Самид Агаев
Дороги хаджа

роман

Байлакан

В один из октябрьских дней Али стоял на террасе своего дома в Байлакане и смотрел на закат. Йасмин сидела рядом, сцепив руки на огромном животе.

– Интересно, что сейчас поделывает Егорка? – наконец произнес он, дождавшись, пока солнечный диск коснется горизонта.

– Напиши ему, узнай, – отозвалась Йасмин.

– Куда?

– Разве он не оставил адреса?

– Нет, не оставил.

– Почему?

– Наверное, потому что у него нет адреса. Русь – это страна лесов, он так говорил. Откуда в лесу может быть адрес, если там нет улиц и площадей.

– Можно написать в Нахичеван, – предложила Йасмин, – его сестре. Наверное, она уже вернулась? Прошло уже три года.

– Почему ты думаешь, что она вернулась?

– Потому что она не продала дом, сказала, что вернется. Она ведь поехала навестить родителей.

Произнеся последние слова, Йасмин замолчала. Али, заметив, что она пытается сдержать слезы, положил ей руку на плечо. Через некоторое время, когда она успокоилась, он сказал:

– Ты все правильно говоришь. Но она не вернулась.

– Откуда такая уверенность?

– Я писал туда.

Йасмин усмехнулась.

– Я даю тебе советы, а оказывается, что ты все уже предусмотрел и все уже сделал, и даже Ладе написал.

– Уж не ревнуешь ли ты?

– С какой стати?

– Ты, говоря о ней, редко называешь ее по имени,

– С чего мне ревновать? – иронически сказала Йасмин. – Это же не она хотела стать твоей второй женой.

– Это была шутка.

– Это не была шутка.

– Ну, хорошо, – согласился Али, – допустим, что это была не шутка, скажу иначе. Дело было не во мне, просто она очень хочет выйти замуж. У нее навязчивое желание. Это упрощает ситуацию, согласись.

– То есть, ей нужен не ты, а просто муж.

– Именно так.

– Значит, для полного спокойствия я должна найти ей мужа.

– Я думаю, что в этом нет необходимости, она сама о себе позаботится. Но если у тебя есть кто-нибудь на примете. Какой-нибудь вдовец.

– Увы.

Оба замолчали, вдруг потеряв интерес к теме разговора. После долгой паузы Йасмин спросила:

– А все же почему ты неспокоен? Дело ведь не только в отсутствии вестей о твоем друге.

– Мне не нравится этот город, – тяжело вздохнув, ответил Али.

– Вот уж новость, как это не нравится, ты же здесь родился, это твой родной город.

– Увы, нет.

– Ты так долго обманывал меня? – удивилась Йасмин. – Ты родился не здесь? В какой-нибудь деревне?

– Почему сразу в деревне?

– Деревенские, часто скрывают место рождения, стесняются.

– Я родился здесь, но города, в котором я родился, уже не существует. Мы живем в другом городе. Я как-то не сразу это понял. Прежний Байлакан разрушен татарами. До основания. Они перебили всех жителей. Среди них был мой отец, его жена и дети. Их страдания до сих пор растворены в этом воздухе. Мне кажется порой, что я слышу их крики.

– Ты, в самом деле, слышал их крики? – тихо спросила Йасмин.

– Это не трудно вообразить. Когда я смотрю на этот город, я вспоминаю, что он отстроен ненавистным Шараф ал-Мулком. Здесь живут совсем другие люди. Даже канал, на который я смотрю вечерами с балкона и тот вырыт по приказу Шараф ал-Мулка.

– Если хочешь, давай уедем отсюда, например в Нахичеван, – предложила Йасмин. – Купим дом на той же улице, где живет Лада. Тебе там нравилось.

– Может быть, но сейчас не лучшее время для переезда, – сказал Али и через некоторое время спросил, – что говорит повитуха?

– Она говорит, что это произойдет на днях, – ответила Йасмин.

– Тогда и вернемся к этому разговору.

– Хорошо, – согласилась Йасмин.

Три дня спустя она умерла, не сумев разрешиться от бремени.

– Что с ребенком? – спросил Али у повитухи, вышедшей сообщить ему страшную весть.

– Аллах забрал ее вместе с ребенком, – ответила женщина, – мужайтесь господин, все в руках Аллаха.

– Сколько я тебе должен, – глухо спросил Али.

– Ну что вы, я не беру денег в таких случаях. Уж простите меня, ничего нельзя было сделать, узкое лоно. А вы еще молодой, возьмете себе еще жену.

Согласно обычаю, Али похоронил жену в тот же день. Молла, который прочитал молитву над могилой Йасмин, принимая серебряную монету, поклонился и сказал:

– Аллах лучше знает. Неизвестно, что с нами будет. Татары всюду. Вы слышали они взяли Гянджу и перебили всех жителей. Всех до единого. Некоторые люди, чтобы не попасть к ним в руки, зашли в свои жилища и подожгли их. Может быть, вашей жене повезло еще, и мы позавидуем ей.

– Может быть, – глухо отозвался Али.

Молла развел руками и ушел.

«Проклятый город, – глядя ему вслед, с тоской подумал Али, – зачем я сюда вернулся».

Оставшись один, он просидел до наступления темноты, а затем ушел, взяв с собой горсть земли с могилы Йасмин.

Али не стал устраивать поминки по мусульманскому обычаю. Не для кого было это делать. Все его родственники погибли при первом нашествии татар. Лишь он один, каким-то чудом задержался на этом свете. А сидеть весь день с чужими людьми ему было бы невыносимо. Вместо этого он роздал деньги нищим. Выставил на улицу столы, и нанятый им повар три дня подряд готовил еду и кормил прохожих. Также он купил для мечети стадо вакуфных [1] овец. Выслушав от имама слова благодарности, Али поинтересовался, нет ли в ближайшее время каравана с паломниками в Мекку.

– Вы желаете совершить хадж? – удивился имам. – Это похвально. Но сейчас пускаться в путь довольно опасно, всюду идет война. Враг захватывает нашу землю. Не лучшее время для паломничества.

– Эта война не вчера началась, и не завтра кончится, – ответил Али. – А хадж – священный долг каждого мусульманина.

– Вы правы, – согласился имам, – но в нашем городе компанию вам в ближайшее время никто не составит.

Али вернулся в опустевший дом и сел у двери, страшась входить внутрь. Мысль о том, что Йасмин уже никогда не встретит его с улыбкой, придавила его невыносимой тяжестью. Никому не было дела до его горя. Город жил своей жизнью. Пел муэдзин, призывая в мечеть на молитву, из мастерской медника доносился перестук молоточков, ребятня играла на улице. Хлопоты последних дней не давали ему времени задуматься над тем, что ему теперь делать. Одиночество вдруг навалилось на него всей своей необратимостью. И он с ужасом осознал, что отныне день за днем надо будет находиться в этом опустевшем доме. Не в силах вынести эту мысль, Али встал и пошел, куда глаза глядят. Был вечер, он долго, бесцельно бродил по городу, пока ноги не привели его на центральную площадь, где царило оживление. Али смешался с толпой и прислушался. Речь шла о монголах. Горожане спорили о том, как вести себя с завоевателями. Одни предлагали откупиться, другие оборонять город. Али оказался рядом с двумя яростными спорщиками. «Табриз откупился – говорил один, – и все жители остались в живых». «Табриз откупился, потому что это большой и богатый город, – отвечал другой, – а что может ему дать, наш захудалый городишко». «Но у нас крепкие стены, мы можем сколько угодно долго защищать город. Им надоест, и они уйдут». Заметив, с каким вниманием Али слушает их, спорщики обратились к нему, вовлекая разговор.

– Я думаю, что вы оба неправы, – заявил Али. – Просто откупиться от них не получиться, получив отступные, они не уйдут. Надо стать их данниками, они берут десятину со всего. И это на всю оставшуюся жизнь.

– Ну вот, я же говорю, – воскликнул сторонник сопротивления.

– В защите города, тоже нет особого смысла, – продолжал Али, – поскольку они будут осаждать город до тех пор, пока у нас не закончатся продукты. Воды они лишат нас еще раньше, перекрыв воду в канале.

– Так что нам остается? – спросили его спорщики.

– Стать рабами или погибнуть. Во втором случае, надо отправить женщин и детей, а самим выйти из города, и встретить татар в чистом поле.

– Оставить свои дома, имущество? – возмутились спорщики. – Знаешь что, умник, иди-ка своей дорогой.

Али пожал плечами и ушел. Он вернулся домой, лег и, чтобы заснуть, стал по памяти читать Коран, который как мы помним, он знал наизусть. Дойдя до суры «Преграды», он на словах «А ты Адам, поселись ты и твоя жена в раю…», задумавшись о своевременности этих слов, провалился в беспамятство.

Разбудил его слуга, вступивший в перебранку с кем-то на улице. Несколько мгновений Али был безмятежен, пока не вспомнил об утрате. Чтобы отвлечься от горестных мыслей, он продолжил чтение Корана, с того места, на котором под утро ему удалось заснуть.

«…Питайтесь, чем хотите, но не приближайтесь к этому дереву, а то вы окажитесь несправедливыми». Когда Али дошел до суры «Верующие» и прочитал «Разве вы думали, что мы создали вас, забавляясь, и что вы не будете к нам возвращены»

Он был так поражен, что прекратил чтение.

