Ирина Кошман
Летопись Сатурна

Часть I

1

Щелчок возвещал о том, что сработал диктофон. Он автоматически включался всякий раз, когда слышал человеческую речь. Сначала было слово «запись», а потом уже характерный звук прибора.

– Второе октября две тысячи шестьдесят седьмого года, – мужской голос прозвучал ровно, но не безэмоционально. – После оплодотворения пятидесяти женщин модифицированными зиготами прижились только двадцать девять. Двадцать одна женщина больше не участвует в эксперименте. Их отправили по домам. Теперь остается надеяться, что остальные женщины смогут выносить здоровых физически и психически детей. Всю беременность они будут оставаться под наблюдением, а после родов отправятся по домам… Конечно же, не с пустыми руками…

Доктор Рико подошел к полупрозрачной, отливавшей голубым цветом, большой панели-столу и коснулся указательным пальцем правой руки по ее поверхности, отключив тем самым встроенным диктофон. Рико привалился к столу и обхватил левой рукой свой лоб, выказывая неудовлетворенность сделанной только что записью. Хотя его тревожило не только это. Он поднял голову вверх и поглядел на потолок, но так, как будто увидел сквозь него откровение.

– Какого черта… – тихо произнес он, но эта фраза не была вопросительной. Он прекрасно понимал, на что подписался, и надеялся, что все заверения этой старой коровы Лондон, которая спонсировала эти эксперименты, окажутся правдивыми. Он не хотел ввязываться в эти антигуманные, как он полагал, опыты над людьми. Но Лондон уверяла, что может повернуть процесс социального декаданса вспять. Рико был одним из тех детей, которых бросили последние жители Мехико, бежавшие оттуда из-за отсутствия чистой воды. Полжизни он прожил в пансионате в штате Вирджиния. Вторую половину – здесь, на Барбадосе, после того, как получил степень доктора медицины и несколько лет щупал женщин внизу живота. Конечно же, в двадцать он мечтал посвятить жизнь поискам лекарства от рака, СПИДа и этой новой болезни Штольда, но приходит время, когда многие мечты превращаются просто в грезы. О таком можно грезить и после того, как ты понял, что никогда не осуществишь желанного. Это просто грезы, они помогают отстраниться от окружающей реальности, как какой-то защитный механизм.

Доктор Лондон посвятила его единственного в свои планы, полностью и щедро платила за молчание. Но теперь он уже не знал, сколько сможет молчать. Хотя ничего страшного пока что не случилось. Женщины с легкостью пошли на эксперимент, потому что им светил огромный гонорар. Нужно всего лишь потерпеть девять месяцев. А что для женщины может быть естественнее этого? Им платили за то, что они и так обязаны были делать. Но прежде чем вступить в эксперимент они подписали специальные бумаги о том, что не будут претендовать на тех, кого выносили.

Несколько ночей подряд сорокапятилетнему Рико снились кошмары. Это были темные видения, наполненные животным страхом и неиссякаемым потоком ужаса. Все было иссиня-серым. Такими же были и женщины с огромными до абсурда животами и все сплошь с черными, как нефть, волосами. Картинка то расплывалась, то снова собиралась в фокусе. Женщины смеялись и о чем-то приглушенно разговаривали, не замечая, что их животы становились то прямоугольными, то трапециевидными. А потом женщины замолкали, и выражения их лиц резко менялись. Нельзя было ни с чем спутать ужас, написанный на их лицах. Из их животов начинали вырываться какие-то черные с глянцевым отливом от слизи субстанции, разевавшие свои рты с множеством острых зубов. Он всякий раз, видя сон от первого лица, пытался помочь бедным молодым женщинам, тянувшим к нему руки, но всякий раз перед ним оказывалась металлическая сетка, как в собачьем вольере. Он пытался найти вход, но ничего похожего не было. И приходилось только медленно наблюдать, как женщины падали, словно это были просто полости с внутренностями. Некоторые таяли, будто были сделаны из воска. Остальные казались просто тряпичными куклами.

Рико вскакивал в поту, и практически всегда это было под утро, когда солнечный свет отбрасывал свои не безобидные лучи на его смуглое тело.

Сегодня ночью произошло то же самое. День близился к завершению, и он был в «предвкушении» снова увидеть эти картинки. Хотя, нет. Сегодня он намеревался немного перехитрить свою голову. Он планировал поставить будильник на 5.30 утра, чтобы не дать возможности своим мозгам увидеть последний (или предпоследний с последним) сон. Он посчитал, что уж лучше немного не доспать, чем пребывать весь день в дискомфортном ощущении, что участвует в чем-то неправильном.

Рико вышел из лаборатории, закрыл дверь, и свет тут же автоматически выключился. Он шел по белому коридору, опустив голову вниз и обдумывая, что съесть на ужин. Готовить не хотелось, поэтому он сразу же предпочел воспользоваться благами молекулярной кухни или все-таки зайти в какую-нибудь круглосуточную забегаловку. Сердце подскочило и едва не остановилось, когда доктор Рико столкнулся в коридоре с Лондон. Это была тучная женщина пятидесяти шести лет, страдавшая астмой и кучей всяческих аллергий. И это было самое малое, что могло подарить ей время, в котором она жила. Ее голову покрывали редкие русые волосы, а лоб – мелкая испарина, поэтому она всегда носила с собой платок.

– Как успехи, мой мальчик? – спросила Лондон, изображая страдальческую улыбку.

– Не называй меня так, я уже давно не мальчик, – ответил Рико, уставившись в пол. Ему в какой-то степени было неприятно смотреть на эту женщину и тем более неприятно, когда она называла его «мой мальчик». Такое обращение он относил не на счет своего возраста, а на счет работы, которую он делал. В такие моменты казалось, что до доктора Лондон ему было еще расти и расти.

– Для меня ты всегда будешь мой мальчик, – страдальческое выражение исчезло с лица Лондон, и она одарила Рико лучезарной улыбкой. В эти моменты она становилась почти красивой. Но улыбка быстро сошла с ее лица, и она громко закашлялась, достав из кармана лабораторного халата маленький ингалятор и впрыснув себе в рот горькое лекарство. Все виды астмы уже давно излечивались. Кроме одного, открытого тридцать два года назад. И справиться с приступами кашля, как и когда-то давно, помогало только лекарство в ингаляторе.

