Последний воин духа
Роман Александрович Орлов

Иллюстратор Ольга Степанова

© Роман Александрович Орлов, 2017

© Ольга Степанова, иллюстрации, 2017

ISBN 978-5-4485-1536-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Одна из задач книги – показать, что и в т.н. «настоящем» мире, то есть, в нашей с вами реальности, какой мы ее осязаем, не обладая никакими сверхспособностями, можно обнаружить все те чудеса, которые находят читатели в мирах, заселенных драконами, бессмертными людьми, невиданной техникой и всем, что только можно вообразить. Эта книга даже утверждает нашу реальность в противовес выдуманной. Однажды встав на великий путь поиска, человек способен приоткрыть сакральные горизонты мироздания, разрушить оковы собственного невежества, обыденности и косности. И тогда – о, будьте уверены! – жизнь заискрится без всяких вампиров, телепортаций и лазерных мечей.

Но это только одна из задач!

Пролог

В маленьком городке Рибчестер, что на реке Риббл, графство Ланкашир, уже вовсю готовились к наступающему Новому Году. Повсюду в домах весело блестели игрушками и лампочками наряженные ёлки. Переливались разноцветные гирлянды, и Батюшки Рождество¹ со снежно-бородатыми улыбками глядели из-за замороженных окон. Маленькие детишки радостно носились туда-сюда и пытались угадать, что же принесёт им в подарок Батюшка Рождество на этот Новый Год? Не оставался в стороне и пятилетний Дик Шелтон.

– Мам, мам, а Батюшка Рождество обязательно принесёт мне сегодня ночью подарки? – вопрошал он с широко открытыми, светящимися предстоящим праздником глазами.

– Конечно, Дик! Обязательно принесёт… если ты не будешь бо-оль-шим шалунишкой! – мама ласково погладила Дика по голове и чмокнула в носик.

– Мам, мам, а много… подарков? – Дик мечтательно прикрыл глаза.

– Всё будет зависеть от твоего поведения, Дики, – ответила мама притворно строгим голосом. – Но, я думаю, что если ты пообещаешь Батюшке Рождество хорошо себя вести и не баловаться в будущем году, то…

– Да, да, да! Пообещаю! И он принесёт мне много подарков!.. Мам, а расскажи, какой он из себя, Батюшка Рождество?

– Он такой большой-пребольшой, – мама показала руками, – с густой белой бородой и в красной шубе. От него веет уж-жасным холодом и настоящей арктической зимой…

– А правда, что он с Северного полюса в оленьей упряжке приезжает?

– Ой, Дики, ну ты меня отвлекаешь от дел. Мне ещё салаты приготовить надо и на стол накрыть.

– Ну, мам! Ну, расскажи! – отчаянно запротестовал Дик и затопал ногами.

– Дик, успокойся. Скоро папа с работы придёт, он тебе и расскажет.

Но Дик и не думал успокаиваться. Он ни на шаг не отставал от мамы и, дёргая её за подол праздничной юбки, который уже грозил оторваться, вопил:

– Ма-а-ам! Ну правда ведь, на оленях?! Верхом?

– Нет, не верхом. Всё, Дик. Сходи, проведай как там бабушка и спроси, не принести ли ей чего. А потом иди в свою комнату и приберись. Не то, честное слово, Батюшка Рождество увидит, как у тебя твои игрушки по всему полу разбросаны и подумает, что не стоит тебе больше ничего дарить, раз ты так с подарками обращаешься…

Не успел Дик состроить обиженную физиономию, как входная дверь с шумом распахнулась, и в дом ввалился весь заснеженный, похожий на Батюшку Рождество, глава семейства.

– Так, так, так! – весело провозгласил он и заулыбался. – Что за радостные крики и звон бокалов? Я, кажется, опоздал на вечеринку и пропустил новогодние поздравления!

– Фред! Ты, как всегда, вовремя! За что я тебя люблю, так это в первую очередь за твою пунктуальность!

– Лесли! – Фред обнял жену. – Я старался, дорогая.

«Пунктуальный» Фред, однако, хоть и пришёл домой минута в минуту, всё же не упустил возможности пропустить со своими сотрудниками пару бокалов в честь Нового Года. Дик, понаблюдав пару секунд встречу родителей, тоже поспешил выразить свою радость.

– Ура, папа! – и он повис у отца на шее. – Пап, а правда, что Батюшка Рождество приезжает с Северного полюса на оленях? Мама обещала, что ты расскажешь!

Фред поднял двумя руками сына в воздух, ласково посмотрел ему в глаза и, не переставая улыбаться, с задором произнёс:

– Правда, Дик. А-абсолютная правда. Чистейшей воды. А точнее, чистейшего снега правда!.. Он прискачет сегодня ночью и обязательно принесёт тебе много подарков… – тут Фред заметил, что жена делает ему давно знакомый знак глазами, – если ты, конечно, будешь хорошо себя вести, Дик.

– А вот поэтому, Дики, иди и сделай, то, что я тебя просила, помнишь?!

– Да, да! – и Дик побежал по лестнице на второй этаж, крича и размахивая руками. – Мы с Батюшкой Рождеством скачем на большом белоснежном олене. У-ух! А вокруг бескрайние снежные просторы. Вау! – и Дик скрылся на втором этаже, откуда ещё некоторое время доносились его восторженные возгласы.

– Ну, Фред, ты уже придумал, что мы подарим на Новый Год Робертсонам?

– Да, а как же! – ответил жене Фред, снимая куртку.

– Хорошо. – Лесли прильнула к мужу и нежно погладив щетину, загадочно посмотрела ему в глаза. – Фредди, а что Батюшка Рождество принесёт сегодня ночью нам с тобой? А?!

Первые шаги

Джон Шелтон рос малообщительным замкнутым мальчиком. Уже с самого детства ему начало казаться, что всё вокруг происходит как-то не так, живёт не своей естественной жизнью, как и должно быть, а как будто выдумано, так, словно злой волшебник заколдовал всё и вся, а сам где-то спрятался и тихо посмеивается, выглядывая из-за ширмы. Маленькому Джону не по душе было буквально всё: не нравилось ходить в детскую подготовительную школу для детей; не нравилось, что вокруг их усадьбы такой высокий забор и за ним ничего не видно; не нравилось это бесконечное противное мамашино «А теперь – баю-бай!» после обеда; не нравилось, что в городе так мало зелёных парков и негде погулять и полежать на лужайке; не нравилось, что когда открываешь окно в своей комнате, чтобы проветрить зловоние лекарств, которыми его постоянно пичкали родители, надеясь излечить его необъяснимую «хворь» (как любил говаривать папаша), – постоянно слышишь этот невыносимый гул машин на улице; его раздражало даже то, что когда он заходил похвалиться своей любимой коллекцией почтовых марок в гости к соседям Робертсонам, эта маленькая задира, Эмили, тут же не пойми откуда извлекала свой альбом и горланила на весь дом, что у неё «всё это уже давно есть», и что «это – вообще жуткое старьё, зато, вот, да нет, ты посмотри сюда, Джон, да нет, нет, ты посмотри, чего у меня есть, а у тебя нет: вот таких-то у тебя точно нет! Мне папа вчера из Америки привёз… так-то!..»

Джону казалось, что весь мир восстал против него. Он чувствовал, что стоит один посреди огромного снежного поля и вокруг хлопьями падает тяжёлый липкий снег, постепенно засыпая его с головой. И вот ещё чуть-чуть, и ему уже никогда и ни за что не вырваться из этих мёртвых объятий леденящего ужаса.

Но всё это были ещё «цветочки» по сравнению с тем, с чем Джону пришлось столкнуться в дальнейшем, а точнее в недалёком будущем. Находясь ещё в той прекрасной поре юности, когда человек практически не обременён знанием социума, с непреложными законами которого каждому рано или поздно приходится знакомиться и уживаться, он находил успокоение в мире детских увлечений и удивительных открытий. Он мог до позднего вечера рассматривать марки в своём альбоме, не обращая внимания ни на кого и даже не спускаясь в гостиную к традиционному английскому ужину у камина в девять часов, после которого ему полагалось ложиться спать. Когда мать заходила к нему и укладывала «на боковую», выключая свет и убирая марки, Джон делал вид, что засыпает. Но как только во всём доме гасили свет, он хватал свой ручной телескоп, выскальзывал на балкон и часами, дрожа от холода, наблюдал за ночным небом, поражаясь величественному свету далёких звёзд и бесконечной множественности раскрывающихся перед ним бессчётных миров. Джон заворожённо следил за перемещением светил и планет, давая всему свои названия. Это был мир его детских грёз, собственный мир Джона Шелтона. И только в эти тихие ночные часы с телескопом в руках Джон мог полностью расслабиться и почувствовать себя без толстой железной брони и сложных заградительных сооружений, которые он настраивал вокруг себя, соприкасаясь с людьми и окружающим миром. Так он и жил, находя единственную радость и утешение в своих полуночных бдениях. Джон потом ещё долго будет вспоминать это время как самое счастливое и умиротворённое в своей жизни. Но ничто хорошее, к сожалению, не долговечно. И Джону вскоре пришлось испытать это на себе в полной мере.

Это случилось после того, как однажды утром его мама нашла Джона сладко сопящим под пледом на балконе, и телескоп рядом. Отец устроил Джону беседу на повышенных тонах, а потом попросту выпорол его ремнём, а телескоп спрятал в шкафу и запер на замок. Для Джона это был большой удар. Тут он впервые в жизни столкнулся с насилием, причём в одном из самых низких его проявлений: когда сильный бьёт слабого, потому как считает, что он, сильный, прав. Весь так нежно оберегаемый и лелеемый Джоном мир вдруг взорвался дикой головной болью и великим множеством бесформенных осколков, разлетающихся по всей вселенной. С того момента Джон окончательно замкнулся и стал ещё более нелюдимым. Он даже почти не общался с родителями.

В то время, как отец спокойно считал, что всё это временное и скоро пройдёт, мать, Джона, Лесли, первая почувствовала неладное.

– Фред, может, тебе не стоило так жестоко с Джоном?.. Ведь психику ребёнка очень легко травмировать, – частенько причитала она, когда они с Фредом ложились спать.

– Да ладно, Лесли, успокойся. Дедовский метод воспитания – всегда самый действенный, – и Фред отворачивался к стенке и начинал храпеть.

Но время шло, а Джон всё оставался таким же. Потихоньку и Фред начал беспокоиться о сыне. Теперь они уже вдвоём с Лесли, запираясь в их спальне на ночь, доставали толстые справочники по воспитанию детей и подолгу рассматривали различные картинки и диаграммы с графиками, где каждому возрасту ребёнка соответствовал среднестатистический уровень развития. В этих двух головах, отупевших после долгих лет супружеской жизни и окончательно засушенных парой высших образований, просто не могло уложиться, что их Джон давно уже перерос все эти безликие «графики» из этих бутафорских «пособий по воспитанию», а то и попросту находился вне их. Но его родители этого понять не могли, не умели, а может статься, и вовсе не хотели. Вначале они сваливали всё на неважную экологию, потом на некачественные продукты, потому что где-то вычитали, что ребёнку в первую очередь нужны необходимые витамины и здоровая пища. В конце концов они сошлись на мнении, что во всей этой джоновской меланхолии и апатии виновата смена сезонов – а тогда как раз наступала осень, и погода стояла ветреная и очень промозглая: на улице лужи, слякоть и мокрый снег с ветром вперемешку. На этом родители и успокоились. Но «смена сезонов» закончилась, выпал первый снежок, ударил морозец, а Джон всё оставался в уже привычном ему состоянии, т.е. ни капельки не изменился. Тут-то родители и забеспокоились, причём гораздо серьёзнее, чем раньше. После долгих совещаний, в которых, в частности, вносилось предложение об обследовании Джона психологом (со стороны мамы, единогласно отклонено папой), Фред, наконец, вынес окончательный вердикт:

– Какие ещё, к чёрту, психологи?! Ты думаешь, о чём ты говоришь, Лесли? Я сам с ним поговорю, я что, не отец, а? Или ты хочешь сказать, что я – плохой отец? А?! Нет, ну уж всё, решено. Как бы там ни было, но говорить с ним буду сначала я, и баста!..

– Ну хорошо, хорошо, Фред, – успокаивала его Лесли. – Чего ты так взъелся? Я ж не виновата, что Джон такой!.. Но только ты… прошу тебя, будь с ним поласковей всё-таки, окей?!..

– Да, да, ну естественно… а то ты скажешь тоже – психологи. Ты представляешь, что о нас потом соседи говорить будут? «Вон Шелтоны-то своего малыша уже по психологам таскают, мы всегда знали, что они – ненормальные какие-то… бедный мальчик… какие родители ему достались…» Лесли, ты же этого не хочешь?!

– Фред… – Лесли роняла голову к нему на плечо и начинала тихонько всхлипывать. Фред тут же смягчался, гладил жену по голове и говорил:

– Ну, ну, дорогая… всё образуется… ведь ты же знаешь, что бог ни делает, всё к лучшему…

Джон же, наоборот, чувствовал, что всё, что бог ни делает – всё к худшему. И поэтому он тихо радовался, когда видел натянутые словно маски рожи родителей за обеденным столом, весь этот неестественный тон разговора и их поведение. Он подозревал, что они там втайне что-то замышляют, и поэтому не сильно удивился, когда однажды отец завалился к нему в комнату со словами:

– Приветик, Джон. Я тут давно хотел с тобой поговорить…

– Здравствуй, папа. – И Джон с большим трудом выдавил из себя подобие улыбки.

– Джон, мы с мамой… – «ну давай же уверенней, Фред, это же твой сын», – говорил себе Фред, – мы с мамой в последнее время заметили, что ты стал какой-то… необщительный… не случилось ли чего, Джон?

– Нет, нет, у меня всё хорошо, – говорил Джон, а сам про себя думал: «только заметили… да вам впору мягкие контактные линзы примерять, ребята… передайте привет Броуд-Стрит…»²

– Джон, но… твоё поведение говорит об обратном… – «идиот! Ну как можно так неуверенно… с сыном… я что не мужик? Или я только могу с ним общаться с помощью плётки?!»

– Джон, прости, что я тогда так… ну ремнём, – всё, Фред шёл на попятную. – Ну ты тоже меня пойми: было же холодно… ты мог замёрзнуть там, на балконе. Да и вообще, ребёнку ночью спать полагается.

– Я, пап, не обижаюсь, я уж и забыл. – И Джон снова заставил своё лицо расплыться в невинной улыбке.

– Джон, ну хочешь, я тебе снова телескоп достану? Но, конечно, при условии, что ты больше не будешь там спать… – Фред перевёл дух.

– Да, нет, пап, спасибо, не нужно. Марки интереснее.

– Ну может ты хочешь, чтобы мы все вместе, ну скажем, в зоопарк сходили?

«А-а… ну так это и никуда ходить не нужно!», – очень хотелось сказать Джону вслух.

– Ну хорошо, не в зоопарк. Это всё-таки для детей. Но ты-то у нас уже большой, – подлизывался Фред. – Ну тогда, скажем, в кино или в музей?! Во, а хочешь в музей истории Английского морского флота? Это очень интересно, уверяю тебя, и, тем более, я так много могу рассказать и показать! – и Фред, наконец, позволил себе заговорщически улыбнуться.

Но все было тщетно. Такие разговоры ещё продолжались некоторое время, пока Джон со своей недетской настойчивостью не добился своего: дверь за папой захлопнулась с той стороны и от него окончательно отстали. Однако, в том, что Джон более или менее освободился от «недреманного ока» своих родителей, была не только его заслуга. Дело в том, что в это самое время начали происходить события, которым было суждено в корне изменить прежнюю жизнь Джона.

Кончилось тёплое лето, и в окрестностях Рибчестера установилась нехарактерная для всего Туманного Альбиона ясная, тёплая погода. Джон же, несмотря на это, находился в особо мрачном и неприветливом настроении. Он шёл по тенистой аллейке, наблюдая за закатным солнышком, которое медленно тонуло за прозрачным горизонтом и, пробиваясь сквозь колышущуюся листву, играло на мрачном лице Джона. Вокруг жужжали слетающиеся домой пчёлы, кое-где ещё кружились белые бабочки-капустницы, как будто желая успеть наиграться перед зимней спячкой; дул тёплый вечерний ветерок, принося с собой успокоение и расслабленность, и, будто позёвывая, окутывал дремотой всё, к чему прикасались его тонкие, незримые нити. Всё в этот вечер говорило о том, что сама природа наслаждается последними днями благостного затишья перед предстоящим наступлением дождливой и холодной осени. Всё вокруг благоухало и пахло, испытывая блаженство от такой почти вселенской гармонии. Единственное, что сюда никак не вписывалось ни внутренне, ни внешне – это не спеша бредущий посреди всего этого благополучия Джон, душа которого в тот момент была очень далека от «вселенской гармонии». Даже снаружи смотрелся он словно каменная крепость у взморья. Ни ласковые порывы ветерка, ни пение птиц, – ничто не могло перевесить того опустошения, которое сейчас переполняло его, грозясь уже перехлестнуть через край и лопнуть словно мыльный пузырь, напоровшийся на ветку. Даже редкие прохожие старались не смотреть Джону в лицо и деликатно отводили взгляд, к чему, собственно, он уже успел привыкнуть за долгие вечерние прогулки в парке. Его единственными друзьями здесь, а может, и недругами, были только неотступно преследующие его мысли, которые постоянно настигали его, где бы он ни находился. Вот и сейчас, исподлобья наблюдая растворяющийся солнечный диск и красное зарево, уже поднявшееся на западе, весь погруженный в себя, Джон бесцельно брёл между деревьев, тормоша уже начавшие осыпаться пожелтевшие листья. Да, приближались осенние деньки, а с ними и новый этап в жизни Джона – учёба в колледже.

Колледж!.. Несколько лет назад Джон ещё мог бы помечтать об этом как о вступлении во взрослую жизнь, как о кладезе и светоче знаний. Но теперь его уже так просто было не обмануть. Большое влияние на него оказал фильм «Общество мёртвых поэтов»³, который довелось ему случайно увидеть. Он сильно проникся историей, рассказанной в фильме, персонажи стали ему близкими по духу людьми. Он ассоциировал себя с ними, переживая за каждого из них. Но в то время сам он ещё не учился, тем более в закрытом привилегированном колледже для мальчиков, и никак не мог знать, что за порядки там творятся на самом деле…

А на деле всё оказалось немногим лучше, чем он думал. Нельзя, правда, сказать, что в колледже царила такая строгая замкнутая атмосфера и наказывали за малейший проступок. Но и хорошего там было тоже мало. А Джон и не ожидал ничего хорошего. С тех самых пор, как мир его детских мечтаний был разрушен, причём разрушен исключительно людьми, и людьми, в частности, взрослыми – его родителями, недалёкими поборниками правильного воспитания, – с тех самых пор Джон уже не питал иллюзий ни в отношении учебных заведений, ни к людям взрослым. Конечно, он был ещё слишком мал, чтобы осознавать что-то глобальное в отношении людей и мира вообще, но уже успел на своей собственной шкуре убедиться, что люди могут причинять боль. Причём исходя, вроде бы, из самых лучших побуждений!

Но – вот оно, свершилось! Джон, темноволосый паренёк среднего роста с меланхоличным лицом, стоит в ряду таких же поступивших в колледж подростков. Праздничный утренник, старшеклассники, выступление директора колледжа и неизменный английский смог, карканье ворон прохладным осенним утром. Джон слушал вполуха. Он снова начал погружаться в свои нерадостные мысли о том, что вот ещё столько лет предстоит теперь учить всякую никчёмную дребедень, слушать болтовню этих, таких мудрых на вид, учителей («вон у одного пузо какое, аж галстук набок съехал; небось насидел такое за долгие часы кропотливой работы над учебниками… м-да… вот так и становятся профессорами»), и что так мало времени будет оставаться на его любимые прогулки в одиночестве по парку, а также… Вдруг Джон почувствовал лёгкий толчок локтём вбок. Он слегка, чтобы не заметили, повернул голову к толкавшему.

– Не грузись, приятель, всё будет отлично, вот увидишь! Меня зовут Уолтер! – весело прошептал ему стоящий рядом паренёк со светлыми, немного вьющимися волосами.

– Ага… Меня зовут Джон, – на автомате откликнулся Джон.

Вступительный урок проводил тот самый «пузан», которого Джон заприметил ещё на линейке. Постоянно обтирая платочком пот со лба и поправляя очки, «пузан» произносил высокопарную речь о пользе образования и важности осознавания этого самого образования каждым отдельно взятым учеником каждого отдельно взятого колледжа земли английской.

– Да он ещё и патриот, ты погляди-ка, – иронично бросил Джону Уолтер. Они как-то не сговариваясь оказались за одной партой, причём далеко не за самой первой у доски, скажем прямо – за последней.

– … и вот, таким образом, констатируя факты, мы можем прийти к закономерному выводу о безусловной пользе изучения всех без исключения предметов, имеющихся в преподавательском курсе нашего колледжа. Также вам будет крайне небезынтересно узнать о том, что силами нашего учительского совета в этом году введён ещё один новый, но смею вас заверить, ничуть не теряющий от этого своей важности предмет, – изучение английской традиции в контексте современной жизни…

– Джон, – Уолтер снова незаметно толкнул вбок Джона, – слушай, у тебя такой серьёзный вид, будто ты на самом деле собрался изучать всю эту галиматью! Пойдём сегодня после уроков погуляем, надо развеяться. А то, глядя на тебя, я начинаю засыпать!

– Да, пожалуй, – откликнулся Джон, – давай в Рибблтон парк, я там часто совершаю одинокие прогулки.

– Идёт!..

Дождавшись окончания уроков, Джон с Уолтером, не заходя домой, пошли гулять в парк. Рибблтон парк находился совсем недалеко от дома Джона, – буквально минут десять пешком. Так что он рассчитывал в случае утомительной прогулки сослаться на плохое самочувствие и быстро добраться до дома. Но вышло всё по-другому. Ребята пошли по той же самой аллее, где совсем недавно, несколько дней назад, прогуливался Джон, погружённый в мрачные мысли. Только погода с того момента изменилась, стало холоднее, да и деньки стояли уже не в пример мрачнее, чем в тот памятный день.

