# Одиннадцать дней вечности

Кира Измайлова

Однажды в доме младшего из одиннадцати сыновей короля появилась немая девушка с глазами цвета моря и золотыми волосами. Так начинается эта новая сказка. И никто пока не знает, что случится дальше.

Вдруг диких лебедей расколдуют, но… как-то неправильно? А может, морская ведьма окажется доброй и мудрой, а фея, которая посоветовала плести рубашки из кладбищенской крапивы, – совсем наоборот? И кому удастся разорвать ее злые чары? Да и удастся ли?

Одно верно, как сказку ни рассказывай, а только любовь, преданность и отчаянная решимость позволят противостоять пришедшей в мир нечисти. Только готовый сегодня отдать свою жизнь за других получит в награду вечность.

© Измайлова К.А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

## 1

В лицо хлестал колкий снег, не было видно ни зги. Ветер продувал насквозь, теплая шаль давно потерялась в пурге, подол изорвался о ветки кустарника, в который я забрела, плутая почти что вслепую. Один башмак потерялся в сугробе, у второго оторвалась подошва, пришлось бросить и его. Чулки порвались, и ступни горели огнем, словно я ступала по раскаленным углям – странно, снег ведь такой холодный! А пальцев я уже не чувствовала вовсе. И к лучшему. Раз, упав и пытаясь подняться, я увидела свой кровавый след, быстро пропавший в поземке…

Я провалилась в овраг и чудом выбралась оттуда, не переломав ног, но теперь я была в снегу с ног до головы, и одежда уже не спасала от пронизывающего ветра. Но я шла вперед, спотыкаясь, падая и поднимаясь, потому что знала – если я не встану, то замерзну уже наверняка.

Кажется, мне удалось выйти или на дорогу, или на поле: снега по-прежнему было много, но под окоченевшими ногами ощущалась относительно ровная земля, а не бесконечные кочки и канавы, коварно выступающие узловатые корни и спрятавшиеся в сугробах кусты. Быть может, поблизости есть какое-нибудь жилье? Да пусть бы и стог сена – хоть немного обогреться, не чувствовать обжигающего ледяного ветра!

Впереди вдруг появилось что-то темное, и я, пытаясь разлепить обледеневшие ресницы – слезы замерзали на щеках, – в страхе подумала, что вьюга вновь закружила меня, и я опять свернула в лес и наткнулась на дерево…

Но чу!.. Сквозь посвист ветра я различила скрип снега, звяканье – и из снежной круговерти вдруг показалась лошадиная морда. Конь шумно всхрапнул, отпрянул и заржал, вскинувшись на задних ногах, а я, отшатнувшись, упала наземь.

Люди! Неужели это взаправду?

Если бы я могла, то позвала бы на помощь, но голоса не было. Сейчас они проедут мимо, не заметив меня, и тогда мне уж точно придет конец…

– Тише, тише! – услышала я. – Что с тобой?

– С вами все в порядке, господин? – окликнул кто-то еще, и я увидела еще несколько смутных теней – это были всадники.

– В полном, – отозвался тот, – только Шварц что-то заартачился.

– Позвольте, я поеду вперед, господин. Может, ему не по нраву пурга?

Второй конь едва не наступил на меня, но вовремя остановился, всхрапнув.

– Ого!..

– Что там, Ганс? – нетерпеливо спросил первый всадник.

– Человек, господин! – Второй тяжело спрыгнул наземь.

Мужчина наклонился надо мной, смахнул перчаткой снег с моего лица…

– Это женщина! – крикнул он через плечо. – Совсем молодая и… да, еще живая, господин! Во всяком случае, дышит и вроде бы в сознании!

– Вижу… И что же ты медлишь? – раздалось сверху. – Бери ее в седло!

– Как прикажете, господин.

– Да закутай хорошенько, возьми хоть мой плащ…

– Уж обойдусь своим… – буркнул тот. – Эй, Марк, ну-ка, снимай обмотки – девка босая, поморозится совсем! Давай, поживее, а то и я окоченею, ишь, ветер какой, будто ведьмы бесятся!

– Оставь, Ганс! – окликнул первый. – Давай ее сюда. Помоги, мне не справиться…

– Сударь, но…

– Делай, что я говорю! И давайте-ка, прибавьте ходу!

– А те трое?

– Небось не отстанут, – непонятно ответил мужчина. – Погоняйте!

Что делали со мной, я уже не чувствовала. Помню только, как меня подняли на руки и взгромоздили на лошадиную спину, а потом меня окутала тяжелая шелестящая ткань, еще хранившая тепло владельца. Ну а стоило мне немного отогреться, как я канула в беспамятство и не запомнила ни бешеной скачки («Погоняй, Ганс, погоняй!» – слышала я время от времени сквозь посвист ветра), ни того, что было потом.

* * *

Если я и приходила в себя, то ненадолго, и тогда в горло мне лились горькие настойки, бульон и терпкие травяные отвары. Все тело болело, будто меня избили палками, я горела и задыхалась, словно стояла у столба и под ногами у меня пылал костер…

– Не выживет, – слышала я иногда сквозь пелену беспамятства. – Куда там!

– Как знать, с виду-то хлипкая, а такие, бывает, крепче иных дородных…

Это были женские голоса, видно, говорили те служанки, что поворачивали меня, беспомощную, с боку на бок, обмывали меня и меняли белье.

– Ну что? – услышала я однажды мужской голос, тот самый, что принадлежал всаднику… как звали его коня? Шварц? Да, Шварц… А наездника называли господином, это я помнила. – Как она?

– Будем надеяться, пойдет на поправку, сударь, – ответил кто-то. Этот голос принадлежал человеку немолодому, должно быть, лекарю. – Видно, этой девушке пришлось немало пережить, но она отчаянно цепляется за жизнь, и мой долг – помочь ей удержаться на этом свете.

– Уж постарайтесь, мастер, – негромко произнес первый мужчина. – Я, признаюсь, хочу узнать, кто она такова и что делала в такую пургу вдали от дома.

– Будем надеяться, сударь, она сумеет поведать об этом, когда очнется, – сказал лекарь. – Но я могу сказать вам наверняка: она не простолюдинка. Она была разута, а ноги ее – изранены в кровь, но сразу видно – прежде этой девушке не приходилось ходить босиком иначе как по мягким коврам. А это? – Я почувствовала, как он взял меня за руку и повернул ее ладонью вверх. – Ногти обломаны, кожа исцарапана, но взгляните сами – эти руки никогда не знали работы!

– В самом деле. – Тот, другой осторожно провел пальцем по моей ладони. – У ребенка и то не такая нежная кожа…

– Одежда на ней была добротная, хоть и изорванная в клочья. И еще – ее волосы, сударь, – завершил лекарь. – Признаюсь, я велел служанкам остричь их, чтобы не развести заразы, но они воспротивились.

– И правильно сделали, – серьезно ответили ему. – С ума сойти, какая красота, а вы – сразу резать!

– А если бы вши? – занудно спросил тот.

– Если бы! Если бы – тогда бы и думали, что делать… Да, у простолюдинки не может быть таких волос. Вы взгляните, мастер, не у всякой придворной дамы увидишь такое богатство!

– Да уж вижу, сударь, – ворчливо ответил тот. – Служанки ваши постарались, несколько гребней изломали, пока расчесали ее гриву! Спасибо, дали хоть укоротить: снизу у нее волосы обгорели. Немудрено, небось по недомыслию опалила у очага… Ну, идемте! Она спит и будет спать еще долго, успеете насмотреться!

