когда жена открыла дверцу, сказал:

– Предупреди своего поклонника: если встречу, оторву ему руки-ноги. Твой муж в гневе страшен.

– Обязательно! – со смешком пообещала Майя, чмокнула мужа в щеку и побежала к зданию, где на девятом этаже находился радиоцентр.

В лифте был народ, открывать конверт она не рискнула, хотя никому нет дела, кто и что ей пишет, просто боялась выдать себя, боялась своего состояния после прочтения. По длинному коридору бежала, словно опаздывала на эфир, примчалась в кабинет, к счастью, Снежана еще не пришла. Плюхнувшись на стул, Майя разорвала конверт, развернула лист…

Ну, а чего она ожидала? Извинений за прошлое послание? Ха-ха! Достав телефон, позвонила… Галина долго не отвечала, она дама тусовочная, наверняка вчерашний воскресный вечер крутилась в каком-нибудь бомонде, теперь спит без задних ног. Пришлось позвонить еще раз.

– Да… – словно в подтверждение ее мыслям раздался сонно-тягучий голос Галины. – Ну, говори, Майка…

– Галя… – буквально выдавила она. – Галя, мне… мне нужно срочно с тобой увидеться. Пожалуйста…

– Срочно – это как?

– У меня эфир в девять, потом буду свободна и сбегу… Где мы можем увидеться?

– Ко мне приезжай.

– Много времени уйдет, пока доеду…

– Не мне же ехать к тебе! В мои «тридцать девять» привести себя в надлежащий вид – полдня нужно. Ты же знаешь, я даже за хлебом не выхожу ненакрашенной, чтобы народ не пугать.

Досадно! Да ничего не попишешь, Майя сдалась:

– Ладно. Я возьму такси. Просто жалко, что времени будет меньше, а проблема у меня крупная… кажется.

– Кажется? Уже интересно. А ты наври, что едешь к больной тете, у которой приступ… э… гипертонии. Могут мне позвонить, я подтвержу.

– Тетя… тетя… Эта причина у меня была миллион раз.

– Значит, прокатит и миллион первый. Давай, родная, жду.

Эфир прошел без сучка и задоринки, по-другому и не могло быть, как ни тяжело, а профессионализм вытащит из любого состояния. Но заартачилась координатор, набычилась, ее грузинские глаза заволокло туманом негодования, когда Майя попросила на десятичасовых новостях заменить ее Снежаной:

– Смолина, ты надоела со своими инвалидами. (А Майя ни словом не обмолвилась по поводу «приступа тети».) Тети, дяди, дедушки… Перед новостями авторская Снежаны идет, нехорошо, когда в эфире две программы одним голосом подаются, шеф этого не любит и мне мозг потом вынесет.

– Нана, вали все на меня, – попробовала уговорить ее Майя. – Шеф пусть мне мозг выносит, я стерплю. Ну, очень надо. С меня шампанское. М?

– Иди к шефу и договаривайся с ним сама.

– Нана!..

Нет, координатор топала офицерским шагом, удаляясь вдаль по коридору, ее толстая задница пружинила вверх-вниз, словно прощально махала расстроенной Майе, оставшейся с носом. К директору идти на адовы муки не хотелось, он занудливей Стаса, а говорит – словно балладу сочиняет, а потом в конце (где-то через часик) заявит, что не разрешает замену. Решила самостоятельно договориться со Снежаной, коллеги обязаны выручать друг друга, но не ждала сюрприза с ее стороны:

– Ну, конечно, ты у нас в привилегированном положении, только тебе позволено исполнять свои обязанности, когда этого хочешь ты.

Майя обалдела. Нет, к тону не придерешься, тон почти нежный, но именно он подчеркнул отношение Снежаны к коллеге. Она девушка красивая, даже очень. И талантливая. О, еще молодая! Ей всего двадцать пять, а она уже умная, известная, успешная. Сочетание крайне редкое, наверняка подружки завидуют ей со страшной силой, тем более непонятно, с какого перепугу она нежно, почти лаская, нахамила Майе.