Али оставался в постели еще некоторое время, надеясь вновь заснуть, тем самым, отсрочив тягость предстоящего разговора. Однако от слуги, жаждавшего общения, так просто отделаться не удалось. Шум, производимый им, становился все назойливей. Тогда Али оделся и сошел на первый этаж, намереваясь уволить слугу. Но застав его за мытьем полов, Али невольно смягчился и остановился в нерешительности. Ариф, так звали слугу, весело поздоровался, но тут же скорчил скорбную физиономию, подобающую моменту.

– Как все вчера прошло, господин? – спросил он.

В ответ Али молча кивнул. Слугу он нанял недавно для помощи отяжелевшей Йасмин, и его все равно надо было теперь рассчитывать. Богатство не прибавило ему важности, и он продолжал чувствовать неловкость, когда кто-то прислуживал ему.

– Да упокоит Аллах ее душу, – сказал Ариф.

– Да упокоит Аллах души твоих умерших родственников, – ответил Али.

– Я вас разбудил господин, но скоро полдень, лучше не спать, а то голова разболится.

– Ариф я уезжаю, и мне больше не понадобится твоя помощь, – сказал Али.

– Куда, господин, вы уезжаете?

– В Мекку, я решил совершить хадж.

– Это хорошо. Пусть Аллах сделает легким ваш путь.

– Спасибо, так что ты можешь не приходить.

– Да, я понял, господин. Я только домою полы.

– Хорошо, – сказал Али, и стал подниматься по лестнице на второй этаж.

– Господин, – окликнул его вслед Ариф, – вам принесли письмо.

Али вернулся.

– Письмо, какое письмо? Что же ты сразу не сказал.

– Не успел. Вы же мне слова не дали сказать, сразу уволили. Посыльный не хотел оставлять его, говорил, что должен лично в руки передать. Но я не позволил.

– Где письмо? – спросил Али нетерпеливо.

– Так он его не оставил, сказал, что зайдет после обеда.

– Почему ты не разбудил меня. Иди на почту и приведи его.

– Это был не почтальон. Просто посыльный, от человека, остановившегося в караван-сарае. Так он сказал. Он скоро придет.

– Иди, найди его.

– Но вы же меня уволили.

– Я беру тебя обратно. Иди.

– Спасибо, господин. А полы?

– После домоешь.

Ариф бросил тряпку и, торопясь, вышел, но тут же вернулся. Али вопросительно посмотрел на него.

– Господин, еще вас спрашивала какая-то женщина.

– Какая женщина? – удивился Али.

– Судя по голосу, молодая.

– Ее ты тоже не пустил?

– Нет, я сказал, чтобы она позже зашла.

– Ты, верно, раньше сторожем работал, – предположил Али.

– Точно, – обрадовался Ариф, – как вы догадались?

– Это было нетрудно. А что же ты ушел с этой работы?

– Склад сгорел.

– Наверное, ты отказался пустить на него пожарных.

– Вы шутите, – догадался Ариф.

– Не совсем, иди скорее.

Слуга ушел, а Али взял тряпку и стал мыть полы. Надо было чем-то занять себя.

– Вам помочь? – услышал он женский голос, который показался ему очень знакомым. Женщина, стоящая в дверях, откинула чадру, и он увидел Ладу. Али изумленно смотрел на нее, не говоря ни слова.

– Cалам – алейкум. Почему ты сам моешь полы? – спросила Лада. – Где твои слуги, где жена, наконец.

– Аллейкум – ассалам, – ответил Али, – моя жена на небесах, она умерла на прошлой неделе, при родах.

Лада ахнула и закрыла рот рукой.

– А ты легка на помине. Мы как раз вспоминали о тебе недавно.

– Да упокоит Аллах ее душу, – всхлипнув, произнесла Лада, – мне так жаль.

Когда она заплакала, Али почувствовал влагу на своих щеках. До этого ему не удавалось проронить слез. Лада протянула к нему руки и Али обнял ее. Так они стояли некоторое время.

– Давай я домою полы, – предложила Лада.

– Не надо, – сказал Али, – сейчас вернется слуга и закончит. Я послал его с поручением. Кстати, вот и он.

Лада, заметив постороннего человека, отстранилась, но лицо закрывать не стала.

– «А хозяин-то малый не промах», – сказал себе слуга, когда, вернувшись, застал Али, обнимающим какую-то молодую женщину.

– Ханум, – приветствовал Ладу слуга. – Добро пожаловать.

– Ариф, возьми вещи ханум и отнеси их в комнату госпожи. – Распорядился Али.

– На мой глаз, – ответил Ариф и стал озираться в поисках поклажи.

– Где твои вещи? – спросил Али.

– В караван-сарае, – ответила Лада, – что же мне таскаться по городу с вещами, не зная, застану ли я тебя дома.

– Разумно, – сказал Али, – ты всегда отличалась прагматизмом. Ариф, пойдешь сейчас в караван-сарай и принесешь вещи ханум. А ты принес письмо?

– Вот оно, – Ариф протянул свиток.

– Можешь не читать, – заметила Лада, – я передам тебе содержание. Это мое письмо. Я нашла тебя раньше.

– Ариф иди, – приказал Али.

– А нельзя было сразу сказать, я только что оттуда, – буркнул, уходя, Ариф.

– Вот уж и не надеялся тебя увидеть, – сказал Али, – какими судьбами? Может и брат твой где-то здесь.

– Я гостила у родителей, – сказала Лада, – довольно долго. Почему-то ко мне за все это время никто не посватался. Но многие жалели, краденая мол, порченая. Никто замуж не возьмет. А когда я не выдержала и сказала, что была замужем, еще хуже стало. Коситься начали, за нехристя замуж вышла. Наш дом за версту обходить стали. Мне это не понравилось. Кроме того, оказалось, что над нами у местного боярина власть имеется. А что до моих денег, так я их тратить боялась. Неровен час отнимут, воровкой обзовут. Воевода хотел Егорку в дружину забрать. Брат отказался. Так потащили силком, но Егорка не дался. Своротил двоим из трех за ним еще присланных, шеи, да и убег в лес. А я на другой день в Азербайджан подалась. Что мне в лесу делать? Вот по дороге в Нахичеван решила к вам заехать. Ан не сподобила меня судьба Йасминушку застать живую.

Лада вытерла слезы. Али смотрел в сторону.

– Да, ты плачь, не стесняйся, – сказала она. – По умершему надо плакать. Ей ничего, а живому легче. Надо сходить к ней на могилку.

Несколько времени она молчала, покачивая головой, затем спросила:

– Что делать то собираешься?

– Совершить хадж, – ответил Али.

– Это хорошее дело, – заметила Лада, – желаю тебе удачной дороги. Когда ты хочешь отправиться?

– На днях.

– Я погощу у тебя, если ты не возражаешь. А потом вместе с тобой тронусь. Ты в хадж, а я – в Нахичеван.

– Может ты хочешь отдохнуть? – спросил Али.

– Хочу, но мне надо переодеться. Я дождусь твоего раба. Кто-то стучит, это, наверное, он.

– С чего бы ему стучать, – удивился Али.

За дверью стоял курьер, который вручил хозяину повестку и удалился. Прочитав ее, Али сказал:

– Раис Байлакана приглашает меня к себе, что бы это значило?

Лада пожала плечами.

– Это называется, не было ни гроша, и вдруг алтын.

Насави

Правитель Майафарикина Малик Музаффар был человеком непоследовательным и к тому же вспыльчивым. Эти качества его характера в течение короткого времени привели к тому, что Насави впал в немилость и оказался в зиндане. Благодаря своему положению, он содержался во внутреннем узилище дворца, где сидели придворные и другие люди знатного положения. Камера была сухой, и благодаря маленькому окошку, в котором были видны минарет и верхушки деревьев, хорошо проветривалась. Настолько хорошо, что Насави от постоянного сквозняка простыл. Здесь на вынужденном досуге он имел возможность размышлять о своей участи и ее предпосылках. Насави не сетовал на судьбу, напротив, был ей благодарен за то, что еще жив и здоров, в то время, как султан Джалал ад-Дин покинул этот мир. Однако он не терял надежд на освобождение и время от времени писал прошения на имя вазира и самого правителя, с просьбой о милости.

Всему виной была оплошность вазира, ответственность за которую он переложил на плечи Насави. Разбирая письма и прошения, поступающие на имя правителя, Насави наткнулся на письмо, на котором стояла печать и подпись последней сельджукской принцессы Малики-Хатун. Насави, в обязанности которого теперь входило просматривать всю почту и регистрировать в специальном журнале: дата, адресат, отправитель и краткое содержание, с любопытством вскрыл печать и ознакомился с содержанием. Жена султана Джалал ад-Дина сетовала на неподобающие условия, в которых она вынуждена жить и просила увеличить свой пенсион. «Я писала Малику Ашрафу, – говорилось в письме, – он ответил, что сам очень занят войной с крестоносцами, поэтому поручает меня заботам своего брата. Все мои деньги и крепости, и города я поручила заботам вашего хаджиба Али. Вам было угодно лишить его жизни, но что стало с моими деньгами и прочим достоянием, я не знаю, потому что уехала к вам, не дожидаясь его».

«Значит она здесь», – с грустью подумал Насави. Ему не довелось встретиться с ней лично, но он испытывал к ней странную симпатию. Было жаль ее, эту своенравную гордую женщину. Любовь к Джалал ад-Дину, возникшая после одного взгляда, брошенного с крепостной стены, фиктивный развод. Вряд ли кто-то в это поверил, кроме самого султана. Мотивы ее поступка были очевидны. Но это был поступок, вызывающий, как ни странно, уважение, хотя и противоречил мусульманской морали.