– Уж и посмотреть нельзя, – проговорил более молодой с каким-то странным выражением. – Мне только это и осталось.

– Не казните себя, сударь, – негромко произнес лекарь. – Это не ваша вина. Идемте…

У очага? Нет, это был не очаг, – вспомнила я, уже когда стихли шаги. – Кто-то швырнул факел, и если бы не сугробы, я бы сгорела заживо, а не просто опалила волосы.

Тогда, наверно, я стала бы похожа на комету, предвестницу несчастий: длинный огненный хвост стелился бы за мной – горящие волосы и платье… Спасибо, я догадалась броситься в снег, а добрая женщина помогла сбить пламя – запах оказался невыносимо мерзким, но я не могла сама обрезать обгоревшие пряди, нечем было…

Не помню даже, как покинула город. Кажется, та же женщина подняла меня на ноги, накинула мне на плечи свою потрепанную шаль и сказала, мол, иди скорей отсюда, иди, пока жива. Авось встретишь добрых людей, помогут, а нет, ну… храни тебя Создатель!

Так я и шла несколько дней, немного проехала на подводе какого-то крестьянина, потом прибилась к обозу – мне еще было чем заплатить и на что купить припасов, – ну а дальше, когда кончились деньги, пошла пешком. Я хотела добраться до побережья, но силы таяли, мороз крепчал, и ясно было, что я никогда уже не увижу моря… Я сбилась с пути в начавшемся снегопаде, и если бы не эти случайные всадники, должно быть, не встретила бы рассвет.

А солнце светило ярко, я чувствовала это сквозь сомкнутые веки, и когда приоткрыла глаза, поспешила зажмуриться – я совсем отвыкла от солнечного света и смотреть на него было больно.

Не сразу я решилась разомкнуть ресницы и взглянуть по сторонам.

Это была большая спальня, королевской впору – на такой кровати немудрено потеряться, я и терялась, как на огромном заснеженном поле. Балдахина не было, и я могла видеть расписной сводчатый потолок: в синем небе, в самом зените стояло ослепительное золотое солнце, а по восходящей спирали к нему поднимались белоснежные лебеди… Их было одиннадцать, я пересчитала.

В высокие окна лился солнечный свет, и, кажется, зима уже пошла на убыль – так звонко щебетали незнакомые птицы. Зимою они молчат, а раз так распелись – весна уже на пороге! Сколько же я пролежала без памяти?

Я с трудом подняла руку, и мне показалось, будто пальцы у меня сделались прозрачными, как лед по весне, – солнце едва ли не просвечивало сквозь них. Длинные волосы – чьи-то заботливые руки заплели их в косу, чтобы не путались, – не сияли, как прежде, а были цвета старой соломы. Какова я теперь на лицо, не хотелось даже представлять…

– Да вы очнулись, сударыня! – воскликнул кто-то, и, повернув голову, я увидела крепкую немолодую служанку в белоснежном накрахмаленном переднике. Она, с неожиданной для такого сложения резвостью, кинулась ко мне и деловито спросила, поправив мне подушки: – Может, изволите чего? Напиться? Сейчас…

Она поднесла к моим губам кружку с водой, и я пила, пока кружка не опустела, а после поблагодарила женщину улыбкой.

– Скажите хоть, как зовут вас, сударыня, – попросила служанка.

Я только вздохнула, приложила палец к губам и удрученно развела руками.

– Не можете говорить, что ли? – поняла она, покачала головой и добавила негромко: – То-то мастер Йохан удивлялся: ни застонете, ни ахнете… Ох, бедняжка… Ну так хоть понимаете ведь, что люди говорят? Ой, да что это я, понимаете, видно же! Простите, сударыня!

Я улыбнулась.

– Поесть не желаете? – деловито осведомилась служанка, дождалась кивка и добавила: – Ох, да только мастер Йохан в отъезде, я и не знаю, чего вам можно давать, а чего нельзя… Бульончику, может?

Я решительно помотала головой – есть хотелось очень ощутимо, а что толку с той водички?

– А может, все же выпьете чашечку? Говорят, крепкий бульон самое оно для больных!

Мне представилось жирное варево, запах мяса, и к горлу подкатил ком, я даже зажала рот руками…

– Похоже, не пойдет, – констатировала служанка. – Чем же вас кормить-то, сударыня? Кашку сварю, пойдет? Тоже нет? Эх, знать бы, откуда вы родом, да что у вас принято стряпать! А как догадаешься?

Я огляделась в поисках хоть какой-нибудь картины или гобелена, чтобы можно было указать, но, как нарочно, в этой спальне шелковые обои были увиты виноградными лозами, и только расписной потолок… Ну конечно!

– Ну не с неба же вы упали, сударыня, – вздохнула служанка, проследив взглядом за моей рукой. – И не с солнца. Это только в сказках люди на солнце да на луне живут…

Я изо всех сил помотала головой, так что коса растрепалась (я снова поразилась, до чего же тусклыми стали мои волосы), и указала чуть вбок и ниже, туда, откуда поднимались к солнцу белые лебеди, на голубой туманный берег, почти неразличимый снизу.

На лице служанки отразилась усиленная работа мысли. Я снова огляделась, взяла кружку с подноса и указала внутрь.

– Еще напиться дать? – отреагировала та. – Нет? А… Ох, голова моя дурная! Вы с побережья? С речного? Нет? С морского, значит… Ага! Ну, тогда я знаю, чем вас порадовать, сейчас на кухню сбегаю, сегодня как раз камбалу готовили, объедение…

Уже в дверях она оглянулась и добавила:

– Это повезло вам, сударыня, мы ж на самом берегу, считай, живем! Самое оно для морской-то души! И рыба свежая что ни день, знай, выбирай…

«На самом берегу? – удивилась я. – Что же, я все-таки добралась до моря? Каким-то чудом, не иначе…»

Конечно, нужно было идти вдоль реки до самого ее устья, так мне не пришлось бы плутать, но и нашли бы меня мгновенно, если бы захотели. И это отняло бы слишком много времени, а я хотела взглянуть на море перед смертью, потому и рискнула пойти напрямик. Однако я все еще была жива, хотя времени, должно быть, прошло немало… Как странно!

Впрочем, тут служанка принесла уставленный тарелками поднос, и я позабыла обо всем, до того аппетитно пахли эти яства… Правда, я предпочла бы съесть мидий сырыми, но и суп из моллюсков оказался выше всяческих похвал, а уж камбала в горшочке и икра на льду…

– Я уж всего понемножку положила, сударыня, – сказала служанка, увидев, должно быть, как у меня разгорелись глаза, – с ходу-то много нельзя, дурно станет, вы, почитай, два месяца толком не ели!

Наверно, на лице у меня было написано изумление (что там, я даже ложку выронила!), потому что она поспешила пояснить:

– Подобрали-то вас в конце января, в самую стужу, а теперь уж апрель на носу, сады вот-вот распускаться начнут!

Два месяца?! Но как такое может быть? Неужели… нет, нет, чудес не бывает, мне ли не знать!

– Меня Анной звать, – продолжала тем временем словоохотливая служанка, раздергивая шторы пошире. В самом деле: небо сияло голубизной, доносилось веселое птичье чириканье, а в приоткрытое окно лился весенний аромат – так пахнет не просохшая еще земля и едва пробивающиеся первоцветы… Хотя о чем это я? Подснежники уже, должно быть, сошли, настало время других цветов! – Имя мое вам, правда, без надобности, коли у вас голоса нет, ну так я вам колокольчик принесла, позвоните, когда понадоблюсь. Он звонкий такой, издалека слыхать!

