Анатолий Ярмолюк
Зеленоглазая моя погибель

«А егда ещё был в попех, прииде ко мне исповедатися девица, многими грехами обременена, блудному делу и малакии всякой повинна; нача мне, плакавшеся, подробну возвещати во церкви, пред Евангелием стоя. Аз же, треокаянный врачь, слышавшее от нея, сам разболевся, внутри жгом огнём блудным. И горько мне бысть в тот час…»

«Житие протопопа Аввакума»

Если, скажем, вы – житель городка П-ска (или, например, вы – его гость), и если вам, допустим, пожелается посетить здешний храм Вознесения Христова, то вам никоим образом не миновать паперти при сем храме. Никоим, говорю, образом… ни-ни! Даже и не предполагайте!

Потому что – таково здесь благорасположение маршрутов. Сначала, значит, – трамвайная и впритык к ней автобусная остановки. Затем вы переходите дорогу, ступаете на тротуарчик, сходите с тротуарчика, и здесь-то собственно и начинается паперть, а далее уже – высокое церковное крыльцо с синими перилами, золотистые церковные двери… ну, в общем, вам понятно, не так ли? И, говорю, никаким иным маршрутом, как только через паперть, вы в храм не попадете: ни в обход, ни с тылу, ни с торца…

Итак, паперть. Суетное, скорбное и, некоторым образом, философическое пространство. Так вот. Когда вы будете проходить по паперти, и уже совсем вознамеритесь ступить на церковное крыльцо с синими перилами, не забудьте перед тем взглянуть направо. Именно направо, а не налево, прошу это учесть самым обстоятельным образом!

Ибо – как раз справа от церковного крыльца я, автор сих строк, и располагаюсь. Вторым, считая от края ступеней. Первым, значит, располагается Динозавр, а вторым, акцентирую это обстоятельство повторно, ваш покорный слуга.

Дальше, за мною, ерзает на стылом осеннем ветру иной прочий бедовый народец, но это большей частью – всяческий второстепенный и малозначительный народец. Главные здесь – мы, то есть Динозавр, а затем уже и я.

Так что, говорю, обратите на нас с Динозавром свое благосклонное внимание и не обделите нас своими милостями, прежде чем ступить на синее церковное крылечко. Ведь очень может оказаться, что эти ваши милости будут единственным добрым делом во всей вашей суетной и малоосмысленной жизни.

Тем и оправдаетесь перед Судией. «А что хорошего, – спросит у вас Судия, – вы сотворили за вашу бесталанную жизнь? Ну же, припоминайте, окаянные!» «А вот, Господи, – припомните вы, – однажды, проходя по паперти храма Вознесения Христова, что в городке П-ске, мы подали милостыню двум нищим – Динозавру и Мальцеву-Пальцеву. Ну, тем самым, которые справа от церковного крылечка…» Мальцев-Пальцев – это как раз и есть я, ваш покорный слуга, который восседает всегда вторым справа от церковного крыльца, а о Динозавре я уже упоминал. «Ну, так…» – скажет на это Судия, да и ничего больше Он не скажет, потому что – о чем еще говорить? Не о чем говорить, ибо когда-то вы и вправду подали милостыню двум церковным нищим – Динозавру и Мальцеву-Пальцеву.

Вы, значит, подали, а Он, Судия, ваш поступок зафиксировал и занес в свои справедливые скрижали.

Тем, говорю я, и оправдаетесь.

Вот увидите, что так оно и будет.

Итак, вы уже уразумели, что я – нищий с паперти при храме Вознесения Христова, что в городке П-ске, и кличут меня соответственно – Мальцев-Пальцев.

Но в этом своем рассказе я буду говорить не о себе. И даже – не о Динозавре. Вы рассудите сами: кто мы с Динозавром такие, чтобы нам быть главными действующими лицами в каких-то повествованиях? Мы – церковные нищие, понятно вам? И по этой самой причине жизнь наша – маловразумительная, убогая и на события бедная. Нет в нашей жизни никакой многозначительности, и, соответственно, морали и философии также не имеется. А коль нет ни многозначительности, ни морали, ни философии, то, стало быть, и никакого внятного рассказа о такой жизни сочинить невозможно.