– Ненавижу эту хрень, – произнесла Лондон, зажмурившись от отвращения. Да, некоторые вещи никогда не менялись. И именно эти вещи и хотела изменить доктор Лондон всю свою жизнь. Она выросла в бедной деревеньке на севере Мексики в семье обычных рабочих. С детства она видела свинцовое небо, затянутое прожженными пылавшими облаками, трейлеры у обочин и перекати-поле. Много перекати-поле, искавшего новую лучшую жизнь. Все детство она была грязной и вонючей, ходила по три дня в одной и той же пеоенке, но это ее не смущало. Ребенком она воспринимала все, как должное. Это была ее среда обитания, и она не видела в ней ничего плохого. В школьные годы родители отдали ее на попечение родственников в Штаты. Здесь все и началось. На заднем дворе школы она видела восьмилетних мальчиков, заставлявших шестилеток сосать им. Она видела учителей, которые задирали юбки десятиклассницам и елозили у них между ног. Она вдыхала дым марихуаны на переменах… Она вдыхала дым великой свободы. Но почему-то, несмотря на свой юный возраст, ей было мерзко от всего этого. Она вспоминала лицо своей матери, испещренное морщинами, когда та вешала сушиться белье на веревки. Мать работала на заводе по сборке компьютеров и комплектующих по двадцать часов. Другого выбора не было. В конце концов, она с пузом сбежала из Восточной Европы, где работы не было вообще. Здесь за это хотя бы платили.

За время учебы Лондон так и не нажила себе друзей. Ей не было интересно обсуждать месячные и виски, выпитое за уик-энд. Она мечтала о другом мире и точно знала, что где-то есть место, где люди свободны по-настоящему. Свободны внутри, а не снаружи.

Лондон не была вундеркиндом, но в двадцать один получила неплохую премию за научный проект, в котором изложила теорию «гармонизации человеческого организма». Это позволило ей заложить первый кирпич в своей карьере независимого ученого. Накопив достаточно средств, в тридцать три года она открыла свою экспериментальную лабораторию под Бриджтауном и наняла несколько опытных сотрудников. Среди них был и Рико. Она чувствовала какое-то родство с этим мужчиной, хотя, безусловно, понимала, что ему досталось намного больше.

Несколько месяцев назад она, наконец, вывела формулу вещества, которое помогло бы ей достичь своей цели. Она не лелеяла надежд создать идеальное общество. Да и никто не позволил бы ей сделать это. В конце концов, ее обвинили бы в проведении незаконных опытов и посадили. Хотя она подала открытое объявление о том, что ей требуются пятьдесят суррогатных матерей с хорошим здоровьем, и пообещала большой гонорар. Желающих были тысячи… Бедный «мальчик» Рико не знал, как объяснить всем этим нуждающимся женщинам, что нужно им только пятьдесят.

– Не напомнишь мне, чем мы тут занимаемся? – Рико фривольно привалился к стене, стараясь занять Лондон хоть каким-то полезным разговором.

Лондон вздохнула, перебирая в голове нужные фразы. Она прекрасно понимала, что Рико все уже давно знает, но хотела убедить его, что все будет в порядке.

– Женщины, Рико… Мы запихиваем им в матки…

– Да я это знаю, знаю, – Рико взмахнул руками, показывая, что спрашивал он не об этом.

– После введения в хромосомы вещества HSS-ZERO, у плодов начнет выделяться новый гормон. Я назвала его санусит, ты же знаешь. Он позволит блокировать выработку некоторых условных рефлексов, которые абсолютно бесполезны для человека. Они ничем не будут отличаться от остальных детей, Рико. Внешне – точно нет.

Рико прислонился лбом к стене и выдохнул, но не потому, что расслабился, а потому, что начал бояться еще больше.

– Внешне – нет… – повторил Рико.

Лондон резко взяла мужчину за локоть, заставив его взглянуть на себя.

– И внутренне тоже, Рико. По крайней мере, пока им не исполниться по восемь-десять лет.

– А дальше что? – Рико снова попытался изобразить безразличие.

– Рико, – Лондон, как и прежде, широко улыбнулась, – это будут люди, которые не будут страдать зависимостью от внешних обстоятельств. Они не будут страдать от чувства неполноценности, зависти. Стыд им будет не свойствен, тело для них не будет нести эротический элемент, как и должно быть. Они будут обладать естественным сексуальным инстинктом, а не измененным под влиянием общества. В какой бы среде они не находились и не выросли, их врожденная природа всегда будет выше приобретенных рефлексов. Почти как у аборигенов, понимаешь? Только еще лучше.

– Аборигенов, – Рико сморщился. У него в голове все перемешалось и спуталось. Лондон снова тяжело вздохнула. – И они будут ходить голые, – скептически произнес Рико.

– Если климат, в котором они будут жить, позволит, Рико, – она постучала легонько по груди, приводя разбушевавшееся сердце в порядок. – Но у них будет все то, что приносит пользу цивилизованному человеку, мой мальчик. Письменность, например, мебель, обучение, возможно, даже наука. Но они не будут воспринимать естественно то, что будет приносить им вред, понимаешь? Как должное. Как неотъемлемое.

– Хочешь сказать, им не будут угрожать всякие зависимости?…

– Нет! – резко оборвала доктора Рико Лондон, как будто желая поскорее развеять скепсис мужчины. – Санусит, Рико! Санусит!

Рико посмотрел на отбивавшиеся на стене часы, и они показывали уже без пяти восемь вечера. Он хотел поскорее отправиться домой и уложить свою одинокую голову на подушку. Ни о каких закусочных уже не могло идти и речи.

– Как они смогут выжить в этом обществе? – не выдержал Рико. – Где семь миллиардов страдает от жажды и столько же от голода. А большая часть оставшегося населения ходит в респираторах и иногда покрывается язвами. Где в большинстве развитых стран стоят мраморные фаллосы и гру-уди, – он произнес это слово протяжно, как будто вместо него имел в виду что-то другое.