Анна забрала поднос, вздохнула и доверительно добавила:

– Мастер Йохан-то уже и не надеялся, что вы очнетесь. Сказал, после такой горячки если человек в себя и придет, будет бревно бревном, ничего не смыслить и не понимать. Ан поди ж ты! Экую вы ему дулю под нос… Верно Мари сказала: иные худые крепче дородных!

Я невольно улыбнулась.

– И его высочество рад будет, – продолжала она, – очень уж ему хочется узнать, откуда вы взялись да что с вами приключилось! Все ждал, когда же вы в себя придете и сможете рассказать, да вот только… А хотя он уж придумает что-нибудь! Даже я с вами столковалась худо-бедно, а ему ума не занимать…

Тут Анна хотела было всплеснуть полными руками, но вовремя вспомнила, что держит поднос.

– Вот голова моя садовая! Вы ж, поди, грамоте обучены? Сможете написать, кто вы, откуда да что стряслось?

Я молча покачала головой. Выучиться писать я не успела. Разбирала буквы, но читать почти не могла, с десяток слов, не больше. Даже имени своего записать не умела… Впрочем, его и выговорить бы смог не каждый.

– Как же так? – удивилась Анна и отставила поднос. – Благородная девица – а по всему видать, что благородная, и грамоте не обучена? Или у вас родители были из таких, что всякую науку дочерям запрещают, а те потом ни посчитать, где их управляющий обманул, ни письмо милому другу написать не могут?

Я снова отрицательно покачала головой.

– А может, вы иностранка? – придумала служанка и от волнения принялась поправлять чепец, но вместо того сбила его набок, сделавшись похожей на упитанную маргаритку с растрепанными лепестками. – А и точно, я слыхала: по-нашему чужеземцы и понимают, и говорят, а писать не сразу выучиваются! А что купцы сторговаться могут, так они с цифирью дружат, а цифры везде одинаковые… Так, сударыня?

Я кивнула. Мне очень нравилась Анна: она сама придумала для меня прекрасную историю, сама поверила в нее, а теперь, чего доброго, убедит всех остальных. Ну и славно…

– Ну вот, теперь хоть понятно кой-чего, – довольно сказала Анна и снова взяла поднос. – Видно, вы недавно в наших краях, не то б живо всему обучились! Даже я и то худо-бедно писать приспособилась – его высочество от нечего делать выучил, когда болел, а я с ним сидела. Я ж его совсем маленьким помню… Кормилица я его, – пояснила она. – Так при нем и осталась, и слава Создателю, что надоумил его отца меня обратно в деревню не прогонять, не то не было б уж моей кровиночки…

Я ничего не поняла из этой тирады, а Анна, кажется, сообразила, что сболтнула лишнее, потому что поспешила добавить:

– Его высочество маленьким болел много, а уж капризен был – только меня и терпел. Ну а лежать целыми днями поди-ка скучно, вот он и выдумал меня грамоте учить… А человек он упрямый, решил – значит, сделает. Так что теперь если кому из слуг что написать или прочитать надо – это меня зовут, не мастера же Йохана, это ему не по чину! Ну, – проговорила она, подумав, – буквы-то я вместе складывать умею, только не все слова понимаю. Как-то заглянула в господскую книжку – ох, и мудрёно же! Ну да мне того и не надо…

Анна осеклась, потом сказала виновато:

– Уж простите, сударыня, заболталась я. Целыми днями молчком да молчком: его высочество со свитой уехали, да, видно, надолго. От вас не отойдешь, разве что на кухне с товарками словечком перебросишься. А у меня язык на привязи не держится, сколько раз меня ее величество, покойница, за то бранила…

Она размашисто осенила себя знаком Создателя и тяжело вздохнула:

– Уж не сердитесь. Постараюсь помалкивать, а то будто вам охота мою болтовню слушать…

Я всем своим видом и жестами постаралась выразить, что мне вовсе не мешает ее монолог. Наоборот, пускай Анна говорит побольше: так, быть может, я узнаю, где очутилась и что происходит за этими стенами! Я бы расспросила, но как?

## 2

Конечно, Анна придумала, как нам с нею общаться: смекалки ей было не занимать. Она быстро приловчилась задавать мне вопросы, на которые нужно было отвечать только «да» или «нет», а еще приспособилась понимать мои жесты. Я решила: это потому, что Анна много нянчилась с маленькими детьми, которые еще толком не умеют объяснить, чего хотят, где у них болит, почему плачут… да и вовсе еще говорить не умеют! Должно быть, я теперь казалась ей таким вот ребенком…

Ну а рот у моей новоявленной нянюшки не закрывался ни на минуту, и если бы я не стосковалась по общению (пусть я и могла поддерживать беседу только жестами), то скоро утомилась бы от беспрерывной болтовни. Но мне так давно не встречались люди, которые смотрели на меня не как на диковину, не показывали исподтишка пальцами, не шипели за спиной гадости, что я готова была слушать ее часами. (Конечно, на кухне Анна наверняка сполна удовлетворяла любопытство других служанок, но от сплетен прислуги никуда не денешься, будь ты хоть королевой, хоть последней нищенкой! С этим можно было только смириться.)

Наконец что-то стало проясняться. Хозяин этой усадьбы – не замка даже, именно усадьбы, был самым младшим сыном в королевской семье, а потому и не помышлял о престоле. Король скончался не так давно, на престол вступил старший из братьев, а младшие разъехались по доставшимся им владениям. Вот и этот принц удалился в усадьбу у моря («У моря!» – с волнением подумала я, и сердце забилось чаще), где и живет спокойно не первый год.

Он еще достаточно молод, жениться не спешит, говорит, что успеет выбрать себе супругу по сердцу, а не по богатому приданому, какие его годы? Да и что достанется его детям в наследство? Скромные охотничья угодья, несколько деревень, и те в основном рыбацкие – море кормит всю округу.

Но поди объясни кому, что побережье тут богатое! Для больших кораблей оно не годится, порт не построишь: отмель уходит далеко в море, а еще здесь очень коварные скалы. Рыбачьи баркасы и небольшие шхуны проходят легко, а корабль покрупнее мигом сядет на рифы, и лоцман не поможет: даже в самый высокий прилив верхушки скал едва прикрыты водой, а в отлив они кажутся островами. На скалах этих отдыхают перелетные птицы, к ним причаливают рыбаки, ставят ловушки на морских гадов, собирают моллюсков, которые облепляют камни, сказала Анна, чуть не в три слоя. Главное, не жадничать и оставлять молодь на развод, тогда морская жатва будет богатой из года в год.

Тут я кивнула: это понятно любому, кто кормится хоть с земли, хоть из моря. Выбери все до последнего малька – и на будущий год не увидишь прежних рыбьих косяков, оголодают акулы и дельфины, откочуют в другие воды, подадутся прочь морские птицы. Перебей маток и молодняк – и не увидишь уже оленей и диких коз, кабанов и зайцев, да и дикие лебеди уже не прокличут свое «гонг-го!» над твоими землями, если бить их ради забавы!

Такое уже бывало, и не раз, но, кажется, этому побережью достался рачительный хозяин.