Об этом однажды мне сказал самолично Динозавр. Знаете, кем был Динозавр в своей прежней жизни? Эге! Он в своей прежней жизни всякие университеты превзошел и защищал философские диссертации, понятно вам? Не знаю, от кого он их защищал и какая в том была надобность, но – защищал. И, я так думаю, защитил. Со всей неистовостью своего философического темперамента. Уж будьте в том уверены. Это уже потом, впоследствии, благодаря суровым житейским обстоятельствам он стал тем, кем он есть на данный момент своего бытия, то есть Динозавром, нищим с паперти, и опростился, и жизнь его стала маловразумительной и на примечательные события бедной.

Так что нечего нам, двум нищим с паперти, рассказывать о своей текущей жизни. Да.

А лучше я расскажу вам о жизни нашего церковного батюшки, или, выражаясь торжественным штилем, лучше я поведаю вам о житии настоятеля храма Вознесения Христова, что в городке П-ске, отце Евгении.

Добрый он человек, наш отец Евгений. Между прочим, ни при каком другом городском храме нашего брата нищего встретить почти невозможно. Невзирая на наличие папертей. То есть – паперти имеются, а нищие на них – отсутствуют. Ибо строжайше запрещено. Чтобы, значит, они своим маловразумительным и гнусным видом не бросали тень на храм Божий и не поселяли в душах приходящих богомольцев ехидной злобности. А вот при том храме, в коем настоятель батюшка Евгений, нашему брату-нищему полное раздолье и благоволение судеб. Попрошайничай – хоть и полные сутки напролет! А все потому, что таково распоряжение бати. Он, понимаете ли, так и сказал: коль при храме имеется паперть, то на ней обязаны присутствовать и нищие. Потому как – полагается. Такова неискоренимая христианская традиция. И – повод для проявления милосердия со стороны всякого, проходящего по паперти. А главное в жизни – это как раз и есть милосердие. Ибо именно по нашим милосердным делам и судит о нас Господь.

Так, значит, изъяснился некогда батюшка Евгений, так он распорядился, и это его распоряжение неукоснительно исполняется. Убедитесь сами, если того желаете.

Итак, я намерен поведать вам о житии настоятеля храма Вознесения Христова батюшки Евгении. Или, вернее сказать, об одном только эпизоде его жития.

Это, доложу я вам, весьма скорбный и многозначительный эпизод, и философия из него проистекает соответственная. Так мне сдается. И Динозавру тоже так сдается. Да.

Между прочим, именно Динозавр и подбил меня описать этот вышеупомянутый горестный эпизод из жизни батюшки Евгения.

– Вот, – помнится, сказал мне Динозавр, – в наличии сам батя. Вот – скорбный эпизод из его жизни. Вот мы – свидетели и даже некоторым образом участники того эпизода. А вот – мораль и философия. А вот тебе – тетрадка и авторучка. То есть – все на виду и под рукой. Садись и пиши.

– Пиши лучше сам, – помнится, не согласился я. – Из меня – какой писака? Что и умел, то позабыл благодаря горестям моей жизни, а и умел-то не шибко много. А ты, видишь ли, в своей прежней жизни всякие университеты превзошел…

– Не смеши меня до такой невероятной степени, – помнится, сказал на это Динозавр и показал мне свои отмороженные культи вместо рук. – Чем мне писать, я у тебя интересуюсь? Я уж свое отписал…

Оно и впрямь: на его культях только того и было, что по два пальца на каждой. То есть, допустим, кусок хлеба или, например, стакан в этих пальцах удержать было возможно, а вот, предположим, карандаш – уже мудрено. Потому-то, между прочим, Динозавр и обозвал меня на веки вечные Мальцевым-Пальцевым. То есть именно потому, что у него, у Динозавра, пальцев почти не имелось, а у меня – столько, что хоть отбавляй. Такая, значит, возникла относительно моей персоны философическая завершенность.

Да, так вот.

– Ты давай пиши, – дополнительно вдохновил меня Динозавр. – А я, в случае чего, помогу чем смогу. Ну, там в смысле синтаксиса или фонетики с морфологией. Или – в смысле философических выводов и обобщений…

– Помощь в синтаксисе и в смысле философических выводов – это, конечно, хорошо, – помнится, дополнительно возразил я Динозавру. – А только, мыслится мне, дело по большому счету не в этом. А вот в чем по большому счету дело: для чего вообще нужна эта моя будущая писанина? И, главное дело, кому она нужна?