– Недавно я гулял тут, несколько дней назад, всё было так хорошо, тёплый ветерок, ясный закат… А теперь этот колледж, всё словно во мраке! – Джон нахлобучил кепку на глаза.

– Скажи мне, ты всегда такой? – вопросил Уолтер. – Ну, подумаешь, погода, подумаешь, колледж! У тебя что, нечему порадоваться в жизни?.. Эй, девчонки!

И Джон с ужасом увидел, как Уолтер, выпрямившись во весь рост, и изображая статного джентльмена в шляпе и с тростью, приветствует двух девиц.

– Девушки, не хотите ли отужинать с двумя знатными джентльменами из старинного рода? Стол со свечами у камина, непристойности не предлагать!!! – и Уолтер, опираясь на воображаемую трость и приглашающе размахивая несуществующей шляпой, важно поспешил к девушкам. Приличного вида девицы, на вид несколько старше наших мальчуганов, состроив недовольные и неприступные физиономии, поспешили поскорее убраться в свои далёкие и невостребованные «свояси».

– Ну вот, видишь, как всё просто? Эти ушли, других найдём! – и Уолтер достал из-за пазухи припрятанную сигаретку. – Эй, дядь, закурить не найдётся?..

Джон немного ошалело следил за довольно ухмыляющимся, выпускающим целые клубы дыма Уолтером. Уолтер, заметив это, издал на всю улицу радостный вопль, раскинул руки и нараспев громко произнёс:

– Я люблю тебя, старушка Англия, за то что в тебе так много лесов, полей и рек, а также за то, что в парках ходит без парней так много девушек, непременно желающих познакомиться с таким очаровательным молодым мужчиной как я… а также с моим другом Джоном, конечно же…

– Джон!.. – Уолтер подошёл поближе к нему и заговорил тихо, глупая пафосная усмешка сошла с лица его, – Джон, я же вижу, какой ты. Я знаю, что ты не такой как все. Мне всё это более чем близко. Сейчас я просто дурачусь, ну такая уж у меня натура…

Джон внимательно посмотрел в лицо своего нового друга и спросил:

– Не такой? Может быть. Но пока я не давал повода так подумать.

– Это только ты думаешь, что «не давал повода», я-то своих сразу примечаю. Я вот сейчас попытаюсь угадать немного про твою жизнь, а ты только попробуй сказать, что я где-то дал маху! Итак, по всему видно, что ты настроен так, как будто весь мир враждебен тебе, да у тебя и вид такой, словно ты ждёшь удара со всех сторон, да расправь ты плечи, чувак, любовь, всё что нам нужно – это любовь, как завещал великий Леннон… Ты, небось, не в ладах со своими родичами, они не понимают твоих увлечений, ну ещё может с девчонками неудачи сплошные, так это мы исправим, братан!..

Джон смотрел на эту клоунаду с элементами фольклора и жаргонизмами, и думал, ну вот что за странный человек?! Как можно ему довериться, открыться? Ведь ясно же, что от людей ничего хорошего не жди. Но видимо, на лице у Джона отражались все его эмоции, и наверно не надо даже было быть хорошим психологом, чтобы заметить и понять, о чём примерно он думает в данный момент. Вот Уолтер и почувствовал настроение Джона, снова став серьезным:

– Джон, я чувствую, о чём ты думаешь. Да что это за клоун, как можно ему открыться, как можно доверять ему и вообще дружить с таким. Такой я только перед другими, не близкими мне людьми, это просто элементарная самозащита. Пойдём ко мне, музыку послушаем. У меня сегодня родители поздно придут.

– Но, Уолтер, меня дома ждут, – сказал Джон, а сам уже знал, что пойдёт. Он, наконец, почувствовал какую-то симпатию к этому смешному на вид человеку, он даже подумал, что может, наконец, встретил единомышленника? Ну, не то чтобы уж единомышленника, а хотя бы просто того, кому можно без опаски довериться и ничего плохого не ждать.

Минут за двадцать они добрались до дома Уолтера, который, в общем-то, как и дом Джона находился недалеко от Рибблтонского парка. Домик за крашеной оградой напомнил Джону его собственный, – типичные жилища для людей, не принадлежащих к высшим общественным прослойкам.

– А вот и мой курятник! – весело произнёс Уолтер. – Проходи, поднимайся на второй, боты можно не снимать!

Джон не нашёлся что ответить, и, сняв кепку, стал подниматься на второй этаж за Уолтером. Стены его небольшой комнаты были увешаны плакатами с различными музыкантами: больше всего тут было Битлз, висел и Джимми Хендрикс, Пинк Флойд, Лед Зеппелин. На письменном столе, и даже на полу стопками лежали музыкальные диски, их было много – самых разных, а на стене приютилась книжная полка, где Джон сразу же приметил какие-то нигде раньше не виденные им книги. Завершающим штрихом к художественному беспорядку в комнате оказался маленький мольберт и несколько картин в углу.

– Ого! – молвил Джон. – Да ты ещё и рисуешь!

– Ну не то чтобы очень, – польщенный Уолтер спрятал довольную улыбку, – но балуюсь иногда. Вот глянь, – он извлёк из нескольких картин в углу, запримеченных Джоном, холст в рамке. – Это последняя работа, находится в стадии созерцания!

– Не понял. Что она созерцает?

– Да не она. Я созерцаю написанное и домысливаю отдельные детали. Это же наш Рибблтон парк! Помнишь место, где вниз к пруду спускаешься, там ещё ивы растут? Ну так вот, это вид вдоль пруда. Отдельные детали конечно не дорисованы, ничего не отшлифовано, но мне нравится.

– Да ты молодец. Красиво. А я никогда не пробовал рисовать.

– Ничего! – Уолтер достал из кучи дисков один с изображением множества черно-белых лиц на передней обложке и поставил на проигрыватель. – Всему своё время. Знаешь, что это за музыка?

Заиграла заводная, чем-то сразу цепляющая музыка, и к ней вскоре прибавился проникновенный вокал.

– Это, друг мой, Битлз! – важно продекламировал Уолтер. – Пластинка называется «A Hard Day’s Night»! Солирует Джон Леннон!

У Джона возникло странное двоякое чувство. Он словно разделился на две несовместимые половинки. Одна из этих половинок на каком-то глубинном внутреннем уровне сразу же восприняла эту музыку, этот проникающий голос, слова, чётко отпечатывающиеся в сознании. А другая половина говорила, что Битлз, да, но это же было давно, это музыка несовременная, как она может быть близка, ведь это было более тридцати лет назад… Нельзя сказать, что Джон когда-то интересовался музыкой более заметно, чем другими вещами, по крайней мере не интересовался ей специально, не собирал никаких записей. Конечно, он слышал отдельные песни Битлз, ведь все они выросли в Англии, это неотъемлемая часть истории страны, как королева Виктория или Тауэр. Но он редко включал радио или телевизор, его мало занимало то, что там можно было услышать или увидеть. Современной ему музыкой он не интересовался, равно как и музыкой вообще. Внешний большой мир вообще мало занимал его до этого момента, он всё ещё не мог оправиться после того, как отец обошёлся с ним. После того, как все его детские увлечения и мечтания в момент были порушены его сильно любящими родителями. Увлечение марками как-то само отошло, телескоп он уже давно не брал в руки, отчасти потому что не хотел, чтобы его родители видели, что сделали ему больно. Он вообще, как мог, скрывал от них своё состояние и настроение. В последнее время он ничем особенным не увлекался, в основном только переживал боль, причинённую ему другими людьми… И вот тут эта музыка обрушилась на него с такой силой, проникла в глубины его естества, его «я». Музыка, заставляющая вслушиваться, привлекающая внимание с самых первых нот. Музыка, мимо которой просто невозможно было пройти. Джон стоял и никак не мог осознать, почему же он раньше не обращал внимания на Битлз.

– Я вижу, тебе нравится, Джон! Это здорово! Я пойду, поставлю чайку, согреемся после прогулки в такую погоду, – и Уолтер ушёл ставить чайник.

Джон в некотором оцепенении подошёл к книжным полкам и начал читать названия. Тут стояли Кортасар, Маркес, Достоевский, Дилан, книги о Битлз. И ещё одна, которая привлекла его своим затейливым названием «Дж. Р. Р. Толкин. Властелин Колец»⁴. «Какое название необычное, хм, это что, фантастика?» – подумалось Джону.

– А вот и чаёк для нас с тобой, присаживайся к столу, угощайся печеньем! – Уолтер поставил поднос с двумя чашками на небольшой журнальный столик. – Ага, я смотрю, тебя уже и книги заинтересовали.

– Да, ммм, интересная подборка, честно говоря, я и названий-то таких не слышал.

– Я дам тебе почитать кое-что интересное, – сказал Уолтер, доставая с полки тот самый загадочный «Властелин Колец», – вот, держи. Я думаю, тебе понравится! А как музыка? Неужели раньше не слышал? Я вижу, на тебя действует, возьми с собой тоже! Ну же, бери!..

Придя вечером домой с двумя дисками и книгой, данными ему Уолтером, Джон, лишь кивнув в знак приветствия родителям, уединился у себя наверху. На все вопросы из-за двери типа «Ну как же, сегодня же твой первый учебный день! Это же так важно и радостно! Неужели ты не хочешь поделиться с нами?» Джон кратко отвечал, что всё прошло нормально, но он устал и хочет отдохнуть и выспаться, и что «нет, ужинать он не будет».

За окнами уже стемнело, но Джон решил не зажигать свет. Он достал свечу, запалил фитиль и поудобнее устроился в кресле перед камином. На коленях у него лежали вещи, которые он принёс от Уолтера – два диска и книга. Музыку Джон решил не ставить, у него и так никак не выходили из головы эти блистательные мелодии и чарующий голос, голос Джона Леннона. Мыслей было так много, что они путались, впечатления наслаивались друг на друга, и Джон всё никак не мог подумать о чём-то связно. «Ты же не такой как все», – пронеслись у него в голове туманной тенью слова Уолтера. «Не такой… как все… что это значит… не такой…» Джон подозревал это всегда, но никогда не произносил это так прямо. «Но как, откуда… он даже почти не поговорил со мной, он будто сразу догадался в чём дело… Уолтер. Кто он, откуда?» – но ответов не было; лишь отсветы пламени беззвучно, плясали на стенах, вырисовывая причудливые фигуры. «Вот так и вся моя жизнь, словно пляшущие, прячущиеся, крадущиеся друг за другом тени с разинутыми пастями», – подумал Джон. Опустив взор на книгу, он снова, как и дома у Уолтера прочитал: «Властелин Колец». Открыв, он как-то незаметно для самого себя погрузился в чтение. И, хотя было довольно темно, чтобы читать, его в тот момент это заботило меньше всего. Джон совершенно выпал из времени. Прошло, должно быть, часа два или три, а Джон всё не отрывался от книги. Наконец, он положил открытую книгу на стол, поднял уставшие глаза и перевёл взгляд в пламя камина, где догоравшие головешки потрескивали и разбрасывали снопы искр. В это время страницы книги сами перелистнулись далеко вперёд, и полуночному чтецу бросилась в глаза строка: «и вот уже надпись на нём, поначалу яркая как багровое пламя, начинает исчезать…»⁵ Джон попытался читать с места, где остановился, но странная фраза не давала покоя; вот он снова отвлёкся, блуждающий взгляд его скользнул на стену, где мрачные тени по-прежнему сплетались в ритуальном танце. Глаза Джона стали слипаться и сквозь полуприкрытые веки ему почудилось, что тени – это полчище неведомых чудищ, беснующаяся армия орков⁶, а он стоит посреди огромного снежного поля с мечом в руке один на один против всех этих тварей… Веки Джона закрылись, и книга мягко опустилась на колени, сон, наконец, одел Джона в свои сладкие оковы.

– Да приятель, я смотрю, ты слегка не выспался! – приветствовал друга Уолтер, когда на следующее утро они встретились около входа в колледж. – Уж никак провёл бессонную ночь с одной из вчерашних дамочек? Чувак! Я сразу углядел, как одна из них на тебя смотрела. Опытного рыцаря Уолтера, участника бесконечных турниров и сражений, победителя сердец бесчисленных благородных красавиц, не обманешь!

– Да уж ты скажешь тоже… Тебе бы книги писать…

– О, это я ещё по юности лет не пробовал. Понимаешь, столько всего интересного, что просто невозможно угнаться. А как хочется всё успеть в этой жизни! Ну, ты перестал, наконец, переживать по всяким пустячным поводам? Тебя заинтересовало то, что я тебе вчера дал с собой? – и Уолтер многозначительно поднял левую бровь.

– Да ты уже наверно догадался отчего у меня такой измученный и не выспавшийся вид. Уж явно не от дамочек, и, по крайней мере, точно не от этих вчерашних вертихвосток!

– О! Ты меня радуешь всё больше! Пойдём, на уроке расскажешь, уже звонок был.

Уроки были в большинстве своём неинтересными, если не сказать скучными. Зато Джон с Уолтером на задней парте не скучали. Вели они себя тихо, поводов для подозрений не вызывали, что и давало им возможность посвящать много времени разговорам и вообще каким-нибудь своим делам.

– Ну давай, рассказывай! – Уолтер повернулся к Джону.

– Пришёл вчера домой, присел в кресло у камина и начал читать. Да так зачитался до глубокой ночи, что заснул с книгой в руках там же, на кресле.

– Ты начал читать «Властелин Колец»?!

– Да. Никогда не читал ничего подобного. Захватывает! Потом даже сон странный приснился.

– О, интересно, расскажи!

«Сегодня мы поговорим об одной из самых замечательных наук, созданных трудами выдающихся учёных человечества. Мы будем говорить о математике». – Вещал тем временем преподаватель.

– Я стоял посреди бескрайнего снежного поля…

«…и только соблюдая принципы общества, только признавая его законы и повинуясь им, мы можем говорить…», – твердил тем временем учитель.

– Один, с огромным двуручным мечом с широким лезвием…

«…говорить о том, как важно понимать, что один человек, без использования опыта прошедших поколений, не может…»

– Окружённый со всех сторон полчищем орков…

«…никогда не постигнет той мудрости, никогда не сможет самостоятельно дойти до тех высот, что долгими упорными трудами готовили для него отцы и деды…»

– Боязный, смертельный, но непобедимый…

«…индивид должен осознавать свою нишу в обществе, тогда, и только тогда из вас может вырасти что-то стоящее…»

– Враги подступали всё ближе, скаля жуткие пасти…

«…тут мы подходим к гениальности всей этой идеи, этой концепции, всего этого великолепия, созданного только благодаря усилиям целого сообщества людей, а не отдельных ничтожных его элементов…»

– Я… – тут Джон потупил загоревшийся было взгляд. Дальше я не могу вспомнить.

– Значит твоя битва ещё впереди! Мы будем биться на одной стороне, брат мой! – многозначительно произнёс Уолтер и положил руку на его плечо. – А вот и перемена, пойдём, пройдёмся немного.

Они вышли прогуляться под сенью растущих около колледжа деревьев. Листва с них уже почти вся осыпалась, осень быстро давала о себе знать. Слегка накрапывал мелкий холодный дождик, и Уолтер закутался в плащ.

– Слушай, – сказал он, – а забавно, что тебе приснился именно двуручный меч, ведь таким только ведьмаки вооружались.

– Кто?

– Назгулы⁷.

– А!

– Давай сегодня снова соберёмся у меня, – предложил Уолтер, доставая сигаретку. Пойдём-ка за школьные ворота, покурим, никто там нас не увидит. Будешь? Это «Честер».

– Да я вообще-то не курю.

– Не куришь или просто ещё не пробовал? – ехидно поинтересовался Уолтер. – Я не настаиваю, но если хочешь, попробуй. Всё в жизни стоит попробовать и пропустить через себя. Только тогда можно говорить о том, хорошо это или плохо.

– Ладно, давай!

Они немного постояли за воротами, прикуривая друг другу сигареты. Курить у Джона с первого раза, конечно, не получилось, и он закашлялся.

– Да ты не в рот набирай, в себя тяни, вовнутрь!

– Ага… Кх-кх…

– Ладно, пойдём, пора обратно идти, на тебе жвачку, чтобы не засекли.

Возвращались они к Уолтеру пешком, избегнув скучной поездки на автобусе. И хотя холодные капли дождя всё чаще норовили упасть ребятам то на макушку, то на нос, то за шиворот, они этого совершенно не замечали. Что там какой-то дождь по сравнению с таким увлекательным разговором.

– Видишь ли, любезный друг, мой плащ не промокает, – объяснял дорогой Уолтер. – Дело в том, что он эльфийский⁸.

– Ну ты ещё скажи, он невидимым тебя делает.

– Да нет! – они посмеялись. И Уолтер объяснил с неохотой:

– Ну, эльфийский, как тебе сказать… Да, его сшила для меня одна прекрасная эльфийка. Её зовут Лютиэн.

– Ух ты!

– Но ты можешь называть её Анна. Кстати, могу познакомить, если хочешь, она сегодня должна зайти ко мне. Так что, может, соберёмся у меня после занятий?

– Да, интересно! Анна – это твоя девушка? Или просто знакомая?

– Скоро увидишь, – улыбаясь произнёс Уолтер.

Как и накануне, они снова уселись у камина. Уолтер согрел чайку, приготовил бутербродов, и они сели перекусить. Надо сказать, что день был длинным, школьные занятия весьма утомительными, а у них и крошки во рту с утра не было. Нужно было срочно подкрепиться!

– Ну как, а битлов-то послушал? – спросил Уолтер, набивая полный рот. – Ах, чаёк, горячий, хорошо!

– Нет, вчера не слушал. Послушаю ещё, может сегодня. Я как за книгу засел, так и заснул с ней. Скажи, а как ты ко всему этому пришёл? Толкин, музыка такая необычная, несовременная?

– Ну, не буду душой кривить. В этом большая заслуга отца. Музыка Битлз и других достойных команд звучала в нашем доме ещё до моего рождения.

– Да, такое случается, но далеко не всегда люди проникаются, когда родители что-то им навязывают. Вот мои, например…

– Ага. Только не говори, что твои битлов слушают! Хочешь наверно сказать, что ты из чувства противоречия не стал бы следовать примеру родителей?

– Когда я их узнал получше, когда чуть подрос и что-то осмыслил, то, честное слово, появилось большое желание начать делать всё наоборот – вопреки им самим и их заплесневелым предписаниям.

– Да, тебя, видно никогда не понимали. – Уолтер с грустным видом откинулся на спинку кресла.

– Они, видишь ли, всегда считали меня маленьким, глупеньким, хворым, я думаю, они меня всю жизнь собираются таковым считать. И всегда думали, что лучше чем я сам знают, что мне нужно, а что нет. Чем мне интересоваться, а чем и не стоит…

– Да, есть такой фенотип людей. Ничего с ними не поделаешь. Расскажи, чем ты увлекался, что вообще с тобой такое случилось, что я, не зная тебя, сразу же заметил, что с тобой что-то не так?

– Да не так уж интересно это рассказывать… В общем… – и Джон вкратце рассказал Уолтеру свою грустную историю. Тот не перебивал, только подливал им иногда чаю, да посматривал на часы.

– Ну что ж, – сказал он, когда Джон, вздохнув, закончил свой монолог, – ясно, теперь всё ясно. Однако, хватит печали на сегодня. Уже должна подойти Лютиэн!

И он угадал. В прихожей в этот момент раздался звонок. Точнее, не звонок. У Уолтера для этих целей использовался колокольчик. Прямо как в старину! Пока Джон умилялся этому маленькому открытию, Уолтер с Лютиэн поднялись наверх.

– А вот и леди Лютиэн!

Джон ожидал увидеть кого угодно: и мудрую эльфийскую деву, от которой исходит свет, и маленькую, необычно одетую девушку – ну что-то вроде самодельных вязаных шапочек с затейливыми узорами и длинных плащей как у Уолтера, всякие бусы из бисера, – но он не угадал. В комнату вошла самая обычная с виду девушка, без всяких плащей и сверкающих изумрудами волос до пят, но было в ней что-то, что заставляло задержать на ней взгляд чуть дольше, чем следовало бы тому, кто хотел бы остаться в этом незамеченным. Она была среднего роста, обладала длинными черными волосами, черты лица её были мягки и притягательны, хотя их носительница отнюдь не производила впечатление легковесного человека, скорее наоборот – привлекала внимание некоторая серьезность или сосредоточенность. Но самое же большое таинство скрывалось в её глазах – тёмно-синие очи сразу пленяли глубиной и радостью открытия мира.

Джон на секунду встретился с Анной взглядом. Всего на секунду, но этого хватило! Какой-то почти физически ощутимый свет исходил из глаз её, незримая сила, заставляющая смотреть в эти синие очи не отрываясь. Уолтер заметил замешательство Джона и сказал, поворачиваясь к Анне:

– Это Джон, мой новый друг. Мы с ним учимся вместе и уже сдружились. А это, – он учтиво указал Джону на Анну, – Лютиэн, Лесная Дева. В миру Анна.

– Здравствуй, Джон, – улыбнулась Анна, – очень рада. Вообще рада за вас, у Уолтера давно не было никаких друзей.

– У него-то? – Джон от удивления даже показал на Уолтера пальцем, что привело того в совершеннейший восторг. – Он такой общительный человек, такой открытый, я просто не могу в это поверить.

– А ты так ничего и понял до сих пор? – спросил Уолтер, а Анна многозначительно улыбнулась. – Лютиэн? Споём ему нашу последнюю балладу?

– С удовольствием, Берен.