– Именно поэтому я живу на Барбадосе, здесь такого нет в помине, – как будто невзначай вставила Лондон.

– …и люди поклоняются культу своих половых органов… – не заметил комментария Рико.

– Это уже другой вопрос, милый. И это трудный вопрос, – Лондон отвернулась и снова засунула ингалятор в рот. Некоторые вещи не меняются. – Сообщишь мне завтра о своем прибытии в лабораторию. За ними нужно тщательно присматривать несколько дней.

Чуть помолчав и уставившись в пол, Лондон спросила:

– Ты веришь в бога, Рико?

Рико не ожидал сейчас услышать это от Лондон, этой женщины, из уст которой любое упоминание о боге казалось богохульным. Но на сегодня для него это был самый простой вопрос, на который он ответил утвердительно.

– Я преданный католик, – он перекрестился и поцеловал указательный и средний пальцы левой руки, из которых изобразил крест. – Поэтому я против…

Но Лондон махнула рукой, не дав договорить Рико. Но было ощущение, что он дал ей то, чего она хотела.

Не оборачиваясь, она побрела по коридору к выходу своей заторможенной пингвиньей походкой. Все-таки в ней было что-то такое, что нравилось Рико. Наверное, если бы где-то был ее стройный и красивый двойник, он бы обязательно влюбился. Но это была брюзга Лондон с весьма экстравагантными манерами.

Рико вышел из здания лаборатории и сел в свой «Ситроен», чтобы добраться до небольшого дома в пригороде Бриджтауна.

2

В стране восходящего солнца солнце зашло уже примерно восемь часов назад. Лунный свет проникал в едва открытую форточку большой квартиры-студии где-то на западе Иокогамы. Отдаленно был слышен шум время от времени проезжавших по дороге машин. Что-то со свистом пролетело за окном, но не оставило после себя никакого «послания», подобно самолету, который не оставил бы длинного белого «последа» на голубом небе.

Сон Кио был очень тревожным. Еще совсем недавно она разродилась, и до сих пор ей было очень трудно прийти в себя. Да и было-то ей всего шестнадцать. Но учитывая, что возраст совершеннолетия был уже как семнадцать лет назад снижен до пятнадцати (а раньше совершеннолетие наступало в двадцать, надо же!), ее мимолетная связь с сорока пятилетним профессором истории японских технологий была полностью законна. И Кио ни дня своей еще не долгой жизни не пожалела о том, что совершила, принимая все происходящее в своей жизни как должное. К тому же недостатка она не знала. Несмотря на то, что эмансипация наступала уже в пятнадцать, она по-прежнему имела право требовать от родителей полного обеспечения. И раз уж такая возможность была, почему бы ею не воспользоваться.

Легкий прохладный ветерок всколыхнул тончайшую занавеску на огромном окне, из которого открывался вид на город, уже давно переставший быть «спальным». Кио встрепенулась в «коконе» и открыла глаза. И вопреки всем законам физиологии, зрачки ее были не расширены, а сужены, хотя едва ли это был предрассветный час. Ее охватило непонятное, неизведанное доселе ощущение. Это была смесь страха с возбуждением, шедшим из разума, смесь желания с возмущением, смесь чувства теплоты, которое разливалось где-то ниже сердца, но выше желудка, с чувством… голода. Желудок не сводило так, как обычно сводит, когда человек давно не ел, и все его существо требует пищи. Нет. Это была жажда, не соматическая, но психологическая. Кио прикоснулась к стеклянной поверхности «кокона», который защищал жителей больших городов Японии по ночам от вредных выбросов, вязким облаком обволакивавших острова. Крышка автоматически съехала вниз, наполнив постель изменившимся воздухом. Кио попыталась расстегнуть верхнюю пуговицу своей ночной сорочки, но с первого раза ничего не вышло. Удушающее чувство нарастало, но, как ни странно, от него совсем не было плохо. Это был какой-то экстаз, парализующий нервные окончания, но оставляющий здоровым рассудок. С третьей попытки ей, наконец, удалось освободить петельку от пуговицы в виде маленькой божьей коровки. Глубокий глоток воздуха заставил подняться туловище.

Кио была маленькой и хрупкой, но лицо выдавало в ней женщину, которая рано созрела. Из-под ночной сорочки едва выдавалась небольшая грудь, наполненная молоком. Накануне Кио покормила младенца и поэтому железы не томились в болевом ожидании освободиться от наполняющей их жидкости. Черные волосы, оформленные короткой стрижкой до мочек ушей, выглядели вполне аккуратно и даже не выдавали в Кио человека, который только что проснулся.

Некое внутреннее чутье вело Кио к удовлетворению потребности, только что проснувшейся в ней. Как только ее левая ступня коснулась лакированного паркетного пола, холод опалил ее пальцы и поднялся вверх по коже. Но это вовсе не помешало второй ноге последовать за первой. Кио встала с постели, и длинная ночная сорочка мгновенно покрыла ее ноги вплоть до середины голеней. Лихорадка прошла, но глаза все еще оставались стеклянными. Но сознание не покидало ее ни на минуту. Нет. Она все понимала. Она проскользнула, как призрак, мимо большого прикроватного комода (такие делали еще полвека назад, но мода на них не прошла до сих пор). Отражение шестнадцатилетней девушки вспыхнуло и померкло в висящем на стене электронном календаре с технологией «Воздушное прикосновение». Слабый лунный свет, проникавший в комнату, позволил бы с близкого расстояния рассмотреть дату, застывшую на календаре – 25 день «первой луны» 2073 года.