– Не поняла, – произнесла Майя. – Я тебя обидела? Когда?

– Я просто констатирую факт, – с едва заметным вызовом ответила Снежана, в ее кошачьих глазах сверкнуло маленькое торжество.

Майя и не подозревала, что эта девушка, сидевшая в одном с ней кабинете два года, так не любит ее. И почему это открылось только сейчас? В сущности, проблема не первостепенная, опускаться до выяснения отношений дело недостойное, Майя сняла сумку со спинки стула, подхватила плащ и попрощалась без какой-либо интонационной окраски:

– Спасибо за помощь.

А через пару минут она трясла Антона буквально, схватив за джинсовый жилет и притянув к себе:

– Антоша, умоляю, спаси. Мне срочно нужно уехать часа на три… Это очень важно… вопрос жизни и смерти!

– А…

– С Наной я говорила. Ты же знаешь ее, она любит, чтобы мы устраивали свои дела сами, чтоб никакой ответственности.

– А…

– Снежана не может. Не хочет. Здесь у меня один друг – ты. И ты мне поможешь, прочтешь эти дурацкие новости. Вот текст, подводки к рекламным паузам… Пока. Я тебя обожаю. С меня шампанское.

– Я пью пиво…

– Значит, пиво с меня. Самое лучшее. Упаковка.

Сунув текст ему в руки, она помчалась по коридору, про себя радуясь удаче, ее догнал голос парня:

– Я никогда не сидел на новостях!

– Когда-то надо начинать, – бросила она, развернувшись лицом к парню на секунду, а после скрылась за поворотом.

* * *

Забрав багаж, всего одну сумку, Борис вышел из здания аэропорта, огляделся… увидел: Миша бежит. Еще бы не увидеть – эдакую каланчу, недаром его баскетболисты звали в команду, но Михаил предпочитает участвовать в баскетбольной игре со стороны зрителей, активно болея, и вкалывать на заводе в качестве рядового сталевара. А чтобы бегать с мячом или поднимать штангу по многу раз в тренажерах, питая надежду, что когда-то (может быть) попадешь в сборную России… нет-нет, синица лучше журавля. Михаил широко улыбался, собственно, как и Борис, оба были рады встрече, ведь не виделись целых три недели. Они поздоровались, обнялись, похлопывая друг друга по спине, и отправились к автомобилю на стоянке.

– Ну, брат, порадовал ты меня, – сказал Борис. – А то думал, неужели придется тащиться в автобусе?

– Ты бы еще позже сообщил, что прилетаешь, – фыркнул Михаил. – Тебе повезло, что у меня третья смена. Машина там, на углу. Новенькая! Красивейшая! Я люблю ее, как женщину, и даже больше.

С женщинами у него не очень, правда, Миша по этому поводу не парится, мужчин-то все равно меньше, на его долю женщин тоже хватает. У него простое лицо работяги, ничем не примечательное, разве что крупный и широкий нос привлечет внимание, но ненадолго. При таком росте иметь меньше по размеру нос даже несолидно. И как большой человек, Миша добр по натуре, немножко наивен, некоторые недобросовестные люди пользуются этим.

Другое дело Борис, он идеально пропорциональный, высокий (до Миши, конечно, ему далеко), спортивный. Но это не все, у него масса других плюсов. В тридцать один год мало успешных мужчин, а Боря успешный, IQ максимум, красив – вот уж боженька постарался так постарался. Естественно, женщины не обходят его вниманием, мало того, сами вешаются на Борю, забывая, что навязчивость отталкивает. А он – увы и ах! – не бабник, старается быть незаметным, короче, скромный. Да как же не заметить эти густые ореховые волосы, зачесанные назад, и такие же ореховые глаза, теплые, заглядывающие в самую душу, отчего наступает временная амнезия?