– А ты на подобную тему не задумывайся вовсе, – припоминается, сказал мне Динозавр в ответ. – Ты знай пиши… А там – что Бог даст. Может, кто-то и прочитает. И – сделает выводы. Может быть, для кого-то это будут полезные и душеспасительные выводы, вот так-то. А никто не прочитает, так и что ж. На все Божья воля. Мы-то с тобой прочитаем в любом случае. И Господь на небесах также прочитает. Вот видишь – уже целых три читателя… Так что ты – пиши. Тем более – тема-то многозначительная. И – мораль, говорю, из нее следует соответственная. И, доложу я тебе, философия… И, кроме того, чем больше и старательнее ты будешь писать, тем меньше при этом будешь пить водки. И аз, многогрешный, совместно с тобой… Тоже не последнее дело при нашем-то образе жизни и мировоззрении.

– Это – да, – обобщил я. – Чрезмерное потребление водки при нашем образе жизни – дело разорительное. А то еще, глядишь, и замерзнешь где-нибудь по пьяному-то делу. Бывали случаи… Так что – с такой-то твоей философией я вполне согласный.

– Ну, коль согласный, то и пиши, – дал свое окончательное напутствие Динозавр.

Ну и вот вам мой рассказец. Или, правильнее будет сказать, наш с Динозавром. Потому как я благородно отказываюсь от единоличного авторства и беру в полноправные соавторы Динозавра. И это в высшей степени справедливо, потому что не будь Динозавра и его вдохновляющего слова, не было бы и самого рассказца.

И это – во-первых. А есть еще и во-вторых. Вот откуда, можете спросить вы у нас с Динозавром, когда прочитаете наш рассказец, мы взяли такие сокровенные подробности из жизни батюшки Евгения? И, может быть, вы даже обвините нас с Динозавром в клевете, домыслах и разном прочем злопыхательстве на батюшку Евгения. На это я и Динозавр можем ответствовать, что никакой клеветы, домыслов и злопыхательства применительно к батюшке мы себе не позволяли, и все, о чем написано в нашем рассказце – правда до последнего междометия.

А откуда мы с Динозавром прознали о той правде? Ну, мы – церковные нищие. А церковные нищие всегда все знают про своих батюшек. Так уж оно испокон веку на Руси повелось, и так оно длится до веку нынешнего. А отчего оно так повелось, чья в том воля и в чем высший философический смысл этой воли – откуда же нам знать?

Не наше это, не нищенское дело.

Да и, кроме того, мы с Динозавром помимо нашей воли оказались едва ли не в самом центре тех скорбных событий, которые приключились с нашим батюшкой Евгением – будто бы кто-то нарочно поместил нас с Динозавром в этот самый центр.

Да и, между прочим, сам батя также нам много чего поведал о своем горестном житейском эпизоде…

* * *

Началась эта история в октябре месяце.

Ну да, точно, в октябре – я это помню в доподлинности.

Октябрь в здешних местах – месяц едва ли не зимний, но тот самый день был почти по-летнему теплым, небо над головой было синее и глубокое до такой степени, что невольно хотелось отбросить всю нашу нищенскую суровость, засмеяться и заплакать одновременно, да еще, может быть, продекламировать возвышенные стихи, если, конечно, кто-нибудь из нашего брата нищего их знал и помнил… А, к тому же, в тот самый день православный народ праздновал Покров Пресвятой Богородицы.

Вот в такой-то день и началась вся эта история. Хотя, что значит – началась? По-моему (и Динозавр тоже так считает) всякая человеческая история, какой бы они ни была – счастливой или предельно горькой, – всегда начинается раньше, чем она начинается на самом деле.

Вам этот мой философический пассаж, может быть, непонятен? Ну, как же: всякая история, вообще всякое человеческое происшествие перед тем, как выплеснуться на белый свет и суд людской, всегда зачинается в человеческой душе. Она, значит, там зачинается, ворочается, зреет, доводит человека до счастливого либо же горчайшего изнеможения, и уже затем выплескивается наружу, на суд людской. Так происходит со всеми людьми, так, наверно, было и с настоятелем того самого храма, на паперти которого мы, сирые и нищие, подъедались, то есть с батюшкой Евгением.