В горле пересохло то ли от жажды, то ли от сильного темпа биения сердца. Кио, словно фигуристка на льду, совершенно бесшумно прошла в комнату, где не было практически никакой мебели. Там стояла только лишь маленькая кроватка и пеленальный столик. В кроватке, тихо посапывая, спало маленькое человеческое существо. Девочке было всего три месяца от роду. Вообще-то Кио не планировала становиться мамочкой в шестнадцать лет: так сложились обстоятельства. Она была влюблена, а это маленькое обстоятельство уже сотни (если не миллионы) тысяч лет заставляет людей размножаться. Кио хотела выйти замуж и продолжить традицию браков (она нормально относилась к сторонникам «свободы», но все же была воспитана в браке мужчины и женщины). Но все вышло несколько иначе. Ее любимый профессор воспользовался правом, принятым в 2038, которое позволяло мужчине, даже если он и приходился биологическим отцом, не поддерживать ни морально, ни материально своих детей. С момента зачатия ребенок целиком и полностью оставался в ответственности матери. Поэтому Кио смирилась со своими положением, возможно, еще и потому, что была слишком молода, чтобы отчаиваться. К тому же безбедную жизнь ей обеспечивали родители.

Кио подошла к кроватке, откуда доносилось ровное и успокаивающее сопение младенца. Голову девочки покрывали редкие черные волосы. Малышка была очень тощей, но развивалась в пределах нормы. Чем больше Кио приближалась к своей дочери, тем сильнее на нее накатывало ощущение, которое только что заставило ее подняться среди ночи. Это был голод. Неимоверный, неистовый, страшный, безумный… Его хотелось утолить. Утоление его сулило невероятный экстаз, это понимание исходило откуда-то из гипофиза, из подкорки…

Кио осторожно, как Дева Мария, взяла на руки крошечного ребенка, подбирая под пальцы левой руки сначала ее головку, а уже потом правой подхватывая все тельце. Ребенок еле слышно застонал, но не заплакал, снова провалившись во всеобъемлющий младенческий сон. Кио стояла, глядя на младенца, всего секунд двадцать. А затем внезапно она открыла свой рот, обнажив два ряда белых и ровных зубов, и впилась ими в горло своей дочери. Кроха даже не осознала, что произошло, но адская боль вспыхнула где-то под подбородком. Девочка начала кричать изо всех сил, движимая единственным, что пока было в ней, и самым истинным, что бывает у человека с рождения, – инстинктом самосохранения. Каждый нерв в маленьком, еще не окрепшем тельце, изо всех сил напрягся. Но этих сил было пока что очень-очень мало. Затем постепенно теплое ощущение начало распространяться по всему телу, проникая в только-только зародившееся сознание. И это тепло убаюкивало, обволакивало. Детка словно снова оказалась в утробе матери – единственном месте на земле для человека, в котором есть перманентное счастье. Боль ушла вместе с жизнью, которая даже не успела пустить росток в этот мир.

Кио ртом, как доисторическая женщина, о которых она читала в учебниках в школе, вгрызалась в плоть собственного ребенка и с непомерной жаждой утоляла свой голод сладкими кусочками «нежности». Под бледно-прозрачной кожей был слой младенческого жира. Но он не был рыхлым, а легким, как зефир. А под жиром находился тонкий слой мяса. И это было самое блаженное. Раз – укус, два – укус, три – укус. Кровь стекала по подбородку, образовывая некое подобие бороды, как у неясыти.

Постепенно эйфория улеглась. В голове будто бы некая пробирка наполнилась раствором, которого ранее не доставало. Чувства сошли на нет, и когда с ребенком было покончено, Кио поднялась с холодного пола. За окном еще не вспыхнули проблески рассвета, но ночь уже постепенно растворялась. Кио почувствовала внезапный приступ жажды. Но это была нормальная, природная жажда от недостатка воды в организме. Она бросилась на кухню, которая не была разделена никакими стенами, схватила прозрачный кувшин с водой, и начала жадно поглощать жидкость. Воду, конечно, стоило поберечь и не расплескивать во все стороны, но было такое ощущение, словно это последние глотки в жизни. Напившись, Кио медленно поставила кувшин на стол. Она будто и не понимала, почему находится не в постели в столь поздний час. Ей как будто пригрезилось что-то странное, непонятное. Размышления длились всего секунд пять, и Кио увидела красный след от собственных рук на прозрачном кувшине. Она немного нагнулась, нахмурив брови, чтобы рассмотреть странный след. И в кувшине, как в елочном шарике (какие делали лет сто, наверное, назад), она увидела искаженное отражение собственного, смертельно-белого лица с красными разводами на всей нижней части. Она медленно и осторожно прикоснулась тонкими пальцами к своему лицу, словно ожидала обнаружить на его месте чье-то чужое. Но осознав, что это все еще ее «оболочка», она быстро начала ощупывать себя. Пальцы скользнули по длинной и тонкой шее и почувствовали что-то влажное и липкое, еще не высохшее. Девушка молниеносно оторвала пальцы от шеи и уставилась на них безумными глазами. Что-то приснилось? Теперь обрывки произошедшего то и дело кружились в голове, как стаи стервятников над жертвой. Наконец, Кио оторвала взгляд от своих рук и приподняла голову, в которой теперь все яснее вырисовывались события ночи. Она бросилась туда, откуда только несколько минут назад прибежала, в надежде увидеть безмятежно спящего в кроватке младенца и понять, что все это был всего лишь жуткий сон. Но реальная картина, в которой преобладал вишнево-красный цвет, была далека от представлений молодой мамы.

Жуткий крик вырвался откуда-то из диафрагмы хрупкой девушки, и она сложилась пополам, но не упала. Вспомнив не только все, что произошло, но и свои ощущения при этом, Кио бросилась к телефону, а из глотки вырвалось только одно слово:

– Мама!..

3

Где-то на другой стороне Земного шара стояла теплая зима. Хотя от этого слова не осталось и тени того смысла, который в него был заложен ранее. На северо-западе маленького городка Куперстаун в США стоял густой туман, словно облако, покрывавшее все пространство от атмосферы до чистого ровного асфальта на велосипедных дорожках. Хотя, наверное, это единственное чистое, что осталось здесь со времен нью-йоркского бунта. Если присмотреться, то можно было увидеть в этом вязком тумане расположившуюся уютно детскую площадку. Пару десятков лет назад рождаемость начала резко падать (особенно в этом районе), и новых детских уголков с тех пор практически не появлялось. Что ж это закономерно.