– Дела-то как? – поинтересовался Михаил.

– Более чем, – почему-то с грустью вздохнул Борис. – Не на улице же хвастать, в машине расскажу.

– В машине?.. Борь, ты это… – застопорился ни с того ни с сего Михаил, почесывая за ухом. – Короче… я не смог… В общем, там в машине… эта… хм…

Услышав, что «там в машине ЭТА…», Борис сразу остановился, повернулся к другу и, ткнув пальцем в его грудь, сказал:

– Нет. Нет!

– Да, – развел руками Миша.

– Ты не мог мне такую подлянку подсунуть.

– Но подсунул. Так получилось! Я оказался бессилен, клянусь… Ну, что делать будешь, а? На автобусе поедешь? Или на такси?..

– Нет уж, идем! Все равно достанет. Спасибо тебе за «сюрпрайз»!

Борис решительно подошел к внедорожнику, не восхитившись дивной красотой новенького автомобиля, открыл заднюю дверцу и кинул на сиденье сумку, в упор не видя Лялю! Потом уселся на первое пассажирское место и ни слова. Миша завел мотор и выехал с места стоянки, он то поглядывал в зеркало на Лялю, то на друга, гадая, у кого первого сдадут нервы.

Лялька хитрющая (зря про блондинок говорят: дуры, дуры и еще раз дуры), сначала она выведала у простодушного Миши, когда приезжает Борис, он сам не понял, как продал друга. А сегодня примчалась с коварным планом к дому (он живет в частном секторе), спряталась в кустах и ждала, когда Мишка выедет со двора, потом выйдет, чтобы закрыть ворота. Миша длинный и тощий, наверное, потому и неуклюжий немножко, реакция у него слегка замедленная, видимо, недаром говорят – доходит, как до жирафа. Только он вышел из джипа и еще не захлопнул дверцу, Ляля спокойно проскользнула под его руками в салон со стороны водителя, перелезла на заднее сиденье и – вуаля! Ему осталось лишь смириться с данным фактом. А что было делать? Выкинуть ее? Обращаться грубо с женщиной, зная, что ты сильнее раз в десять, – на это Миша не способен. Но теперь его мучила совесть, он же подвел друга, который вовсе не жаждал встретиться с Лялькой.

Ехали молча: Михаил с совестью, Борис с досадой, Ляля с надеждой, что все же кто-то из мужчин подкинет темку, в которую она легко вклинится как ни в чем не бывало. А они ни слова! Сговорились, поняла Ляля, и, несмотря на подкатывающее бешенство из-за двух болванов, вынужденно начала сама акт примирения:

– Боря, закрой, пожалуйста, окно, дует прямо на меня.

Он, не обернувшись, нажал на клавишу, окно поднялось. И снова один мотор ровно и тихо урчал, а люди, как совершенно чужие, не издавали ни звука. Это злило Лялю. Злость неузнаваемо искажает лицо, даже такое красивое, взамен выступает маска хищной бабы, заурядной и меркантильной, коварной и мстительной. Вдобавок Лялю отличает несдержанность, но в тех случаях, когда она уверена, что подомнет под себя всех, не встретив серьезного противостояния. Нынче ситуация другая, Борис окружил себя непробиваемой стеной, стало быть, шкурку тигрицы следует сменить на кроличью.

– Боря, ты долго будешь сердиться на меня? – спросила она смиренным тоном, который обоим парням показался лицемерным, так как смирение – нет, это не ее конек.

– Все точки я расставил, – сухо отозвался Борис после короткой паузы, понимая, что выяснения отношений не избежать. – Что тебе не ясно?

– А все не ясно, все! – вскипела она. Ну, вот, теперь это настоящая Ляля, вспыхивающая, как спичка, не упускающая случая самоутвердиться. – Я не понимаю, как можно разрушить семь лет. Вот так сразу! У нас, между прочим, сын. Ему нужен отец, он скучает и все время спрашивает, когда приедет папа. Твой сын ждет тебя.