Уолтер взял в руки акустическую гитару, уселся напротив Анны, и они начали. Нежные звуки перебора переплетались с чистым, высоким голосом девушки. Джону моментально представились флейта и клавесин, вплетающиеся в музыкальное полотно. Если бы он слышал группу Steeleye Span, то наверняка провёл бы параллели с их музыкой и голосом Мэдди Прайор. Но Джону ещё не довелось познакомиться с этой замечательной командой, поэтому он тихо и восторженно внимал дивным звукам, уводящим в совершенно другой мир. В балладе воспевалась история любви Берена и Лютиэн⁹, рассказывалось о двух последних воинах Света, восставших против неизбежного Конца Мира и порабощения людей их же собственным разумом… Джон заворожённо слушал. Величественные картины представали перед взором его. Стены древних замков из потрескавшегося камня, бесчисленные армии орков и людей, которые простирались до горизонта и уходили за него. И Берен с Лютиэн в кольце врагов, сразившие целые горы этих тварей, бесстрашные, непобедимые, вершащие последний бой этого Мира… К реальности Джона вернул незнакомый голос:

– Всем добрый вечер! Какая замечательная компания собралась тут сегодня! – это вошёл отец Уолтера.

– Привет, пап, – сказал как раз закончивший играть Уолтер. – Это Джон, мой одноклассник и новый друг. Мы тут его, так сказать, сообща приобщаем к прекрасному! Джон, – Уолтер повернулся к нему и, показывая на отца, представил его. – А это мой замечательный отец, мистер Чарльз МакКензи!

– Ну, – немного смутился отец Уолтера, – я думаю, можно и просто Чарльз. Дядя Чарльз, если хотите. Анна меня так давно уже называет.

И мистер МакКензи и Джон обменялись крепким рукопожатием.

– Пап, побудь немного с нами, ты так много интересного можешь рассказать! – попросил Уолтер.

– Ну уж, много, – застеснялся Чарльз, – что-нибудь о музыке?

– Расскажи нам о той замечательной эпохе, когда люди ещё верили, что мир изменится, когда трава была зеленее. – Попросил Уолтер.

– Если ты имеешь в виду 60-е годы, сынок, – медленно произнёс Чарльз, – то ты прав, времечко было действительно золотое, а мир – юн, словно капли утренней росы под восходящим солнцем в горах. О битлах рассказывать не буду, об этом и так написано много книг. Но вот что творилось в мире, в умах людей… Это было время просветления и новых надежд! Помню как мы, находясь примерно в вашем возрасте, ходили в лондонские клубы – Marquee, UFO. Там проводились просто невообразимые хепенинги. Концерты, на которых была самая разнообразная публика, все одевались во что хотели, носили цветастую хипповую одежду, обвешивались самодельными фенечками, сплетёнными из бисера. Люди читали в этих клубах свои стихи, играли какую-то музыку. Причём, в одном конце зала могла играть одна группа, в другом – совершенно другая. И всё это под невообразимые световые шоу, пионерами которых были Pink Floyd. Царила атмосфера любви и товарищества, любой мог подойти к любому и сказать что-то или просто обняться, прочитать свои сочинения, поговорить о философии. И никто ни на кого не смотрел как на ненормального. Можно было всё, всё разрешалось и всё находило понимание. Молодёжное движение было этаким стихийным протестом против истеблишмента, коммерции, потребительского подхода к жизни. Мы верили, что мир изменится, и что вот оно – начало чего-то грандиозного. – Чарльз рассказывал с горящими глазами, голос его был вдохновенен, но вот он сделал паузу, и взор его погас. – Это было давно. Теперь, когда с тех пор прошло уже тридцать лет, при взгляде на современный мир и общество, просто не верится, что такое вообще могло происходить… – Он снова поднял голову, взор его прояснился. – Однако вы меня радуете. Я никогда ничего не рассказывал Уолтеру, не навязывал ему этой музыки, что звучала тогда в сердцах многих людей. Он как-то сам заинтересовался всем этим, нашёл мои старые пластинки, книги, и вот он уже знакомит со всем этим других. Стало быть, тлеющие огоньки надежды, возможно, снова вспыхнут в полную силу!

Джон не уловил смысла последней вдохновенной фразы отца Уолтера – дяди Чарльза, но почему-то она отпечаталась в его памяти. Он запомнил эти слова на всю жизнь.

– Ну, меня ждут дела, – сказал дядя Чарльз вставая. – Ещё увидимся!

Уолтер отложил гитару и, усевшись глубоко в кресле, обвёл задумчивым взглядом компанию.

– У отца была вдохновенная юность, полная надежд и веры в будущие свершения, – сказал он, когда тот вышел. – А мы сидим тут, потерявшись где-то среди мрачного безвременья девяностых годов…

– Уолтер! Так не похоже на тебя – предаваться унынию, – произнесла Анна как можно веселее. – Давай расскажем Джону историю нашего с тобой знакомства! Думаю, это тоже в некотором роде впечатлит его.

– Да уж, он наверняка хотел спросить нас об этом, – оживился Уолтер. – На основе этой истории мы с Лютиэн сложили балладу.

– Но нынче мы не станем её исполнять, мы просто расскажем, – подмигнула ребятам Анна.

– Да нет, мне очень понравилось, честно. – Джон подумал, что его подозревают в том, что ему не пришлась по душе исполненная песнь.

– На самом деле история нашей встречи слегка напоминает встречу настоящих Лютиэн и Берена.

– Настоящих? – удивился Джон.

– Это герои Толкина, – ответил Уолтер, но не из «Властелина Колец», а из самой первой книги о Средиземье¹⁰ и сотворении Мира. Я тебе потом дам прочитать, если будет желание.

– Однажды весной, когда уже припекало яркое тёплое солнышко… – начал Уолтер.

– И травка пробивалась сквозь сухую слежавшуюся листву… – вставила Анна вкрадчивым голосом, каким обычно детям рассказывают сказки.

Все засмеялись, причём Джон скорее для того, чтобы снять некоторое внутреннее напряжение.

– Говоря более прозаично, для меня тогда настали мрачные тяжёлые времена. Вера начала покидать меня, и я искал уединения. На северной окраине Рибчестера есть старый лес, он выходит за границу города, наверно ты знаешь или был там. – Уолтер кинул взгляд на Джона. – Я взял с собой гитару, курительную трубку, немного лонгботтомского¹¹ табака и отправился в лес. Долго блуждал я неведомыми лесными тропами, но нигде сердце моё не чувствовало ни покоя, ни умиротворения. Вдруг совершенно неожиданно вышел я на прелестную, дикую, нехоженую поляну, всю засыпанную прошлогодними листьями. Посреди поляны лежало поваленное старое дерево. В этот момент я почувствовал, что вот оно, место, которое я искал, тут можно сделать небольшой привал или задержаться подольше. На меня нашло некоторое успокоение, я присел на бревно и раскурил трубку. Так свеж и приятен был весенний ветерок, так легко и звонко пели птицы, радуясь просыпающейся вокруг природе, что мысли мои как-то сами взмыли ввысь и очистились от серого тумана, что снедал их в последнее время. Я взял в руки гитару и заиграл. Сначала я просто брал аккорды, воображая себя этаким бродячим менестрелем с лютней. Кстати, Джон, я увлекаюсь музыкой барокко, как-нибудь расскажу. Постепенно я вообще перестал воспринимать окружающий мир, погрузившись в эту замковую музыку. У меня начала вырисовываться мелодия, которую, я, сам того не замечая, периодически повторял. В такой идиллической обстановке я провёл час или более и ничто не нарушало моего покоя, как вдруг в мою песнь совершенно гармоничным образом вплелись какие-то чистые, девственно красивые высокие звуки. Я вернулся к реальности и узрел на поляне Лютиэн в снежно-белом одеянии до пят, с длинными распущенными волосами и венком из цветов. Она вся сияла в лучах заходящего солнца. Я тогда подумал, что это не иначе как божественное видение и боялся пошевелиться. Но Лютиэн плыла ко мне и пела. Голос, вернувший меня на землю, исходил от неё! Она подошла и присела рядом на траву. Я же, не смея прекращать игру, взирал на неё, и сердце моё полнилось неведомыми мне до тех пор чувствами.

– Наконец, я улыбнулась и прекратила петь. Я – Лютиэн, Дева-Цветок, Дитя Сумерек, сказала я.

– Меня зовут Уолтер, сказал я, – и Уолтер изобразил грациозный поклон, который, видимо, имел место быть в реальности.

– Мы пели и смеялись до самой ночи, встречая появление первых звёзд, – продолжала Анна, – а когда совсем стемнело, стали пробираться домой неведомыми тропинками, которые всё петляли по волшебному, засыпающему лесу. Шум ветвей, в котором звучало неутихающее эхо нашей песни, сопровождал нас до самой опушки…

– Как-нибудь мы покажем тебе это место, если захочешь, – сказал Уолтер, – я уверен, что там и зимой так же хорошо, как и весной.

– Анна! – Джон обратил вопросительный взор в сторону девушки. – Я пока не привык к вашим новым именам, ничего, если я буду звать вас именами, которые дали вам родители?

– Конечно, – ответила она. – Каждое имя хорошо, плохих ведь не бывает. Дело вообще не в именах, а в людях. И Анна и Лютиэн одинаково имеют право на существование.

– А у меня пока нет прозвища. Анна, расскажи ещё что-нибудь о себе, если ты не против, – попросил Джон и тут же смутился – неловко выпытывать у девушки что-то из её жизни. – Ну, я имел в виду хотя бы то, как ты вдруг оказалась в том лесу.

Уолтер с Анной заметили, что Джон застеснялся и спохватился. И улыбнулись.

– Ты нам нравишься, Джон, у нас нет от тебя секретов, – сказал Уолтер.

– Тот день, в начале весны, – кстати, это было в этом году, если интересно, – тот день был для меня тоже не самым светлым. Устав от городского шума, переполнившись людским общением, я так же искала уединения от сует мирских. И вспомнила про этот лес на окраине города. Я долго гуляла одинокими тропами, пока меня не привлекли чудные звуки музыки. «Эльфы!» – первое, что подумалось мне. Конечно, это немного глупо, но я пошла на эту мелодию. И песнь, спавшая до того времени, пробудилась во мне, я запела под удивительную мелодию и вышла к Берену. Дальше ты знаешь. Надо сказать, что с миром Толкина он тогда не был знаком, так что и ты не стесняйся. Если уже влюбился в этот мир, скоро изучишь его достаточно хорошо.

– Да, я уже чувствую, меня скоро будет не оторвать. А ты наверно живёшь где-то недалеко?

– Да, мы все живём неподалёку друг от друга, ведь городок-то наш мал. Я живу вдвоём с мамой. Она у меня тоже замечательная: благодаря ей я с детства знакома с книгами Толкина. Я воспитывалась в тёплой, ненавязчивой атмосфере, мне всегда можно было делать всё что душе угодно. Но мне обычно не хотелось никуда уходить: ведь с мамой было так интересно! Это несколько позже я стала чувствовать дискомфорт в обществе людей. Это началось тогда, когда пришло первое переосмысление всего что есть в нашем мире. Когда я поняла, что наш мир, это, увы, не мир Средиземья. Здесь просто так нельзя взять и пойти расплавлять Кольцо зла¹² перед самым домом правительства… Но это уже другая тема.

– Да, вот как вам повезло с родителями. – Джон поспешил прервать неловкое молчание, которое могло образоваться после последних слов Анны, но сами её слова запомнил. Они были близки ему. – А у моих можно только в совершенстве научиться тому, как разрушать чужие нерукотворные миры… Но теперь с этим покончено! У меня, смею отныне надеяться, есть вы, друзья мои!

– Конечно, Джон! Мы рады твоей, наконец скинувшей оковы, откровенности! А то я, признаться, попервости думал, что тебя ничем не пробить. – Они втроём обнялись в горячем порыве. – Теперь ты не один.

– Уж кому как не мне понимать, что это значит! Более того, я боялся людей, я сторонился их, но теперь я понял, что не всё так плохо, и кроме всех прочих есть те, кто поймёт и поможет тебе! Отныне и впредь можете так же рассчитывать на мою поддержу! Один за всех! – и Джон радостно и гордо поднял голову.

– И все за одного!

Улыбка во тьме

Джон возвращался домой уже затемно. Сердце его переполняла непреходящая радость, а думы были светлы и возвышенны. Он шлёпал по лужам под холодным моросящим дождём, не замечая поднявшегося ветра. Редкие фонари освещали усталое, умиротворённое лицо Джона, которому тот день принёс столько неизгладимых впечатлений, но главное потрясение ещё только ждало его. Под курткой он нёс несколько дисков, которые дал ему с собой Уолтер.

Придя домой и запалив камин, Джон вновь не стал включать электрическое освещение. Он достал диски и при неверном свете, отбрасываемом камином, начал рассматривать их. Два диска были битловские – Revolver и Sgt Pepper’s Lonely Hearts Club Band, но его внимание сейчас больше всех привлек третий – с изображением призмы на обложке и проходящими сквозь неё лучами, преломляющимися на выходе всеми цветами радуги. «Как красиво, – подумалось ему. – Послушаю!» И, поставив на диск проигрыватель, уселся в кресле и закрыл глаза. Джон услышал размеренное сердцебиение, и где-то в пространстве заговорил голос: «I’ve been mad for fucking years…»¹³, затем женское стенание ворвалось в мозг Джона, и он ещё успел подумать, что слышит крики роженицы в момент своего появления на свет, и стоны эти есть ознаменование его будущего мученического пути. Затем произошло что-то невозможное в реальном мире: время словно остановилось. Под раскачивающиеся, с величественной печалью зовущие куда-то звуки гитары, он почувствовал, что тело его само поднимается из кресла к потолку комнаты. Он судорожно открыл глаза и, бросив взгляд вниз, увидел своё тело в том же самом кресле, в котором он сидел!.. Через некоторое время он снова ощутил своё тело полулежащим в кресле, но разум его был где-то далеко; в катарсических судорогах тело его выгибалось, видения, великие и прекрасные, следовали одно за одним: вот он стоит на краю мира, готовый броситься с высокой скалы во имя очищения всего человечества; вот отдаёт он последние крохи неимущим; вот затерявшись в суетной безликой толпе, блаженный, медленно бредёт, пряча отстраненную улыбку под вуалью, отрекаясь от всего сущего…

Немного придя в себя, Джон услышал затихающее сердцебиение и слова «There is no dark side on the moon»¹⁴. Он наконец открыл глаза и увидел, что сидит почти в полной темноте, камин догорел, город за окнами тоже погрузился во тьму. «Сколько же прошло времени?» – подумал он. И посмотрев на часы, выяснил, что с момента его прихода домой прошло два часа, «как же прошло столько времени, если я точно не спал?»

Долго ещё сидел он в темноте в своём кресле, размышляя о великом и малом, о мире и о своём месте в нём. «Что будет с миром, куда всё катится? Бездушные машины для убийства себе подобных, атомные бомбы и реакторы, все эти города, компьютеры, телефоны – это ли есть венец человеческого творения? Неужели в том, что мы создали, есть наша сущность и именно таким образом проявилось человеческое предназначение?» В этот момент Джону вспомнились потрясающие своей бесчеловечностью кинокадры военной хроники, где всё небо было в чёрном дыму, а земля в гигантских взрывах и горящих зданиях, а между всем этим маленькие одинаковые фигурки, бегущие куда-то по чьему-то очередному приказу. «Это ли есть цивилизация? Это ли есть Человек Разумный? Тогда в чём же заключается разумность? В убийстве себе подобных? Как же могло так получиться, что наряду с такими божественными произведениями искусства как эта музыка, которую я только что прослушал, человечество могло породить таких жутких монстров? И ведь все вокруг думают, что война – это нормально, это – испокон веков, и быть по-другому не может. Люди забыли или не знают, почему-то не хотят познать того, что я только что узрел в этой музыке. Почему это никому не нужно? А даже если и нужно, то они, эти люди всё равно, послушав однажды Музыку, всё равно почему-то остаются такими же… Но теперь я изменился. Уолтер был прав, он с самого начала что-то во мне разглядел, я не такой как они. Я буду бороться за правду и изменю мир!» Это было последней мыслью измученного Джона сегодня, он заснул в кресле, укрывшись пледом.

Наступил уже следующий день, а Джон всё никак не мог забыть своих ночных видений и мыслей. Это было слишком ярко, слишком ново и так обжигающе откровенно для него. Будто перед ним открылся совсем иной мир, хотя он, признаться, уже не верил в чудеса в последнее время. И вот теперь, собираясь в колледж холодным утром и слушая дождик за окном, Джон согревался мыслью, что всё, возможно, только начинается. Благодаря музыке, прослушанной ночью, перед ним словно распахнулись врата в дивный райский сад, из которого исходил свет, доселе никогда им невиданный. Он начал осознавать, что тот его мир, который он считал потерянным – с игрушками и детскими фантазиями – суть всего лишь дорожка к чему-то ещё более прекрасному, содержательному и возвышенному. «Да, – размышлял он про себя, – как многолик и непознаваем мир! Когда в очередной раз думаешь, что это конец, оказывается, что это только начало другого пути, иной дороги, ведущей в неведомые дали!»

Одевшись, Джон вышел на улицу и бросил взгляд в сторону Рибблтонского парка. Над виднеющимися золотыми верхушками деревьев висела сплошная дождевая стена, а чуть восточнее плотные клочья тумана образовывали просвет, в котором проглядывал кусочек радуги, поднимающейся из низины над речкой. Образ призмы и радуги с обложки прослушанного ночью альбома вдруг вклинились в его мозг внезапным всполохом, заиграла чудная музыка, позволявшая представить радугу там, где её не было и разрисовать её любыми цветами¹⁵. Джон так и застыл на месте с неоткрытым зонтом в руке, по щеке его текла слеза, смешавшаяся с дождём. И вдруг откуда-то из далёкого далёка, совершенно из другой невозможной в данный момент реальности его окрикнул грубоватый наглый голосок:

– Что, Джон, ворон считаем? Или молимся, чтобы бог сегодня миловал, и учителя не поставили тебе «неуд»? – это была соседка Джона, Эмили Робертсон, его ровесница.

– Доброе утро, Эмили, – ответил Джон и поспешил в колледж, раскрыв наконец зонт.

У ворот колледжа стоял Уолтер. Он приветствовал Джона:

– Настоящая английская погода! Сигару, сэр?

– Привет!

Они спрятались под навес за воротами и закурили. Уолтер выглядел довольным, даже немного торжественным. Джон заметил это и поспешил поинтересоваться причиной хорошего настроения друга. Ответ его немного удивил, впрочем, он уже привык не удивляться Уолтеру – это был самый непредсказуемый человек из всех, кого ему доводилось знавать.

– Я радостный? Да ты на себя посмотри, весь сияешь как морийский мифрил¹⁶! Хочешь, я с первого раза угадаю что случилось?

– Да уж, от тебя ничего не скроешь, – улыбнулся Джон. – Послушал я ночью Dark Side, такое со мной творилось!..

– Я очень рад, Джон, я не ошибся в тебе, – очень серьёзно сказал Уолтер.

Джон немного смутился и спросил:

– Да ладно, об этом потом. Как там госпожа Лютиэн? Светла ли была её дорога домой вчера вечером?

– Да, она… ах ты проказник! У меня научился шуточкам! – засмеялся Уолтер и похлопал друга по плечу. – Да ещё эльфийским! Светла ли! Молилась ли ты на ночь, Дездемона! Это можно понимать как «ушла ли она засветло?», высокопарное «путь её был светел», а также то, что она и вовсе не уходила домой, а осталась у меня! Браво, Джон! Ты ещё обнаружишь себя в литературе, вот увидишь!

– Ага. Непременно! А пока что пойдём обнаруживать себя в географии, или что там у нас для затравки…

Уроки тянулись медленно и ужасно однообразно, в эти часы Джону казалось, что нет на свете ничего хуже. Даже Уолтер, сидевший рядом, приуныл. Уж не заснул ли он, часом?

– Уолтер! – Джон толкнул его вбок под партой.

– Секундочку… На, глянь! – Уолтер протянул Джону учебную тетрадь, на полях которой была нарисована ручкой какая-то затейливая крепость с несколькими рядами кольцеобразных стен.

– Что это?

– Минас-Тирит!¹⁷ Город Королей! Последний оплот всех свободных людей Средиземья. Ты ещё не дочитал до этого момента.

Тем временем прозвенел звонок, и друзья решили проветриться, направившись на облюбованное место за школьными воротами. На улице между тем прояснилось, дождик перестал, посвежело. По небу тянулись рваные кучкующиеся облака.

– Держи, – Уолтер, как уже повелось, протянул Джону сигарету.

– Погодка, однако, располагает к неспешным прогулкам в парке, когда мысли далеки от насущных проблем, а душа тянется к прекрасному и хочется немного пофилософствовать. – Выдал Джон, неспешно вороша ногами опавшую листву и выпуская клубы дыма.

– Ты абсолютно и бесповоротно прав! Более того, теперь ты угадываешь мои мысли! – Уолтер хитро взглянул на Джона.

– Нас ждут великие свершения, друг мой! Что нам какой-то засушенный математик в своих толстых очках! Ему кроме его учебников ничего в жизни уже не нужно.

– Сомневаюсь, что ему вообще когда-либо было что-то нужно кроме этого! Вперёд, Эорлинги!¹⁸ – Уолтеру оставалось только протрубить в рог, подавая сигнал к атаке.

И ребята весело двинулись прочь от опостылевшего им колледжа. А их сумки каким-то непостижимым образом уже оказались у них с собой. А ведь они не сговаривались о побеге!

Друзья весело шлёпали по лужам непринуждённо переговариваясь. Уолтера то и дело подмывало затянуть какой-нибудь боевой мотив.

– А ты вообще, рассказываешь своим, как протекает твоя многообещающая учёба в колледже? Они ведь, несомненно, уже прочат тебе великое будущее профессора, никак не меньше, – улыбался Уолтер.

– Вот ещё, буду я им рассказывать. С ними и поговорить-то не о чем. Разве что о проблемах воспитания ремнём младшего дошкольного, – и Джон состроил строгую ироничную гримасу. – Эх, хороший наступает вечерок!

– She’s got a ticket to ride¹⁹, – пропел Уолтер, старательно подражая голосу Леннона.

– Такую песню я ещё не слышал. Битлы?

– Да, мой друг, они самые… мысли, идеи, роятся в голове моей… опаньки! Есть! Есть идея! Хочешь, покажем тебе с Лютиэн место нашей с ней первой встречи?

– О, как же, наслышан! – важно откликнулся Джон. – Каким образом удостоился я столь великой чести созерцать?..