Няня Вивьен, уже немолодая темнокожая женщина с сединой в густых волосах шестидесяти шести лет, наблюдала за играми малыша Айвори, которому через десять дней должно было исполниться четыре года. Специалисты полагали, что Айвори слишком застенчив, и его необходимо отдать в специальное учреждение. Такие учреждения стали появляться по всей стране (да и по всей Европе) с года эдак 2027. Мир перестал принимать интровертов еще, кажется, в конце ХХ века. Но от этого меньше их рождаться не стало, и Вивьен, будучи вдумчивым и благоразумным человеком, понимала, что Айвори – совершенно нормальный, развитый и вполне общительный ребенок. Просто он предпочитал играм с большими группами детей игры с одним, наиболее близким по духу ребенком или вовсе в одиночестве. Но что значило «нормальный» теперь? Она помнила, как будучи маленькой девочкой, испытывала странные и противоречивые чувства. Нет, безусловно, родители любили ее, оберегали, но часто вели себя так, как будто с ней что-то не так. Что-то не так, как должно быть. А должно быть так: перестань играть в одиночестве, сходи на улицу, перестань так много читать, лучше пообщайся с друзьями. Ну, не глупость ли? А, может быть, она до сих пор ничего не поняла? Но разве человек не рождается уже с заложенным в нем темпераментом? Вивьен до сих пор была убеждена в одной простой истине: люди делятся на два вида. Есть те, кому нужны раздражители извне, а есть те, кому их хватает в своем собственном внутреннем мире. Но иногда ее одолевали черви сомнений. И в маленьком Айвори она видела себя. Именно поэтому она так крепко привязалась к мальчику и полюбила его всем своим необъятным женским сердцем. Может быть, сказывалось и то, что когда-то лет сорок назад у нее на руках умирал ее собственный сын (немногим младше Айвори), и она ничего не смогла с этим сделать? После этого больше не хотела бросать свое сердце на съедение эмоциям и импульсам.

Сидя вот так, на скамейке, изрядно мокрой от тумана, в котором так и чувствовались нечистоты Куперстауна, она неотрывно смотрела, как Айвори возился на горке. Он улыбался, но глаза его передавали какой-то едва уловимый, почти похожий на ауру страх. Быть может, это были просто ее домыслы, быть может, это свой страх она проецирует на этого маленького мужчину, но ее не покидало ощущение, что Айвори понимает не меньше, чем она сама. День был промозглый, и небо было тяжелым и каким-то съежившимся, но было довольно-таки тепло. За последние сто лет средний показатель температуры воздуха увеличился здесь аж на семь градусов.

Напротив, на скамейке сидела милая парочка геев, неусыпно наблюдавших за своей «дочкой». Девочке было лет пять, и она очень громко смеялась, играя с другими детьми. Удивительно, как дети способны не обращать внимания на погоду, да и на мир, окружающий их, в целом. Глупо полагать, что люди не меняются. От природы, безусловно, они остаются такими же. Вот дети. Они приходят в этот мир, еще не подозревая, что их ждет, какие уроки им придется выучить, какие людские нормы, преподносимые как природные, придется запомнить. Девочка не была похожа на Айвори, и ей в этом повезло. Ей не придется выслушивать, какая она робкая, нерешительная, тихая. Скорее всего, она добьется в жизни многого. Может быть, станет главой крупной компании, может быть, станет проповедником нового учения. А Айвори… Айвори придется либо довольствоваться крохами, либо переступать через то, что дано ему от природы. Этот мир давно уже стал миром тех, кто может повести за собой толпы, тех, кто от природы умеет громко говорить и внушать всякий бред несчастным овцам. А агнцам приходится становиться этими овцами, плетущимися за волками.

Вивьен поглядела на карманные часы. Было уже без четверти четыре. Мать Айвори оставила ребенка на попечение няни на весь день. Отец мальчика давно уже жил с другой семьей на другом конце Штатов, но все же, будучи ответственным от природы (или воспитания, что было в это время великой редкостью), он навещал Айвори не менее двух раз в три месяца. В нынешней ситуации, когда с биологического отца снималась всякая ответственность за своего ребенка, это было более чем благородно. Вивьен знала, что надо бы позвать уже Айвори, но ей так не хотелось возвращать его в этот жуткий холодный мир. Пока он находился в своем замкнутом вымышленном мире, ей тоже становилось как-то проще, она словно тоже возвращалась в детство. Мать Айвори состояла в труппе одного из самых элитных стриптиз-шоу в штате. Она часто была в отъездах и оставляла Айвори с Вивьен. Нет, она любила своего сына, но своим призванием считала «сцену», а не материнство. Вивьен была поражена тому, как легко Мэриэн отдала своего ребенка незнакомому человеку, то есть ей. Она даже не удосужилась поинтересоваться опытом этой немолодой леди. Но все же было в ней что-то такое нежное, материнское, ответственное.

Этот январский день был безветренным, но, когда Вивьен уже была готова окликнуть Айвори, ее лицо обласкал нежный ветерок, почти как воздух, выдыхаемый из легких, когда человек задувает свечу в ночной тишине. Так, чтобы никого не разбудить. Вивьен немного сморщила свое полноватое, уже немолодое, но от этого не менее привлекательное лицо. Но сильного значения этому не придала. Она встала со скамейки и подняла руку, готовая позвать Айвори, но тут заметила что-то странное. Она нахмурила брови в надежде, что это поможет ей лучше рассмотреть происходящее в тумане за игровой детской площадкой. Она смогла уловить лишь какое-то копошение и поняла, что, возможно, какому-то человеку стало плохо или он был просто не в себе. То ли инстинктивно, то ли по зову своего разума, она, не говоря ни слова, быстрым шагом подошла к Айвори и взяла его за руку. Тот, словно почувствовав тревожное настроение своей няни, не стал сопротивляться, а повиновался женщине, уже ставшей ему очень родной. Липкая коричнево-черная жижа под ногами расползалась при каждом их шаге. Айвори не обращал внимания на окружающих, а прислушивался к звукам, исходившим от своих ботинок. Вивьен же, уводя Айвори с детской площадки, постоянно оглядывалась назад, все так же хмуря свои поредевшие за годы брови. Дойдя до скамейки, на которой она только что сидела, няня с ребенком внезапно остановилась. Парочка милых геев все это время неотрывно следила за ней, позабыв, кажется, о своей собственной дочери. Сначала им показалось, что женщина таращится на них: неужели остались еще старухи со средневековыми предрассудками? Но потом один из них понял, что темнокожая дама пристально всматривается куда-то сквозь них, поверх их голов, словно за их спинами был жуткий монстр. Один из них, тот, что сидел слева, резко обернулся, а затем так же резко встал. Его губы шевельнулись, пытаясь выбросить в воздух какие-то слова, но ничего не вышло. Второй мужчина, даже не оглядываясь, встал со скамейки и зашел за спину своего спутника. И только после этого он оглянулся. Кажется, он сперва подумал, что это какая-то шутка, нелепый розыгрыш, и не хотел давать понять, что он поддался на провокации.