Ну а тем памятным днем его высочество решил лично отправиться в леса – егеря сообщили, что какие-то заезжие браконьеры вовсе потеряли совесть. И пусть двоих поймали и вздернули на суку, другие продолжают бесчинствовать. Это не местные, сказала Анна, сразу понятно. Хозяин не запрещает охотиться в своих лесах, но только в сезон. Правда, если какой-нибудь бедняк хоть когда поймает в силки зайца или куропатку для детишек, скорее всего, ему простят это прегрешение, да только таких голодающих в округе и не сыщешь: кто не может кормиться от земли, идет в море, рыбы на всех хватит, а еще есть водоросли и моллюски, с голоду этак точно не умрешь!

Охотники – дело другое, но они больше по пушному зверю. За оленями да кабанами чаще ходят люди знатные и богатые, со сворами натасканных собак, загонщиками, егерями… И чаще не добычи ради, а ради одного только развлечения!

Правда, добавила Анна, его высочество охоту не слишком жалует, но придворным не запрещает. Тут она как-то странно примолкла, а я вспомнила ее слова о болезни хозяина и подумала: должно быть, покалечился на охоте или еще что случилось, с тех пор и не желает этим заниматься – я слыхала о таком.

Словом, хозяин поехал проверить, действительно ли браконьеры бесчинствуют: вырезают лакомые куски из туш, а прочее бросают… Анна сказала, у его высочества такой нрав, что он не успокоится, пока не покончит с делом так или иначе.

В этот раз охота удалась – браконьеров приволокли на веревках, привязав к лошадям, и, должно быть, тот единственный, кому удалось скрыться, благодарил Создателя: его товарищей и вешать не пришлось, они окоченели по дороге, такая стояла стужа! А его высочество еще приказал дать крюк да показать изловленных браконьеров в окрестных деревнях – вдруг за ними еще какое-нибудь злодеяние числится, грабеж или насилие? А ну как опознают их?

Признаюсь, мне это вовсе не понравилось: я знала, что люди бывают жестоки, да что там! Чаще всего они именно таковы, но эта жестокость мне показалась слишком уж расчетливой. Уж не мстил ли принц за свое увечье (я почти уверилась в том, что с ним приключилась какая-то беда) случайным людям? В самом деле, повесить их прямо в лесу было бы куда милосердней, чем волочить за собой по снегу…

Правда, тут же подумала я, не вздумайся его высочеству поступить именно так, он со свитой никогда не оказался бы на той дороге, не наткнулся бы на меня, и нашли бы мое тело, хорошо, если по весне… Может, и вовсе бы не нашли: тут зверья достаточно, сказала Анна, живо бы растащили косточки!

Повезло. Только к чему мне это везение? Что делать дальше, как жить? И долго ли мне осталось? Это заботило меня больше всего: я была в двух шагах от моря, но настолько ослабла, что не смогла бы добраться до него, даже знай, что умру на закате!

Несколько дней миновало прежде, чем я решилась встать.

– Да погодите вы, сударыня, сперва окрепнуть нужно! – отговаривала меня Анна. – Аппетит у вас хороший, вон уж и волосы заблестели, и пальцы напросвет не видать, так потерпите еще немножко!

Я, однако, решительно откинула одеяло и протянула Анне руки, чтобы помогла мне подняться. Она подчинилась, ворча, правда. Ну и, конечно, прежде накинула мне на плечи поверх ночной сорочки широкую теплую шаль, почти такую же, как дала мне та добрая женщина в городе, о котором я мечтала забыть навсегда.

Я знала, что сделать первый шаг будет тяжело, но все равно не удержала равновесия и пошатнулась. Спасибо, Анна успела меня поддержать.

– Говорила же, рано вам вставать, сударыня! Дождались бы хоть мастера Йохана… Я забыла вам сказать: давеча голубь прилетел – они уж обратно собираются!

«Пока доедут, меня уже может не стать», – сказала бы я, если бы сумела, но я могла только улыбнуться и шагнуть к окну. Первый шаг – самый трудный, дальше становится легче, это я знала давно, и если уж я когда-то не умерла на месте, когда боль, казалось, достала до самого сердца, то и теперь могла вытерпеть.

– Ну ведь вижу же, что больно вам, – не унималась Анна, поддерживая меня под локти, – не зажили еще ножки-то! Сказать страшно: и поморозились вы, сударыня, и в кровь всё стерли, как только шли! Мастер Йохан сказал, чудеса просто, бывало, и от меньшего люди ноги теряли, то есть отрезать приходилось. Повезло вам…

«Да, повезло, – усмехнулась я. – Остаться без ног я не сумею, даже если очень этого захочу!»

За окном видны были холмы, подернутые едва заметной нежной зеленой дымкой – видно, сюда весна еще только пришла. А за холмами… нет, это было не небо, вернее, и небо тоже – оно, синее-синее, весеннее, растворялось в море, бескрайнем, светлом и спокойном: зимние бури уже прошли, а весенним срок еще не настал.

Ветер донес соленый запах, и я улыбнулась. Все-таки удалось…

– Дышится-то как, а? – по-своему истолковала мою улыбку Анна. – Но вы лучше присядьте, сударыня, а я вам одеться принесу. Уж простите, платья простые, своих швей придворные дамы с собой увезли, так что мы с Мари уж сами, тяп да ляп, как умеем… Да и не обмерить вас было толком, так что не обессудьте! Не побрезгуете?

Я покачала головой и снова улыбнулась. Пожалуй, Анна прибеднялась: платья вышли очень недурными и сидели так, будто их пошил придворный портной.

– Вот и ладно, – довольно сказала она, поправив мне подол. – Покамест сойдут, а там уж наши мастерицы вернутся, оденут вас, как знатной даме полагается, а то мы с Мари и не знаем, как все эти финтифлюшки да сборочки делать…

Мне было очень интересно, что это за Мари такая – я еще ни разу ее не видела, – но спросить, конечно, я не могла.

– А башмачки вам пока не надеть, – добавила Анна, – с повязками-то. Ну да я вам войлочные туфли принесла, навроде ночных – под платьем все одно не видно, а зато тепло, не застудишься!

Я никак не могла поблагодарить ее, разве что улыбкой. Ну разве что еще взять ее руку в свои и искренне пожать… Казалось бы, малость, но добрая женщина растрогалась, суетливо собрала разбросанные вещи и выбежала прочь.

Я же снова посмотрела в даль, на сверкающие под солнцем волны. Присмотревшись, можно было различить далеко выдающийся в море скалистый мыс, на окончании которого высился старый маяк. Было время, его совсем забросили, сказала Анна, но когда его высочество переселился из отцовского дворца в эту усадьбу, он приказал снова зажигать огонь на маяке. Пусть большие корабли сюда не заходят, а рыбаки (и контрабандисты, услышала я) знают берег как свои пять пальцев, но маяк должен светить. Теперь там живет старик, добавила она, он в детстве носил прежнему смотрителю припасы и частенько оставался ночевать на маяке, чтобы встретить рассвет. И вот, на старости лет снова встречает его едва ли не самым первым…

## 3

Погода испортилась, как это бывает по весне на побережье: только что ласково пригревало солнце, и вот уже тучи закрыли небо, а свирепый ветер рвет нежную листву с деревьев…

Садам ничто не угрожает, объяснила Анна, предки знали, как строиться. Мыс и холмы закрывают угодья от особенно лютого ветра. Правда, от града не спасут, но для него еще рановато. Да и нет тут больших пашен, которые могут пострадать… Вот завязи с деревьев посбивает, это скверно, ну да уж несколько лет такого не случалось, хвала Создателю!

До усадьбы долетали лишь отголоски шторма, но все же стекла в оконном переплете часто вздрагивали от его порывов, а пламя в камине то вспыхивало, то угасало (приходилось разжигать огонь – стало холодно почти как зимой). В подножие маяка – его свет едва был виден даже среди дня – бились волны. Там, за рифами, после отмели, сразу начинается большая глубина, сказала Анна, поэтому тут такой страшенный прибой.