– Всё, решено! Заворачиваем ко мне домой. В парк ещё сходим, не убежит.

Подходя к ограде уолтеровского дома, у Джона мелькнула мысль, что тут он уже начинает чувствовать себя гораздо лучше, чем у себя дома. Вот что значит, когда есть родные, понимающие его люди.

На пороге ребята встретили дядю Чарльза, который уютно устроившись в кресле-качалке, пускал дымные колечки из трубки и что-то неторопливо записывал в блокнотик – наверно, то были стихи об осеннем буйстве красок; дядя Чарльз любил проводить время на природе, описывая её красоты.

– О, добрый вечер, юные джентльмены! – обратился он к друзьям. – Надо полагать, что уроки сегодня закончились несколько раньше, чем оговаривается в школьном расписании. Должно быть, заболел учитель математики! – и дядя Чарльз состроил крайне соболезнующую мину. – Какая жалость, должно быть он снова подхватил простуду. Что за напасть эта английская погода, видимо профессор не надел панталоны под брюки и простудился, – и голосом чрезмерно заботливой тётушки добавил: – Ах, мальчики! Мой малыш так жутко хлюпает носиком, это ужасно!

Ребята смеялись до слёз. Особенно Джон, для которого это было просто очередным откровением. Кто бы мог подумать, что взрослые могут быть настолько свободны в суждениях и отношении к жизни!

– Да, папа, именно так всё и произошло! Завтра нужно непременно сходить проведать нашего дражайшего профессора… причём, вместо уроков! – Уолтер отсмеялся и продолжил. – На самом деле есть очень хороший план. Сегодня мы идём в лес, нужно только, чтобы Лютиэн смогла пойти с нами, – и он открыл входную дверь, пропуская Джона вперёд.

Поднявшись, Уолтер набрал номер Анны и, поздоровавшись, спросил её. Ему ответили, что он может заходить вместе со своим другом, Анна ждёт их. Она в ванной и скоро будет готова встретить их. Уолтер немного удивился, но ответил, что они сейчас выходят.

– Итак, Джон, чаёк будем пить там. Пойдём, ты как раз ещё не был у Лютиэн, заодно познакомишься с её замечательной мамой, помнишь, она упоминала о ней в своём рассказе?

– Да, конечно помню. Я готов выступать.

Уолтер вытряхнул на пол учебники, сложенные в его школьную сумку («вот, блин, таскаешь эту фигню каждый день с собой»), открыл холодильник, достал оттуда бутылку воды, бутерброды, – «лембас»²⁰, – и сложил всё это в освободившийся от «бесценных фолиантов» рюкзачок.

– Путь наш не близок. Он пролегает сквозь чащи и непроходимые топи. Нам нужно будет часто подкрепляться, – заметил он серьёзно. – Выдвигаемся.

– В Лондоне сыро, а я не захватил с собой и дюжины носовых платков! – отшутился Джон фразой из «Трёх Мушкетёров».

– Лондон… – проворчал в ответ Уолтер, – гиблое место. Вот, возьми-ка. – Он протянул Джону свитер, – на болотах действительно сыро.

– Э-э.. там, что, правда, болота? – недоверчиво спросил Джон.

– Ещё какие! А ещё там жуткие комары-драконы, у-уу! Кусаются! Отец, мы направляемся в Лориэн. – И поправив рюкзак, Уолтер первым вышел за ограду.

Джон уже знал из рассказа Анны, что она живёт где-то недалеко. И действительно, путь до её дома едва ли занял полных четверть часа. Открыв калитку, они направились к уютного вида тёмно-синему строению, окна которого обрамляла затейливая резьба, а на крыше виднелся вращающийся флюгер.

– Что стало причиной вашей неожиданной задержки, можно ли поинтересоваться? Очередные козни Сарумана Белого? – обратился к ребятам приятный голос.

На пороге дома стояла стройная молодая женщина в тёмной широкополой шляпе и длинном платье. Она чем-то неуловимо напоминала Анну, хотя, на первый взгляд, и отличалась от неё высоким ростом, янтарными глазами и копной густых золотистых волос. А волевой подбородок и живые, проницательные глаза вкупе с утончёнными чертами лица выдавали в ней ум и характер, и даже намекали на благородное происхождение.

– Леди Арталиэн. – Уолтер слегка склонился перед ней. – Мы шли самой короткой дорогой.

– Утешьтесь, странники. Долог был ваш путь, теперь отдохните…

– Мы не можем отдыхать, в наших сердцах всегда звучит отголосок моря, мы следуем в Лориэн.

– Отголосок моря! Теперь ясно, почему вы идёте на болота! – Они рассмеялись. – Ну, проходите же. Джон, не стесняйся.

– Джон, это тётя Дженни, мама Лютиэн. Но чаще мы зовём её леди Арталиэн.

– Очень приятно, я о вас уже немного наслышан.

Они поднимались по витой лестнице на второй этаж. Оттуда доносилось пение Лютиэн. В песне говорилось о том, что в сердцах эльфов навсегда поселился зов моря, и когда они поют, в их музыке слышится звук волн.

Поднявшись по лестнице, они вошли в довольно просторную залу, сразу поразившую Джона необычной обстановкой и своей особенной атмосферой. Вместо вездесущих одинаковых обоев на стенах висели большие картины, а рамки их были инкрустированы искусной резьбой. Между ними были укреплены бронзовые канделябры. На окне висело полотно ручной вышивки, оно изображало какую-то батальную сцену. А в дальнем углу комнаты Джон заметил висящий на стене меч. Неужели настоящий?

– Привет, ребята! – Анна приподнялась со своей кровати под балдахином из синего бархата.

– Привет тебе, о Лютиэн, свет очей моих!

Анна улыбнулась в ответ Уолтеру, затем Джону и пригласила их к столу. Стол тоже был не какой-нибудь там «пролетарский кухонный». Три крепкие изогнутые ножки с резьбой, крытые круглой дубовой столешницей. В центре – подсвечник. Они уселись за стол.

– Сейчас мы немного перекусим для начала, – сказала Анна и стала спускаться вниз по лестнице. Джон вновь обратил взор на меч в конце комнаты. Уолтер тихо напевал что-то с закрытыми глазами. «Нет, меч как меч, ну да, настоящий, всё такое, но… почему он меня так привлекает? Начитался я!» – думал Джон. И вдруг его озарила внутренняя вспышка: он стоит, подняв этот меч посреди бескрайнего снежного поля, а вокруг враги! «Бррр!»

– А вот и наш скромный ужин! – вывел его из оцепенения бодрый голос Анны. – Запечённая утка, салат и сок. И, конечно же, лембас! Угощайтесь!

Тут ребята, наконец, вспомнили, что весь день ничего не ели, и принялись уплетать за обе щёки. Анна тоже не отставала от них. Наконец, они насытились, и Уолтер, налив соку, сказал, обращаясь к Анне:

– Сегодня мы идём в Лориэн. Не хочешь составить нам компанию? Я хочу показать Джону то дивное место – волшебную поляну, на которой мы с тобой встретились первый раз.

– В общем-то, я уже готова.

– Отлично! Спасибо за угощение, пора двигаться, – сказал Уолтер и встал.

– Спасибо! – Джон тоже поднялся.

– Джон, возьми! – Анна протянула ему какой-то свёрток. Развернув, Джон увидел, что это такой же отличный непромокаемый плащ, как у Уолтера.

– Я сшила его для тебя, должен подойти, примерь!

Джон примерил. Плащ был в самый раз и хорошо сидел на нём, не жал в плечах, – в общем, то что надо в такую погоду. Тем более, для похода в лес на болота.

– Ох, Анна, не знаю как и благодарить! Он мне как раз!

– Тогда в поход! Идёмте!

Зонты они не взяли – к чему тебе зонт, когда ты в эльфийском плаще? Выйдя на улицу, Джон отметил, что ещё не темно, значит время не так уж много. «Должно быть, доберёмся до леса засветло», – подумал он.

И вот они шли – три фигурки в серых плащах. Шли по безлюдным улицам, мимо закрытых уже лавок и офисов, вдоль невзрачных стен однотипных зданий, тянущихся до самой городской окраины. Снова начал накрапывать мелкий дождик, Джон накинул капюшон. Уолтер протянул ему сигарету, прикурили.

– Мёртвый город… – молвил Уолтер.

– Он уничтожает нас, – продолжила Анна, – мы идём домой, в Лориэн.

– Зов нашего истинного дома никогда не оставляет меня, – Уолтер бросил взгляд на серое небо, – когда-нибудь мы придём домой.

– Но пока наш путь лежит в Лориэн, – Джон решил немного разбавить меланхолию сложившейся ситуации. – Я никогда не был там, но я верю, что он прекрасен!

– Конечно! Мы уже близко, скоро сам всё увидишь! – Уолтер показал рукой на виднеющийся в просвете между домами лес. – Вот он!

Тропинка подвела их к старым большим деревьям, стоявшим как стражи на входе в лесное царство.

– Я тут никогда не был, как-то сложилось, что любил гулять только в парке, – и Джон коснулся рукой влажной коры одного из дерев.

– Этой тропой я пришёл сюда в тот памятный день, – вспоминал Уолтер.

– Я тоже шла этой тропой, но дальше углубилась в чащу и немного заплутала.

– Да, а я просто искал подходящее место для отдыха и бродил пока не нашёл ту поляну. Вообще, странно, как этот лес до сих пор остался в таком почти первозданном виде. Совсем не тронут цивилизацией. Я бы не удивился, если бы тут всё заасфальтировали и построили очередной супермаркет для воинствующих шопперов!

– Не тронут цивилизацией – значит жив и вечно юн! Не за этим ли мы ходим сюда так часто? – отрешённая улыбка слегка тронула прекрасные черты лица Анны.

Джон шёл и дышал полной грудью. Даже после дождя в городе никогда не было такого очищающего лесного аромата как здесь. Сейчас Джон просто отдыхал от всего. Он не думал ни об учёбе, ни о недреманном оке его родителей. Даже померкли на время впечатления от прослушивания музыки вчера вечером, он более не искал своё место в этом мире. Его постоянные мысли, обычно держащие его в напряжении, покинули его. Он просто шёл и радовался – друзьям, лесу, чистому воздуху, шёл и свободно вдыхал истинный, изначальный аромат жизни. Остальные тоже шли молча: Анна любовалась лесом, а Уолтер погрузился в воспоминания об их первой встрече.

Около получаса брели они в тишине сужающимися тропинками, лишь изредка слыша переклички припозднившихся лесных птиц. Деревья и кустарники стояли вокруг сплошной жёлтой стеной, кое-где уже тронутой тленом приближающейся зимы. Наконец, деревья раздвинулись, и Уолтер первым вышел на небольшую, но крайне живописную поляну.

– Вот это место, – сказал он, обводя рукой ковёр из жёлтых листьев. – Располагайтесь.

Анна расстелила на поваленном дереве покрывало, и они уселись на нём. Уолтер достал сигаретку и закурил.

– Вот так я и сидел здесь, тихо играя какой-то барочный мотив, когда неожиданно неземное пение удивительно гармонично вплелось в него, – сказал он.

– Здесь хорошо, – Джон потянулся. – Что-то необычное есть в этом месте. Находит какое-то умиротворение. Думаю, вы неслучайно встретились именно здесь, это место притягивает усталых путников.

– Мне кажется, наша с Уолтером встреча вообще не была случайностью. Как и встреча с тобой. Нет ничего случайного в этом мире, – заметила Анна.

– Да, Джон, – торжественно произнёс Уолтер, – нас ещё ждут великие свершения в области духа! А сейчас, после трудной и долгой дороги полагается подкрепиться! – и он стал доставать из рюкзака припасённые бутерброды марки «лембас».

Пока они перекусывали, незаметно спустилась на землю окутывающая всё темнота. Лес сразу наполнился зловещими тёмными пятнами между деревьев и длинными тенями. Выползла из-за верхушек деревьев почти полная луна, резко выделились на чёрном фоне очертания предметов. Наступила тишина.

– В одной земле, во времена, что были так давно, – затянула тихонько Анна.

– Бродил по долам и лесам я в мерцанье томном звёзд, – подхватил Уолтер тягучим баритоном.

По лесу разлилось ласкающее слух двухголосие. Джон посмотрел на луну на небе, на расплывчатые силуэты деревьев и неожиданно для себя начал негромко подпевать.

– Пленён был дивною красой, но свет тот – не людской, – пропел он вместе с остальными. Потом для него так и осталось загадкой, откуда он знал слова заранее. Этой баллады он ещё не слышал из уст его друзей.

Песнь закончилась, Анна встала и медленно развела руками вокруг.

– Какая прекрасная ночь! Небо совсем расчистилось, ни облачка! – заметила она.

– Да, а как свеж воздух! Аромат хвои просто захватывает моё обоняние целиком. – Уолтер тоже встал с бревна. – Я дышу полной грудью и никак не могу надышаться.

Друзья отправились в обратный путь, напевая ещё одну песнь. Джон тоже подпевал.

– Я восхищён вашими песнями, – сказал он, когда они закончили петь. – Мне никогда не написать такого.

– Если ты сильно возжелаешь этого, Джон, – прозвучал во тьме загадочный голос Анны, – ты сможешь творить то, о чём даже боишься помечтать. Я уверена, нет ничего недостижимого для человека.

– Конечно! Джон, поверь, нет никаких гениев или талантливых людей. Если ты искренне веришь во что-то, ты всегда найдёшь в себе силы и желание осуществить это. – Уолтер выпустил колечко дыма. – И чем сильнее твоя вера, тем более выразительны твои мысли или произведения.

– Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой, – то, о чём вы говорите. Меня с детства загоняли в угол, не давали думать самостоятельно, навязывали свою волю. Но теперь я чувствую, что со мной происходят какие-то перемены, хотя я ещё не понимаю их суть. Но я уже благодарен, что встретил вас, – и Джон улыбнулся во тьме.

– Mae govannen²¹, Арагорн!²² – не сговариваясь произнесли Уолтер с Анной.

– Арагорн?.. – пробормотал Джон.

Добравшись до города, друзья попрощались, и Джон побрёл домой по тёмным улицам в одиночестве. Он снова был переполнен впечатлениями и радостью от встречи с друзьями. Он даже не замечал привычного давления города, в голове его звучали песни, которые пели они в лесу, а сердце согревали слова его друзей, так поддержавшие его. «Если ты искренне веришь во что-то, ты всегда найдёшь в себе силы и желание осуществить это». Джон вспоминал эти слова Уолтера, вспоминал загадочный голос Анны во тьме: «Я уверена, нет ничего недостижимого для человека». «А во что же я верю?» – думал он. Он чувствовал, что нечто новое, а может просто давно дремавшее, уже проснулось в его сердце, но нет этому пока ни имени, ни названия. Луна начала клониться к западу. Джон подошёл к дому. Он был счастлив.

– Да где тебя носит, мы тебя уже чуть ли не искать пошли! – отец Джона, Фред, стоял на пороге их дома. Он явно ждал объяснений.

– Я гулял, папа, – ответил Джон и хотел уже проскользнуть мимо него и подняться к себе в комнату. Но не тут-то было.

– Гулял? – Фред чуть не лопнул от злости и удивления такому спокойному тону сына. – Лесли, – позвал он жену, – Лесли, вот он, вернулся, наш блудный, а ну-ка порадуй его потрясающими новостями!

– Джон, – мама встретила сына под стать отцу – весьма неласково. – Джон, сегодня звонили из колледжа. Говорят, ты прогуливаешь уроки вместе с этим, как его… каким-то Уолтером. Я знаю, ты таким никогда не был, ты всегда рос примерным мальчиком. Мы запрещаем тебе связываться со всякими разлагающими добропорядочного гражданина элементами.

– Мы знаем, зачем он с тобой подвизается! Он хочет научить тебя принимать наркотики, а потом будет требовать с тебя деньги на это! – орал вне себя отец.

– Вы прекрасно осведомлены, – ответил невозмутимо Джон и совершенно спокойно прошёл мимо своего отца. – Общайтесь впредь с директором колледжа, или кто там ещё мог звонить, – бросил он, поднимаясь к себе на второй этаж, – у вас выходит крайне плодотворное общение, а меня забудьте. Эх, мне жаль вас, люди… – и закрыл за собой дверь, заперев её с другой стороны.

Фред совершенно опешил, в первый момент он даже не мог вымолвить ни слова. Потом, опомнившись, орал на весь дом, что «убьёт этого проклятого Уолтера», что «разнесёт его дом на куски», что он из них «дурь-то повышибет» и прочее, прочее… Но Джон уже не слушал. Он надел наушники и погрузился совсем в другой мир, в этот момент он предельно ясно осознал, что потерял родителей навсегда, а самые близкие для него люди – Уолтер с Анной.

Неземные звуки снова влились в него и заключили в свои таинственные, манящие объятия. Джон бродил по волшебным, чарующим мирам, где сказка становится былью, невозможное – возможным, и где нет места земным горестям и радостям. Вне времени и пространства степенно плыл он среди незнакомых созвездий, вдоль лазурных берегов и неприступных гор, над зеленеющими полями и дремучими, непроходимыми лесами. Черепная коробка его будто расширилась, стены тюрьмы его разума отступили, он узрел чистый, не сравнимый ни с чем лучик единого Знания. На короткий миг луч этот озарил всё живое во вселенной, всю жизнь земную, и Джону было дано увидеть тлен всего сущего и ничтожность человеческой жизни со всеми людскими проблемами, счастьями, радостями, горестями и прочими не существующими на самом деле вещами. В этот миг он был ослеплён божественной красотой, по сравнению с которой меркнет всё земное.

И первой мыслью Джона, когда музыка закончилась, было осознание того, как же ужасно живут люди, насколько они жалки и смешны в своих суждениях о так называемой культуре, вере, ценностях. В момент озарения к нему пришла картина огромного копошащегося муравейника, где каждый занят своим делом, работая на благо так называемого общества, – но никто не может поднять голову и увидеть солнце – муравьи слишком пренебрежительно малы для этого. «Но я дотянусь, я увижу! Я создам великие произведения, немеркнущие пред концом мира, они поднимут род людей до небес. И тогда все смогут видеть этот Свет…» Джон наполнился вдруг сладостными мечтами об улучшении мира, ему грезилось, как он строит домики для бездомных собак, как он отдаёт свои последние крохи неимущим. По лицу его текли слёзы, ему казалось, что его жертвенность может спасти мир, – и непременно спасёт, если только он этого сильно возжелает. В порыве Джон схватил карандаш и приложив листок к окну, быстро, почти не думая, набросал в темноте:

Задетый За Живое

Я буду жизнь вкушать

Я буду всё от жизни брать

А вы сидите дальше

В своих картонных коробчонках —

Жевать концентраты

Смотреть телевизор

Не отберёте вы жизнь

Она моя, одна

Я буду жить и наслаждаться

Нас мало, но душой сильны мы

Числом не взять нас

Внутри ведь всё наше богатство

Живёте ради существованья

Продление рода, честь семьи

Но всё равно вам не понять нас

Не услыхать наш животворный глас

И никогда вы не поймёте

Ни листьев предрассветный шум

Ни пенья птиц

Мне жаль вас, люди…

Ведь что для вас осенний лепесток

Парящий нежно по ветру?!

Что ласточка, так ратующая воле?

Манящий клик весных лугов?

И соловьина трель, щемящая родное?

Довольно, написал я стих

И плох, и жалок, и смешон… возможно

Не нужен никому, но мне

И я горжусь стихом, он мой единственный

Запечатлеть посмел прекрасное мгновенье

Коль скоро снизошло мне вдохновенье

Быть может бездарь я

Бунтарь, никчёмыш, пустослов

Но счастлив тем

Что вырвался мой крик остервенелый

Вот вырвался назло вам всем —

Благоразумным, людям дела

Живёт ещё надежда в теле бренном

Зажечь огонь в сердцах окаменелых

Я возвращаюсь в детство

К мечтам и первым воспареньям

Так сладостно лелеявшим мой ум

И снова буду я летать до солнца

И дёргать звезды наобум

Джон лёг в постель, но долго ещё лежал без сна, его немного трясло всем телом, мысли путались. Прошло наверное часа два, прежде чем он усталый, измученный, но блаженный, погрузился в объятия Морфея.

Последний Союз Духа

Прошло три месяца с тех пор как Джон пошёл в колледж и познакомился с Уолтером и Анной. Было начало декабря, стояла мягкая, не ветряная погода, и Джон часто выбирался в лес или парк полюбоваться заснеженными деревьями и полянами. Так он любил набираться вдохновения для своих произведений. За это время он прослушал уже много музыки, которую периодически предлагал ему Уолтер. Больше всего его зацепили Битлз и Пинк Флойд. Под влиянием именно этой музыки стало формироваться новое мировоззрение Джона.

Уолтер постепенно учил Джона игре на гитаре – сначала простейшим аккордам, потом перебору – арпеджио. Никаких нот они не признавали. Джон вообще был далек от классической музыки и времён её создания. В голове его вертелись идеи и лозунги 60-х, эпоха цветов жила в его сердце. Пышным цветком расцветало в нём желание изменить мир, ибо прикоснувшись к красоте мира, Джон уже успел немного познать и души людей и житие их. И видел он, что люди чураются, сторонятся этой красоты, что живут и умирают они по каким-то своим нелепым законам, далёким от путей красоты и истины… Джон уже знал, что делают с теми, кто выбивается за рамки правил, кто живёт так, как не принято в обществе. Да, всё это смахивало на детский лепет, – то, как отбирали его телескоп и потом били его ремнём, но тогда ему это детским совсем не казалось. Вмешались в его мир, попрали его свободу! Приказали делать так, как принято, как нужно, как делали от веку!..