Прежде чем доложить о нем правителю, Насави показал письмо вазиру. Ознакомившись с его содержанием, тот спросил:

– Отчего ты решил сначала показать его мне?

– В этом письме есть некоторые дерзость и неуважение. Это сквозит между слов, несмотря на то, что по форме оно – просьба.

– Пожалуй, – задумавшись на мгновение, согласился вазир, – но что с того?

– Правитель может разгневаться, – продолжал Насави, – и отказать ей. А сельджукская принцесса не заслуживает того, чтобы ей отказывали в такой малости, которую она просит. Она в самом деле достойна лучшей участи. Но дело даже не в этом, то есть не это главное. А главное то, что к ней благоволит Малик Ашраф. Принцесса может стать причиной недовольства и разлада между братьями.

– Теперь я понимаю, почему тебя приблизил хорезмшах, – сказал вазир, – но что же делать. Мы не можем утаить письмо от правителя.

– Вы можете сами увеличить пенсион, своей властью, сумма, о которой идет речь, невелика.

– Но там не указана сумма.

– Я просмотрел реестр пенсий, достаточно увеличить ее содержание на треть.

– Хорошо, – согласился вазир.

Через некоторое время об этом стало известно правителю. Он пришел в ярость. Вазир отказался от своих слов, и Насави угодил в зиндан из-за своей доброты. Но он не жалел о своем поступке. Ему казалось, что он отдает долги своего погибшего господина. Ибо, по его мнению, Джалал ад-Дин был несправедлив к ней. Вазир, видимо, чувствуя угрызения совести, постарался облегчить пребывание Насави в неволе, обещал при первой же возможности похлопотать перед правителем о нем.

– Ты пойми, – сказал он, навестив его в тюрьме, – если бы я взял на себя ответственность за это ошибочное решение, сели бы оба. И нам бы никто не помог. Я же тебя вытащу рано или поздно.

Но освобождение затягивалось, и Насави, изнывая от тоски и безделья, попросился на общественные работы.

– Но человеку вашего звания негоже убирать улицы, как простолюдину – сказал вазир.

– Если человеку моего звания подобает сидеть безвинно в зиндане, почему же мне не подобает убирать улицы, – резонно ответил Насави.

Выполнить эту просьбу вазир сумел без труда, и Насави стал под охраной убирать городские улицы.

У раиса Байлакана

Градоначальник жил в большом двухэтажном доме. Как это водится, половину дома занимали его домочадцы, а в другой половине он отправлял служебные обязанности. Али провели в большую комнату, где находились несколько человек. Судя по комплекциям и напыщенным выражениям лиц, это были важные персоны. Они вели беседу, которую не перервали даже при его появлении. Это было лишним подтверждением того, что они очень важные персоны. Прислушавшись к разговору, Али по некоторым словам и косвенным признакам догадался, что он присутствует на совещании людей, которых принято называть отцами города. Но он никого из них не знал в лицо. Кто их них был главным, определить было не трудно, поскольку всех присутствующих отчитывал один человек, с обритой наголо головой, невысокий, но мощного телосложения

Говорилось о взятии татарами Нахичевана. И это было плохой новостью. Али сразу подумал о Ладе.

– Это он? – спросил, наконец, градоначальник, обратившись к хаджибу и показывая на Али.

Хаджиб подтвердил.

– Как тебя зовут? – спросил градоначальник.

– То есть как, – сказал Али, – вы приглашаете к себе человека, даже не зная его имени.

Удивленный градоначальник взглянул на хаджиба, и тот протянул ему листок бумаги. Изучив его градоначальник, тем не менее, повторил свой вопрос, как человека, не привыкший к тому, чтобы его вопрос оставался без ответа.

Али не стал упорствовать в отличие от градоначальника.

– Кто ты такой? – спросил градоначальник. – Откуда ты взялся в нашем городе?

– Я здесь родился, – ответил Али.

– Почему же о тебе никто не знает?

– Потому что, я родился в другом городе.

– Ты сказал, что здесь родился, – раздраженно заметил градоначальник.

– Я родился в Байлакане. Но того города уже нет, он уничтожен монголами, все жители погибли, поэтому меня никто не знает.

– Как же ты уцелел?

– Меня не было в городе, я учился в Табризе.

Градоначальник кивнул, удовлетворившись объяснением. Показывая пальцем на присутствующих, он назвал их должности. Здесь были начальник мауны [2] сахиб-барид [3], кади [4] и другие должностные лица.

– Как ты думаешь, – спросил градоначальник, – для чего мы тебя позвали?

– Понятия не имею.

– Мне доложили, что сегодня на городской улице некий провокатор смущал людей пораженческими разговорами, советовал сдаться монголам без боя, оставить город, дома. Так ли это?

По мере того, как градоначальник произносил эти слова, его голос усиливался и он закончил криком. По-видимому, он принадлежал к тому типу людей, которые способны распалить себя без особой на то причины.

– Отвечай раису, – грозно произнес начальник полиции, – ты произносил эти слова?

Али не стал отпираться.

– Все эти слова были мной произнесены по отдельности, в другой последовательности, и имели совершенно иной смысл.

Али повторил все то, что он говорил на площади.

– Как же это возможно, чтобы ты говорил одно, а мне передали другое?

– Так бывает, – спокойно пояснил Али. – Когда соглядатай глуповат, или хочет выслужиться. Или перед ним поставлена задача во что бы то ни стало найти шпиона.

– Что ты хочешь эти сказать? – спросил градоначальник.

– Это обычное дело, когда полиции надо показать свою работу, она хватает невинных и выдает их за виноватых.

– Раис, это наглая ложь, – возмутился начальник полиции.

– Успокойся, – сказал ему градоначальник, – у меня нет оснований, не верить тебе.

– А какие у вас основания не верить мне? – спросил Али.

– Есть свидетели, – добавил начальник полиции.

– Видишь, есть свидетели, – повторил градоначальник.

– Во-первых, я уверен, что эти свидетели полицейские осведомители, – заявил Али.

При этих словах градоначальник взглянул на полицмейстера. Тот неопределенно пожал плечами. Расценив этот жест как согласие, градоначальник спросил:

– А что, по-твоему, осведомитель не может быть свидетелем?

– Не может, – отрезал Али.

– Это почему же?

– Они получают деньги за это, а свидетельство признается мусульманским законодательством, только если оно добровольное и бескорыстное. Но дело даже не в этом.

– А в чем же? – поинтересовался начальник полиции.

– В нашей ситуации свидетели ни к чему. Я не отрицаю того, что вы мне ставите в вину. Я действительно рассматривал возможные варианты развития событий. Ничего такого, о чём бы ни знали слушающие меня люди, я не сказал. Да и вам, я думаю, хорошо известно, чем заканчивались осады городов монголами. Поэтому к моему великому сожалению и к нашему общему несчастью ничего хорошего нас не ждет.

Али замолчал. После его слов воцарилось молчание. Градоначальник чувствовал сильнейшее раздражение, отчасти вызванное спокойной уверенностью и достоинством этого человека, отчасти от безнадежной правоты его слов.

– А ты кто такой? – взорвался он, наконец, – чтобы говорить с нами таким тоном, как с равными. Знаешь ли ты, с кем разговариваешь?

– Ты только что всех представил, – помедлив, ответил Али, – это руководители различных городских ведомств.

Глядя на побагровевшего от ярости градоначальника, Али добавил:

– Вы пригласили меня вовремя. Надо обсудить план действий и принять решение о дальнейшей судьбе города.

Градоначальник справился с гневом и с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, спросил,

– А почему тебя так беспокоит судьба города?

– Потому что этот город принадлежит мне, – заявил Али, – я иктадар [5] Байлакана.

Тишина, возникшая после этих слов, безусловно, наводила на мысль о предстоящей буре. Но бури не последовало, сработал чиновничий рефлекс.

– Ты сам определил себя в иктадары Байлакана? – вкрадчиво спросил градоначальник.

– Нет, раис. Этот город мне в икта определил хорезмшах. Полагаю, что свою должность ты получил из этих же рук. В крайнем случае, из рук его вазира Шараф ал-Мулка. В последнем случае, тебе, наверное, пришлось заплатить немало за это место?

По лицу градоначальника было видно, что своим предположением Али попал прямо в точку. Но очень все это было неожиданно для присутствующих, в том числе и для самого Али. Ибо он не собирался открываться, как- то сорвалось с языка. Градоначальник в задумчивости переводил взгляд с Али на появившуюся в дверях охрану.

– Ты можешь чем-то подтвердить свои слова? – наконец спросил он.

– У меня есть маншур султана.

– Покажи.

– Я не ношу его с собой.

– Скажи где он лежит, и я пошлю людей к тебе домой.

– Я не храню его дома. Он спрятан в укромном месте. Я принесу его вам завтра утром.

– Да, а ночью ты скроешься из города, – иронически произнес начальник полиции.

– Твое заявление слишком серьезно, чтобы оставлять его без последствий, – сказал градоначальник. – Побудешь здесь, пока не укажешь место, где лежит маншур.

И, обращаясь к начальнику полиции, приказал:

– Распорядись, чтобы его поместили в тюремную камеру.

Когда Али увели, градоначальник обвел взглядом присутствующих и сказал:

– Пусть пока посидит, а мы решим, что с ним делать. А пока я прошу о том, что здесь прозвучало, никому ни слова.