Бывают шторма и посильнее, но все равно не позавидуешь тем, кого непогода застигла в море, да и на суше путникам приходится несладко… Хорошо, если попадется по дороге гостеприимный дом, где можно отогреться и высушить вещи, а если нет? Каково ночевать под открытым небом, я помнила даже слишком хорошо!

А его высочество задерживается, сообщила Анна удрученно, прислал гонца – тот приехал совсем измученным. Но то человек, а почтовый голубь просто не долетит в этакий ураган! А хозяин не любит, чтобы о нем волновались понапрасну, вот и послал весточку…

«Задерживается», – повторила я про себя. С одной стороны, это и хорошо: я не знала, как объяснить незнакомцу, кто я такая и откуда взялась. С другой – чем дольше ждешь, тем тяжелее становится на сердце.

– Сударыня, – окликнула Анна, – а я вот что придумала, если вы возражать не станете… Чем в окошко глядеть… Да и на что там глядеть, небо свинцовое да дождь проливной! Словом, вдруг не побрезгуете?

И она положила передо мной грифельную доску.

– Я же говорю, грамоте худо-бедно обучена, – серьезно сказала служанка, – и детишек учила. А у вас разумения всяко побольше будет! Глядишь, хоть имя свое напишете… Что скажете? Вы только уж не серчайте, я вас обидеть не желаю, просто скучно ж так просто сидеть… Попробуете?

Я невольно засмеялась, а потом кивнула несколько раз. И как мне самой это не пришло в голову?

Учительница из Анны вышла строгая. По утрам после завтрака она задавала мне «урок» – списать от сих вот до сих из толстой книги. Это были предания о подвигах великих героев древности: сперва Анна несколько раз читала вслух те строки, которые мне надлежало переписывать, и говорилось в этих отрывках то о спасении дев, то о сокрушении врагов, то о победах над чудовищами… Признаюсь, принеси она что-нибудь из душеспасительных сочинений или назидательных романов, которые, помнится, дамы читали друг другу по очереди вслух, я быстро бы утомилась от таких занятий. Тут же хоть интересно было узнать, сокрушил ли рыцарь Эльрих дракона или пал смертью храбрых, умерла ли прекрасная Ленора от горя и страданий по потерянному возлюбленному или же вышла замуж за его друга и прожила счастливо до скончания дней своих?

Буквы я уже знала, отдельные слова, повторюсь, разбирала, а метод Анны, судя по всему, мог принести определенные плоды в будущем. Правда, боюсь, в очень отдаленном будущем: как она сама призналась, буквы-то она в слова складывать умела, а смысл написанного понимала далеко не всегда и втолковать его мне не могла. Наверно, обычный учитель управился бы быстрее, но где было его взять? Должно быть, этот мастер Йохан был человеком ученым, но он сопровождал хозяина в дальнем странствии, да и вряд ли бы стал возиться с невежественной немой девицей!

Так я думала, то глядя на свинцово-серые тучи за окном, то бездумно рисуя на грифельной доске. Положенное я уже давно переписала и даже, кажется, уловила, почему одно и то же слово оканчивается по-разному, и мне было скучно. Анна все не шла, и я уж решила поискать дальше по тексту знакомые слова, но сперва дорисовать в уголке доски то, что начала: полураскрывшуюся розу в обрамлении вьюнка – похожая была на одной миниатюре в книге, но мне она показалась недостаточно живой… И увлеклась.

– Ой… – прошептала Анна у меня над ухом, и я чуть было не выронила грифель от неожиданности. – Это вы сами, сударыня? Ох, что я глупости говорю, голова моя дурная! Кому ж, кроме вас…

Она отступила на шаг и полюбовалась рисунком.

– Сразу видно даму благородную, – сказала Анна наконец. – Их всех рисовать учат и музицировать… ну, кому медведь на ухо не наступил! Вы, может, тоже умеете?

Я кивнула.

– А танцевать?

Это я тоже умела, успела выучиться даже самым сложным танцам, долго ли, так что снова кивнула.

– Ну вот, – снова кивнула Анна и повернула доску. – Эх, такой бы узор да вышить, вот красота бы получилась? А вы, сударыня, вышивать-то как… можете?

Я снова покачала головой:

– Не умеете? Или не любите?

Я показала на пальцах – второе. Не люблю… Хотя в самом деле – не умею. Но лучше об этом не упоминать: тут девушки, если родились в знатной семье, обучены этому искусству, а вдобавок умеют кроить и шить – если они чуть похуже происхождением, ну а крестьянке не уметь этого всего, да еще прясть и ткать вовсе зазорно!

– Ну что ж, дело хозяйское, – вздохнула Анна и добавила: – Сударыня, а можно, я эту доску возьму, а вам другую принесу? Внучке Мари покажу, пускай вышьет! А то так-то она мастерица, если по готовому узору, своей-то выдумки никакой. А так, глядишь…

Я подумала, потом взяла грифель, изобразила, будто рисую, и выразительно взглянула на служанку. Она нахмурилась, потом сообразила:

– Вы еще нарисовать можете? Ага… Тоже дело! Замучаешься целый день буквы выводить, а тут какая-никакая радость, верно, сударыня? Только я досок не напасусь: сразу-то не сотрешь, пока еще Мия сообразит, как это лучше вышить…

Анна снова задумалась, потом вдруг сказала:

– Вот что! Точно знаю, у его высочества в кабинете бумаги сколько угодно, да и у мастера Йохана тоже. Только к нему лучше не ходить, очень уж он сердит, а его высочество не осердится, если у него несколько листочков взять!

Я подняла руки, мол, не надо! Попадет-то Анне, не мне, с меня что возьмешь?

– Да не бойтесь, сударыня! – махнула она рукой.

Иногда мне казалось, будто служанка – моя ровесница, но если она говорит, что помнит хозяина маленьким ребенком, что была его кормилицей, то ей уже под сорок, а может, и больше! Ну, если принцу, конечно, не пятнадцать лет… Впрочем, по разговорам выходило, что он все-таки постарше.

– Я сбегаю сейчас, – добавила Анна, а я решительно встала. – Тоже пойдете?

Я кивнула и улыбнулась. Дескать, если проказничать, так уж вместе! А если поймают, сделаю вид, будто это я приказала… Хотя кто мог нас поймать, если хозяина не было дома?

В коридорах и впрямь было пустынно: должно быть, слуги грелись у очага на кухне.

– Отпереть двери я могу, – негромко сказала Анна и отцепила с внушительной связки кольцо с двумя ключами. – Его высочество только мне доверяет у себя прибираться. Другие, говорит, непременно все по-своему разложат, потом не найдешь ничего! Ну да увидите…

Я увидела, о да! В хозяйских покоях царил вдохновенный беспорядок: книги, бумаги, какие-то вещи были раскиданы повсюду, но владелец, должно быть, легко находил нужное.

– Что правда, то правда, прибираться замучаешься. – Анна словно прочла мои мысли. – Ничего с места на место переложить нельзя! Ну, я уж приловчилась за столько-то лет: подыму какую-нибудь книжку, пыль протру и на место кладу. Если чуть-чуть сдвинуть, его высочество не замечает… Сам, может, задел невзначай! Погодите-ка, сударыня, сейчас найду…

Она открыла какой-то шкаф и принялась перебирать содержимое, бормоча себе под нос, а я огляделась. Внимание мое привлек массивный письменный стол – по нему тоже были разбросаны бумаги, а чернильница наклонилась так, что грозила залить своим содержимым всё вокруг. Я подошла, поправила ее, немного запачкав пальцы, нечаянно смахнула рукавом какой-то листок и поспешила поднять его, чтобы вернуть на место.