Из густого, пропитанного чем-то химическим, тумана стремительно вышел человек с окровавленным ртом. Он лепетал что-то невнятное. Не было даже понятно, то ли это английский язык, то ли какое-то странное наречие. Несколько человек, также сидевших на скамейках вокруг площадки, вскочили и бросились к своим детям. Вивьен инстинктивно схватила Айвори на руки и попятилась назад, но не убежала, а продолжила смотреть, возможно, полагая, что человеку нужна помощь, и никакой угрозы для окружающих он не представляет. Человек с окровавленным ртом был мужчиной лет тридцати в обычной повседневной одежде, джинсах, светлой рубашке и кожаной куртке. Но он не вел себя, как потерпевший или требующий помощи человек. У него не было отпечатка боли или страха на лице. Но все же было в нем что-то пугающее, какое-то необъяснимое желание. Что-то откровенное…

В следующую секунду мужчина опустил свой взгляд на маленькую девочку, дочурку двух геев, все еще стоявших, как вкопанные, и глазевших на странное зрелище. Девочка словно и не замечала переполоха вокруг. Она присела на корточки и лепила что-то из грязи. Наверное, в обычных обстоятельствах «папы» запретили бы ей эту возню с микробами, но осознав, что ей никто не мешает, девочка продолжала все так же безмятежно играть, погрузившись в какие-то девичьи грезы. Тем временем «окровавленный» начал приближаться к девочке. Незадачливые папаши, осознав, наконец, что, возможно, их дочурке угрожает опасность, вышли из оцепенения. Тот, что был повыше, сделал шаг вперед и взял мужчину за руку. Как ни странно, второй остался стоять на месте, все так же глядя в сторону парка, откуда пришел «окровавленный».

– Эй, мужик, ты что? – как-то спокойно, явно с нотками страха спросил «высокий».

Вивьен обвела взглядом всех присутствовавших на детской площадке. Выражение непонимания на лице сменилось выражением жалости и отчаяния. Хотелось закричать: «Что же вы стоите? Сделайте что-нибудь!». Но тут же она осознала, что стоит точно так же, не шелохнувшись, как и остальные. Она еще раз медленно обвела всех взглядом и заметила что-то странное в выражении некоторых лиц. Одни явно вполне осознанно следили за мужчиной, другие пребывали в каком-то внезапно настигнувшем их оцепенении, как будто проглотили пилюлю «меня-здесь-нет». Но это было странное оцепенение. Кто-то даже присел на холодную зимнюю землю. Взгляд был устремлен куда-то в пространство. Но при этом глаза оставались вполне живыми и даже моргали. С каждой секундой (а их, в сущности, прошло совсем не много) Вивьен становилось все больше и больше не по себе.

– Вивьен, пойдем домой, – простонал Айвори, уткнувшись лицом в плечо няньки. Вивьен погладила мальчика по спине и решила, что так действительно будет лучше. Хотя, должно быть, если бы не Айвори, она еще немного постояла бы и уж потом решила бы, что делать. «Может быть, нужно вызвать полицию?» – пронеслось у нее в голове. Но стадный инстинкт подсказал, что вокруг еще много людей, которые могли бы сделать это, а ей сейчас нужно заботиться об этом маленьком мальчике на руках. Она развернулась и быстрым шагом направилась прочь по Хоуп стрит. Она прошла всего несколько метров, вперив взгляд под ноги. Только сейчас она ощутила тяжесть ребенка и боль в руках. Вивьен приостановилась, чтобы опустить Айвори на землю и расправить пальто. Именно в это мгновение она услышала душераздирающий женский крик, исходивший с детской площадки. Вивьен обернулась, чтобы посмотреть, что произошло. Тот самый мужчина с окровавленным ртом совершал что-то непостижимое уму. Придавив дочку «милых геев» к земле, он вгрызался ей в шею и с неподкупным наслаждением жевал то, что оказывалось у него во рту. Рот Вивьен открылся в немом крике. Повинуясь какому-то чутью, она завела Айвори себе за спину, чтобы он не смог увидеть то, что видела она. Кто-то из наблюдавших за мужчиной до сих пор бросился бежать, держа на руках детей. Девушка лет восемнадцати споткнулась о бордюр тротуара и выронила из рук своего ребенка примерно двух лет. Тот ударился подбородком об асфальт на велосипедной дорожке и заплакал. «Жить будет» – пронеслось в голове у Вивьен. Наверное, это был защитный механизм: убедить себя внутренне, что все хорошо, ничего страшного не произошло. Но это было не так, и ее сознание это понимало. Первое, что пронеслось в голове у няньки, были кадры из старых фильмовы ужасов про зомби. Сейчас такие снимали уже редко, а если и снимали, то зомби были уже не теми классическими зомби, какими они были когда-то. Теперь зомби в кино – это было отдельное население, чуть ли не отдельная нация, жившая по собственным законам. Они влюблялись, страдали, старели и даже заводили детей. Какой бред!.. Но Вивьен никогда не верила в реальность существования зомби, это для нее, как и для большинства, была всего лишь сказка, страшилка на ночь. Вот и сейчас она осознала, насколько глупы ее домыслы. Возможно, человек чем-то болен или, что вероятнее всего, он просто псих. Сейчас это было не редкость. Но почему он напал на эту девчушку? За что? Тем временем осознав, что происходит, высокий «папа» бросился на «маньяка»:

– Какого черта ты творишь!? Ублюдок! Оставь ее в покое!