В отсутствие Али, Лада всплакнула о Йасмин, но, тем не менее, обошла весь дом, придирчиво рассматривая все комнаты и убранства. Когда она вышла на балкон и увидела канал, улыбка тронула ее губы. Местоположение дома в точности повторяло местоположение ее дома в Нахичевани. Лада почувствовала тепло в груди. Странное дело, но, возвратившись на чужбину, она испытывала чувства путника, вернувшегося домой после долгого путешествия. Лада ненадолго прилегла, но Али не было так долго, что она заснула. Когда она подняла голову, был вечер. За окном галдели птицы, был виден край багряного неба. Лада прислушалась, но кроме птичьего гомона, никаких других звуков до ее слуха не доносилось. Она спустилась вниз на первый этаж.

– Эй, есть кто-нибудь? – позвала женщина, но дом был пуст.

Тогда она вышла на крыльцо и увидела во дворе Арифа. Увидев гостью, слуга склонил голову в приветствии.

– А где хозяин? – спросила Лада.

Ариф пожал плечами.

– Он что, еще не возвращался? – удивилась Лада.

– Простите ханум. Но я понятия не имею, куда он ушел и когда должен вернуться.

– Странно почему его до сих пор нет? – произнесла Лада. – В дверь постучал какой-то посыльный от градоначальника, и он ушел. Это было еще днем. Очень странно.

– Может быть, раис пригласил его на совещание? – предположил Ариф.

– А до этого он ходил на совещание к раису?

– При мне ни разу.

– Ладно, подождем. Где мои вещи?

Ариф проводил гостью в комнату, где лежали ее вещи – дорожный баул, несколько кожаных торб и сумок.

– Насилу донес, – сказал Ариф, надеясь на подношение.

– Молодец, – похвалила его Лада, – иди, займись делом, пока я тут в своих вещах покопаюсь.

Разочарованный слуга поклонился и вернулся к своим обязанностям. Через полчаса Лада вышла в сад, где он поливал цветы, и сказала:

– Пошел бы ты его поискал, а то что-то у меня душа не на месте.

Ариф некоторое время решал про себя, выполнять ли ему приказ гостьи, затем оставил бурдюк с водой и ушел. Лада вышла на крыльцо проводить его взглядом, да так и осталась там, привлекая внимание прохожих.

Ариф вернулся через час, озабоченный и важный.

– Что-нибудь случилось? – спросила Лада.

– Трудно сказать что-нибудь наверняка. Но знакомый водонос сказал, что видел, как хозяина два сбира [6] отвели в тюрьму.

– Что ты болтаешь, – рассердилась Лада, – какую тюрьму? За что?

– А вот этого я не знаю, – обиделся Ариф. – И вовсе я не болтаю, а говорю, что услышал. И вообще, мне пора уже домой. Я свою работу закончил.

– Подожди, – опомнилась Лада, – не обижайся. Это я не со зла.

Ариф сейчас был единственный человек, который мог ей помочь.

– Ты не узнал, за что его арестовали.

– Я же говорю, водонос видел, как его вели в тюрьму. Мне еще повезло, что я его встретил. У дома раиса меня вообще чуть не побили.

– Подожди меня, – сказала Лада, – никуда не уходи. Я сейчас.

Когда, через некоторое время она вернулась, на ней была чадра. Лицо ее было закрыто так, что были видны лишь глаза.

– Веди меня, – приказала она.

– Куда госпожа? – удивился Ариф.

– В тюрьму. Давай, давай, торопись, пока совсем не стемнело.

Лада отдавала приказания таким властным тоном, что слуге даже не пришло в голову что-либо возразить.

– Я только возьму факел, – сказал он, – на обратную дорогу. И двери запру.

Возясь с замками, он бурчал под нос:

– Увольнять он меня собрался. Что бы вы без меня делали.

Зиндан

Оказавшись за решеткой, Али, как это не странно, испытал некоторое умиротворение. Ему казалось, что теперь он стал на путь солидарности со своей безвременно умершей женой. Он даже почувствовал, что непрекращающаяся сердечная боль отступила. Али долго сидел в неподвижности, размышляя о том, что совестливый человек непременно должен страдать физически, оплакивая близкого. В этом смысле поминальный плач и ежегодные самоистязания по погибшим мученической смертью имамам Хасана и Хусейна были правильны. А когда-то он считал, что это ненужное преувеличение. Размышляя об этом, Али впал в оцепенение, забыв о времени и своем положении узника. Из этого состояния его вывел лязг засова. Али недоуменно взглянул на вошедшего надзирателя, который приложил указательный палец к губам, призывая к молчанию. Появление надзирателя и его совершенно неестественный жест удивили Али, но в следующий момент из-за его широкой спины выскользнула тонкая фигура, в которой он по запаху цветочных масел, узнал Ладу. Она вернула его к действительности. Али встал при ее появлении.

– Пять минут, – грубым шепотом сказал надзиратель, – только пять минут.

Он вышел, закрыв за собой дверь.

– Как тебе удалось? – спросил Али.

– Золото имеет власть над людьми, – ответила Лада, – ты же знаешь, что я женщина с достатком. Что случилось? Почему тебя арестовали

– Сегодня на городской площади я рассуждал о том, как следует встречать татар. Рядом оказался осведомитель. Меня вызвали к раису, а там я нечаянно признался в том, что этот город принадлежит мне. И вот я здесь.

Али развел руками.

– Ты выбрал, видимо, не самое удачное время для признания, – Лада покачала головой. – Что теперь сделать, чтобы тебя отпустили?

– Ничего не надо делать. Я хочу сидеть в тюрьме.

– Почему? Что за странное желание?

– Мне здесь почему-то легче, чем дома.

– Вот в чем дело. А я не сразу сообразила.

От открывшейся ей истины, Лада оказалась в затруднении. И она с чисто женским эгоизмом и непосредственностью спросила:

– А я? Что мне делать? Я рассчитывала на тебя, твою помощь, твои мудрые советы.

– Тебе нужно вернуться домой, к родителям, – сказал Али, – вот весь совет.

– Но я не хочу домой. Мой дом теперь здесь, в Азербайджане, в Нахичевани.

– Я должен тебя огорчить, – нехотя сказал Али. – Нахичеван теперь в руках монголов. Я узнал это от раиса. Также как и Гянджа. Я не знаю подробностей осады Нахичевани, но с Гянджой все было ужасно. Город разграблен и уничтожен, жители перебиты. Вероятно, Байлакан ждет та же участь. Я думаю тебе все же лучше вернуться домой, чем попасть в рабство монголам. Они хуже собак.

– А ты? – спросила Лада.

– Мне все равно. Поначалу я хотел отправиться в путешествие, совершить хадж. Но раз уж так вышло, тем лучше. Не изменить того, что записано в книге судеб.

Лада хотела что-то возразить, но в этот момент вошел тюремщик и заторопил ее.

– Я еще приду, – бросила, уходя, Лада.

Беглый

В городище был базарный день. Здесь не было торговых рядов в привычном понимании этого слова. Телеги, на которых привезли свои товары купцы и крестьяне из окрестных деревень, образовывали сложную геометрическую фигуру, между линиями которой бродили люди, собравшиеся на воскресную ярмарку. Всюду шла бойкая торговля: кожей, полотном, хлебом, просом, гречихой. На прилавках в изобилии лежали также мед, меха лесных зверей, деревянная посуда, различная утварь, седла, сбруи, и многое другое, что невозможно перечислить. Среди толпы выделялся высокий, плечистый человек. Он не был похож на смердов в худых зипунах, с волосами, стриженными под горшок по деревенской манере. Его лицо обрамляла русая, аккуратно подстриженная бородка, длинные волосы были сплетены в косичку и схвачены у затылка кожаным ремешком. О роде его занятий можно было догадаться – это был охотник. Несмотря на по-весеннему погожий день, на нем был заячий полушубок, который он в зависимости от погоды, мог носить мехом внутрь или наружу. На голове лисий треугольник, порты и онучи на ногах. Через плечо у него была перетянута переметная сума. Он подошел к торговке солью, купил мешочек и бросил в сумку. Охотник двигался по рядам, покупая необходимые ему вещи не торгуясь. С церковной колокольни донесся набат. Торговка, немолодая женщина, прибрав монеты, стала истово креститься. После сказала своему соседу, указывая на спину уходящего покупателя:

– Ишь нехристь, гляди Мотька, даже лба не перекрестил.

Ее слова услышал неприметный мужичонка, из тех, что слоняются на рынке без дела, смотрят товар, щупают, мнут, но ничего не покупают. Он встрепенулся и стал глядеть на «нехристя», в тот момент, разглядывавшего наконечники стрел. Наконец, словно что-то решив для себя, он торопливо ушел. Через некоторое время к базару подъехали несколько всадников. «Гля, гля, сам пожаловал», – поплыл испуганный шепоток по рядам. Это был местный тиун со своей дружиною. Давешний охотник, увидев всадников, весь как-то подобрался и попытался затеряться среди базарной толпы. Но это ему плохо удавалось, ибо его богатырскую фигуру было видно отовсюду. Тиун коротко распорядился, и двое из пяти дружинников спешились и направились к охотнику, расталкивая людей на своем пути, ни с кем не церемонясь. Охотник видел их, и уже понял, что они идут к нему. Но выбраться из толпы уже не мог. Недавнее желание затеряться в ней – было ошибочным, не помогло и лишило его маневренности. Он сделал вид, что разглядывает плетенные ивовые корзины, когда они подошли.