Теперь Джон повзрослел и смотрел на мир уже не так по-детски. Прибавилось забот и обязанностей, а самое главное, пришло понимание, Знание, но оно же суть бремя… А тогда, когда он был увлечён ночными рассматриваниями звёздных скоплений, ещё ничего этого не было. Был только телескоп в руках и звёзды. И больше ничего не было нужно. Он мог разглядывать их целыми ночами. Вот именно как трепетное воспоминание об этом безвозвратном времени он и написал свою первую мелодию. Это был простой гитарный перебор, состоящий их четырёх аккордов под таким же незамысловатым названием «Счастливое Детство». Однако, нельзя сказать, что Джон сильно оплакивал то время – он понимал, что приобрёл за последние месяцы намного больше, чем вообще мог себе представить. И немалую, даже решающую роль в его «пробуждении» сыграли Уолтер и Анна. Конечно, можно допустить, что Джон и без них бы когда-нибудь пришёл к чему-то истинному, изначальному, сам бы добрался, скажем, до Битлз, но как и когда – кто знает…

То, что до поры было сокрыто в нём, проснулось, вылезло из скорлупы на свет белый к вящей радости его друзей и к великому огорчению его родителей, которые, не понимая ровным счётом ничего из того, что происходило с их сыном, – ведь их-то такая «участь» не коснулась, а раз не коснулась, – «мы такого не проходили, нас этому не учили, никто так не живёт, значит это неправильно, в обществе так не принято, это надо искоренять». Но их попытки как-то повлиять на Джона ни к чему не привели. Они натолкнулись на уже начавший проявлять себя характер Джона. Характер, помноженный на зарождающуюся веру. Кто или что сломит такого человека? Поэтому, побившись головой об стену, родители Джона немного успокоились: в конце концов их сын худо-бедно успевал в колледже, ничего криминального не совершал, ну и бог с ним, чем бы дитя ни тешилось. Кроме того, все надежды теперь возлагались на новое «утешение»: нынче ему – по совместительству брату Джона – уже исполнилось два года.

А дружба нашей троицы всё крепла. Часто, практически каждый день собирались они у Уолтера или Анны, разучивали новые песни, слушали музыку, пили чай, смеялись, разговаривали на серьёзные темы. Они были не разлей вода. С Уолтером и Анной Джон был откровенен, он позволял себе обсуждать с ними такие вещи, которые он раньше никогда даже не мыслил говорить вслух в одиночестве. Часто, собравшись втроём на всю ночь у Анны, они при неверном свете канделябров часами обсуждали идеи и музыку 60-х; вдохновляемые картинами тёти Дженни, восторженно погружались в мир «Властелина Колец» и «Силмариллиона»²³; тихонько пели втроём, слушали Битлз, The Kinks, The Searchers, The Animals, The Who и другие команды той замечательной эпохи.

Вместе с радостью новых открытий, Джон познал и страдание. Теперь он смотрел на мир гораздо шире, чем полгода назад. Он видел, что творится с миром – войны, насилие, тоталитаризм, сплошное падение уровня культуры и нравственности. И он переживал всё это, он словно нутром чувствовал боль мира, страдание, стоны Земли, раненной человеческой глупостью. Теперь Джону открылись помыслы большинства живущих на планете, они были просты до безобразия – самосохранение, продолжение рода, обустройство собственного быта, накопление богатств на безбедную старость и прочее. Как он ни старался, так и не смог осознать и принять он чаяний этих людей. Да, возможно, то, чем они жили, было вещами важными, но как можно жить, сознательно отказываясь от всего прекрасного, созданного природой и людьми? Жизнь ли это, или только обозначение, биологический признак принадлежности к миру живых? Джон жалел людей, он начал верить, что своим творчеством и самопожертвованием разогреет холодные сердца, и разгорится тяга людская ко всему прекрасному. Часто ночами скорбел он о людском духе, так просто поддавшемся мнимым, примитивным радостям жизни. Гуляя вдоль заполненных транспортом городских улиц и направляясь к Рибблтонскому парку, Джон размышлял о том, что люди создали дома из бетона и камня, машины из стекла и металла. Наукой открыты многие законы физики и химии, человеку практически подвластна материя. Триумф человеческой цивилизации – города, машины, самолёты, корабли, электронно-вычислительные комплексы – Джон поднимал взгляд к небу, к этой прозрачной непостижимой синеве, – и понимал, насколько искусственны, далеки от природы все эти достижения. Холодное зимнее солнце и глубокое, прозрачное, бездонное синее небо. Как могут все эти созданные человеческим умом вещи заменить первозданную, нетронутую тленом дивную красу, так щемящую сердце и пробирающуюся в самые потаённые уголки души? Джон многое отдал бы за кусочек того зимнего неба, за возможность чувствовать его и быть ближе к нему. Ему и нечего было отдавать, всё материальное для него почти перестало существовать. Постоянными его спутниками стали теперь ожидание чуда и горечь невосполнимой утраты, неизлечимой временем. Страдания за мир переносились им как собственное горе, словно это горе растянулось во времени и происходит для него здесь и сейчас. И каждый день приближал что-то важное, светлое, Джон чувствовал приближение долгожданного исцеления для мира. Он не просто верил в чудо, он точно знал, что скоро оно произойдёт и мир преобразится. И отдавал все свои внутренние силы для скорейшего осуществления этого деяния. Исчезнут боль и страдание, старение материи, люди уверуют в любовь и станут ценить друг друга. Канут в лету и останутся только на бумаге человеческие пороки, долгие тысячелетия мучившие род людской. Мир навсегда преобразится и войдёт в новую стадию развития – Эру Любви.

Таковы были мысли Джона в то время, и он не был одинок в них. С ним были его верные друзья, полностью разделявшие его чаяния.

Как-то в начале декабря, когда наконец ударил первый настоящий морозец после продолжительной мягкой осени, Джон, Уолтер и Анна собрались у неё дома на втором этаже. Ярко пылал камин, звучала гитара, лились песни. Тётя Дженни рассказывала ребятам разные интересные истории. Больше всего их, конечно, занимало то, что её детские годы пришлись на так любимые ими шестидесятые.

– Помню один раз мы с подружками, – рассказывала она, – тайком пробрались на концерт битлов. Родители не пускали нас, мы были ещё малы по их меркам. Ну где-то в вашем возрасте или чуть старше. В то время каждый слышал или хотя бы знал про Битлз. Слышали их песни и мы, по радио, например. Но когда мы оказались на их концерте, и Джон с Полом выдали «Paperback Writer», со мной что-то случилось. Вокруг стоял дикий визг и шум, все орали не помня себя, особенно девчонки. А я застыла как вкопанная, я просто остолбенела. Мне показалось, что Джон смотрел на меня, когда он пел и играл на сцене. Я даже на какое-то время перестала слышать шум вокруг и всё смотрела на Джона, а слова и музыка словно проходили через самые потаённые уголки моего «я». Тут песня закончилась, возникла пауза, и произошло что-то невероятное. Хотя я стояла относительно далеко от сцены, я почувствовала, что Джон посмотрел мне в глаза и его голос сказал во мне: «Я знаю, как нелегка твоя ноша! Но я верю в тебя, Дженн! Мы победим!»

– Это неспроста, всё так и есть, тётя Дженни, – тихо произнёс Уолтер.

– Я так и знал, – медленно проговорил Джон и на глазах его выступили слёзы. – Дело Джона живёт в наших сердцах. Пусть же никогда не померкнет этот огонь, что движет вселенными!

Повисла тишина, слышно было лишь завывание вьюги за окном и потрескивание камина, скудно освещавшего полные решимости бороться до конца лица людей. Анна, до этого молча слушавшая рассказ мамы, поднялась и громко, с достоинством произнесла:

– Отныне мы будем именоваться «Последним Союзом Духа»… ибо тот, кто наделён даром предвидения, знает, что мир близится к концу. Поэтому мы дерзновенно предпринимаем последнюю, отчаянную попытку возрождения Духа!

Поднялся и Уолтер:

– Да будет так!

Все кто находились за круглым столом, медленно встали, и взглянув друг на друга, протянули руки скрепить этот союз. В этом момент, совершенно неожиданно послышался чей-то голос с лестницы, ведущей с первого этажа в зал Анны:

– Мир Дому светлой Лютиэн Тинувиэль, пусть вечно сияют эти чертоги! – и на входе в зал неожиданно для всех появился дядя Чарльз. – Я спешил специально для того, чтобы скрепить Союз с вами! И все они соединили свои руки воедино, а Анна произнесла над этим «Да пребудут с нами Силы!»

– Папа, как ты здесь оказался? – первым опомнился Уолтер.

– Всё по порядку, сынок. Вы же угостите чаем уставшего путника, так спешившего и боявшегося опоздать к заключению Союза? – дядя Чарльз улыбнулся.

– Дядя Чарльз, вы знали о том, что готовится? – спросил удивлённый Джон и перевёл взгляд на женщин, надеясь хоть что-то прочитать по их лицам. Но тётя Дженни в этот момент стояла с опущенной вниз головой, густые пряди волос оттеняли её прекрасное лицо. Лицо же Анны-Тинувиэль оставалось непроницаемым. Она сказала:

– Законы эльфийского гостеприимства подсказывают мне, что нетактично так сразу наваливаться с вопросами на усталого и голодного путника. – Джон с Уолтером переглянулись. – Дядя Чарльз, присаживайтесь к нашему круглому столу, будьте как дома, берите угощения, пусть дух ваш найдёт здесь отдых.

Дядя Чарльз слегка поклонился дамам, присел за дубовый стол и принялся за угощения.

– Я заглянул в Зеркало Галадриэли²⁴, и узрел там, что вы собрались на Белый Совет²⁵, и поспешил сюда! – сказал он.

Тётя Дженни подняла голову, улыбнулась, и отбросив прядь волос назад, произнесла:

– Не всякая тайна остаётся в тени, покуда стоит этот мир. Во всяком случае, между участниками Союза никаких тайн быть не может! – в этот момент все в ожидании воззрились на неё. – Чарльз, конечно, не случайно оказался здесь в этот торжественный момент, мы с дочерью моей Лютиэн предвидели это задолго до сегодняшнего дня. – Она улыбнулась. – Я хочу сказать, что некоторые из вас ещё не всё знают, хотя другие прекрасно осведомлены. – Она посмотрела на Анну, та ответила мимолётным подмигиванием. – Я и дядя Чарльз давно уже дружим, и, признаемся вам, общаемся мы не только телепатически – через Палантиры²⁶. Просто не хотели раньше времени посвящать вас во все тонкости.

– И ты всё это знала, и ничего не сказала мне? – удивлённо спросил Уолтер у Анны?

– Всему своё время, милый Берен, и вот, как видишь это время пришло, теперь и ты знаешь, – отвечала она.

– Ай да отец! Я рад за вас, рад, что ты с нами. Я давно думал, что тебе всё это близко, просто ты как-то не очень распространялся на эти темы со мной.

– Вы вот всё воспеваете свою встречу в Лориэне, – обратился дядя Чарльз к своему сыну и Анне, – а между тем, наша встреча с Дженни тоже произошла при весьма романтических обстоятельствах.

– Расскажи же нам, дядя Чарльз.

– Однажды я испытал странное чувство. Мой обычный будничный покой был нарушен, но не внешними факторами, а чем-то изнутри. Словно забрезжил призывно маяк далеко за бескрайними туманными водными гладями, меня объял нежный шелест волн, и в сердце тихонько закралось желание идти туда, откуда из неведомой дали пробивался слабый лучик маяка. И вот, сам не ведая того, я вышел из дому и шёл лишь на этот зов, позабыв про время и пространство, не чувствуя проливного дождя на улице; я брёл меж безликих прохожих и одинаковых зданий, и видел перед собой лишь тот луч. Долго ли продолжались мои одинокие скитания, я не могу теперь воспроизвести в памяти. Наконец, я почувствовал себя входящим в подъезд какого-то старинного здания, каких немного сейчас осталось в нашем городе, белые колонны и балюстрады с балясинами, парчовые ковры и канделябры окружали меня. Ощущение маяка было очень сильным во мне в тот момент, я знал, что он где-то рядом. По стенам тянулись ряды удивительных картин, отображающих самые прекрасные и величественные видения, когда-либо посещавшие меня. Но ни у одной из картин я не остановился: я знал, что сделаю это позже, ибо я искал одну, ту, что предназначена мне. И вот весь мой взор заслонила и полностью захватила огромная картина – бескрайняя иссиня-бирюзовая водная гладь и далёкий парусник на горизонте. Мне показалось, что от него исходит неземной свет. Я стоял и вглядывался в этот корабль-мираж на грани горизонта, казавшийся крохотной точкой. И я почувствовал, что приближаюсь к нему; вот я уже различил, что свет исходил не прямо из него, а из-за него, и взглянув сквозь белоснежные паруса, взгляд мой пересёк корпус корабля и нос в форме лебединой шеи с клювом; я потянулся за лучом дальше, постепенно поворачивая голову, миновал рамку этого мира-картины и увидел… Я узрел источник того дивного света – то были глаза Арталиэн Анориме, стоявшей рядом. И эти глаза сказали мне:

– Приветствую тебя, о, Чарльз Мореход! Тот свет, что был тебе путеводной звездой, исходит не из глаз моих. Он лишь проходит чрез них, беря начало в недостижимых далях. Свет этот был маяком тебе, он привёл тебя ко мне, ибо открыто мне, что Путь наш к тому свету отныне лежит вместе.

– О, лучезарная Арталиэн, я построю прекраснейший из всех кораблей, и вместе, на нём, мы будем вечно плыть к тому свету. Ибо это открыто и мне, Чарльзу Мореходу.

– В то время в этом особняке проходила выставка моих картин, вот одна из них – с парусником на краю горизонта – и притянула Чарльза Морехода. Я чувствовала, что это особенная картина, но до поры не могла назвать причину. Вообще же, – и тут тётя Дженни загадочно посмотрела на Джона, – многое изменилось с тех пор, как Уолтер познакомился с Джоном. Я предчувствовала перемены, но не могла сказать, когда именно они начнут происходить. Джон был их вестником, той первой ласточкой, радостно огласившей вешние поля… я вижу, его ждёт высокая судьба. Пойдёмте, я покажу вам эту картину.

Они спустились на первый этаж, прошли гостиную и вышли в другой просторный зал, размерами превышающий даже залу Анны. Здесь было огромное множество картин – они были развешаны на стенах, стояли на полу, в углах. Большие резные окна окаймляли тяжёлые синие портьеры, а посреди комнаты стоял мольберт.

– Прошу сюда! – тётя Дженни подвела всех к одной из картин на стенах. – Вот он, Фрегат Последней Надежды.

Джон стоял как заворожённый. Он соединился с этим светом, исходящим из-за горизонта и потянулся к нему. И море на картине внезапно ожило, и он услышал зов его. Закачались пенистые барашки волн, отливая ослепительной бирюзой, и солнечные блики заиграли на них, замерцал призывно маяк из-за края мира. И Джон потянулся к нему. Но над бескрайним океаном разнеслись вдруг пронзительной болью четыре ноты²⁷, проникшие в самые глубинные кладовые его сознания – и они позвали его обратно. И понял Джон, что то был не его Путь и возвратился в мир людей. Он был очень взволнован, слезинка стекала по его щеке, он судорожно вздохнул и встретился взглядом с Арталиэн.

– Не печалься о том Пути, – тихо произнесла она, – что не можешь разделить. Ты тоже идёшь туда, но у тебя своя дорога, и кто знает, сколько ещё великих свершений ждёт тебя здесь, по эту сторону мира.

Они осмотрели другие картины в зале, после чего тётя Дженни предложила всем пройти наверх – пришла пора подкрепиться добрым чайком. За круглым столом было уютно, аппетитно смотрелся пирог, приготовленный хозяйкой. В камине гуляло весёлое пламя, Анна расставляла чашечки. Большой самовар возвышался на столе и пыхтел словно котёл старого паровоза. Чудная картина…

– Пирог превзошёл все мои нескромные ожидания, леди Арталиэн, он великолепен, – и довольный Уолтер потянулся за очередным кусочком.

– Да, Уолтер прав. Давненько мне не приходилось пробовать такой славный каравай! – дядя Чарльз тоже был благодушно настроен. – Ну ещё бы: секреты эльфийской кухни раскрывают не каждому!

– А в чём же будет заключаться наш новый Союз? Что мы будем делать? – Джон всё ещё не пришёл в себя после его видений с парусником на картине. Ему пока было не до пирога, пусть и испускающего столь аппетитный запах.

– Мы будем делать то, что подскажут нам наши сердца, – ответила Анна.

– Я вижу страдание, любовь и веру в наших сердцах, – сказала тетя Дженни, – покуда они бьются, для мира всегда будет надежда. Пока есть на земле сострадающие, способные откликнуться на крик о помощи – от кого бы он не исходил, пока есть те, кто способен на ответные чувства, жертвенность, кто живёт возвышенно, кто постоянно ищет чего-то, пока есть истинно живые, не успокоившиеся – последние искорки на вселенском пепелище веры, титаны духа, держащие небо, – мир не рухнет во мрак безвременья и род людей выстоит.

– Пусть же не дрогнут наши сердца даже пред лицом неотвратимого конца мира, ибо пока есть хотя бы один из нас – священный пламень не угаснет! – По щеке Джона катилась горячая слеза и он дрожал. Никогда ещё он не испытывал такого сильного состояния веры.

– Надежда зажглась, – молвила Анна.

Дядя Чарльз и Уолтер тоже были под впечатлением момента и сидели недвижно. Тётя Дженни подошла сзади к Джону, и обняв за плечи, положила ему на тарелку кусочек торта.

– Кушай, – произнесла она, этот волшебный пирог придаст тебе внутренней силы.

Джон возвратился домой под самое утро. Серыми пустынными улицами пробирался он через город в этот предрассветный час. Он чувствовал себя совершенно лишённым сил, но усталость эта была приятной. Что-то важное свершилось в этот день. Что-то такое, что сложно описать словами, но зато прекрасно чувствуется и без них. Это был следующий важный шаг в его жизни. Джону хотелось как-то закрепить сегодняшний день, придя домой, он собрался было послушать что-нибудь на сон грядущий, но на это не доставало сил. Он выключил свет, разделся, лёг в постель, и взяв с собой карандаш и бумагу, быстро начертал в темноте:

Воспарим с ночных полей от спящей сытости подальше

Рванём мы к свету на восток

Пора искать нам наш исток

Поднимемся под самые невидимые звёзды

И там, плывя по небосводу вслед за северной звездой

Увидим лучезарный наш рассвет

За мимолётной алой пеленою

И вдруг, свободу истую обрекши

Наш дух воскликнет:

Не нужно мне темницы бренной – тела

Родные братья, что ушли уж все наверх

Возьмите и меня вы в вечность незабвенну

И Джон, усталый, измождённый, но счастливый заснул с блаженной улыбкой на устах. День был прожит не зря – первый день его новой жизни.

Проснувшись, Джон заглянул в календарь – было двадцать первое декабря. «А ведь Новый Год совсем подступил! Я чувствую его дыхание!» – подумал он. В детстве, лет до восьми, когда Джон был ещё обычным ребёнком, он очень любил этот праздник, и с отцом, мамой и бабушкой они всегда отмечали его дома. И тогда ещё не замечал он фальши на их лицах, он воспринимал этот праздник как огромную радость, как нечто важное. И думал, что это истинно для всех, кто его отмечает. Ему не нравились другие праздники – дни рождения, Рождество. Даже каникулы не приносили ему столько чистой радости, сколько Новый Год и его ожидание. Джон за два месяца до праздника придумывал как и где он будет развешивать гирлянды, сам вырезал из бумаги и раскрашивал различные украшения. А потом, когда подходило время наряжать ёлку, он доставал все ёлочные игрушки – их было много, – развешивал, примерял, менял местами, создавая причудливые узоры из них. Затем новогоднее древо оплеталось проволокой с лампочками. И вот, когда всё было готово, Джон выключал свет и подолгу в темноте любовался завораживающим миганием разноцветных лампочек… Джон с тоской выглянул в окно и вздохнул. Теперь-то он знал, что это всего лишь традиция, условность, как и почти всё, чем живут люди. И нет в этом для них никакой истинной радости – одна лишь привычка делать то, что делали все люди испокон веков. «Да это какая-то болезнь! Какая-то заразная бактерия, поразившая почти всех на планете», – невесело думал он – «да они и не живут более, они живые лишь по привычке». И ему как наяву вспомнились лица его родителей в один из последних отмечаний нового года. Важно-весёлый папа при неизменном бизнесменском пиджаке – глава семейства. Строго одетая мать, причёсанная, выхоленная бабушка. И все они одинаково улыбаются, и лица вроде бы светлые, радостные… но чего-то не хватает. Как будто они и сами чувствуют, какая всё это фальшь – салаты, шампанское, одинаковые тосты, увеселительное шоу по телевизору до утра. «Да это не люди, это роботы! И вот эта зараза расползлась и поразила уже всё человечество». И вдруг взору его предстал парусник с картины Арталиэн и Джон окреп в вере своей: «Но мы отразим её! Плечом к плечу, мечи наголо! Братья и сёстры, на смерть за истинную жизнь!». И уныние Джона отступило, взор его вновь загорелся – словно накануне, в кругу близких ему людей. Он снова посмотрел в окно на заснеженные поляны и деревья – как красиво! «Сегодня нужно непременно отправиться на прогулку в парк!» – подумал Джон и стал собираться к Уолтеру – они условились встретиться с утра.

Уолтер уже поджидал его у ворот Рибблтонского парка, покуривая и напевая что-то.

– Привет, Уолтер!

– Привет, Джон! А ты более-менее бодренький, как я погляжу. А то вчера расчувствовался, я уж думал, будешь сейчас снова помятый как после своих ночных бдений с Пинк Флойд, познакомил тебя с ними на свою голову. – И он схватился за голову и состроил такую притворно-строгую гримасу в стиле их учителя по математике, что Джон сразу понял, что всё это шутка от начала и до конца и засмеялся. И решил ответить тем же:

– Зато ты узнаваем за сто вёрст: волосы растрёпаны, цигарка в зубах, весёлый мотив на устах, широка пролетарская волосатая грудь, ничего святого!

– Но-но! – широко осклабился Уолтер. – Зато ты прямо первая эманация Единого! То-то я всё смотрю на тебя, и думаю, ба, что за знакомые черты! Так вот оно что! – и друзья дружно заржали и обнялись.