Борис саркастически расхохотался, вдруг оборвал смех и:

– Ты классный манипулятор, Лялька. Даже фразы выстраиваешь так, чтобы вызвать у меня комплекс вины. Через сына воздействовать, надавить на больные точки – пуля в десятку, но… Говоришь, сын скучает? Почему же ты одна сидишь в Мишкиной машине, почему не взяла его с собой?

– Если бы я взяла Болека, Мишка не пустил бы меня в машину! – огрызнулась бывшая, что и подтверждает: она далеко не кролик, ее смирения хватает на один воробьиный «чик-чирик».

– Тебя не пустил бы, тебя?! – Борис, наконец, посмотрел назад, ухмыльнулся. – Если ты решишь попасть к самому президенту, никто тебя не остановит, ты же броневик, несмотря на стройность, а тут всего лишь наш Мишель. Он же для тебя так, мошка.

Михаил хохотнул, мол, ничего себе – мошка аж два метра, но, взглянув мельком на мрачного друга, вздохнул:

– Ребята, глядя на вас, жениться раздумаешь.

– Ты хоть помолчи! – рявкнула Ляля в его сторону, она терпеть не могла проигрывать, а ведь терпела поражение, к тому же при свидетеле. И снова переключилась на мужа, не стесняясь его друга: – Боря, я хочу все вернуть, давай начнем сначала…

– Опять: ты хочешь! Ты! А я, представь себе, не хочу. Твои капризы на первом месте, даже в мелочах никогда не уступишь, будь ты двести раз не права. И никогда не считаешься с теми, кто рядом, – ни со мной, ни с родителями, ни с сыном. У тебя есть ты, а все остальные бесплатное приложение, которым ты пользуешься, когда надо, но опять же – тебе. С меня твоей любви к тебе достаточно.

Он повернулся лицом к лобовому стеклу, нахмурился, ему очередные выяснения отношений в тягость, тем более что поворачивать коней вспять не собирался. Выбор был сделан давно, последний шаг – перед отъездом, когда собрал Борис вещи и ушел к Мишке.

– У нас семья, ребенок, – не унималась Ляля.

– От ребенка я не отказываюсь, – подхватил Борис. – Я готов его взять к себе, тебе же Болек не нужен, но ты…

– Не отдам тебе Болека! – выкрикнула Ляля, нервы сдали.

– Кто бы сомневался! – хмыкнул Борис.

– Короче, так: либо ты возвращаешься, мы устаканиваем наши отношения и воспитываем нашего Болека вместе, либо не увидишь сына! Никогда. Я не разрешу тебе с ним видеться, чтобы не травмировать ребенка.

– Вот! – на абсолютно спокойной ноте сказал Борис, подняв вверх указательный палец. – В этом ты вся. Тебе сын нужен, чтобы шантажировать меня, не более. Не важно, что ему будет плохо, что Болек будет скучать, страдать. Но ты запретишь ему страдать! Ты всегда знаешь, как надо жить, любить, работать. Я разочаровался в тебе сразу после свадьбы, когда ты начала перевоспитывать меня под свой идеал. Да ведь предела совершенству нет, твоя паранойя всех подстраивать под себя грозила превратить мою жизнь в ад, я решил еще тогда уйти. Но! Ты забеременела. И я остался. Думал, ребенок заберет хотя бы половину твоей неуемной энергии, но ошибся. Тебя на всех хватает, портишь жизнь и даже не замечаешь. Из-за Болека я не бросал тебя, а ты наглела, стала показывать раздражение при посторонних, и это было последней каплей. Я предупреждал тебя, что если уйду, то навсегда?

– Выходит, – процедила Ляля, – я чудовище, а ты у нас…

– Я чудовище, я, – заверил Борис. – А ты конфета.