Его надрывистый голос давал понять, что вот-вот из его глаз хлынут слезы. Он отпихнул «окровавленного» от изуродованного уже тела дочери и не знал, что делать дальше. Вивьен потянулась в свою объемную сумку, где хранила не только предметы первой необходимости, но то, что, казалось бы, человеку на прогулке никогда не может понадобиться: свои старые фотографии с сыном, дневник, который она вела, еще будучи совсем молодой. Вивьен засунула руку в сумку и нащупала там маленькую сенсорную панель. Трясущимися руками она схватила ее и, стараясь не выпускать из виду Айвори, начала напряженно, что-то на ней набирать. Когда она остановилась, ее дыхание было все еще прерывистым. Ей совсем не хотелось смотреть в сторону детской площадки, но она должна была объяснить полиции всю ситуацию. Все так же стараясь заслонить Айвори от происходящих сцен, она поглядела вперед. Теперь «окровавленный» просто сидел на вязкой земле и вытирал рот рукавом своей куртки. При этом выглядел он так, как будто вовсе ничего и не произошло. Но он занял внимания не более чем на три секунды. Страшнее было то, что тот самый второй «папаша», который оставался стоять в оцепенении, развернулся и бросился к телу дочери. Поначалу Вивьен показалось, что вот сейчас он будет биться в истерике над растерзанным телом больного каннибала. Но то, что она увидела, повергло ее в еще больший шок. Папочка умостился над телом девочки и начал «обгладывать» ее, как запеченную индейку в четвертый четверг ноября. «Откуда может быть столько силы?» – только и успело пронестись в голове у Вивьен.

– Служба спасения, слушаю вас! – пронеслось в ушах у пожилой женщины с помощью специальной таблетки, прикрепленной к уху в виде маленькой серьги.

Вивьен, кажется, еще не успев выйти из шока, только и сумела произнести:

– А… а…

Маленький толчок в поясницу сзади вывел ее из этого состояния. Это был Айвори. Его сознание не было ничем затуманено. Его детский организм еще не разучился действовать здраво в экстремальной ситуации.

– Я… Я нахожусь возле детской площадки на Хоуп стрит. Здесь происходит что-то странное! – Вивьен все так же смотрела прямо перед собой на происходящее.

– Что, мэм? Произошла авария или кто-то из детей ушибся?

– А… Нет. Нет, не авария. Здесь человек… Люди… Они… – неожиданно для самой Вивьен ее голос начал срываться. До этого момента она во что бы то ни стало старалась держаться ради Айвори, подать ему пример своей смелостью и решительностью, но эмоции женщины в возрасте все же взяли верх. Для нее было немыслимым все, что происходило у нее на глазах. И сейчас она даже не знала, что сказать оператору. Как описать то, что происходило?

– Мэм, не занимайте линию, у нас сегодня очень много вызовов.

Казалось, это подстегнуло Вивьен начать наконец говорить. Хотя бы как-то.

– Я была на площадке со своим… – тут Вивьен на секунду осеклась, хотела сказать «со своим ребенком», но разум вовремя взял свое. – Я была на детской площадке со своим воспитанником. И появился мужчина, который напал на девочку!

Слова стремительно и уверенно слетели с ее губ. Она даже не задумывалась над ними, но после того, как произнесла, казалось, стало как-то легче, словно гора свалилась с плеч.

– Мэм, девочке нанесен ущерб? – пронеслось в голове у няньки. Этот вопрос окончательно привел Вивьен в чувства. Непомерная злость на какое-то время захватила все ее тело, и она прокричала в пространство:

– Конечно, нанесен! – ей было невдомек, как можно сидеть где-то там, в тепле и уюте, когда здесь творится такое! – Приедете вы сюда или нет? Ее съели! Неужели вы не понимаете? Съели!

В этот момент Вивьен словно забыла, что за спиной у нее стоит Айвори и все слышит. Вивьен нажала на кнопку отбоя и только тогда осознала, что сказала. Но Айвори на удивление продолжал вести себя спокойнее, чем, казалось, должен был.

Кто-то грубо схватил Вивьен сзади за локоть. Сердце истошно забилось в груди, и она резко обернулась. В глубине души она надеялась, что это кто-то из службы спасения так быстро домчался до места происшествия, но разумом она осознавала, что это невозможно. Она увидела перед собой молодую девушку, которая на голову была выше Вивьен. Ей было лет двадцать, не больше. На лице отразилась вся гамма эмоций, которые только одновременно может испытывать человек. Голубые, практически бесцветные глаза девушки блестели. Солнца не было, поэтому легко можно было предположить, что блестели они от накатывавших на них слез. Но они никак не могли найти выход из глаз. Склеры с каждым движением век становились все краснее и краснее. Сначала Вивьен показалось, что у девушки на лице размазалась темно-коричневая помада (или это был шоколад?). Но спустя всего лишь несколько минут Вивьен схватила Айвори на руки и отступила от молодой женщины. Все еще где-то в подкорке ей казалось, что это дурной сон. Это кошмар. Или кино. Да, должно быть она смотрела какой-то фильм и уснула, и реальность переплелась с вымыслом. Вивьен все так же старалась держать самообладание, но, кажется, оно незаметно покидало ее голову.

– Я съела его, – чуть слышно пропищала девушка. Ее светло-русые волосы растрепались в косе, но девушка продолжала выглядеть миловидно, несмотря на отчаяние, написанное у нее на лице.

– Что? – спросила Вивьен. Каким-то непонятным отдаленным чутьем она ощущала, что девушка безобидна. Но, скорее всего, это из-за схемы жизни цивилизованного человека: он теряет чувство опасности.

– Я съела Анджело, – уже громче пропела девушка. Ее руки, слегка вздрогнув, приподнялись, а потом, словно парализованные, резко опустились и начали болтаться. Только сейчас Вивьен заметила, что девушка все это время стояла слегка сгорбившись. Ее лоб пересекли две абсолютно параллельные морщинки из-за напряжения мышц над бровями. Весь ее вид взывал о помощи, и только теперь Вивьен полностью осознала, что это все никакой не сон. И не кино. Не чья-то больная выдумка.