– Пойдем, ка, – сказал один из дружинников, беря его под локоть. – Посадник с тобой потолковать хочет.

– На что ему со мной толковать? – спросил охотник, оттягивая время и лихорадочно соображая как поступить.

Второй подступил с другого бока, говоря:

– Давай, давай смерд, воевода ждать не любит. Иди по-доброму, не жди, пока разгневается. Ложи корзину.

– Ладно, – покладисто сказал охотник.

Он повернулся, чтобы положить корзину на телегу. Но вместо этого, ловко и неожиданно надел ее на голову дружинника, да дернул так, что плетеная ручка, ободрав ему нос, оказалась под горлом. Второй дружинник принялся выворачивать ему руку, крича: «а ну подмоги, вяжи его, братцы». Но базарный люд не торопился на подмогу. Охотник свободной левой рукой нанес ему страшный удар под дых. Отчего дружинник, задохнувшись, упал на колени. Первый дружинник к этому моменту освободился от корзины, и потянулся за плетью, но тут же получил удар в голову. Охотник, бросив сумки, перемахнул через одну телегу, другую, выбрался из базарной толчеи, и побежал в сторону реки, за которой начинался лес. Но уйти от всадников ему не удалось. Куда человеку против лошади. Тиун с тремя оставшимися дружинниками быстро догнали его и обнажив мечи, вынудили остановиться.

– Вяжи его, ребята! – приказал воевода.

Когда связанного и избитого охотника привели на допрос. В палате сидел за столом дьяк, двое стражников стояли по бокам

– Развяжите, – приказал дьяк.

– Лучше не надо, – возразил один из конвоиров, – здоров бугай, когда брали, насилу сладили.

– Ладно, – согласился дьяк.

Он макнул перо в чернильницу и стал задавать пленнику вопросы. Охотник без утайки отвечал: кто таков, откуда, чей холоп, сколько лет. Покладистость узника вызвала у дьяка даже некоторую симпатию. Он поглядывала на него с благожелательностью, видя, что с ним не будет особых хлопот. Но, когда дошли до вопроса – в чем виноват, – дело встало. Дьяк быстро осерчал и повысил голос, пытаясь добиться у арестанта признания своей вины. Но узник твердил одно – невиновен. Его спокойные ответы, теперь напротив стали раздражать и выводить из себя дьяка.

– Ты что же хочешь сказать, – усмехаясь, говорил он, – что у нас невинных людей ни за что, ни про что на улице хватают и в острог тягают?

Пленник кротко улыбался и не отвечал на провокационные вопросы. В один момент открылась потайная дверь в стене, и в комнату вошли двое людей. При их появлении, дьяк и дружинники кинулись на колени. Это был посадник и его староста. Посадник, тучный человек в алом кафтане, сел на лавку. А староста остался стоять.

– Это он? – спросил посадник.

Староста подтвердил.

– Как зовут? – спросил посадник.

– Егорка, – подсказал дьяк.

– Не тебя спрашивают, – буркнул на него посадник.

– Прости батюшка, – виновато поклонился дьяк.

– Что же молчишь-то, ирод? – воскликнул староста. – Отвечай боярину.

– Так сказано уже, – молвил Егорка, – что же зваться-то попусту, не к добру это. Плохая примета.

Посадник вдруг захохотал, смех услужливо подхватили остальные.

– А ты веселый парень, – отсмеявшись, сказал посадник, – на волоске от гибели, а в приметы веришь. Молодец, люблю таких, может сладим с тобой. Скажешь мне все как на духу, да и отпущу тебя с миром. А не скажешь – пеняй на себя, в яме сгною.

– А чего ты от меня хочешь услышать? – спросил Егор.

Что-то в этом вопросе не понравилось посаднику, задело. В нем была какая-то дерзость, выражавшаяся в том, что смерд говорил с ним, как с равным. Но посадник до поры пропустил это мимо ушей. Он только что отобедал, выпил меда и находился в умиротворенном состоянии. Но спрашивать узника, как собирался поначалу передумал.

– Ну, скажи мне, – обратился он к дьяку, – что за ним, какие грехи водятся?

Дьяк, торопясь, схватил какие-то свои записи, но от волнения, читать не стал, а, сбиваясь, стал говорить по памяти:

– Кличут Егоркой, сын такого-то, из деревни такой-то. Пропал уж несколько лет как, вместе со своей сестрой. Недавно вернулись. Построили большой дом, не хуже княжеского. Работать не хотят, оброк, барщину выплатили за десять лет вперед. На вопрос – откуда деньги, ответить отказались. Сестрица вскорости исчезла. Обо всем было доложено тиуну. Сам смерд изъявил желание откупить себе вольную. Но тиун, почуяв неладное, приказал доставить смерда к себе для разговора. Егорку под конвоем повезли к тиуну, но по дороге он убег. Пойман вчера на рынке, спустя шесть месяцев после побега.

Выслушав доклад дьяка, посадник обратился к узнику со словами:

– Ну что скажешь в свое оправдание.

– Объясни боярин, в чем моя вина, и я тогда найду что сказать.

– Вина твоя, смерд, в том, что ты не явился по моему приказу.

– Человек не может быть виновен в том, что не явился на беседу к другому человеку, – спокойно ответил Егорка.

– Всякий другой человек не может. Но непослушание смерда – сиречь тяжкое преступление. Что ты на это скажешь, умник?

Посадник говорил спокойно, но дьяк, хорошо знавший своего хозяина, уже замечал косвенные признаки надвигающейся ярости. Умник сказал следующее:

– Когда мою сестру похитили печенеги, мои отец и мать пришли к тебе и бросились в ноги, моля о помощи. Но ты сказал им, чтобы лучше бы они следили за своей шалавой дочкой. С тех пор я не считаю себя твоим смердом.

– Это как же так? – процедил, едва сдерживаясь, посадник.

– Потому что если смерд принадлежит господину, то господин должен защищать его. Потому что право собственности накладывает обязательства.

Посадник вскочил с лавки, опрокинув старосту, сидевшего на другом конце.

– Мать твою! – взорвался он. – Я тебе покажу обязательства, да я тебе язык вырву за такие слова, пес шелудивый. В колодки его, батогами бить, розгами сечь.

Несколько минут он кричал, затем подскочил и, размахнувшись, ударил связанного Егорку по лицу. Дьяк сделал знак стражникам, и те, подхватив пленника, поволокли бедолагу вон.

– А язык? – напомнил, уточняя, дьяк, брызгая чернилами, чертя слова на бумаге.

– Что язык? – тяжело дыша, спросил посадник.

– Язык отрезать?

– Стоп, – вдруг сказал посадник, точно опомнившись, – верни его.

Дьяк бросился в коридор, по которому волокли Егорку, и того привели обратно.

– Егорка, – спросил посадник, – ведь ты не хочешь сгнить в яме заживо.

Охотник, удивленный переменой тона, взглянул на посадника, который был возбужден, но старался держать себя в руках. В его голосе даже послышалось некоторое участие.

– Не хочу, – согласился Егорка.

– Так отдай деньги, и иди с миром. Даю слово, отпущу тебя. И дом, что ты построил, верну.

– О каких деньгах ты толкуешь, боярин? – лицо узника было непроницаемо, но посаднику оно показалось насмешливым.

– О тех деньгах, что у тебя есть, с которыми ты вернулся из Персии. Уж не знаю, чем ты там занимался – торговал ли, грабил ли, убивал ли, но по всему видать казну ты привез хорошую. Дом поставил, не дом, а хоромы, княжеские палаты, оброк за десять лет оплатил. С барином своим знаться не пожелал. Сознайся, кого ты убил и ограбил.

– Никого я не убивал. Меня в Ширване обманом в рабство продали…

– А ты думал как? – перебил его воевода. – Смерд, он везде смерд. Куда бы ты ни подался, везде рабом будешь. А как же, так мир устроен. Так что же ты хочешь сказать, что в рабстве ты столько денег скопил?

– Ты, боярин, что хочешь, думай, а я ничего другого не скажу.

– Ну что же, – свирепея и повышая голос, сказал посадник, – уведите. Да всыпьте ему батогов, а завтра ко мне. И так будет каждый день. Или ты мне отдашь деньги или душа из тебя вон.

Когда Егорку вывели из комнаты, посадник приказал:

– В яму не сажайте его. Не ровен час, сбежит.

– Из ямы то? – удивился дьяк.

– Вот именно что из ямы. Вишь глазами-то зыркал, байстрюк. И здоровый черт. В Персии в рабстве был и сбежал. И отсюда сбежит. Ход пророет, с него станется.

Дьяк не стал упорствовать, а только спросил:

– Куда батюшка прикажешь его закрыть?

– Запри его во флигеле, – распорядился посадник, – к двери приставь двух человек. Пусть будет под рукой у меня.

Дьяк поклонился.

Заключение во флигель Егорка счел везением. Несмотря что приволокли его туда избитого батогами, он быстро пришел в себя, постанывая, поднялся и стал исследовать свое узилище. На это ушло несколько минут. Четыре бревенчатые стены. Под самой крышей было вентиляционное отверстие с размером в кулак, откуда проникал свежий воздух и солнечный свет.