«Здравствуй, Элиза!» – успела я прочитать (первое слово я выучила давно, а второе узнала – так звали героиню легенды из книги для переписывания) и тут же положила листок на стол. Кто была эта Элиза? Возлюбленная, подруга, сестра? Как знать…

– Вот, нашла! – Анна вынырнула из глубин шкафа и водрузила на край стола большой пыльный ящик. – А вот и альбомы… Не сочтите за труд, сударыня, возьмите их, они легкие. А не то мне всё разом не ухватить, а еще дверь закрыть надо…

Я взяла большие альбомы – в одиночку со всем этим хозяйством и впрямь было не совладать, подождала, пока Анна запрет дверь, и вслед за нею вернулась в свои покои.

– Вот, стало быть, – сказала она, поставив ящик на стул и обмахнув пыль краем передника. – Глядите-ка, сударыня, тут вот много чего. Его высочество в детстве учился рисовать, ну, как полагается. Музицировать-то его едва заставили, а вот это дело он любил. Теперь-то уж, ясно, ему недосуг…

Анна почему-то отвела взгляд и поправила выбившиеся из-под чепца темные кудряшки.

– Разберетесь? – спросила она чуточку поспешно и открыла крышку. – Тут вот карандаши разные, он мне пытался объяснить, да я запамятовала, какой для чего… Вот кисти, а тут краски, только их как-то растирать да водой разводить надо, тут уж я вовсе ничего не понимаю! А альбомы его…

Анна взяла один и перелистала – он был изрисован едва наполовину.

– Хватит уж покамест, – сказала она извиняющимся тоном. – Его высочество не обидится, поди.

Анна протянула альбом мне, я взяла его и открыла наугад.

Тут было много набросков – видно, сделанных неопытной рукой, лишь бы учитель отвязался: вот берег, вот маяк, вот деревья – узнать можно и ладно! Попадались среди них, однако, и зарисовки, пусть и небрежные, но исполненные с душой: старый рыбак показывает, какую громадную рыбу выловил; прачка несет корзину с бельем; придворная дама в пышном платье сплетничает с подругой, прикрываясь веером… Тут примечательны были лица – живые, настоящие, а фигуры и фон не были прорисованы вовсе. Если же были, то рисунки казались, скорее, карикатурами. Видно, его высочество был весьма наблюдателен и умел схватить суть вещей!

А вот и Анна на рисунке – этакая деловитая тетушка, наставляющая беспутного отпрыска…

Я тронула ее за рукав и указала на рисунок.

– Ох… да это ж я! – засмеялась она, присмотревшись. – Ну точно, всегда руки в бока этак вот упру да давай распекать кого-нибудь! Глядите, а это Мари. Тоже похожа, вечно брюзжит…

На этом листе изображена была сурового вида сухопарая старуха в громадном чепце. Взгляд у нее, однако, был откровенно плутовской, и кислое лицо и чопорное строгое платье откровенно с ним не вязались.

Была там и внучка этой Мари – симпатичная пухленькая Мия с застенчивым взглядом, кудрявая, как молодой барашек. И мастер Йохан, изображенный в виде ученого аиста с моноклем, и многие, многие другие…

– Его высочество людей насквозь видит, – любовно произнесла Анна, разглядывая рисунки.

Я тем временем открыла другой альбом – этот был предназначен для акварелей – и чуть не задохнулась от изумления: здесь было море… Живое, дышащее море, которое едва не выплеснулось с немного измятых страниц альбома и не захлестнуло комнату… Зеленое и голубое, серое и черное, и белое от ледяного крошева и пены, прозрачное и непроглядно-свинцовое, а над ним – такое же небо… И везде – почти везде – на этих небрежных акварелях сияла путеводная звезда: маяком ли, настоящей звездой, огнями далекого города…

– Жалко, забросил он это дело, – серьезно сказала Анна и снова отвела взгляд. – Ну да понятно, забот хватает… Так подойдет вам это, сударыня?

Я кивнула и осторожно погладила резную крышку ящика. Я видела, как разводят краски, и полагала, что повторить это не сложно. Но сперва я хотела нарисовать побольше цветов для Анны и вышивальщицы Мии – это совсем легко! А заодно приспособиться к малознакомым свинцовым карандашам и прочему…

## 4

Время летело незаметно. Анна пеняла мне на то, что я вовсе забросила занятия и не выпускаю карандаша и кисти из рук. Правда, всякий раз радовалась, как ребенок, получив очередной рисунок с замысловатыми цветами, орнаментами, пестрыми птицами на ветвях рябины или рыбками среди кораллов. Помню, я решила подшутить над своею доброй служанкой и нарисовала летучих рыб среди цветущей сирени и разноцветных птиц с длинными хвостами в зарослях морских лилий. Анна не сразу заметила подвох, а потом долго смеялась…

А я, когда она не видела, пыталась нарисовать Клауса, пока его черты не истерлись из моей памяти, пока я видела его лицо, как наяву… Выходило скверно, и я изорвала и сожгла не один лист, прежде чем у меня получился, наконец, достойный портрет – на нем Клаус улыбался, как в тот день, когда я впервые увидела его: искренней, но в то же время немного грустной улыбкой. Теперь я могла время от времени посмотреть на него, стараясь не думать о том, сколько переврала в своем не слишком-то умелом рисунке…

– Сударыня! Сударыня! – вихрем ворвалась ко мне Анна, и я не успела спрятать портрет. Впрочем, служанка его и не заметила. – Радость-то какая! Его высочество вернулся раньше, чем думали! Его и ждать не ждали, не готово ничего, а он… Ох, побегу!..

Она испарилась, а я застыла в своем кресле.

Сколько времени прошло? Не меньше месяца с тех пор, как я встала на ноги. Буря отгремела, умытые дождем сады буйно расцвели – из своего окна я видела белоснежные, розовые, лиловые, желтые и алые кроны цветущих деревьев, а ветер доносил волшебные ароматы. Немудрено, что принц торопился вернуться в это дивное место у самого синего моря…

– …вот это славная новость! – услышала я знакомый уже голос. Видимо, хозяин дома поднимался по лестнице. – Хоть что-то хорошее, право слово. Но, ты говоришь, она так и молчит?

– Ни словечка не промолвила, ваше высочество, – ответила чуть запыхавшаяся Анна.

– А я говорил, что это медицинский феномен, – произнес мастер Йохан (его я тоже узнала по голосу). – Ни гортань, ни голосовые связки не повреждены, но девушка нема, как рыба! Даже немые от рождения могут мычать, издавать иные звуки, а она – нет. Если предположить, что говорить она просто не желает, то в беспамятстве все равно не сумела бы контролировать себя, но – Анна с товарками свидетели – даже в забытьи ваша гостья не проронила ни звука!

– Мастер, я слышал это уже много раз, – нетерпеливо отозвался принц. – Анна, надеюсь, наша гостья одета?

– Конечно, господин, только позвольте, я хотя бы предупре…

Дверь распахнулась, и на пороге появилось сразу несколько человек – я едва успела сунуть рисунок в альбом и встала при их появлении.