Ну да ладно, не о том разговор. Что в человеческой душе – то Богово: а что не вмещается в душе и выплескивается из души наружу, о том уже можно и рассуждать. Лично мне так кажется. И Динозавру тоже так кажется. Да.

…Впервые батюшка Евгений встретился с той женщиной еще летом, когда православный народ праздновал святой яблочный Спас. Людишек в тот день набилось в храм сверх всякого исчисления. И на самой паперти также в тот день было до невыносимости людно и колготно: нищий народишко прибыл не только со всех п-ских углов и закоулков, но даже из окрестных деревень. Даже – с краю паперти примостилась какая-то совсем уже невиданная в здешних местах нищенская компания. Все и обо всех знающий Динозавр сказал мне, что это – странствующие нищие, которые пробирались по направлению с востока на запад или, может быть, с запада на восток, и решившие, благодаря святому Спасу, бросить временный якорь на п-ской паперти.

Понятное дело, что в любой другой день мы бы этих странников наладили далее по их маршруту в три счета, ибо для чего, скажите, нам конкуренция? Самих бы себя прокормить. Но святой Спас – это такой особенный день, что тут всякий имеет свое право.

Впрочем, я отвлекаюсь. Я лишь хотел сказать, что народишку в тот святой день было в храме и при храме изрядно. И, разумеется, сам батя Евгений также присутствовал, а то как же иначе: что же за праздник – без батюшки? И – в храме присутствовала та самая женщина…

Самое-то главное – никто раньше эту женщину ни в храме, ни при храме не видел.

Тогда, в день святого яблочного Спаса, она, эта женщина, пришла в храм Вознесения Христова впервые.

Точно, в первый раз.

Она прошла по паперти (и я сам, и Динозавр, и прочие нищие это дело видели и зафиксировали в своей цепкой нищенской памяти), взошла по синим церковным ступеням и вошла вовнутрь. Внутри, рассказывали, она купила свечечку, где надо ее пристроила, затем прошла к самой стене и там обосновалась. На ней была длинная черная юбка, белая блузка и на голове косынка бледно-голубых тонов. И еще – у этой женщины были удивительные, изумительные, бесподобные, большие зеленые глаза.

Так рассказывал народ, да и мы сами, нищие с паперти, впоследствии могли, так сказать, любоваться этой женщиной и ее бесподобными глазами. «Утонуть в таких глазах, и в этом было бы высшее блаженство для утопшего», – таким отчасти поэтическим образом выразил свое мнение Динозавр о той женщине, и в принципе я был с ним согласен.

Точно: казалось, такие глаза были для того и предназначены, чтобы в них можно было с погибельным блаженством утонуть. Хотя, я мыслю, – для кого как. Лично я даже и не намеревался тонуть в глазах этой женщины – невзирая на их непостижимую глубину и красоту. Даже никаких гипотетических поползновений у меня на сей счет не имелось. Даже и не предполагалось! Я относился к этой женщине и ее глазам с философической индифферентностью. Ну да – я ведь веду рассказ не о себе самом. И даже – не о Динозавре, невзирая на всю его философичность и неуместную для нищего человека склонность к поэтическим изъяснениям. Я-то хочу рассказать совсем о другом. Да.

Ну и вот. Эта никому не известная женщина вошла в храм и встала у стены.

И – каким-то неисповедимым образом батюшка Евгений обратил на эту женщину отдельное, особенное внимание. Будто бы батю в тот самый момент незримо, но вполне ощутимо кто-то толкнул в бок: обрати, дескать, внимание на ту женщину, которая притулилась у стеночки…

И, повинуясь такому непостижимому побуждению, батя мимолетом взглянул на женщину. То есть – вначале именно-таки мимолетом, затем – уже пристальнее, а еще затем – батя и вовсе замер.

Он, значит, замер, и, надобно сказать, тем самым совершил опрометчивый должностной проступок. Потому что нельзя батюшке при переполненном храме обращать пристальное внимание на кого-то одного конкретного. Всяк, кто приходит в храм, имеет равное право на батюшкино внимание. Никто не должен быть обделен вниманием бати, и никто не должен получать внимания больше других. Храм – это такое место, где все равны. Храм – это место, где царь приравнен к нищему, а нищий – к царю. Извиняюсь за некоторую не присущую нищему человеку высокопарность такого сравнения.