Во всем была виновата Лада. Это она захотела выстроить в деревне такой же точно дом, как в Нахичеване. Егорка был против, советовал не лезть на рожон. Пожить, осмотреться, пока не утихнут пересуды, связанные с их возвращением. Но Лада поступила по-своему. Деньги у нее, как известно читателю, были. А отказывать она себе ни в чем не хотела. Собственно, свой расчет у Лады имелся. Отличный от Егоркиного, который был уже счастлив тем, что вернулся домой. Семья в сборе, любимое занятие – охота и достаток. Больше ему ничего и не надо было. А пожелай он жениться, любая, самая ладная и красивая девица согласилась бы придти к ним в дом. Лада же страстно желала иметь мужа и детей. И ее тоже можно было понять. Время, проведенное в неволе, подействовало на них совершенно по-разному. Егорка, ходивший в цепях, спавший на голой земле, делавший самую черную и тяжелую работу, испытавший более физические, нежели нравственные страдания, тем не менее, получив свободу и богатство – остался равнодушен к роскоши и излишествам. Лада же, с первых дней неволи, попавшая в царский дворец, несмотря на ее положение невольницы, не знавшая ни в чем недостатка, ни в еде, ни в питье, проводившая время в увеселении, когда они пели и танцевали, ублажая атабека – теперь не могла без всего этого обходиться. Она выстроила дом, который опалил завистью всех соседей. Семья Егорки принадлежала к сословию смердов – свободных крестьян. Но свобода их была понятием относительным. Они обязаны были вносить боярину подать, которая всегда была столь велика для них, что жили они бедно. Многие из смердов, чтобы свести концы с концами брали у боярина землю в пользование, что увеличивало размеры дани. Один неурожайный год, и смерд попадал в долговую кабалу. С Егоркой и его семьей этого не случилось, благодаря охоте. Дичь всегда спасала их от голода. И поэтому брать в пользование земельный надел не было необходимости. Когда Егорка вернулся из Азербайджана, то всеми своими действиями вызвал раздражение окружающих. К тому же он стал вносить подать за год вперед, что не могло не привлечь внимания воеводы, а затем и возбудить его алчность. Когда же Лада, не слушая никого, затеяла строительство большего дома в их нищей деревне, то их возненавидели даже те, кто находился до этого с ними в добрососедских отношениях. Всем было ясно, что дело нечисто. Тиун вызвал Егорку для разговора, а дальнейшее читателю уже известно.

Егорку отвели на допрос, на следующий день. Спрашивали, где прячет деньги. Били, подвесив за руки к крюку, вделанному в потолок. В конце допроса, когда дьяк, допрашивавший его и двое подручных, избивавших плетьми Егорку, валились с ног от усталости, в комнату вошел посадник. Узнав, что Егорка все еще молчит, сказал:

– Послушай смерд. Я даю тебе один день на раздумье. Потом я начну отрубать тебе конечности. Сначала одну руку, затем другую. Сначала одну ногу, затем другую. А напоследок вырву тебе язык, чтобы ты не только мне, но уже никому ничего не рассказал.

Весь следующий день Егорка провел, прощаясь с жизнью. Мысль о том, чтобы отдать деньги, чтобы сохранить ее, он отверг сразу. Потому что знал, что воевода все равно в живых его не оставит. Эти шальные деньги не принесли ему счастья. И Егорка дал обет своим богам, что в случае, если они спасут его и сохранят ему жизнь, тратить ровно столько, сколько понадобится. Был еще вариант раздать их бедным. Но это было бы перекладыванием ответственности с больной головы на здоровую.

Когда подошло время казни, и за ним никто не пришел, Егорка понял, что на небесах что-то пришло в движение, и стал уже по-настоящему верить в то, что сумеет спастись. Отсрочка была вызвана тем, что посадник был неожиданно вызван к князю. Егорка об этом знать не мог. Когда ему принесли еду – ковш воды и краюху хлеба, он спросил у охранника, почему за ним не пришли. Но сторож ответил, что это не его ума дело и закрыл дверь. Егорка сделал глоток воды, отщипнул кусочек хлеба. Кусать он не мог, боясь коснуться хлебной корки разбитыми губами.

При некоторой сноровке можно было заглянуть в окошко, ногами и руками, держась за полукруглые выступы бревенчатой стены. Продолговатое вентиляционное окошко было устроено под самым потолком. И поэтому, чтобы заглянуть в него, надо было выгнуть шею. Егорка так и сделал. В окошке был виден храм на холме, лес вокруг и часть двора с деревянными постройками. Долго находиться в таком положении было трудно, и узник осторожно спустился и лег, разглядывая потолок. Доски были прибиты плотно, но от времени рассохлись, из щелей торчала солома, которой утепляли крышу. Ломая голову, над тем, как устроить побег, Егорка вспомнил, как они бежали с Али из караван- сарая и улыбнулся. В следующий миг он услышал слабенькое тоненькое «кар-р». Пока Егорка, сдвинув брови, гадал, что бы это могло быть, «кар-р» повторился более настойчиво, можно даже сказать требовательно. Наконец, Егорка догадался поднять голову и увидел в окошке маленького черного, как смоль вороненка. Егор обрадовался так, словно встретил родственника. Называя его всякими ласковыми словами, Егорка отщипнул от краюхи и полез к окну. Вороненок, понятное дело, не стал дожидаться кормильца, тут же ретировался. Егор оставил хлеб в окне, и, сожалея, что спугнул птицу, вернулся на свое место. Через некоторое время он услышал шум крыльев, шорох. Вороненок вернулся, заглянул в отверстие, каркнул и улетел, держа в клюве хлеб. Егорка улыбнулся, кое-как улегся на полу, то есть нашел положение, при котором избитое тело болело менее всего, и заснул.

Вороненок прилетел на следующий день, и ситуация повторилась. Егорка угостил его хлебом, и тот улетел. Так продолжалось несколько дней. Егорка привык к птенцу и с нетерпением ждал его появления.

В этот день стражник, принеся, как обычно хлеб и воду, сказал: – Ну что, отдохнул. Готовься, завтра будем тебе кости ломать. Воевода вернулся. Дурень, отдай деньги, чай жисть милее.

Егорка промолчал. В этот день вороненок по обыкновению, забрав хлеб, через короткое время вернулся. Услышав неожиданное «кар-р», Егорка удивился. В карканье вороненка ему послышались новые нотки. Он решил, что птенец вернулся проститься с ним.

– Прощай, малыш, – сказал Егорка, – спасибо, что навещал меня.

Но вороненок не унимался. Он каркнул еще раз, затем еще. Тогда Егорка, раскинув руки и ноги, что твой паук поднялся к оконцу. Там лежал большой осколок стекла. Егорка поглядел на волю. Там в воздухе вороненок совершал сложные кульбиты. Егорка помахал ему и, взяв стекло, спустился, обдумывая значение этого неожиданного подарка. Ему было известно, что птицы, особливо вороны, сороки, и галки любят блестящие вещи. И тащат их в свои гнезда отовсюду. Может быть, вороненок отблагодарил узника, таким образом, за хлеб, за ласку, подарив ему дорогую для него самого вещь. К сожаленью, практического значения подарок не имел. С его помощью нельзя было совершить побег, прорезав стены. Ибо Егорка прежде бы состарился, скобля бревна этим осколком. Оставалось только перерезать себе жилы. Но Егорка был не из той породы, чтобы самому кончить жизнь. Во время этих размышлений из-за облаков на небосводе появилось солнце и сквозь щели под кровлей, а главное из окошка комнату пронизали солнечные лучи. Стекло забликовало солнечным зайчиком. Егорка поймал его в ладонь. Затем с недоумением почувствовал, что ладонь становится горячей, еще через несколько минут он ощутил ожог. Он наскреб соломенную труху, взял стекло большим и указательным пальцами и направил на нее. Вскоре она задымилась. Сообразив, наконец в чем дело, Егорка стал ползать по полу собирая все что могло гореть – крошки коры, кусочки деревянной стружки. Собрал все это в горку над дымящимся участком, продолжая держать над ним стекло, но солнечный луч сместился. Егорка пополз за ним, передвинув дымящуюся горку, откуда вырвался язычок пламени, затем другой. Тогда Егорка, не теряя времени, сгрёб воспламенившийся сор в ладони, поднялся к окошку и оставил костерчик там. Держась за выступ, стал дергать солому из кровли, из щелей в кровле. Солома в избытке и тяга свежего воздуха с улицы, пламя оживили так, что через короткое время языки его лизали крышу. Сам Егорка стянул с себя рубаху, намочил ее водой из ковша. А когда дымом заволокло всю комнату, лег и накрыл лицо мокрой рубахой. Деревянные боярские хоромы схватились мгновенно, словно их облили нефтью. Во дворе послышались истошные крики – пожар, горим, батюшки, спасайся! Когда прибежали за Егоркой, он, услыхав, как отворяют засов, притворился бездыханным.

– Кажись, угорел, – сказал один голос.

– Господи Иисусе, – ответил второй, – ежли помре, боярин шкуру с нас спустит. Бери его. Ох, тяжелый мерин. Потащили, давай, давай, волоком, волоком.

Егорку вынесли во двор и облили водой. Поскольку он не подавал признаков жизни, его оставили в покое. Во дворе царила неразбериха и путаница, к тому же все было в дыму. Один из дружинников остался над телом Егорки, а другой побежал за лекарем. Из конюшен стали выводить лошадей и те, ошалев, бросились в полуоткрытые ворота. Дружинник закричал, увидев, что Егорка поднялся. От шума и конного ржания, слов его нельзя было разобрать. Но вытащить саблю не успел. Ударом кулака Егорка свалил его оземь. В следующий миг он оказался на спине у одного из беснующихся жеребцов, и, вцепившись в гриву, направил коня в ворота.

Лада.