Высокого сухопарого старика в черном я узнала сразу – он в самом деле походил на ученого аиста. Весь вид его, одежда и манеры, а в особенности пенсне в золотой оправе (которое вовсе не было ему нужно, уж я ли не видела!) выдавали в нем почтенного лекаря, состоящего при важной особе: только они держатся так надменно и уверенно.

Рослый небритый мужчина в дорожном костюме – должно быть, Ганс. Видимо, телохранитель и доверенный слуга.

А это…

– Создатель, до чего же она изменилась! – воскликнул принц и порывисто шагнул ко мне.

Если бы я могла, я бы вскрикнула, а так мне удалось лишь отшатнуться да вскинуть руки. Должно быть, на лице моем был написан если не ужас, так потрясение точно, потому что принц остановился.

– Что случилось? – спросил он недоуменно. – Я напугал тебя, дитя мое?

«Он говорит так же… – Спазм душил меня, я тщетно пыталась вдохнуть и не дать прорваться слезам. – Что это за наваждение?»

– Анна, в чем дело? Ты же сказала, что научилась понимать ее? – обернулся он к служанке, но та только молча развела руками, с испугом глядя на меня. – Да объяснит мне кто-нибудь, что здесь происходит?!

Я объяснила бы, если бы могла говорить. Да и то, должно быть, не сумела бы промолвить и слова, потому что… Потому что передо мной стоял Клаус.

Нет, все же не он, поняла я, чуть оправившись от потрясения.

Того же роста и сложения, но, должно быть, немного легче в кости. Или просто моложе, сложно сказать… Волосы чуть темнее, длиннее и причесаны иначе, а вот глаза те же, только взгляд другой – настороженный, тревожный и отчего-то недоверчивый. А еще у Клауса не было такой вот тревожной морщинки между густых бровей. Складку у рта помню, отчего-то горестную – у этого почти такая же, – а морщинки не было, точно… И глаза Клаус так не щурил даже на солнце. Вернее, щурил не так… Мне показалось, будто этот мужчина способен смотреть на солнце, не мигая, а прищур этот – вовсе не от яркого света.

И еще – почему-то я заметила это в последнюю очередь – он не скинул тяжелого дорожного плаща. Тот полностью закрывал его от правого плеча до пят, и я удивилась – отчего так, неужто принц левша? Ну а потом взгляд мой выхватил еще одну деталь, и все стало на свои места.

Правое плечо этого мужчины было заметно выше левого, а спина… Он был горбат и, должно быть, сухорук, иначе к чему прятать половину тела? Однако двигался он так быстро и легко, что невозможно было заподозрить в нем калеку до тех пор, пока взгляд не падал на уродливый горб.

Мне, однако, удалось взять себя в руки и даже сделать реверанс.

– Это, должно быть, от неожиданности, – скрипучим голосом выговорил лекарь. – Я же предупреждал, ваше высочество, что не следует врываться к гостье, кем бы она ни была, без предупреждения. Вдобавок девушка перенесла тяжелую болезнь, а до того – какое-то сильное потрясение, а это не могло не сказаться на ее нервах…

– Да, я сглупил, – негромко ответил принц и взглянул на меня в упор глазами Клауса, но чужим взглядом, холодным и острым, как осколок льда. – Надеюсь, гостья простит мне мою бесцеремонность. Мне не терпелось удостовериться, что с нею в самом деле все в порядке. Увы! В этой глуши я растерял все манеры, что прививали мне с детства, а потому повел себя непозволительно.

Я опустила глаза и склонила голову – дескать, в своем доме хозяин волен поступать как угодно.

– Вы, ваше высочество, довольно долго пробыли при дворе, – напомнил мастер Йохан, – и у вас было время освежить манеры.

– Мне было несколько не до них, – бросил тот через плечо и, обойдя меня, будто статую, подошел к столику у окна. – Анна сказала, ты рисуешь днями напролет, так?

Он не поворачивался, но краем глаза, должно быть, уловил мой кивок.

– Узнаю эти альбомы… – проговорил принц и поднял руку. – Молчи, Анна, я ничуть не сержусь за разбойничий налет на мой кабинет. Мне это все равно ни к чему… Однако у нашей гостьи талант!

– Да, господин, я сама как увидела, так обомлела! – зачастила Анна, пропустив мимо ушей приказ помолчать и успокаивающе пожав мне руку. – Красота какая, вы сами взгляните! Не хуже ваших картин, а то и получше, уж простите…

Мастер Йохан поправил пенсне и подошел поближе.

– Да, у вашей гостьи, ваше высочество, несомненно, отменные способности рисовальщицы, – заметил он.

Я же только молила про себя: «Только не трогай второй альбом, не смотри на него, не открывай, ну пожалуйста!»

Но, конечно же, мольба моя пропала втуне…

Принц открыл этот альбом – ему неудобно было действовать одной рукой, я это видела, – перелистнул… и замер.

– Это же Клаус, – сказал он негромко. – Верно, Клаус…

Он резко повернулся ко мне – только плащ взметнулся, и мне показалось, будто под ним мелькнуло что-то светлое. Подкладка, быть может? Создатель, о какой ерунде я думаю!..

– Откуда ты знаешь Клауса? – негромко спросил принц, делая ко мне шаг. Еще один. И еще – до тех пор, пока я не вжалась спиной в стену, а он не навис надо мной. – Почему ты молчишь? Куда ты шла в такую пургу и почему совсем одна? Что связывает тебя с моим старшим братом? С моим покойным братом!..

«Покойным?» – успела я подумать перед тем, как провалиться в беспамятство.

* * *

В себя я пришла от резкого запаха нюхательной соли, беззвучно чихнула и открыла глаза.

– Сударыня, – проговорила Анна, словно бы осунувшаяся за прошедшие несколько минут (ну не час ведь я лежала без чувств!), – как вы? Всегда так веселы были, на поправку пошли, а тут вдруг сомлели! Или его высочество впрямь вас напугал? Я и забыла предупредить, сама-то привычная… А он нетерпеливый – страсть, просила же – дайте, хоть предупрежу, нет, полетел вперед всех… – Она всхлипнула и добавила: – Вы на него не серчайте, он сейчас сам не свой. Бодрится, как может, а на сердце камень, уж мне ли не знать – я его высочество вынянчила…

Я взяла ее большую натруженную руку в свою и прижала к груди, а другой рукой погладила по щеке. Анна снова всхлипнула и без спросу присела на край моей кровати.

– Он и сам перепугался, – сказала она. – Еле успел вас подхватить, чтобы не ушиблись, ну тут уж мы с Гансом подоспели… Просил, как очнетесь, идти к нему в кабинет, ну, где мы с вами уж бывали. Он еще и рисунки ваши забрал, уж не знаю зачем. Вроде спросить о чем-то хочет.

Я со страхом взглянула на верную служанку, и Анна поспешила заверить:

– Не бойтесь, ради Создателя! Его высочество никогда на беззащитного руку не поднимет! А если вы тех браконьеров вспомнили, о которых я вам рассказывала, ну так… Их над еще теплыми тушами матки с олененком поймали.

Я кивнула и крепче сжала ее руку.

– Его высочество тоже понять можно, – негромко добавила она. – Уезжал он к старшему брату на свадьбу, а вернулся с похорон…

Меня будто по голове ударили – в ушах зазвенело, в глазах помутилось…

Значит, я не ослышалась? Клаус мертв – а я жива? Как же так? Почему?

– Не бойтесь его, сударыня, и лучше идите поскорей. – Анна помогла мне сесть, а потом и встать.

Я в панике развела руками, мол, как же я стану с ним объясняться?