Но – произошло то, что произошло: батя пристально взглянул на женщину, и на миг замер. Очень скоро, впрочем, батюшка Евгений отошел от своего невольного наваждения, и праздничная служба пошла своим обыкновенным чередом. Однако же, рассказывали, в течение службы батя еще трижды коротко взглядывал на незнакомую женщину. И еще, обходя с кадилом храм, батя вдруг изменил свой привычный маршрут, сделал нелогичную траекторию, подошел к незнакомой женщине, опять коротко и пристально на нее взглянул, и уже затем пошел дальше…

Конечно же, тот народ, который был в храме, всяк по-своему обратил внимание на такие необъяснимые эволюции батюшки Евгения. Как не обратить! Однако же – преждевременных и далеко ведущих выводов никто делать не стал. Мало ли что. В самом деле – кто бы мог бате запретить изменять свой обыкновенный маршрут с кадилом и совершать необъяснимые эволюции? Никто не мог запретить. Ни у кого не имелось такого права. И ни в каких уставах это не прописано также. Да.

Ну а затем служба окончилась, и народ, толпясь и галдя, стал разбредаться кто куда: кто к выходу, кто поближе к батюшке – для исповеди, причастия и душеспасительных бесед.

И тут, рассказывали, батя еще раз взглянул на неизвестную женщину. Она в этот миг как раз намеревалась выйти из храма, но, ощутив батин взгляд, замерла и в свою очередь также взглянула на батюшку.

Их глаза встретились…

Через какие-то секунды женщина погасила свой взгляд и вышла из храма на паперть. Она прошла мимо вразнобой гундящих нищих, никому не подала, подошла к автобусной остановке, взошла в автобус, автобус тронулся и скрылся за поворотом.

Только и того, если, конечно, не считать вышеприведенных поэтических слов Динозавра о том, что утонуть в таких, как у этой женщины, глазах.

Да.

В последующую неделю ничего особенного не случилось, все было как обычно. Всю неделю шел дождь, нищих на паперти поубавилось, батюшка Евгений, мы с Динозавром это с паперти наблюдали, все больше хлопотал насчет перекрытия храмовой крыши…

А затем опять настало воскресенье, дождь к тому времени иссяк, и эта женщина пришла в храм вновь. На ней была та же самая черная юбка и белая блузка, а вот косынка – другая: серебристая. И, может быть, именно благодаря такой косынке глаза у женщины были совсем уже до невозможности зелеными и глубокими. «Эх!» – с поэтическим подтекстом произнес при виде таких глаз Динозавр, и, теоретически рассуждая, я был с ним согласен. А в практическом смысле я лишь пожал плечами, да и больше ничего.

Женщина опять прошла по паперти, опять никому не подала, вступила на крылечко и взошла в храм. В храме, сказывали, она опять купила свечку, зажгла ее и встала на прежнее свое место у стены.

И опять батюшка Евгений в ходе службы заметил эту женщину и споткнулся об нее взглядом, и, обходя с кадилом храм, вновь изменил свою привычную траекторию с тем умыслом, чтобы пройти мимо женщины. И даже – замедлил шаг, проходя мимо той женщины…

Больше того: служба в то воскресенье была обыкновенная, рядовая, народу присутствовало немного, а потому батя, когда окончилась служба, взял да и по собственной инициативе затеял с женщиной беседу! Те, кто это видел и слышал, затем рассказывали в подробностях, как оно все произошло.

…– Погодите-ка! – окликнул батюшка Евгений женщину, когда она совсем уже было вышла из храма. – Подождите… я хотел спросить… у меня имеется к вам вопрос!

Женщина на миг замерла, затем обернулась и взглянула бате прямо в глаза. Рассказывали, что у батюшки в тот самый момент был такой вид, будто у него вдруг закружилась голова. А, может, у него и вправду закружилась голова, кто знает. И очень даже запросто. Потому что, наверное, и вправду трудно избежать головокружения, когда смотришь в такие глаза, какие были у той женщины.

И неважно, кто в них смотрит, хоть бы и батюшка. Батюшка – он, знаете ли, такой же человек, как и все прочие. Как, допустим, я и Динозавр. Да. Только и того, что он – поводырь и пастырь, а мы, стало быть, им ведомые жалкие и окаянные козлища.

Но это, как мог бы выразиться Динозавр, малосущественные философические нюансы.

Именно так – малосущественные нюансы.