– Тсс, – проговорил наконец Джон, – не спугни деревья, мы же пришли проведать их, а не мешать им наслаждаться тишиной и покоем зимнего леса.

– Да, а взгляни, как красиво лежит снег на веточках. На каждой, даже самой маленькой – тонкая снежная линия, маленький, но необходимый штришок на огромном полотне. – Уолтер восторженно показывал по сторонам.

– Точно!.. – Джон был поражён. Он шёл и молчал, всё вглядываясь в эти нерукотворные узоры, сплетающиеся в причудливом танце в бесконечное полотно. И ему страстно захотелось отразить, запечатлеть это в каком-нибудь стихе или даже мелодии. Но об этом он пока не стал говорить Уолтеру, слегка опасаясь его бестактных выходок. Хотя эти уколы в большинстве и были «беззубыми». Они продолжали идти молча, и Джона всё больше захватывало наваждение, что он сливается с этим снегом, он где-то внутри, он чувствует его как живого.

– Джон! – окликнул его Уолтер, видя что друг ушёл в себя. – Джон, есть ли какие-нибудь идеи насчёт скреплённого вчера Союза?

– Ты знаешь, мысли, конечно всегда есть, но серьёзно я ещё не подходил к этому вопросу. Надо посоветоваться с мудрыми.

– Это да. Но я могу тебе сказать, что мы можем сделать и своими силами, даже вдвоём, без остальных сил Союза.

– Это что же? – спросил несколько удивлённый таким поворотом дел Джон. – Уж не хочешь ли ты предложить расклеивать листовки с бунтарскими призывами? – добавил он и улыбнулся.

– А что, это мысль! – Уолтер отнёсся весьма серьёзно, хотя и лёгкая ирония играла на его губах. – Но пока что нет. Я предлагаю тебе серьёзно подойти к созданию группы. Представляешь, что мы могли бы сотворить вдвоём?!

– Да, было бы очень здорово. Но… что я могу сочинить, я же не Леннон, не Уотерс, не Дилан. Каков тогда будет мой вклад?

– Джон, ты меня поражаешь! Откуда столько неверия вдруг, если я своими глазами вчера видел твоё лицо, когда леди Арталиэн произнесла пламенную речь! Твоя вера и решимость были видны издалека. Что случилось?

– Да, мои чувства были искренними. Они и сейчас таковы. Но вот если бы я уже был великим музыкантом, если бы многие мои работы признали заслуженные мастера, у меня был бы громадный опыт в сочинении, как у тебя, например…

Но он не договорил – Уолтер просто взял и толкнул его в снег и начал там бесцеремонно валять!

– Что за чушь! Какие ещё, к дьяволу, «признанные», какие «заслуженные»! Они для нас вообще никто не существуют! Забудь! Ты – великий гений, здесь и сейчас. – Он немного успокоился. – Я… скажешь тоже. Просто я не боялся взяться за гитару, не испугался поверить в свои силы, что да, я – могу!.. Вставай! – И он помог подняться другу. – И не обижайся, плиз, что тебя в снег толкнул…

– Да я и не обиделся, – сказал повеселевший Джон. – Освежился, как раз умыться сегодня забыл. Да и вообще, надо теперь всем рекомендовать снежные ванны – хорошо всякую засевшую в голове дурь вышибает!

– Значит, теперь ты уже не так неуверен в своих силах, как до принятия лечебной ванны? – весело съязвил Уолтер.

– Эффект просто чудодейственный. Мы идём играть немедленно!

– Отлично, а то я всё думал найти себе оправдание, чтобы не ходить в колледж!

– По-моему, можно найти тысячу оправданий, чтобы не ходить туда, но ты нашёл всем оправданиям оправдание! – сиял улыбкой довольный Уолтер.

И они на радостях затянули «Good day sunshine»²⁸. А погода стояла действительно отличная – на небе ни облачка, лёгкий морозец, и ослепительно сверкающий повсюду снег. Допев, ребята снова пошли молча. Слышно было только хруст сугробов под ногами. А лес стоял притихший – ни звука не исходило из сердца его: ни пения птиц, ни треска ломающихся веточек под заячьими лапками. Хотя, какие там зайцы…

– Гляди, Джон, мы никого не разбудили своей песней! Лес совсем притих.

– Да он таким и был до нашего прихода. Но ничего, нашими песнями мы разобьём глухую стену тишины и отчуждения в этом мире, и мир снова станет прекрасен, как сразу после сотворения!

– Это действительно самое дельное из того, что мы можем. По крайней мере, я пока больше ничего не вижу путного.

– Я тебе сегодня сыграю свою последнюю мелодию, недавно придумал. Называется «Под Сугробами Безвременья».

Уолтер, услышав название, совершенно театрально завалился пластом на спину в глубокий сугроб и оставшись лежать, произнёс оттуда:

– Совершенно бесподобно! Какая образность! А ты ещё говоришь, что ничего не можешь сочинить.

Джон помог другу подняться и ответил:

– Да, название мне тоже нравится, но ты ещё не слышал саму мелодию. Если бы она была такой же впечатляющей как и название…

– Уф, – Уолтер отряхивался. – Я уверен, мне понравится! Уже даже одно это название вдохновляет меня на что-то.

– Слушай-ка, а расскажи, когда и как ты начал играть на гитаре? Что-то ты мне ещё не рассказывал этого.

– Ну, то что в моём доме и до и после моего рождения играла музыка Битлз – ты знаешь. Заслуга отца в том, что я так рано приобщился к настоящему. Если бы не он, кто знает, кем и чем бы я сейчас был… Так вот, раньше он любил подбирать песни битлов и других групп на гитаре. Потом наигрывал их, даже есть старые записи, где он поёт «I’ll Follow the Sun», «There’s a Place»²⁹ и другие вещи. У отца была Фендер Стратокастер…

– Ого! И где же она сейчас? – удивился Джон.

– Дома, я на ней иногда играю, просто у меня период увлечения акустикой. Поэтому ты ещё её и не видел. Я её в шкаф убираю.

– Да что же ты не говорил, это ж такой инструмент!

– Да потому что ты постоянно так погружен в себя, что мало чем интересуешься! – передразнил друга Уолтер.

– Ну ладно тебе, рассказывай дальше.

– Отец показал мне гитару ещё когда я и ходить-то не умел. И ради интереса дал мне её подержать – так он рассказывает, я-то этого не помню конечно.

– И как, сразу пришлась по вкусу?

– Его больше всего поразило то, что я сразу правильно взял её в руки. На что он мне тогда и заявил, что Хендриксом или МакКартни мне не быть!

Джон отстранённо улыбнулся. Его снова потянуло в снежную паутину.

– Через несколько лет отец научил меня первым простым аккордам, – продолжал Уолтер, – а когда мне исполнилось семь, он подарил мне акустику. Я продолжал разучивать песни, придумывал свои первые простые мелодии. Потом как-то раз… Джон, ты меня слушаешь?

А Джон плыл в просторах своего воображения. Ему чудилось, что деревья – это Атланты, раскинувшие свои ветви-руки к небу, подпирающие и не дающие упасть на землю чему-то последнему светлому, не тронутому ещё земным тленом, что осталось там, где-то в запредельной выси.

– Джооон! – прорвался в его видения голос Уолтера. – Да что у тебя сегодня за сплошная «психоделия тудэй»³⁰? Очнись же! И для кого я только рассказывал?! Пойдём уже ко мне, порепетируем наконец!

– Вот она, легендарная Фендер Стратокастер! На ней играл ещё мой отец много лет назад. – Уолтер достал из шкафа обещанную к представлению гитару. Фендер был тёмно-синий, лак блестел почти как новенький. В паре мест виднелись незначительные царапины.

– Вот это вещь! Можно я немного поиграю? – спросил Джон.

– Играй, конечно. Давай к комбику подключу.

Пока Джон распробовал новую гитару и её звучание, Уолтер наигрывал на акустике различные мелодии. После акустической гитары ему показалось неудобным, что гриф слишком узкий, струны близко друг к другу и к самим ладам.

– Давай поменяемся. Я сыграю тебе на акустике свою новую вещь, а ты возьми Фендер. – Предложил он.

– Держи, – Уолтер протянул Джону акустику. – Я сейчас вернусь, надо бы чайку поставить. Ты ведь тоже не успел позавтракать?

Джон подумал, что вопрос был чисто риторический. Что с этим колледжем успеешь… С колледжем?!

Акустическая гитара привычно легла к нему в руки – хотя он и играл-то на ней только с недавнего времени, – с тех пор, как познакомился с Уолтером. Джон задумчиво перебирал струны, слушая как Уолтер что-то напевает внизу, на первом этаже, и наверно возится с чайником, достаёт конфеты или делает бутерброды… И вдруг на него снова нашло видение дерев из леса. Снежные великаны, величаво подпирающие небо и мёртвая тишь вокруг. Героические титаны духа, без которых погибнет всё то, что так ему дорого – оно держится только на них… И у Джона сама по себе вдруг начала складываться величественная мелодия. Но вот вернулся Уолтер с подносом и чашечками, с вкусно пахнущей яичницей, бутербродами, и Джон отложил гитару.

Они быстро перекусили, согрелись чайком, и Джон предложил Уолтеру послушать обещанную ещё в лесу вещь. Уолтер согласился и устроился поудобнее в большом кресле. Джон начал играть. Мелодия была не длинной и её можно было закольцевать – чтобы получалась бесконечная петля. Это и заметил Уолтер:

– Я же говорил тебе, что мне понравится. Это потрясающе! В твоих мелодиях чувствуется какая-то неординарность, собственный почерк, пусть они пока и не очень сложные. Слушай! А давай-ка я попробую наиграть на неё соло? У тебя же нет к ней соло? – И, подключив электрогитару, добавил: – Надо их состроить. Дай-ка «ля».

– Чего дать?

– Первую струну давай!

– А! Так бы и говорил, не хочу я все эти «ля» знать.

– И правильно, будешь их учить, ничего больше не придумаешь! Это я просто выпендриться решил, типа я ноты знаю. А я сам ничего почти не знаю и прекрасно без них обхожусь!

Они состроили гитары и попробовали сыграть.

– Играй её по кругу, не останавливайся, – предложил Уолтер. – А я попробую солировать.

Они некоторое время играли. Уолтер играл соло, иногда перемежая это с проигрыванием бас партии.

– Нет, а всё-таки, какое точное название ты придумал. Мне так и представляются глубокие-глубокие сугробы. Сугробы безвременья. И все мы тонем в них… – задумчиво проговорил Уолтер и отложил гитару.

– А мне представляется, как мы с тобой гордо стоим посреди бескрайнего поля, и сверху нескончаемыми потоками сыплется на нас этот снег. И вот уже вокруг нас целые сугробы, мы окружены и обречены, но мы не сдаёмся и не позволяем этой нечисти безвременья засыпать наш невозможный островок жизни посреди мёртвого мира, засыпать нас с головами и сровнять с землёй, чтобы никогда не осталось о нас памяти ни на земле, ни на небе во веки вечные до самого конца всего сущего!..

– Тому не быть! – Уолтер встал. – Мы будем биться насмерть плечом к плечу, брат мой. И отстоим Свет.

Они встали и взглянули друг другу в глаза. Повисла торжественная тишина. Настала редкая минута, когда Уолтер был с Джоном с глазу на глаз – и при этом абсолютно серьёзен. Он произнёс, положа руку на сердце:

– Я клянусь, что до последнего вздоха буду защищать всё то, что нам дорого. И я готов отдать жизнь за мою веру в то, что мы изменим мир.

– Я клянусь, что отдам свою жизнь во имя изменения мира, я отдам всё, лишь бы частица изначального Света коснулась людей, – отвечал Джон также с рукой на сердце.

– Ну а я, – послышался с лестницы голос дяди Чарльза, – клянусь в том, что готов следовать за прекрасным взором Арталиэн Анориме куда угодно! А также в том, что вы так радуете нас, юные джентльмены! Мужская половина Союза в сборе!

– Отец! – засмеялся Уолтер, – у тебя талант приходить точно в самые торжественные моменты!

– Да, – ответил дядя Чарльз, – я ничего и не знал о вашей встрече, я только возвратился домой. Я полагал, вы навещаете всё ещё никак не идущего на поправку и так скорбящего об отмене занятий профессора математики!

Разразился дикий хохот. После такого ответственного момента внутреннее напряжение само ищет выход, и выход был найдён!

– Бедный профессор! У него такой жуткий кашель, – и Уолтер стал изображать этот кашель профессора, сгибаясь пополам, но не удержался на ногах и рухнув на пол, покатился по нему.

– Уолтер, жажда знаний доведёт тебя до болезни! – и Джон, прыснув, осел на пол. Дядя Чарльз смеялся басовитыми раскатами, завалившись в кресло. Выплеснув энергии, они немного успокоились и дядя Чарльз, обтерев лоб платочком, ибо тот вспотел, сказал:

– Вот она, моя старая гитара! – и взяв её в руки, сыграл несколько нот. – Настроена. Давайте немного поиграем. И сам отвечая на свой же призыв начал играть и запел приятным баритоном:

– Walter, remember when the world was young…³¹

Джон был очарован музыкой и словами. Никогда ещё он не слышал такой удивительно простой, но столь живой, закрадывающейся вовнутрь песни. Разве что у битлов. Но у битлов всегда всё такое чёткое, и вокалы на высоте. А тут так тихо, так мило. Хотя, он ещё не слышал оригинал. Да он вообще ещё, чёрт побери, не знал, чья это песня!

– Скажите, дядя Чарльз, – обратился к нему Джон, когда тот закончил играть, – а чья это песня?

– Тебе, я вижу, понравилось?!

– Очень, просто расчувствовался. Сейчас такой музыки уже нет. Готов спорить, это что-то из 60-х годов.

– Ты угадал, – ответил дядя Чарльз. – Это группа The Kinks, песня называется «Do You Remember Walter?»

– Ах, вот оно что. Как же это я их до сих пор не удосужился послушать. Мне же Уолтер говорил про них.

– А это потому что тебя за уши не оттянуть от твоего Пинк Флойду! – и Уолтер достал с полки пару дисков. – На, держи. – Это их самые сильные альбомы – Something Else и Village Green Preservation Society. Тут как раз есть эта песня, послушаешь.

– Спасибо, теперь-то уж точно послушаю.

– Отец, Джон сыграл мне свою мелодию, меня поразила её образность. Называется «Под Сугробами Безвременья». Это как раз после неё мы так тут торжественно клялись… проняло меня. Сыграй, Джон! – попросил Уолтер.

– Ох, захвалил. Ну давай, попробую… Передай мне акустику… ага, спасибо. Джон начал медленно, проигрывая каждую ноту, вкладывая что-то в каждый звук. И композиция зазвучала в полную силу.

– Это действительно очень образная вещь. Так и представляется это безвременье. Кругом поля и леса, и идёт снег, не останавливаясь ни на минуту, ни днём, ни ночью. Он уже накрыл всё однообразной белой пеленой. А под снегом теплится жизнь, неистовая, истинная жизнь! Наперекор, вопреки, несмотря на. И когда-нибудь ледяные покровы падут. И возродится Пламень, и отступят снега.

– Благодарю вас, – склонил Джон голову, неужели эта простенькая мелодия действительно не так плоха, как мне кажется?..

– На самом деле, Джон! – ответил Уолтер.

– Ребята, пора бы нам пообедать, ведь вы верно проголодались? – и дядя Чарльз вопросительно осмотрел всех.

– Да, мы ещё в парке гуляли, отличная погода, между прочим.

– Пойду, приготовлю чего-нибудь перекусить. На такой пир, как у леди Арталиэн, конечно не надейтесь, но всё же. Нам есть что обсудить за обедом.

Дядя Чарльз стал спускаться на первый этаж, ребята расслабленно полулежали в креслах и молчали. В это полуденное время, когда ярко светило солнце за окошком и пели птицы, так хотелось просто поваляться после стольких утомительных дел и разговоров! Но они были довольны сегодняшним днём, а ведь ещё предстояло обсудить что-то за обедом – дядя Чарльз просто так не стал бы их раззадоривать – значит, предстоит что-то интересное.

– А вот и я! – дядя Чарльз поднялся наверх, неся с собой обед. Они сели за стол, разложили приборы и начали трапезу.

– Вкусно? – спросил дядя Чарльз. – И, видя, как ребята уминают за обе щеки, продолжал: – Я хотел вам напомнить, что скоро Новый Год, и можно отметить его всем нашим Союзом, если у вас, конечно, нет своих планов на это замечательное время.

– Конечно нет! – ответили Джон с Уолтером хором.

– Тогда предлагаю вам подготовить концерт! Как вы на это смотрите?

– Я – за! – обрадовался Уолтер.

– А я… – Джон растерялся. – Я играть не умею, песен не знаю. Да и вообще только подпевал всегда.

– Джон! Но мы же можем сыграть там Кинкс! Тебе же так понравилась та песня. И она не сложная, я научу тебя.

– Ты уже умеешь её играть? – удивился Джон.

– Я примерно с десяток их песен могу сыграть.

– Ладно, только не просите меня играть «Под Сугробами…», вот это уж точно будет излишним.

– Напротив, это-то и будет гвоздём программы! – вставил улыбающийся дядя Чарльз.

– Но… – у Джона отвисла челюсть.

– Кушай спокойно, Джон. Эта вещь напрямую относится к деятельности нашего Союза. Так что все обязательно должны её услышать.

И тут у Джона родилась тщеславная мысль сочинить до Нового Года ещё что-то более сильное. Тем более, что у него уже было начало новой вещи. Но мысль эту он пока скрыл от остальных. Он сделает, как они просят. Он сыграет на праздник, когда все соберутся. Сыграет «Под Сугробами…» Но сыграет не только её одну! «Эх, только бы сочинить именно так, как мне всё это представляется. Эти деревья…» – подумал он.

Тем временем они покушали, и дядя Чарльз, убирая со стола, произнёс:

– Ну что ж, зимний день короток, солнце уже клонится к закату, а нас ещё ждут дела! Сегодня снова Совет!

– А почему же мы ничего не знаем об этом? – спросил Уолтер. – Неужели одни участники почтенного Совета могут что-то скрывать от других участников? И ведь Совет только вчера образовался, а уже обман! – И он притворно расстроился. Джон сидел за столом и улыбался.

– Верно, Совет только вчера начал своё существование. А предложение собраться поступило мне только сегодня. И вот я сообщаю его вам. Это предложение владычицы Арталиэн.

– Тогда мы согласны!

– Время не ждёт, мои юные друзья! В путь! Берите с собой только самое необходимое, всё самое ценное – уже внутри нас, – наставительно улыбался дядя Чарльз.

– Ну ты и шутник, папа! Да у нас всё самое ценное – снаружи, мы ж карьеристы, материалисты, сплошь банкиры и финансисты. Мы всё время посвящаем работе, по выходным с семьёй мы выезжаем в рестораны, театры и бутики – порассуждать в уважаемой компании, как мы хорошо в искусстве, моде и стиле разбираемся… Ах, да, ещё отпуск раз в полгода полагается, съездить на Канары, отдохнуть от жены, поваляться на пляже, на задницы попялиться… женские!

– Да это ты, Уолтер, шутник! – Джон смеялся. – «В бутики», ну ты даёшь… шоппер ты наш!

– Было бы у нас больше времени, если бы не Совет, я бы вызвал тебя на дуэль за такое! – и Уолтер состроил строгое лицо.

– Мы выступаем, – и дядя Чарльз направился вниз по лестнице. – Лучше направьте свою неуёмную энергию на общие цели.

– На какие это на общие? На общественные? – съязвил Уолтер.

– На Совете узнаешь.

У дома Арталиэн их уже встречали. Анна и тётя Дженни стояли на резном крыльце и воздевали руки в приветствии.

– О, путники, я – Арталиэн, приветствую вас, вы можете найти приют в нашем скромном доме. Отдохнёте и выспитесь с дороги, а мы узнаем от вас, что происходит в мире.

– Прекрасная госпожа, – поклонился ей дядя Чарльз, – мы с удовольствием принимаем ваше приглашение.

– В мире происходит много вещей, нам непонятных. Мы и прибыли на Совет в надежде разъяснить кое-что для себя с помощью вашей мудрости, – сказал Джон.

– И вашей, леди Анна, – откланялся ей Уолтер.

– Проходите, прошу вас, – позвала всех в дом леди Арталиэн, – не ждите ответов на все ваши вопросы, но на некоторые из них мы с Лютиэн, возможно, сможем дать ответ, на другие – надеемся услышать его от вас.

Все поднялись наверх и расположились у круглого стола. На улице уже темнело, на столе горели свечи, а в уголке комнаты тихонько потрескивал камин. В доме Анны всегда было уютно, а сегодняшняя обстановка и вовсе сама располагала к тёплому дружескому общению за чаем, обещая нечто торжественное.

– Мы собрались здесь, чтобы обсудить кое-какие детали, касающиеся деятельности нашего Союза, – начала леди Арталиэн. – Кроме того, есть и просто приятные вещи, которые нам сегодня предстоит озвучить.

– И начнём мы, конечно, с приятного, леди Арталиэн? – просиял Уолтер.

– Не будь таким нетерпеливым, юный господин Берен. Всему своё время. У нас с Лютиэн есть предложение. Сейчас вы его услышите, а после мы рады будем выслушать ваши мысли и предложения. Итак, мы предлагаем издавать журнал. Пока что он предполагается как домашний. В нём будет отражаться наше творчество и наши мысли, различные идеи – ну что-то вроде дневника Союза, отчёта о его деятельности.

Повисла минутная тишина. Все переглядывались. Джон думал: «Здорово. На обложке журнала крупный заголовок: „Джон сочинил новую гитарную вещь! Это просто столп духа!“ Да уж». Уолтер подумал и выдал:

– Скажите, леди Арталиэн, уже второй раз за сегодняшний день я слышу это «мы – вы». Как будто Совет успел за один день своего существования разделиться на какие-то группировки, как будто мы не единая структура, а так, мелкие группки. Такое обычно бывает к закату, а нам не к лицу, у нас восход, так сказать!