– Если я, простая служанка, вас понимаю, неужто его высочество не сообразит? – ворчливо сказала она. – Идите, сударыня, не укусит он вас. Он скорей сам себя поедом съест…

Что мне оставалось? Незваная гостья в чужом доме, не способная даже сказать, кто я и откуда родом, я могла лишь послушаться.

Уже у дверей я взглянула на большие часы (помню, они изрядно напугали меня среди ночи, но вскоре я привыкла к их громкому тиканью и глухому металлическому бою). Как, уже вечер? В самом деле, солнце клонится к закату, обеденный час давно миновал…

– Может, сперва изволите отобедать? – спросила Анна, заметив мой взгляд.

Я покачала головой: что зря время тянуть?

– Ну, тогда сразу поужинаете, – решила она. – Вряд ли его высочество станет долго вас томить! Идемте, сударыня…

Уже когда она постучала в дверь, а из кабинета раздалось нетерпеливое: «Войдите!» – я поняла, что у меня дрожат руки, и сцепила пальцы, чтобы это было не так заметно.

Дверь распахнулась, и мне вновь показалось, будто я вижу Клауса – так падал свет на знакомое и в то же время чужое лицо.

– Ты можешь идти, Анна, – сказал принц и, взяв меня за руку, заставил войти. – И будь любезна не подслушивать под дверью. Если понадобится твоя помощь, я позову.

– Как прикажете, господин, – кивнула она и прежде, чем уйти, бросила на меня ободряющий взгляд и осенила знаком Создателя. И снова другой рукой, что ж ты будешь делать…

Принц дождался, пока она скроется за поворотом коридора (хотя Анна всегда могла вернуться), закрыл тяжелые двери и задвинул засов. Потом в замочной скважине дважды провернулся массивный ключ, и его высочество повернулся ко мне.

– Так нам никто не помешает, – серьезно сказал он. – Проходи, прошу. Будь моей гостьей.

Я, повинуясь его жесту, пересекла уже знакомую комнату и оказалась в другой, видимо, служившей библиотекой. В усадьбе была еще другая, большая, а здесь, должно быть, хозяин хранил те книги, которые желал постоянно иметь под рукой.

Присев на краешек узкого жесткого дивана с прямой спинкой, я сложила руки на коленях и осторожно взглянула на его высочество.

Он переоделся, сменил дорожный плащ на другой, легкий, но тот все равно окутывал его до пят и, я заметила, был не просто накинут на плечи, а закреплен тонкими ремешками с застежками на шее, на груди и на поясе, должно быть, чтобы не распахнулся случайно и не сполз.

«Что же такого ужасного кроется под этой тканью? – подумала я. – Вряд ли принц искалечен настолько, что этого нельзя показать даже приближенным, – подумала я. – Должно быть, ему самому не хочется видеть своего увечья. И, наверно, получил он его уже будучи взрослым – Анна ведь говорила, что прежде он и рисовал, и…»

Тут я припомнила подписи к рисункам, сделанные твердым красивым почерком, и те каракули, адресованные Элизе, что мне удалось разобрать на листке. Наверно, теперь ему приходилось писать левой рукой, а разве переучишься с ходу?

– Еще раз прости, если напугал тебя, – промолвил принц, придвинув поближе кресло с гнутыми ножками и усевшись напротив меня. – Признаюсь, я устал и с дороги, и… от всего. Думал порадоваться тому, что ты очнулась наконец-то, но увидел это…

Он протянул руку и взял со стола портрет Клауса.

– Это ведь в самом деле он? Мой брат?

Я не знала, как объяснить ему, что представления не имела, что у Клауса есть братья, поэтому просто развела руками, покачала головой, постаравшись взглядом дать понять, что я в растерянности.

– Это Клаус? – повторил он, и на этот раз я смогла кивнуть. – Ты знала его?

Снова кивок.

– И он никогда не упоминал при тебе о младшем брате? Ах ты, я даже не представился! Ну да, должно быть, ты слышала мое имя – Эрвин.

Анна никогда при мне не называла его по имени, но что за дело? Эрвин… Я попробовала имя на вкус: оно напоминало легкий прибой на галечном пляже, когда цветные, окатанные морем камушки перекатываются и сталкиваются с легким перестуком под тихий рокот волн – Эр-р-вин…

Создатель, как же с ним общаться? Но, может, Анна права: если даже она сумела понять, вдруг и принцу Эрвину хватит терпения и разумения распознать мои неуклюжие жесты?

Я вдохнула поглубже, потом указала на портрет, на Эрвина, и еще раз, и еще, посмотрела выжидательно.

– Не понимаю, – удрученно произнес он. – Я и Клаус? Да? Мы братья, я самый младший, повторяю.

Я снова указала на портрет, потом на свои уши, и на пальцах сосчитала – один, два, три… десять!

Эрвин молчал, и морщина между его бровей делалась все глубже. Он не понимал, и я решила попробовать снова: коснулась его руки, затем портрета, показала на пальцах – двое! Двое братьев! И еще восемь. И опять – портрет, мои уши, Эрвин – и отрицающий жест. Никогда я не слышала о нем, ни разу!

– Он обо мне не упоминал? – догадался, наконец, принц. – Да? И верно, нас было одиннадцать братьев… Погоди, я перечислю их, а ты кивай, если слышала эти имена! Михаэль… Андреас… Клаус…

Я кивала, как заведенная механическая игрушка, и только на его имени – Эрвин – помотала головой.

– А сестра? У нас есть еще сестра, – произнес он, нахмурившись. – О ней Клаус тоже не говорил?

Я снова покачала головой.

– Как странно, – проговорил он, потерев лоб. – Я – понятно, не удивляюсь, что обо мне стараются вспоминать пореже, но Элиза…

«Элиза, – вспомнила я, – значит, он писал сестре. Почему же не отправил письмо? Или это был черновик?»

– У меня голова идет кругом, – признался Эрвин, – и я не знаю, с чего начать. Анна сказала, что пыталась научить тебя писать, но толку не вышло. Ты бы назвалась, если бы сумела?

Я согласно кивнула. Увы, написать свое настоящее имя я бы не смогла, а называться так, как звал меня Клаус, не желала.

– Я вижу, ты хочешь о чем-то рассказать мне, – произнес он наконец. – И, наверно, у меня получилось бы задавать тебе вопросы, на которые можно ответить только «да» или «нет», как делает Анна, если бы я мог их придумать! Если тебя тяготит немота, то меня мучит собственная глупость!

Эрвин в сердцах ударил кулаком по колену, но тут же разжал пальцы и криво усмехнулся – мол, что за несдержанность?

Воцарилось молчание, потом он сказал:

– Что ж, попробую узнать хоть что-то… Ты немая от рождения? Нет? Я так и думал… Ты лишилась голоса из-за болезни? Тоже нет? Ладно, пока оставим это… Ты не из наших краев, Анна верно поняла?

Тут я могла кивнуть – я в самом деле появилась на свет очень далеко отсюда.

– Ты, видно, благородного происхождения, – произнес Эрвин серьезно. – Ты красива, грациозна, обучена живописи и… кстати, умеешь ли ты музицировать?

Я кивнула. Еще там, во дворце Клауса, я слышала оркестр и заинтересовалась. Старый музыкант показал мне ноты, но мне они показались всего лишь закорючками. А вот арфа… арфа звучала почти так, как у меня на родине, и, немного позанимавшись, я научилась извлекать красивые созвучия из этого инструмента. Вряд ли это можно было назвать настоящей игрой, но придворным – и особенно Клаусу – моя музыка нравилась.