Ибо, повторюсь, все мы на этом свете немощные человеки: и пастыри, и козлища…

– Я хотел спросить… – еще раз сказал батюшка Евгений. – Вы здесь, в храме… то есть я вас вижу уже не в первый раз, а кто вы такая, я и не знаю… Ну, то есть, откуда вы к нам пришли, веруете ли, или, может, вы пришли в храм просто так, праздного любопытства ради…

– А для чего вам знать? – спокойно спросила эта женщина у бати, и улыбнулась.

Те, кто видел ее улыбку, потом рассказывали, что она, эта ее улыбка, очень шла к глазам женщины, улыбка дополняла глаза, наполняла их таинственными золотистыми манящими всполохами.

– Как же, – ответил женщине батя, и те, кто слышал его ответ и наблюдал при этом за батей, говорили потом, что батя просто-таки не отрывал своего взгляда от этих всполохов. – Как же… Я ведь – настоятель… здесь… в храме. Да… Я обязан обо всех знать… в особенности о тех, кто пришел совсем недавно. Чтобы чем-то помочь, что-то посоветовать… мало ли… опять же исповедь и причастие… Скажите, вы когда-нибудь исповедовались?

– Нет, – опять усмехнулась женщина. – Ни разу.

– Ну, вот видите! – воскликнул батя.

Те, кто слышали батино восклицание, рассказывали потом, что оно, это его восклицание, получилось слишком горячим и даже вроде как бы и радостным – хотя чему, сдается, тут было радоваться? Нечему радоваться, если человек говорит, что ни разу в жизни не исповедовался и не причащался; о том вам скажет кто угодно, даже самый завалящий нищий с паперти.

– Ну, вот видите! – повторно воскликнул батя. – А ведь без покаяния – нельзя! Ибо именно покаяние есть начало нашего пути ко спасению!

– А если, скажем, у меня нет грехов, и мне не в чем каяться? – отчего-то всякий свой вопрос бате эта женщина задавала с усмешкой, и золотистые всполохи просто-таки плясали в ее глазах.

– У всякого есть грехи, – сказал батюшка. – Значит – и у вас также.

– И – у вас? – спросила женщина.

– И у меня, – сказал батя.

– И какие же ваши грехи? – спросила женщина, и те, кто слышали ее вопрос, рассказывали потом, что таинственные золотые всполохи в глазах женщины превратились в мягкое и золотистое трепещущее пламя. – Ну, так что же у вас за грехи?

Те, кто слышали этот вопрос, в тот миг просто-таки онемели от изумления. Потому что – это был очень неожиданный, дерзкий и, можно сказать, даже греховный вопрос. Подобные вопросы батюшке обыкновенно не задают. Это сам батюшка имеет право задавать такие вопросы, а ему – ни-ни! Наверно, такие вопросы бате может задавать только Бог. И только Богу батя обязан давать ответ на такие вопросы. А тут – нате вам пожалуйте! Какая-то, невесть откуда взявшаяся прихожанка… да о чем тут вообще рассуждать! Онемеешь тут, в самом деле…

– О моих грехах, – сказал батя, – знает Бог…

– Значит, о ваших грехах знает Бог? – переспросила женщина, переступила с ноги на ноги и легко прислонилась к дверному косяку.

Те, кто видели, как она переступила с ноги на ногу и прислонилась к косяку, говорили потом, что это ее телодвижение получилось до того непринужденным и изящным… ну, скажем, будто от легкого летнего ветерка колыхнулся цветок. Да, именно так. И, еще рассказывали, что у батюшки Евгения от этого грациозного женского телодвижения будто бы сами собою сжались зубы и побелели скулы.

– Э… – выдавил из себя батюшка Евгений.

– А о моих грехах, стало быть, будете знать именно вы? – спросила женщина у батюшки Евгения.

– Не я, – мотнул головой батя. – Тоже – Господь…

– Но – через вас? – и женщина опять переступила с ноги на ногу.

– Таков порядок, – глухим голосом вымолвил батюшка. – Не нами заведено, не нам и менять… Или, может, вы – против такого порядка?

– Ничуть, – уже и вовсе откровенно засмеялась женщина, и те, кто слышали ее смех, говорили потом, что это был удивительный, чистый и легкий смех, будто неожиданно упали с неба и рассыпались по земле звонкие колокольцы. – Ничуть я не против…

– Тогда – приходите, – сказал батюшка Евгений. – Всякое воскресенье – после службы. Я имею в виду – исповедь. Вот…

– Я подумаю, – сказала женщина, легко повела плечами, прощально усмехнулась и пошла.