Лада пришла на следующий день, заглянула в решетку, которая была установлена в двери в качестве смотрового отверстия, и с улыбкой помахала рукой Али, сидевшему на корточках. У Али стало тепло на сердце от ее улыбки.

– О чем думаешь? – спросила она.

– Ни о чем, – ответил Али, – читаю Коран.

Лада обвела камеру взглядом. Он добавил:

– В мыслях.

– Ну и что там пишут? – спросила Лада.

– Там пишут, что, когда человека коснется зло, он взывает к нам. А когда же мы удалим постигшее его зло, он проходит, как будто и не призывал нас.

– Ну что же, неблагодарность – первое свойство человека, куда же без этого.

– Как точно ты поняла этот аят, – заметил Али

– Но человек не должен сам себя наказывать, – добавила Лада. И поскольку Али не ответил, продолжила, – Насчет монголов, ты был прав. Обстановка нехорошая. В городе только и разговоров, что о татарах. Говорят, что их уже видели, они где-то рядом. Не сегодня-завтра, появятся здесь. Все боятся. Власть молчит. Никаких объявлений, о том, будут ли защищаться или сдадут город? В любом случае, нам надо срочно уходить из города. О тебе нет никаких распоряжений. Поэтому начальник тюрьмы меня свободно пускает к тебе. За деньги, конечно. Я так поняла, что он сам нервничает. Я подкуплю его. Я уже придумала. Я дам десять золотых динаров, чтобы он разрешил мне побыть с тобою в камере наедине. Я ему уже сказала, он ничего не ответил, только ухмыльнулся. Значит, пустит. Завтра вместо меня под паранджой окажется Ариф. Только смотри, не вздумай обнимать его, этого я тебе не прощу. Он останется вместо тебя в камере. А ты наденешь паранджу и выйдешь из тюрьмы.

– Ариф согласился? – спросил Али.

– Да. За пять золотых динаров.

– А что с ним станется?

– Думаю ничего страшного. Ну, поколотят его, потом отпустят. В любом случае он волен в своем выборе. Я думаю, что тебя тоже рано или поздно отпустят. Но у нас нет времени. Так, все, мне машут, я ухожу. Будь готов.

– Подожди, – остановил ее Али, – возьми вот это.

И вложил ей в ладонь клочок бумаги.

– Что это? – удивилась Лада.

– Это записка. Только дай мне слово, что прочитаешь ее в крайнем случае.

– И, когда он наступит?

– Ты поймешь.

– Хорошо, – торопясь, бросила Лада, закрыла лицо и исчезла.

Али вернулся на свое место. В общем-то, ему было все равно, бежать или сидеть в камере. Но и расстраивать Ладу не хотелось. В настоящий момент эта молодая женщина была единственным близким ему человеком. Собственно, выбор был невелик. Умереть в бою с монголами или быть зарезанным безоружным в тюрьме, когда монголы войдут в город. А в том, что это случится Али не сомневался. Участь Азербайджана была делом предрешенным. После смерти султана Джалал ад-Дина не было ни одного мусульманского владыки, способного противостоять татарам. Монголы захватывали город за городом и появление их у стен Байлакана было вопросом времени.

Однако на следующий день никто к нему не пришел. Чувствуя нарастающее беспокойство, Али ходил из угла в угол. Город за стеной шумел сильнее обыкновенного, раздавались крики, детский плач, топот копыт, скрипели несмазанные колеса повозок, кричали испуганные животные. Али стал стучать в двери, окликая надзирателя. Его беспокойство передалось остальным, и тюрьма вскоре загудела, как взволнованный улей. Али догадывался что происходит, но все- таки хотел услышать подтверждение. Но тюремщики, обычно прогуливающиеся по коридору, то и дело, заглядывающие в камеры, на этот раз, как сквозь землю провалились. Старший надзиратель появился ближе к вечеру и подтвердил опасения Али. Город был окружен монголами.

– И что сейчас происходит? – спросил Али.

– Ведут переговоры, – ответил надзиратель.

– А что с нами будете делать?

– Насчет вас распоряжений не было.

– Так узнайте.

– Начальник уже ходил. Раис его выгнал, сказал, мол, не до вас сейчас. Так что сидите пока спокойно. И прекратите шуметь.

В эту ночь Али не сомкнул глаз. Не спал и город за стенами, так как шум не умолкал. А на рассвете Али услышал глухие удары и тонкие характерные посвистывания в таком количестве, с такой частотой, что они слились в рой. Али понял, что это звуки тарана, которым долбят городские стены, и стрел, которыми осыпают город. Истошные крики, плач женский и детский, стенания, вдруг вырвавшиеся из монотонного шума, означали только одно. Переговоры по какой-то причине сорвались, и монголы начали штурм города. Али надеялся, что-теперь-то их выпустят, но тюремщики не появлялись. Он стал бить ногами в дверь, но все было тщетно. В этой томительной неизвестности прошло два или три часа. За это время состояние Али совершенно изменилось. Апатия исчезл, и он жаждал действия. Беспокойство испытывал не только он, он слышал еще чьи-то встревоженные голоса. Их было немного, ибо место, где он содержался, не было тюрьмой. Это были так сказать камеры предварительного содержания при полицейском участке, с отдельным входом и собственном обслуживающим персоналом. Али услышал грохот двери, по коридору пробежал надзиратель, звеня связкой ключей. Али понял, что он открывает двери камер, напутствуя заключенных словами: «Уносите ноги, татары в городе, спасайте свои жизни». Ему в ответ кричали: «Дай нам оружие, о сын своего отца, оружие». «Где я возьму оружие, – отвечал надзиратель, – бегите, сами найдете». Раздался топот ног в коридоре, шум и воинственные гортанные кличи, от которых у Али похолодела кровь в жилах. На мгновенье все стихло. Али, уверенный, что про него забыли, стал колотить в дверь. Надзиратель, в самом деле, забывший про него, вернулся, проклиная себя за милосердие, ибо выход из тюрьмы был уже отрезан двумя монголами, с которыми схватились безоружные узники. Али услышал, как повернулся ключ в замке, рванул на себя дверь и подхватил падающее на него бездыханное тело надзирателя. Из спины его торчала сабля, за эфес которой держался узкоглазый монгол. Ему не удалось сразу же вытащить клинок. Этих мгновений Али хватило, чтобы, действуя телом надзирателя как щитом и тараном одновременно атаковать монгола. Они схватились в рукопашной схватке, в которой более рослый и тяжелый Али взял вверх. Не позволив монголу вытащить нож, коленом придавил его запястье, которым он схватился за рукоятку. Стал душить его. Отпустив эфэс сабли, монгол отбивался свободной рукой, но Али сдавливал горло монгола до тех пор, пока в руках его не хрустнул кадык, и противник затих. Дрожа от ярости и нервного возбуждения, Али поднялся на ноги и вытащил из спины надзирателя саблю. Второй монгол также лежал бездыханный вместе с двумя окровавленными арестантами. Видно они вдвоем заскочили в полицейский участок и нашли здесь свою погибель, взяв с собой на тот свет троих человек.

Али бросился к выходу.

Монголы ворвались в Байлакан после нескольких часов штурма. Хотя по сравнению с Гянджой Байлакан был просто неприступной крепостью. Городские стены своей высотой достигали шести метров. Но у гянджинцев было то, чего не было у байлаканцев – боевой дух горожан, защищающих свой город, закаленный постоянными войнами с грузинами. В отличие от них жители Байлакана были люди пришлые, да и городу самому было всего несколько лет. Как мы помним, после первого монгольского нашествия в Байлакане не осталось ни одного живого человека, и город был сравнен с землей.

Градоначальник терзался сомнениями до последнего момента, не зная защищать город или вступать в переговоры с татарами. Его неуверенность передалась всем городским начальникам, всем кто должен был защищать население. Атака монголов была следствием проволочек и затяжки времени. Таким образом, защита города стала просто необходимостью, вынужденной мерой. К тому времени, когда Али оказался на свободе, бои шли на улицах. Или, лучше сказать, бои на улицах Байлакана шли недолго. Сопротивление немногочисленного военного гарнизона и полиции было скоро сломлено. И дальнейшее было резней, грабежами, избиением горожан и мародерством – обычным для монголов делом.

Выскочив на улицу, Али сразу же оказался в центре яростной схватки. Отбил летящее копье, скрестил саблю с одним из монголов и зарубил его. В ближайшей подворотне истошно голосила молодая женщина, которую придавливал к земле татарский вояка. Али ударом ноги сбросил его с добычи, а когда он схватился за саблю, снес ему руку вместе с саблей. Женщина поднялась с земли, бросив на него затравленный взгляд, побежала в дом. Али почувствовал, как что-то обожгло ему плечо. В следующий миг, распознав опасность, едва увернувшись от удара, он сделал выпад сам, и острие сабли вошло в глотку монгола. Али стал пробираться к своему дому, быстрыми перебежками, то и дело вступая в бой, нападая или защищаясь, он чувствовал пьянящее чувство небывалого восторга. Так бывает, когда человек долгое время испытывал гнетущее чувство страха, вдруг оказывается в непосредственном контакте с предметом, вызывающим страх, и понимает, что пути отрезаны и боятся уже не надо. Он даже испытал удивление оттого, что эти низкорослые, косоглазые, смуглые, кривоногие люди смогли навести ужас на весь остальной мир. Они были страшны на расстоянии, своей темной массой, как муравьи, поедающие ослабевшего больного зверя. Но не в прямом контакте, в котором находился сейчас Али. Но он был единственным человеком в осажденном городе, который в эту минуту испытывал такие восторженные чувства. Все остальные чувствовали страх и смертельный ужас. Али продвигался к своему дому по улицам, по которым кровь текла рекой. Татары убивали без разбора, не жалея ни детей, ни женщин. Беременным вспарывали животы, молодых насиловали, затем убивали. Али не уклонился ни от одной схватки и убил троих. Сам же, не считая, легкого ранения в плечо, остался целым и невредимым. Последнего монгола он убил на пороге своего дома. Сбросил его с крыльца, войдя, запер за собой дверь, обошел торопливо все комнаты, затем влез в очаг, схватился за цепь, свисавшую сверху из дымохода, повис на ней тяжестью своего тела. В кирпичной стене топки сначала появилась щель, трещина, затем стена поднялась и осталась в таком положении. Открылось довольно большое круглое отверстие, куда, проявив сноровку, мог пролезть человек. Что он и сделал. После этого просто потянув за рукояти, вернул стенку топки на место.