– Милый Уолтер! – улыбнулась Арталиэн, – ну почему ты сегодня так подозрителен? Мы с Анной находимся рядом, вот и родилась у нас эта идея во время чаепития. Подумай о том, что лучше ведь хоть какая-нибудь идея, чем полное отсутствие идей у всех! А неудачную идею можно потом отбросить. Ведь если тебе не нравится эта идея о журнале, ты можешь сейчас же это высказать! И мы всё обсудим.

– Да нет, меня очень даже заинтересовала эта идея. Но, право, я в растерянности. Что же конкретно будет в журнале? У меня есть несколько сочинений, но они – музыкальные, их же не поместишь туда.

– У меня то же самое, – подал голос Джон, – есть пара сочинений на гитаре. И больше пока нет. Конечно, у всех нас есть мысли. Но одно дело высказывать их тут, в частной обстановке, и совсем другое – знать, что их будут читать многие люди. Тут нужен талант красноречия, дар убеждения. Ведь мы будем затрагивать области весьма тонкие…

– Ты прав, Джон. – Анна встала и медленно пошла делать круг по комнате. В полумраке казалось, что это плывёт по волнам морским грациозный эльфийский корабль с изогнутым носом в форме лебединой шеи. – Мы будем писать о том, что представляет для нас первичные ценности. И даже если он выйдет за рамки нашего маленького Союза – почему мы должны что-то менять?

– Тот язык и те ценности, о которых вы говорите, леди Лютиэн, могут быть понятны далеко не всем. В контексте того, что все мы страстно желаем – изменения мира, нам нужно подумать о доступности его широким массам. Иначе мы ни до кого не достучимся, проще говоря, – и Джон вопросительно оглядел Совет.

– Джон, – дядя Чарльз тоже встал, – я думаю немного преждевременно говорить о его доступности массам. Мы же, в первую очередь, сейчас планируем его выпуск для себя, для своего круга.

– А я вообще думаю, – влез Уолтер, – что никакая доступность не нужна. Никаких компромиссов с обществом и его приспешниками – журналистами! Человека можно изменить только до двадцати лет, и нечего рассчитывать на тех, кто старше, они все прозомбировались и засохли уже.

– Мы немного отклоняемся от темы, – произнесла тётя Дженни, – но раз так угодно всему Совету… Уолтер, тебе я могу ответить двояко. С одной стороны ты прав, только в молодом возрасте на человека можно ещё успеть воздействовать, приоткрыть перед ним мир прекрасного. С другой стороны, некая мудрость говорит мне о том, что люди не равны друг другу от рождения. – Арталиэн сделала небольшую паузу. Все с интересом посмотрели на неё, желая услышать продолжение этой мысли от Главы Совета. – Каждому что-то даётся ещё до его рождения. Возможно, это заслужено им когда-то ранее, возможно – нет, этого я вам в точности сказать не могу. Быть может, это вложено в человека самим Единым. И если это вложено в одного, не факт, что именно то же будет вложено в другого. Такова воля Единого. – И Арталиэн опустила голову, взор её погас. – Мне не дано проникнуть в Его мысли. Так же, как никому из смертных.

– То есть, Вы хотите сказать, что у нас почти нет шансов пробудить кого-то и вдохнуть в него истинную жизнь? – горестно вопросил Джон. – А я верю, что можно что-то исправить. И не этого ли хочет Единый? Иначе зачем мы вообще существуем?! Не затем ли мы пришли сюда, в этот мир, чтобы исправить то ужасающее, вопиющее попирание духовного – единственной основы жизни?

– Я солидарен с Джоном! – Уолтер поднялся. – Не затем ли мы организовали наш Союз, чтобы что-то делать и сделать реально?

– Вы – молоды, и мне понятен ваш юный пыл. – Леди Арталиэн, стоявшая после своей речи без движения и опустив голову, вновь воспрянула. – Но будьте благоразумны – на этом пути можно сделать ошибку, которую потом тяжко исправлять… Рвение и желание пожертвовать собой во имя чего-то – что может быть благородней? Однако, общество потребления поглотит вас и все ваши сочинения вместе со всеми вашими потугами на изменение его, этого так называемого общества цивилизованных людей! – Взор леди Арталиэн сделался устрашающим. – Внемли же, Берен, сын Барахира! Не растрачивайтесь попусту, берегите свои силы, вы ещё не знаете всей силы Машины, она может пожрать всех нас, даже не заметив!

– Не бывать такому! – воскликнул Уолтер и схватил со стены самый здоровый в зале меч с широким лезвием, а Джон тут же снял со стены висевшую рядом огромную нурманскую³² обоюдоострую секиру и встал спиной к Уолтеру. Неожиданно тяжелое оружие сразу потянуло руки ребят вниз. Уолтер с трудом подавил идиотский смешок, изо всех сил пытаясь удержать меч двумя руками хотя бы на уровне пояса. В случае тяжелой секиры без определённой сноровки выполнить подобное было и вовсе невозможно, и Джон, импровизируя на ходу, опустил лезвие вниз, облокотился об топорище и грозно произнёс:

– Пусть подходят!

Анна вытащила фотоаппарат и сфотографировала их. Обстановка мгновенно разрядилась. Совет аплодировал стоя двум юным воинам Духа. Леди Арталиэн снисходительно улыбалась, от её грозности не осталось и следа. Уолтер опустил меч и улыбнулся.

– Однако, леди Арталиэн, вы так и не ответили нам, – сказал он твёрдо, но весьма миролюбиво, – вы только обвинили нас в некоей поспешности и юной горячности, пожелали нам не растрачиваться понапрасну. Я запомню эти слова Владыки Совета. Но может быть вы закончите свою мысль? Что же вы предлагаете?

– Я уже предложила нашему Союзу издавать журнал. Теперь я слушаю мнения и мысли по этому поводу.

– Честно говоря, у меня пока тоже нечего предложить, – сказал дядя Чарльз и выпустил пару колец из своей резной трубки. – Как бы там ни было, но если мы серьёзно решили чего-то добиться нашим журналом, то нам нужно время на обдумывание.

– Там где обдумывание и расчетливый ход мысли, там нет и быть не может никакого пламени, отец, – хмуро бросил Уолтер. И поспешил добавить: – Но я, конечно, не призываю уже рубить с плеча. Покурю пока тоже.

– Неужели мы так и не придём ни к какому решению, неужели мы можем только возвышенно рассуждать между собой, радоваться взаимопониманию в нашем тесном кругу, но так никогда и не будем поняты другими людьми? – растерянно спросил Джон.

Леди Арталиэн стояла скрестив руки на груди. Дядя Чарльз глубокомысленно смотрел в потолок и выдувал колечки из трубки. Отчаявшийся найти решение Уолтер уныло тушил сигарету в пепельнице, сделанной из морской ракушки.

– Я возьмусь написать вступительное слово! – прозвучал в тишине негромкий голос Анны. Все взоры обратились к ней. – Но не ждите невозможного, я не сделаю всю работу за вас! Я просто знаю, о чём нужно сказать во вступительной статье, и как это сказать!

– Браво, Анна! Ты пробудила меня! Теперь и у меня есть мысль, что написать. Но я пока не буду это оглашать, мне надо подумать наедине, – довольный дядя Чарльз поднялся с кресла и прошёлся по комнате. Джон с Уолтером молчали – у них идей пока не было. Тётя Дженни, оглядев Совет и выдержав небольшую паузу, сказала:

– Ну что ж, если участникам Союза пока больше нечего добавить ко всему вышесказанному, переходим к другому, смею вас заверить, гораздо более приятному для всех вопросу – празднованию предстоящего Нового Года.

Молчавшие ребята сразу оживились. Не потому, конечно, что это было им не в пример интереснее и приятнее журнала, но оттого, что мыслей по журналу у них особых не было, и они чувствовали себя неловко. Почти так же как на экзамене – совершенно не зная сдаваемого предмета. Но «тут вам не здесь», слава Единому, это был не колледж, а Совет Последнего Союза Духа.

– О, ну так с этого надо было начинать! – и Уолтер радостно просиял. – Мы с Джоном подготовим небольшой концерт в две гитары! К тому же, у него есть что показать Совету из своих произведений… погодите-ка. А что, мы не будем встречать Новый Год все вместе? Почему ещё ничего не объявили?

– Потому что ты сегодня – сущий выскочка, – улыбнулась леди Арталиэн.

– Ну это не так уж плохо, раз выскочка, значит я не какой-то там завалящий последний воин – а первый; я, понимаешь, в авангарде, а не где-то плетусь там! – отшутился Уолтер, притворно надув губы и гордо подняв голову. Все засмеялись.

– Боюсь, что нет ни авангарда, ни арьергарда. Мы окружены со всех сторон. Нам некуда отступать, и некуда пробиваться. Пока мы не победим всех противников, нет нам истинной жизни на Земле… Однако, сейчас вернёмся к предстоящему Новому Году. – Тётя Дженни оглядела всех, и лицо её просветлело. – Итак, мы только что слышали от наших доблестных Джона и Уолтера, что они собираются приготовить. Есть ли ещё какие-нибудь мысли?

– Есть кое-что забавное! – сказала Анна. Но к этому не нужно готовиться, мы осуществим это непосредственно в сам праздник. Если погода не изменится.

– Ух ты, – воскликнул Уолтер, – наверное, деда мороза лепить будем. Ну что ж, давайте надеяться, погода подсобит.

– Милый Уолтер, ты сегодня просто настоящий хоббит³³ – непосредственен как ребенок, – и тётя Дженни на потеху всем погладила его по вихрастой головке. – Не хватает только одного: истинному хоббиту полагается обильно и сытно питаться. Сейчас мы это исправим, как раз время ужинать пришло.

Уолтер растерянно раскрыл рот, почесал в затылке и не нашёлся что ответить. Чем и вызвал новую волну одобрительных ухмылок и восклицаний.

– Да, какой-то я рассеянный сегодня, – наконец сказал он.

– Ну что же, – леди Арталиэн встала. – Тогда сегодняшний Совет можно считать законченным. Все вопросы решены и можно переходить к трапезе.

Взмах шариковой ручкой перед хлевом обыденности

Последние несколько дней перед Новым Годом Джон провёл преимущественно дома. Он лишь изредка выбирался в парк подышать свежим морозным воздухом и, может быть, почувствовать прилив вдохновения. Даже с Уолтером они встречались лишь однажды – совершить небольшую прогулку. Временное затворничество Джона было добровольным. Совет больше пока не собирался, и хотя его несколько раз звали на дружеские чаепития и беседы, он неизменно отказывался, мотивируя тем, что ему необходимо побыть в полнейшем одиночестве. И, надо сказать, ему это вполне удалось. Родители не трогали его, погрязнув в каких-то будничных заботах и приготовлениях к празднику. Его даже не спрашивали, будет ли он отмечать Новый Год дома. А он и радовался тому, что можно хотя бы неделю побыть дома в полном одиночестве. Занятия в колледже тоже уже закончились. Повсюду царило предпраздничное настроение – разукрашенные окна и витрины магазинов, люди бродят по улицам в приподнятом настроении, елочные базары дышат свежестью настоящего зимнего леса. Всё везде напоминало о наступающем в самом скором времени празднике. Джон тоже ликовал – но больше внутренне. Его как всегда мало волновала суета и маета вокруг, а сейчас он и вовсе сосредоточился на духовной жизни. Ему хотелось подвести первые итоги его Пути, понять, осознать и объять, что же изменилось, что прибавилось и укрепилось в нём за последнее время. Ведь произошло столько перемен! Некоторое время назад Джон стал записывать свои мысли в тетрадку – это было что-то наподобие дневника. За вычетом того, что само слово это – «дневник» – Джону совсем не нравилось. Ему казалось, что от него веет какой-то серой повседневностью, как то: «сегодня ходил туда-то, завтра буду делать то-то». Он просто ставил даты и писал рядом свои мысли и чувства – то, что накопилось за день или более. И некоторые нерядовые события – а в то время жизнь его и состояла сплошь из событий такого порядка, хоть Джон до поры и не осознавал этого. В частности, он писал: «Мне кажется, главным для личности является свобода и раскрепощённость; в этом же мире всё делается, чтобы воспрепятствовать этому. Люди создали свой мир и подогнали под него науку и самих себя. Отсюда все наши беды, так как мы не в ладах с природой, которая уже восстаёт против нас. Я не хочу жить в таком мире, я хочу быть единым с природой и любить всех. Но это не так просто: люди выстроили огромную стену, отгородив свой воображаемый мир от настоящего, того, в котором мы должны жить в гармонии и счастье. Так, значит tear down the wall!³⁴». Всё чётче и ярче вырисовывалась перед Джоном ужасающая искусственность жизненного уклада людей. Осколки большой картины постепенно складывались в единую осмысленную мозаику, в которой многое было из воспоминаний ещё недавнего детства, но всё же значительная часть – недавние переживания, выстроившие фундамент для нового мировоззрения. Теперь Джон осознавал, что всегда задыхался в тех рамках, в коих держали его родители, социум и система. И если раньше ему только по-детски не нравился грязный, загазованный город, высокий бетонный забор вокруг их дома и постоянная навязчивая «забота» со стороны родителей, то теперь он знал истинную причину всего этого. Все эти на первый взгляд несвязанные между собой вещи были элементами одной Системы – нерукотворного роботехнического организма зомбирования, созданного для подавления любых проявлений инакомыслия и отклонений от принятых норм; организма, работающего на врождённых человеческих инстинктах, таких как размножение, самосохранение, стадное чувство. И Джон, зная это, свято верил в то, что всё это можно исправить, он верил в самое лучшее, что на самом деле есть в сердце каждого человека, но забито, запрятано там самими людьми по велению этого беспощадного, деспотичного организма – Системы. И Джон был всепоглощающе счастлив, что вот это «лучшее», спрятанное и в нём, каким-то образом пробудилось, заявив о своих правах на существование, ухватило свой шанс, этот выигрышный лотерейный билет с ничтожно малой вероятностью выпадения нужной комбинации. Однако, Джон тогда не считал, что это лишь «счастливый лотерейный билет». Он верил, что каждый может проснуться, переродиться, но для этого… Не для этого ли они с друзьями и создали свой Союз? Ведь чуть расширив щель в заборе, через которую разглядываешь реальность, где разрешено видеть мир только под одним углом и в одном цвете, можно узреть совсем другую картину, зачастую прямо противоположную привычной чёрно-белой. И даже становятся видны уязвимости и слабые места в самой Системе… Система – это живой организм, крепкий как тысячелетняя скала, но она родилась не раньше рода человеческого, а значит, может быть побеждена ещё при жизни оного…

В эти предпраздничные дни Джон прослушал много музыки, для которой раньше не всегда хватало времени или сил. Последним его открытием и любовью стала группа The Kinks. Слушая милые, местами немного детские фантазии Рэя Дэвиса, Джон чувствовал в них некую мудрость, крывшуюся под очарованием несложных мелодий и не слишком заумных текстов – например, его поражал альбом «Something Else». Джон прислушивался даже к тем текстам, что не поражали его сразу – он уже понял, что автор «Sunny Afternoon» и «I’m Not Like Everybody Else» в любом случае достоин того, чтобы к нему прислушивались повнимательнее. Теперь он услышал, наконец, песню, которую ему пел Уолтер – «Do You Remember Walter» – она действительно потрясающе звучала. Вместе с этими песнями-зарисовками Джон улетал в неизведанную доселе волшебную страну, из которой так не хотелось возвращаться назад… Но когда он прослушал альбом «Артур», он окончательно осознал, что Кинкс теперь в ряду его самых родных и любимых групп. «Вместе с этим диском заканчивается славная эпоха 60-х», – думал он. Это был последний, отчаянный крик – «Brainwashed», «Young And Innocent Days»… Познакомился Джон и с творчеством таких исполнителей как Simon & Garfunkel, Bob Dylan, различными бит-группами. И везде, в каждой песне, в каждой ноте и в каждом аккорде находил он сочувствие и подтверждение тому снежному комку какой-то неведомой силы, нарастающей в нём. Он почти физически ощущал как этот комок словно увеличивается, трогается с места и катится с горы, набирая скорость. Джон впитывал все эти причудливые и одновременно простые мелодии, слова, идеи, они переполняли его сознание и уже не могли уместиться в обыденных привычных рамках восприятия. Длинные психоделические композиции Пинк Флойд уносили его далеко; в этих ночных полётах он парил над бескрайними просторами, полями, реками, лесами, кружил между звёзд и вселенных, проваливался в чёрные дыры, выныривал в других измерениях и иногда возвращался назад, но затем лишь, чтобы переставить диск на проигрывателе. Он был безмерно благодарен Уолтеру за знакомство со всей этой замечательной музыкой, да что уж там, и не только музыкой… Просмотрев несколько видеозаписей концертов, а точнее хэппенингов тех лет – в клубах UFO и MARQUEE средины 60-х, Джон просто терял связь с окружающей реальностью. Как ни старался он, не в его силах было осмыслить всего происходившего там – всего этого нагромождения света и звука, где в одном зале могли выступать сразу две группы в разных концах зала, где торжествовала эстетика «здесь и сейчас», царил небывалый дух спонтанного вдохновенного творчества и свободы вообще. Ведь зная только людей своего времени, своих одноклассников, соседей, родителей, учителей, сложно даже просто представить, что некогда было совсем иное время и иные люди с иными ценностями и иной верой. Там, на этих спонтанных андеграундных хэппенингах никто не чувствовал себя лишним – напротив, не являясь каким-то признанным поэтом или писателем, музыкантом или художником, можно было влиться в общее действо и приблизиться к каким-то вселенским истинам, пропустить их мудрость через себя. И все стремились к этому свету, что проходил через то время красной нитью. Любимой фразой тогдашних хиппи было «Ты, врубаешься, чувак?³⁵». И Джону казалось, что он «врубается», «въезжает», что он понимает, в чём здесь суть. Люди своим примером показывали возможность совершенно иной жизни и иного мышления, мировосприятия. Они противопоставляли себя обществу потребления – но не с оружием в руках, не с призывами к революции или кровавому бунту. Они доказали, что существует совершенно иная реальность, стоит только человеку захотеть сделать шаг в сторону от протоптанной дорожки, посметь взглянуть на жизнь под другим углом, попрать нелепые условности, издревле существующие в так называемом цивилизованном обществе – и всё засияет! Точно у Барретта – «You only have to read the lines, they scribbled in black and everything shine!³⁶».

Был вечер. Джон как всегда сидел без электрического освещения, лишь свечи и камин неярко разгоняли полумрак его небольшой комнаты, в которую всё ещё проникали останки дневного света одного из самых коротких дней в году. Около кресла стояла акустическая гитара Уолтера, Джон задумчиво провёл рукой по струнам. «Я слишком много думаю, а мысли мои далеки от этого мира, от реальности, но так же далеки они и от Света. Поиграю лучше». Сыграв «Под Сугробами Безвременья», попытался вспомнить хотя бы примерно, что за соло играл на неё Уолтер, но не смог. Тогда ему пришла идея записать гитару на магнитофон и поиграть под запись – ведь у кассетника был внешний микрофон! Записав мелодию, Джон стал проигрывать её и пробовать соло. Вначале ничего не выходило, но он продолжал пробовать, не задаваясь целью обязательно сочинить что-то необыкновенное. Просто играл, иногда попадая в ноты, иногда нет. И постепенно у него начала вырисовываться мелодическая линия, неплохо подчёркивающая основную гитару. Во всяком случае, Джону показалось, что психоделические сугробы она подчёркивает весьма неплохо. Затем он сыграл ещё одну свою новую вещь – «Торжество Духа (Атланты)», и вспомнил вдруг, что она была не закончена, и что-то для неё он допридумывал у Уолтера дома, пока тот за чаем ходил. Джон вспомнил эти ноты, медленно проиграл их и вдруг содрогнулся. Насколько величественно звучали они в темноте!.. Не замечая время, Джон всё сидел и играл эти два аккорда и постепенно как-то само выплыло из небытия развитие темы. Зачарованный, Джон всё перебирал струны, смотря в тёмное окно; ему грезились два атланта, подпирающие руками небо, два столпа духа, добровольно взвалившие на себя задачу, которая не под силу никому из смертных. «Эти двое – мы с Уолтером», – подумалось вдруг ему. Он отложил гитару и впал в какую-то прострацию. Образы атлантов, снежные поля и ветер вокруг, леса, долины и взгорья, – всё кружилось перед его глазами, и он потерял чувство времени и пространства. Переворачиваясь, носились в воздухе обрывки фраз, текстов песен, стихов. Проплыла обретшая аморфную фантасмагорическую форму его мелодия, преобразовавшись в диковинный замок у взморья, расцвела дивным цветком, рассыпалась на мелкие кусочки разложенного спектра… Из осколков собираясь в мозаику, преобразовываясь в картины великих художников, расплавляясь и превращаясь в солнечный диск, перетекая в другие измерения… в мире странных звуков, обертонов и приглушённых призвуков, колышимые ветви деревьев шевелились, переговариваясь друг с другом, мелодично запели в где-то слева ранние лесные птички… Птички?! Джон очнулся от их назойливого пения над самым ухом. Да это же не птички, это он ставил электронный будильник, чтобы проснуться рано и пойти в парк в одиночестве, как только рассветёт, пока там ещё не будет людей. Джон сладко потянулся, протирая глаза. На улице только что рассвело, но уже чувствовалось, что день начинался ясный и морозный – для прогулок в парке лучше и не бывает! И Джон, отбросив мысли о том, что не выспался, улыбаясь во весь рот, позабыв ночной мрак и тяжёлый вечер, поспешил в ванную умываться холодной водой.

Посвежевший Джон вышел на улицу. В окружающей тишине звонко скрипел снежок под ногами, пели утренние птицы, было безветренно. Пустые улицы среди знакомых домов даже не выглядели обыденно мрачно, может из-за полного отсутствия прохожих, а может просто настроение Джона было очень светлым, утренним. Он радовался восходящему солнцу, ловил его блики на снежных равнинах, полной грудью вдыхал бодрящую прохладу. И вот, дойдя до парка, вошёл в его ворота, вдруг остановился. Острой бритвой резанула его мысль о том, что он видит всё это великолепие в последний раз. А вдруг больше с ним такого не будет? Нет, он не умрёт, но случится нечто похуже. Он будет ходить сюда и через десять лет и через двадцать… Но всё будет серым для него – дома и деревья, небо, солнце, звёзды – всё одно, всё смешалось в серую глину привычного видения мира, где нет ничего, ни жизни, ни смерти, только работа, дом, дети, семья… И он, словно Назгул среди всего этого – ни жив, ни мёртв, лишь слепо выполняет волю своего Господина – Системы!