– Да… подумайте, – сказал ей вослед батя.

Те, кто слышали прощальные батины слова и наблюдали при этом самого батю, говорили потом, что у бати был весьма двусмысленный вид: казалось, он изо всех сил желал, чтобы женщина оглянулась, и еще, сдавалось, батя едва себя сдерживал, чтобы не броситься за нею вослед. Но – женщина так и не оглянулась, а батюшка вослед не бросился…

– Мадам или, что не исключено, мадемуазель! – окликнул женщину Динозавр, когда она сошла с церковного крылечка и ступила на паперть. – Подали бы убогим на поддержание их никчемной жизни! Как знать – может, такой поступок будет единственным вашим добрым поступком на этой скорбной земле, чем и спасетесь!

Тут надобно сказать, что такие слова были обыкновенными в лексиконе Динозавра, он такими словами обращался едва ли не ко всякому, кто проходил мимо по паперти. Но, однако же, почти никто не вникал в смысл этих слов: никому не было интересно то, что говорил какой-то нищий с двумя культями вместо рук.

А эта женщина вдруг взяла и вникла. Услышав Динозавра, она замерла, так, в замершем виде, постояла, а затем подошла к нам – ко мне и к Динозавру.

– Значит, вы думаете, – спросила она у Динозавра, – что я до сих пор ничего хорошего в своей жизни не сделала?

– Кто я таков, сударыня, чтобы думать и предполагать? – с философическим смирением пожал плечами Динозавр. – Я, как вы видите, жалкий попрошайка. Смешно, знаете ли, и печально, когда попрошайка пытается мыслить, предполагать и ударяться в разнообразную философию. Попрошайка обязан мыслить банально, мадам или, возможно, мадемуазель. Обращаясь к вам, я произнес сущую банальность. Я лишь хотел, чтобы вы обратили на нас свое внимание. И чтобы вы подали нам – мне и моему сотоварищу, которого вы наблюдаете рядом. Только и того, сударыня.

Женщина, как мне показалось, хотела что-то Динозавру возразить, но ничего не возразила. Она молча открыла свою сумочку, порылась там и протянула затем две тысячные купюры – по одной мне и Динозавру. Заработать по тысяче рублей единым махом – это, знаете ли, была редкая нищенская удача: большей частью таких денег нам с Динозавром не удавалось заработать за целую неделю.

Итак, это была нищенская удача, можно даже сказать, нищенское счастье, однако же…

– Однако же, – сказал Динозавр, обращаясь к женщине, – при виде такой неслыханной щедрости, помимо искренней благодарности к вам, меня одолевают и некоторые иные прочие банальные чувства…

– Какие же? – взглянула женщина на Динозавра своими бесподобными глазами.

– Это, знаете ли, не так и важно, – сказал Динозавр. – Гораздо важнее другое…

– И что же именно? – спросила женщина.

– Ваши глаза, – сказал Динозавр. – Не ходили бы вы больше в этот храм – с такими-то глазами.

– Я не понимаю таких ваших слов, – после краткого молчания сказала женщина Динозавру.

– Ой ли, – философически сощурился Динозавр. – Все-то вы понимаете, разлюбезнейшая мадам или, что не исключено, мадемуазель. А иначе – не было бы нам от вас сегодня такой неслыханной щедрости. И разговора нашего тоже не было бы. Такова логика этого мира, в котором мы с вами всяк по-своему барахтаемся…

Мне показалось, что женщина опять хотела что-то сказать Динозавру, а, может быть, даже и мне заодно. И – опять она ничего не сказала, а просто вздохнула и пошла. Мы с Динозавром смотрели ей вслед до тех пор, пока она не перешла улицу и не села в автобус. А потом мы еще какое-то время смотрели вслед автобусу, на котором она уехала.

– Возьми меня за воротник и как следует, встряхни, – сказал мне Динозавр. – Или – можешь даже стукнуть меня по голове. Не менее двух раз… Ибо – я утопаю в ее глазах. Она уехала на автобусе, а ее глаза – остались. И я, жалкий нищий, в них утопаю. И при этом – предчувствую беду…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.