Осталось последнее средство: Ляля зарыдала. Слезы не были театральщиной, скорее, они вызваны бессилием, отчаянием, невозможностью повернуть вспять время, хотя ничего не изменилось бы, прежде всего она осталась бы прежней. Но людям кажется, стоит вернуться назад и, зная будущее, легко миновать подводные камни, а не приходит в голову, что и в себе нужно что-то изменить. И только совсем немного в слезах заложена надежда на жалость: вдруг муж дрогнет и вернется. Прием тоже неэффективный, обычно слезы не действуют, мало того, сильно раздражают.

– Перестань, – сказал безжалостный Борис, что и было подтверждением: ее слезы для него водичка. – На этот раз номер не прокатит. Все, Ляля, все. Я согласен на твои условия… почти на все. Квартиру хочешь забрать со всем скарбом, машину, на которой не умеешь ездить, – да ради бога, я согласен в шалаше пожить, пешком ходить, но без тебя. А встречи с сыном… извини, суд решит, видеться нам или нет. Можешь не переживать, частыми наши встречи не будут, я уезжаю. А когда Болек подрастет, сам сбежит от тебя ко мне, даю гарантию.

– Уезжаешь? – вскинулась она. – Куда?

– Не скажу. Не хочу случайно встретить тебя там.

– Мишка, останови машину! – рассвирепела Ляля.

Тот послушно съехал на обочину и затормозил, в душе радуясь, что сейчас оба избавятся от Ляльки, а он – так еще и от укоров совести. Да, она спрыгнула на тротуар и, прежде чем захлопнуть дверцу, рявкнула бывшему мужу:

– Скотина! Катись хоть к черту! Ты еще плохо меня знаешь…

– Поехали, Мишка, – бросил другу Борис. – Это уже город, она спокойно доберется сама.

– До свидания, Ляля, – трогаясь с места, сказал Миша.

– Да пошел ты!.. – огрызнулась она, хлопнув дверцей.

– Я пошел, – и газанул прочь, а то вдруг Борькина жена передумает, через пару минут отер пот со лба. – Уф… Не женюсь, не-не. Чуть дверцу не оторвала! А машина новая, отец с матерью последние бабки за нее отдали. Эй, чего задумался?

– Настроение испортила, – доставая телефон, проворчал Борис. – Она чего бесится? Что я ее бросил, а не она, понимаешь?

– Еще бы не понимать. Лялькины перепады настроения до дурдома доведут, она же непредсказуемая. Только что мяукала, как кошечка, тут же огрызается, как зверюга. Ты сказал, уезжаешь… а куда?

– Откуда прилетел – в Германию. Поехал проконсультировать и решил воспользоваться случаем, показал свои разработки. Ими заинтересовались и предложили поработать там. Я дал согласие только потому, что здесь внедрить их не светит, шеф так и сказал: не надо парить мне мозг, не до тебя. Ему не до новых идей! Старый осел. Если бы он был специалист, уловил бы будущую выгоду, мир-то вперед несется, а он так… руководитель, ни хрена не понимающий в том, чем руководит, потому отстает от передовых тенденций. Да, Мишка, не вздумай проболтаться Ляльке, что я еду работать в Германию.

– Да ты что! Я могила! – заверил Михаил.

– Ага, могила, – хохотнул Борис. – Общедоступная.

– Борь, я не виноват, это она обвела меня…

– А я про что! Она способна тебя на ленты порезать, а ты этого не заметишь. Прошу как друга… лучше не встречайся с ней, иначе она залезет ко мне в чемодан и контрабандой переберется в Германию, а мне наступит конец.

– Сказал же…

– Тише! – шикнул Борис. – Алло!.. Привет, я приехал…

Михаил покосился на него и не мог сдержать улыбки, видя счастливую физиономию друга.

# Примечания

1

Данный стиль предлагает использование только черного цвета в костюме.