– Не бывать этому никогда! – воскликнул Джон, смахнув горячую слезу. Он стоял, подняв голову вверх и высоко воздев руки, обозревая бездонное небо. Как оно было прекрасно в тот короткий миг, показавшийся Джону вечностью! И всё что окружало его в тот момент – снега и волшебные деревья – пронизало всё его существо, вошло в сердце и поселилось там. Эта картина осталась с Джоном на всю жизнь, иногда приходя к нему яркими всполохами воспоминаний, искрящимися солнечными бликами и пахнущими морозным воздухом. Медленно побрёл Джон по нетронутому снежку, запорошившему парковую аллею за ночь. Горечь и отчаяние отступили, дышалось легко и свободно. Джон шёл, прикасаясь к стволам деревьев, поглаживая их вековую кору, внимательно разглядывая каждую складку и извилинку. Сколько неповторимого разнообразия можно было открыть в каждом, с виду самом обычном деревце, – стоило лишь прикоснуться к нему, попытаться почувствовать его. И деревья тоже радовались Джону, ему казалось, что от их холодных промёрзших стволов исходит какое-то внутреннее тепло. Где-то неподалёку хрустнула ветка. Чу! Да это же белка, вот она скачет среди деревьев совсем близко, и не боится ведь! «Жаль, нечем подкормить, – подумал Джон. – Красота, ведь ещё и белки тут есть, в такой близости от города!.. Придёт время, и я уйду навсегда в эти леса, подальше от шума ужасных городов, железных машин и бездушных людей». Джон воспрянул, эта мысль осветила его далёкой звездочкой во мраке ночи. Редкая улыбка тронула лицо его, дернулись уголки губ, глаза засветились радостью.

– Да, – проговорил он вслух, нарушая утреннюю тишину леса, – придёт день, настанет час. И мне не придётся больше спорить, доказывать что-то кому-то. Я воссоединюсь с природой, и перерождённый, постигну всю её красоту и изначальную мудрость. А пока…

«А пока у нас есть наш Союз», – продолжил он свои думы, но уже про себя, – «ведь я только начал свой Путь… а так много перемен за последние месяцы. Может подвести некие итоги, как раз Новый Год на носу? Мой любимый праздник, приятно осознавать, что ты что-то сделал, осмыслить свою деятельность и шаги в уходящем году, наметать план на следующий. Итак…». Джону захотелось затянуться сигаретой, но своих у него не было, он курил только вместе с Уолтером. «Жаль. Выпуская дымные колечки на морозе, думается легче… Вся моя жизнь до знакомства с Уолтером была подобна ползанью во мраке. Я что-то чувствовал, но не мог описать, не мог подобрать нужных слов для этого. Казалось, их и нет в языке. Как нет людей, которые могли бы понять меня. Боже мой! Я же думал, что схожу с ума! Ведь что я знал до Уолтера? Опираясь только на свои собственные мысли и мироощущения, я пропускал всё через себя, делая выводы непосредственно и только из этого, не строя никаких сложных концептуальных моделей бытия. В общем-то, я их и по сей день не строю. Это пускай всякие философы строят. Чтобы потом студенты это зубрили. Больше-то ни за чем это и не нужно. Мы же пойдём иным путём… Так что было до Уолтера? Ох, кажется, это было сто лет назад. Родители. Что я могу вспомнить из своего детства яркого, незабываемого? Ничего. Одно отчуждение. И серые маски на лицах родителей, немо говорящие о том, что всё идёт так, как и должно быть, и нет иного пути. Ан есть! А сами-то они хоть однажды, в самые светлые свои моменты, если таковые только могли у них случиться, – догадывались, что есть и совсем иная жизнь, кроме той, к которой они так привыкли? Ведь им много лет, особенно по сравнению со мной. Ведь всю жизнь прожили, знают положенный любому «культурному» человеку наборчик. Пара книжек классиков, пара картин, пара мелодий Баха или Бетховена. Чтобы не сплоховать уж совсем в своём ненаглядном обществе. А то, не приведи Единый, ещё белой вороной посчитают, начнут сторониться как больного, прокажённого. А больных в волчьей стае добивают, стае не нужны немощные, они всем мешают и вредят нормальной жизнедеятельности этого организма – добыче еды, размножению… Стало быть, страшновато вне стада-то оказаться!»

Джон прошёлся немного, смотря в небо. Уже вовсю пылало яркое солнышко, ползя к зениту. «Страшновато – да, но только до той поры, пока ты не узрел нечто, что будет посильнее всех этих стад в мире! Это называется вера, свет, путь. Как угодно. И вот когда это нечто исполински встаёт за твоей спиной, возвышаясь до самого неба, вот тогда уже стая начинает страшиться тебя одного. Верно! Не ты страшишься, а тебя страшатся. Потому что всё что у них есть – это стая, и её законы. А также целый мир всяких приспособлений, машин, законов, инстинктов, зомбирования и прочего навоза. А ты олицетворяешь собой нечто неземное, абсолютно чуждое пониманию этих недолюдей. Поэтому тебя стремятся во что бы то ни стало, кому бы то ни было, – выжать, выдавить из жизни, устранить угрозу для их ничтожных инстинктов, наподобие инстинкта самосохранения. Или там размножения. Но у них нет никаких шансов, они не знают, что за Силища поднимается за такими как мы. Они сознательно отмежевались от природы, от Создателя, если угодно, – думая, что их машины из металла и бетона защитят их от чего угодно и прокормят. Ха! Пускай себе думают. Лишь Избранным дано постигнуть самую суть вещей». Джон даже содрогнулся от этой мысли. «Но я не испытываю никакой ненависти к этим спящим. Наше дело помочь им, всего лишь подтолкнуть к тому, чтобы начали мыслить самостоятельно, ведь у каждого есть разум. Вопрос только в том, как это сделать. Неужели путь света закрыт для них всех?» И Джону неожиданно вспомнились высеченные на камне слова: «Путь закрыт. Этот путь проложен мёртвыми, и мёртвые хранят его до наступления времени. Путь закрыт»³⁷. «Отвлёкся я что-то. Так значит, до знакомства с Уолтером у меня и были только отдельные фрагменты гигантской мозаики? Кусочки, обрывки, что чудом попались мне на моём жизненном пути? Я был одинок. А Уолтер приоткрыл передо мной целый мир. И я увидел, что были и есть люди, пытающиеся открыть глаза другим, живущие этим, отдающие свои жизни за это… Теперь и я чувствую себя таким человеком. И нет мне иного пути, кроме познавания мира через страдание, катарсис. Нет больше обычных житейских радостей, ни больших, ни маленьких. Нет ничего. Есть только вера и моя дорога. Я и должен пройти по ней достойно. Да, мне не нравится слово „должен“. Но для меня ничего другого уже быть не может. За эти месяцы я столько всего приоткрыл для себя, заглянул за горизонты дозволенного…»

Дальше Джон неспешно шествовал в молчании некоторое время. Короткий зимний день был уже почти в зените, на аллее стали попадаться первые прохожие – собачники да гуляющие пенсионеры. Ветра и мороза не было, погода сохраняла приятное сочетание прохладной свежести и разлившегося повсюду яркого солнечного света, от которого слепило глаза и хотелось крепко зажмуриться, давая глазам отдых. Но сердце Джона радовалось, оно требовало не отдыха – наоборот, оно жаждало в возвышенном полёте объять весь мир, увидеть с высоты и согреть каждого нуждающегося, дать каждому шанс на пробуждение, шанс поймать лучик света. И Джон в тот момент и был тем самым лучиком, он словно парил над землёй не касаясь нападавшего за ночь снежка, не ощущая ничего вокруг, унесшись мыслями прочь от земли, витал в далёких прекрасных мирах… На землю его вернуло совсем близкое воронье карканье.

– Что, Джонни, опять ворон считаем? И сколько их тут уже пролетело за сегодня?

Очнувшись, Джон увидел, что это не вороны, а его соседка Эмили со сворой дружков, все с пивом, наглые улыбающиеся рожи, бритые затылки, одежда вызывающе сера и одинакова на всех. Ничего не ответив, Джон поспешил пройти мимо, благо его путь лежал домой, а они двигались навстречу. «Вот мерзость, – подумал он, – даже в парке скоро не удастся побыть в одиночестве». Но Джон не сильно опечалился. Слишком мощный положительный заряд ему принесла его утренняя прогулка, чтобы быть омрачённой вот такими незначительными мелочами. «Ничего, у всех у них ещё есть шанс, всё изменится», – успел подумать он и тут же позабыл о случайной лесной встрече. Хотелось поскорее попасть домой, согреться чаем, перекусить. И он ускорил шаг.

Вечером, сидя у камина, Джон делал записи в дневнике, перемежая это с игрой на гитаре. Его уже начал смаривать сон, он подумал, что неплохо бы послушать на ночь что-нибудь серьёзное, закрепить сегодняшний день… как его прошибла мысль: ведь завтра же Новый Год! Тридцать первое число!.. Сон мгновенно слетел, Джон заволновался. Ведь он пробыл дома безвылазно все эти десять дней, ни с кем не общался, почти не созванивался с товарищами из «Союза». Что они, как они?! Стало даже как-то неловко перед всеми. Может, от него чего-то ждали, а он забыл, запамятовал в своих одиноких бдениях, прогулках среди снегов и деревьев… Но нет, вроде бы всё в порядке, завтра с утра, точнее в обед, сбор у тёти Дженни, нужно взять с собой гитару. К газете он ничего не приготовил, если что-то и есть, то оно пока в голове. «Как-то пустовато я провёл это время, другие наверно столько сделать успели», – подумал Джон. «Хотя, сочинил одну вещицу, мне нравится». После этого он расслабился, почувствовал непреодолимую дремоту и начал готовиться ко сну. «Обойдусь сегодня без музыки», – полусонно подумал он. «Но должен же я как-то подготовиться к такому важному дню! Хотя что я могу сделать сейчас? Раньше надо было думать!». Помучавшись пять минут, Джон решил, что завтра со свежей головой, с утра пораньше он непременно придумает что-нибудь стоящее. А сейчас – спать! Засыпая, он вспоминал, как отмечал Новый Год в семейном кругу будучи маленьким, когда ещё не было никакого разделения на «наших» и «не наших», когда ему казалось, что лица родителей светятся неподдельной радостью, и ёлка так волшебно переливается разноцветными огнями, будто специально созданными для него одного – чтобы он незабвенно радовался и не знал печалей… «Но ничего, отныне всё будет по-другому. Гораздо лучше, чем тогда, в далёком детстве». Эта последняя на сегодня мысль согрела Джона и он заснул улыбаясь.

Росчерк золотой секиры у врат Вальхаллы

Утро выдалось ясным, солнечным, погода не подвела. Необходимый желанный морозец в минус пять градусов по Цельсию тоже имелся. «Утро?!» – вскрикнул про себя Джон. «Какое же это утро? Да уже день. Нет, меня точно не возьмут на праздник, даже не звонит никто, я ведь уже весь сбор проспал наверно». Но, посмотрев на часы, Джон увидел, что время вполне нормальное – половина одиннадцатого, он вполне ещё успеет собраться. Но позвонить всё же решил. «Мало ли кто знает этих эльфов и что у них на уме», – подумал в шутку Джон, но номер тёти Дженни всё же набрал.

– Алло? – ответил бодрый голос Анны, что немного придало Джону уверенности.

– Привет, это Джон.

– А! Наш отшельник объявился. А мы уже думали высылать спасательный отряд в лице Уолтера! – звонко засмеялась Анна.

– Да нет, не надо отрядов. Всё в порядке? А то я подумал, что пропал, а меня никто и не ищет – думаю, не нужен уже никому…

– Джон, вот что с тобой делать? Ты неисправим! Ты вообще, хоть не забыл, что сегодня за день?

– Конечно не забыл. Я готовлюсь к выходу!

– Отлично, собирайся. Ждём тебя к двенадцати. Дня, Джон, дня, а не ночи! – и смех Анны снова зазвенел как лесной ручеёк в девственной чаще.

– Хорошо, до встречи! – Джон повесил трубку и начал собираться.

Упаковав гитару в чехол, накинул куртку, постоял в раздумье – ничего не забыл? Посмотрелся в зеркало – ужас, так не пойдёт! Волосы растрёпаны, на щеках легкая небритость. Пусть уж праздник будет праздником, как встретишь, так и проведёшь. Конечно, всё это глупости, придуманные людьми для пущей важности, но что тогда вообще не глупости? И Джон стянул куртку, прошёл в ванную, принял душ, освежился, вымыл голову. Снова посмотрелся в зеркало – ну вот, так гораздо лучше! Теперь и не стыдно показаться перед эльфийскими принцессами. Ну, почти не стыдно, если быть честным… Небритость-то оставалась. Ну и ладно! В путь!

Спустившись на первый этаж, увидел суетящихся родителей, поздоровался, сказал, что идёт на праздник к Уолтеру и поскорее выскользнул из дому, дабы избежать лишних расспросов. Мелькнула мысль: ничего ли не забыл? Нет, всё в порядке. Приятно трётся за спиной гитара в чехле, всё остальное – внутри. Только курить снова хочется, но ничего, скоро подымим с Уолтером – и он ускорил шаг.

По улице сновало довольно много народу – кто-то с ёлками, кто-то нёс целые сумки продуктов, кто-то поддатый уже с самого утра. Но у всех на лицах – радость, скрытая или явная, у всех глаза светятся праздником. «Однако, – подумал Джон, – вот как праздник может объединить людей, раскачать их, вырвать из привычного сонного состояния. Жаль, что всё это лишь на один-два дня. Ведь радость-то неподдельна, почти как в детстве от новой игрушки! Здорово!» Завернув за поворот, увидел издали красивый дом тети Дженни, подумал что на этот раз его уж точно никто на крыльце ждать не будет. Да и заняты они наверно с Анной, приготовления всякие. А он сейчас придёт, дурака валять будет только, мешаться. Надо хоть попроситься помочь в чём-нибудь…

– Джон! Привет!

Джон поднял голову и понял, что не угадал – на крыльце стояла Анна и приветственно махала ему рукой. На удивление Джона, одета она была совсем не празднично. Она и в обычное время-то одевалась весьма интересно, а уж на праздник Джон ожидал увидеть нечто совсем из ряда вон. Но ведь ещё не вечер! Поэтому он решил пока не произносить никаких приветственных речей в эльфийском стиле, а просто сказал:

– Привет, Анна! Рад тебя видеть! Все уже собрались?

– Нет, ты зря волновался, ты пришёл самым первым, мужчин ещё нет. А разве ты не созванивался с Уолтером?

– Да нет, за всё это время я только пару раз с ним виделся, обсуждали кое-какие вопросы насчёт… насчёт сегодня!

– Ах ты наш затворник! Проходи же скорее! – и Анна открыла перед ним дверь, пропуская его вперёд.

Джон шагнул в тёплое помещение и сразу оказался повергнут лавиной самых диковинных запахов. Он даже остановился на пороге. Превалировали запахи приготовляемой пищи – самые разнообразные; в них тонко вплетались и окутывали всё прочее непищевые «добавки» – ароматы эфирных масел и благовония, китайские палочки, сандаловое дерево… Всего и не разберёшь. Джон осмотрелся – откуда все эти запахи идут? И вовсе не удивился, когда не обнаружил в пределах прямой видимости их зримого источника. Это же Арталиэн и Лютиэн, у них всё удивительно! Сделав несколько шагов и обернувшись в нерешительности – а куда идти-то ему? – спросил первое, пришедшее в голову:

– А где леди Арталиэн?

– А я здесь, Джонни! – ответила Арталиэн, спускаясь по лестнице со второго этажа. Джон почему-то ожидал её увидеть в переднике, испачканном салатом и тестом, но ничего подобного не увидел. Она была свежа, как всегда красива, стройна и одета по-домашнему – тоже ничего праздничного на ней не было, как и на Анне. Джон так удивился, что спросил вслух:

– А как же… все эти запахи? Это слуги готовят? То есть, я хотел сказать…

Женщины весело смеялись. Видимо, настолько нелепый и растерянный у Джона был вид.

– Джон, ты в своём добровольном заточении совсем потерял связь с реальностью! Всё позабыл! Ну какие слуги у нас в доме, скажи на милость? – тётя Дженни подошла к нему и поцеловала в голову, слегка наклонившись. – Ты удивлён, почему я не выгляжу как домохозяйка и не бегаю с кастрюлями, в то время как у тебя отчётливое впечатление, что раз ты слышишь столько запахов сразу – стол готовит армия слуг? Ничего волшебного в этом нет, уверяю тебя. Не забывай, что мы с Анной – эльфийки, кроме того, у нас есть свои маленькие женские секреты, позволяющие нам хорошо выглядеть даже за работой – будь то таскание брёвен или приготовление пищи на кухне!

– Да уж, – только и нашёлся сказать Джон.

– Идём, – поманила она, – ты наверно ничего не ел с утра, сейчас мы это исправим. Анна, вы идите с Джоном наверх, покажи ему свои разработки, а я пойду… у меня есть некоторые дела ещё. – Она снова загадочно улыбнулась. А Джону оставалось только последовать за Анной, он уже перестал удивляться. Ведь это же леди Арталиэн и Лютиэн – самые волшебные люди-эльфы, которых он знал. Ну и Уолтер с дядей Чарльзом тоже, конечно. Когда они придут, интересно?

Поднялись на второй этаж, и Джон снова оказался в зале Анны, который поразил его так сильно при первом его лицезрении. Но и сейчас было чему удивляться. С виду ничего не изменилось, но тут на сей раз была какая-то светлая, праздничная, радушная и зазывающая атмосфера. Джон осмотрел стены – может грозное оружие исчезло? Тяжёлые портьеры на шторах открыты? Да нет, всё то же. Он вопросительно посмотрел на Анну.

– Почувствовал, да? – ответила она на немой вопрос. – Это Внутренний Свет!³⁸ Не ищи изменения в убранстве комнаты. Да их почти и нет.

– Ладно, я уже ничему не удивляюсь. По крайней мере до вечера. А что за разработки, про которые только что говорила леди Арталиэн?

– Присаживайся за стол. Сейчас я зачитаю их тебе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Английская версия Санта-Клауса.

Вернуться

2

Give My Regards to Broad Street, 1984 – название кинофильма с Полом МакКартни.

Вернуться

3

Кинофильм «Dead Poets Society», 1989 г., режиссёр Питер Уир.

Вернуться

4

Знаменитый роман-эпопея английского писателя Дж. Р. Р. Толкина

Вернуться

5

Already the writing upon it, which at first was as clear as red flame, fadeth and is now only barely to be read.

Вернуться

6

В легендариуме Толкина злобный народ, выведенный Чёрным Властелином.

Вернуться

7

В легендариуме Толкина бывшие короли рода людей, порабощённые Чёрным Властелином и развоплотившиеся.

Вернуться

8

Здесь и далее один из народов в легендариуме Толкина.

Вернуться

9

Берен и Лютиэн – герои легендариума Толкина, история их любви и подвигов описана в книге «Сильмариллион».

Вернуться

10

В легендариуме Толкина место, где происходят основные события романа «Властелин Колец».

Вернуться

11

Лучший табак в Хоббитании (страна хоббитов в легендариуме Толкина).

Вернуться

12

В легендариуме Толкина Кольцо Всевластья являет собой символ и средоточие зла, порабощения.

Вернуться

13

«I’ve been mad for fucking years, absolutely years, been over the edge for yonks, been working me buns off for bands…» – Pink Floyd, «Dark Side of the Moon».

Вернуться

14

«There is no dark side on the moon on the moon really. Matter of fact, it’s all dark» – Pink Floyd, «Dark Side of the Moon».

Вернуться

15

«Any Colour You Like» (Pink Floyd, «Dark Side of the Moon»)

Вернуться

16

Мория – в легендариуме Толкина подземное царство гномов, где добывался мифрил, из которого делались самые прочные кольчуги в Средиземье.

Вернуться

17

В легендариуме Толкина крепость княжества Гондор.

Вернуться

18

В легендариуме Толкина конники Рохана.

Вернуться

19

Ticket to Ride. Песня Битлз в исполнении Джона Леннона.

Вернуться

20

В легендариуме Толкина эльфийский хлеб.

Вернуться

21

Добро пожаловать! (эльфийское)

Вернуться

22

В легендариуме Толкина северный следопыт и будущий король Воссоединённого Королевства.

Вернуться

23

Книга Толкина, в основном описывающая историю мира с его сотворения до «Властелина Колец».

Вернуться

24

В легендариуме Толкина магическая чаша, находившаяся в Лориэне и показывавшая видения из прошлого, настоящего или будущего.

Вернуться

25

В легендариуме Толкина группа эльфов и магов Средиземья, сформированная по настоянию владычицы Лориэна Галадриэль.

Вернуться

26

В легендариуме Толкина магические камни-кристаллы, позволявшие видеть и общаться на расстоянии.

Вернуться

27

Pink Floyd – «Shine On You Crazy Diamond»

Вернуться

28

Песня Битлз.

Вернуться

29

Песни Битлз.

Вернуться

30

Альбом группы «Гражданская Оборона»

Вернуться

31

The Kinks «Do You Remember Walter?»

Вернуться

32

Нурманы – старое название норманнов, викингов.

Вернуться

33

В легендариуме Толкина один из народов Средиземья.

Вернуться

34

Pink Floyd «The Wall»

Вернуться

35

«Can you dig it, man?»

Вернуться

36

«Нужно лишь прочесть строчки, они собраны в чёрное, и всё засияет»

Вернуться

37

«The way is shut, It was made by those who are Dead, and the Dead keep it, until the time comes. The way is shut», – «Властелин Колец».

Вернуться

38

«The Inner Light» – The Beatles, 1968.

Вернуться