В подземелье

В день, когда Лада собралась устроить побег Али из тюрьмы, прибежал перепуганный Ариф, крича: «Ханум, все пропало, евимиз йыхылды, дуньянын ахры гелди». [7] Когда Лада, наконец, уяснила, в чем дело, у нее опустились руки. Она долго сидела, не зная, что ей следует предпринять? Ариф убежал, а Лада пошла к тюрьме. Начальник полиции, благоволивший ей, поскольку Лада щедро вкладывала в его руку золотые динары, отказался ее принять, а дежурный инспектор объявил, что в связи с осадным положением все свидания с заключенными запрещены. Лада попыталась дать ему взятку, но инспектор как назло оказался порядочным. Сделал вид, что не замечает протянутого динара, повернулся и закрыл дверь прямо перед носом посетительницы. В растерянности Лада прошлась по городу, поднялась на городскую стену, откуда ее сразу же прогнали защитники. Но прежде чем уйти, она увидела толпы осаждавших город татар, стенобитные орудия, которые долбили городские стены сразу в нескольких местах. В воздухе свистели неприятельские стрелы. Лада сошла вниз и, проклиная себя за то, что приехала в этот город, вернулась домой, где провела несколько часов, то плача от страха, то, впадая в оцепенение. Снаружи доносились голоса, крики, плач прохожих, какие-то команды, топот ног, копыт, скрип колес. Когда татары прорвали оборону и ворвались в город, все звуки поменяли тональность. Крики сменились на вопли, в которых слышался смертельный ужас. К ним примешался грохот железа, лязг сабель, яростные крики сражающихся и предсмертные крики раненных. Лада поняла, что конец близок. Она помолилась Аллаху и, на всякий случай своим Богам, взялась за ладанку, в которой лежал осколок чудодейственного камня, упавшего с небес, которым ее снабдила мать на прощанье. И в ладанке нащупала тот клочок бумаги, который Али дал ей с уговором прочесть в трудную минуту. В том, что крайний случай наступил, у Лады не было ни малейшего сомнения. Прочитав содержимое записки, Лада бросилась к очагу, заглянув в дымоход, увидела свисавшую сверху цепь, повисла на ней и с изумлением обнаружила, что стена топки уходит вверх, открывая потайной лаз. Ладе страшно было лезть в него, но то, что происходило снаружи, было еще страшнее. Она пробралась осторожно в это отверстие, вернула стену на место. В кромешной темноте, нащупывая ногой ступени лестницы, спустилась вниз и затаилась там, проведя у подножия лестницы целую вечность, до тех пор, пока ей на голову не свалился Али. При этом Лада завизжала так, что у Али заложило уши. Он ощупью нашел ее и зажал рот:

– Тише, не кричи, это я, – сказал он.

Но Лада продолжала кричать и выворачиваться из рук. Али отпустил ее, стал шарить по стене, разыскивая полку, где лежал трутень, пропитанный нефтью, огниво и кресало, говоря: «я сейчас зажгу свет». Это подействовало, Лада взяла паузу, ожидая дальнейшего развития событий. Когда фитиль вспыхнул, Лада бросилась обнимать Али, плача и причитая «Ты жив, ты жив».

– Да я жив, успокойся же наконец.

Али осторожно высвободился из объятий Лады, разыскал в стенной нише свечу, зажег ее, затем еще одну. Свет озарил помещение, и Лада увидела, что находится в довольно просторной комнате, где был стол и широкая лежанка, сколоченная из досок. Стены были укреплены булыжником.

– Подумать только, здесь даже есть кровать, – воскликнула Лада, – а я все это время просидела на ступеньке. Боялась даже шевельнуться. А могла бы и вздремнуть. Я так рада тебя видеть, – добавила она.

– Я понимаю, – серьезно ответил Али. Он двигался по комнате, то и дело, поднося свечу к полке.

– Ты что-то ищешь? – спросила Лада.

– Уже нашел, – ответил Али, – достав кувшин с полки, где их стояло около десятка.

– Что это?

– Арак.

– Ты хочешь выпить?

– Выпить? Нет, хотя выпить нам не помешает. Мне надо перевязать руку.

– О Аллах, ты ранен, – воскликнула она, – ты весь в крови.

– Не сильно. Поможешь мне?

– Конечно, – Лада принялась, было отрывать подол от своего платья. Но Али остановил ее.

– Под лежанкой есть материя.

Он приподнял лежанку за край. Под ней оказалась целая штука белой ткани. Здесь же лежал тюфяк и одеяла. Али достал и бросил все это на лежанку. Оторвал кусок ткани, налил в чашу из кувшина.

– Намочи тряпку и обработай мне рану, – попросил Али.

– Намочить тряпку араком, – переспросила Лада, – я надеюсь, что ты знаешь, что ты делаешь?

Али как не крепился не смог сдержать стон, когда арак попал на открытую рану.

– Рана неглубокая, – заметила Лада, – все обойдется.

Али молчал. Лада сделал из ткани тампон, промокнула его в водке и, приложив его к ране, забинтовала руку. Али поблагодарил, опустил руку и перевел дух.

– Что… там… наверху? – запоздало спросила Лада.

Али покачал головой.

– Наверху худшее из всего, что могло произойти. Я не буду тебя слишком обнадеживать. Мы в относительной безопасности, но как долго это продлиться – неизвестно. Если нас не найдут татары, то мы можем продержаться здесь несколько дней, если на то будет воля Аллаха.

– Иншаллах, – добавила Лада. После недолгого молчания она спросила, – как тебе удалось выйти из тюрьмы?

– Один из тюремщиков проявил человечность. Его заколол монгол, в тот момент, когда он открывал мою камеру. То есть он погиб, спасая меня. Да упокоит Аллах его душу.

– Аминь, – отозвалась Лада. – Но как ты это все мог предвидеть? Ты дал мне записку, которая спасла мне жизнь. И эта потайная комната, ты все предусмотрел. Я восхищаюсь твоим умом.

– После гибели султана Джалал ад-Дина, появление татар было вопросом времени, – ответил Али. – Поэтому при строительстве дома, я вырыл подвал и устроил в ней эту комнату. Здесь есть запас еды, сухари и сушеные фрукты. Вместо воды – вино. Так что нам все равно придется выпить.

– А воды нет?

– Вода есть, правда я в суматохе и горестях последних дней давно не менял ее. Боюсь, что она годится только для омовения.

Говоря это Али, достал из ниши еще один кувшин, сломал печать и налил вино в чаши. Прежде чем выпить, он сказал:

– Пить вино, сейчас лучшее, что мы можем делать, чтобы скрасить свое существование, забыть о том, что сейчас происходит наверху. Должен сказать, что мне стыдно прятаться здесь, вместо того, чтобы сражаться с татарами наверху. Меня здесь удерживает не страх, но здравый смысл. Наверху происходит избиение, и моя смерть ничего не изменит в этой ситуации. Цепляться за жизнь, после смерти моей жены и ребенка, у меня тоже нет резонов, но и быть убитым татарами я не хочу.

– Тебе не в чем оправдываться, – дотронувшись до его плеча, сказала Лада, – к тому же неизвестно выживем ли мы. Мне приходилось слышать, что некоторые города татары сравнивают с землей. Если мы останемся под завалами дома, то эта комната станет нашей могилой. Довольно уютной, надо сказать. Мы отсюда не выберемся.

– Я предусмотрел и этот вариант, – сказал Али, – стены здесь укреплены камнем, кроме одной. Этот коридор заканчивается дверью. За ней земля, обычный грунт, мягкий. Здесь есть лопаты. Если копать в этом направлении, то окажешься в саду. Вопрос в другом, через сколько дней мы сможем выйти отсюда.

– А как вообще отмерять время?

Али извлек из глубины ниши большие песочные часы.

– Они отмеряют ровно три часа. Для того, чтобы следить за ними, мы будем спать по очереди. В лучшем случае татары уйдут из города через три дня, то есть семьдесят часа. Для надежности еще добавим еще один день. Значит, попробовать высунуть голову надо, перевернув эти часы девяносто шесть раз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вакф. – имущество переданное на благотворительные или религиозные цели.

Вернуться

2

Мауна – городская полиция.

Вернуться

3

Сахиб-барид. – Почмейстер.

Вернуться

4

Кади – судья.

Вернуться

5

Иктадар- ленный владетель.

Вернуться

6

Сбир – полицейский при суде, судебный исполнитель.

Вернуться

7

Наш дом рухнул, настал конец света. (азерб.)

Вернуться