– Вам нужно лечиться, – дрожащим голосом прошептала Вивьен. Это все, что она могла выдавить из себя сейчас.

Все это время Айвори с изумлением наблюдал за происходящим. Вивьен запрещала ему много смотреть большой телевизор, стоявший у них в гостиной. Но вот мама при любом удобном случае баловала его этим. Он безмерно любил свою мать. Она, как и большинство родителей, которые редко видят своих детей, старалась компенсировать это тем, что позволяла сыну любые капризы. Она чувствовала себя любимой и необходимой. Вивьен осознавала все это, но не имела права вмешиваться в «воспитательный» процесс. Айвори не был избалован, но иногда все же пытался диктовать свои правила.

И сейчас ему казалось, что вокруг разыгрывается большой спектакль, но не на сцене, а в жизни. Женщина схватила няню за рукава пальто. Та стремительно дернулась, чтобы высвободиться, и побежала вниз по Хоуп стрит, унося на руках ребенка, провожавшего взглядом растрепанную девушку. Постепенно детскую площадку поглотил густой туман, который так за весь день ни капли и не рассеялся.

Вивьен прекрасно знала дорогу домой, поэтому ни разу даже не остановилась, чтобы осмотреться. Хоуп стрит была небольшой и пересекалась с Хай-хилл роуд, которая и вела к дому Айвори. Подгоняемая адреналином, она не решалась остановиться, чтобы передохнуть или взглянуть назад. Жизнь вокруг казалась такой же безмятежной, какой и была всегда. По дорогам ездили машины, по тротуарам ходили прохожие (правда, сегодня из-за погоды их было совсем не много). Торопясь домой, Вивьен и столкнулась по дороге с крупным мужчиной в теплом пиджаке. Он с изумлением уставился на Вивьен.

– Эй! – вскрикнул он от неожиданности.

– Извините, – грубо ответила Вивьен, нисколько не снижая скорости. Мужчина еще некоторое время стоял и с непониманием глядел вслед убегающей женщине с ребенком. На какое-то мгновение ему подумалось, что это могла бы быть какая-то похитительница детей. Сейчас чего только не случается. Нужно быть начеку. Он поглядел на свои наручные часы и отметил время: 4.02 pm. Кто знает? Быть может, сегодня он услышит в новостях о похищенном ребенке и просьбе всех, кто видел что-то подозрительное, незамедлительно сообщить в полицию. Тогда, возможно, он был бы главным свидетелем.

Вивьен ничуть не возмутило ее столкновение с незнакомцем на улице. Все, чего она хотела, – это благополучно добраться до дома, и запереть двери на все засовы. Но ее воображение то и дело рисовало странные картины: она прибегает с ребенком домой, запирает двери, оборачивается, и на них с Айвори нападает «стая» голодных зомби в прогнившей одежде, с гнилыми зубами и запавшими глазами. Они тянут руки, и Вивьен не успевает разблокировать дверь, чтобы выбраться наружу. Да и зачем? Там тоже полно ходячих мертвецов. Но всякий раз, когда Вивьен рисовала у себя в голове эту картину, на нее накатывало ощущение нелепости этих представлений. Нелепости? Но разве до сегодняшнего дня она могла подумать, что увидит то, очевидцем чего стала несколько минут назад? Разве еще можно утверждать, что в мире есть что-то невозможное? Он давно сошел с ума. Когда-то папа рассказывал ей истории о том, что люди, насмотревшись фильмов о зомби, расхаживали по улицам и кусали прохожих. Нет, они не были зомби, просто они… Чокнулись. Вот и все. Они могли бы спокойно жить, работать, растить детей, читать книжки, пропалывать цветы в саду… Но они чокнулись. Папа рассказывал эти истории с улыбкой на устах, закатывая глаза. Вивьен помнила эту картину очень ярко. Но для нее эти истории не казались такими уж смешными. Она сидела на мягком ковре цвета топленого молока, зажав между коленок с синяками свою маленькую потрепанную куклу, и слушала эти страшные сказки. Ее черные глаза были открыты так, что казались совсем круглыми, а из приоткрытого рта виднелся огромный запас слюны, который вот-вот должен был хлынуть по подбородку. Папе нравилось это зрелище. Ему нравилось, что он так сильно может увлечь свою дочку рассказами обо всяких идиотах, которые из-за своей непомерной глупости получали «галочку» в личном деле.

Вивьен наконец добежала до двери дома Айвори (в котором, и она сама жила месяцами) и опустила его на землю. И только теперь она почувствовала жгучую боль в бицепсах и кистях. А еще она почувствовала, что у нее изрядно отекли лодыжки. Кажется, до нее стремительно добирался варикоз.

Она порылась в сумочке и быстро нашла связку, на которой висели две магнитные карточки и металлический ключ. Женщина незамедлительно провела одной карточкой по маленькой верхней черной панели, другую приложила к нижней, а ключом открыла обычный замок с засовом. Дернув за ручку, она открыла тяжелую дверь, Айвори быстро вбежал в дом, и Вивьен не успела его задержать, все еще движимая картинками у себя в голове. Айвори не терпелось включить полупрозрачную панель на стене и посмотреть мультики. Казалось, он совсем уже забыл о том, что только что происходило у него на глазах.

Вивьен замерла и прислушалась: не происходит ли что-то странное в доме? Нет. Маленькие ножки Айвори затопали по полу, а потом он плюхнулся на пуфик в гостиной. Но что-то заставило Вивьен продолжать стоять и вслушиваться. На улице стало как-то внезапно слишком тихо. Что-то гудело неподалеку, птица вспорхнула с ветки. Душераздирающий женский крик. Это вывело няню из оцепенения, и она опрометью бросилась в дом, закрыв за собой дверь на все замки. И только сейчас, отдышавшись, она ощутила подкативший к горлу комок. Спазмы охватили верхнюю часть брюшины, и естественный рвотный рефлекс заставил желудок женщины извергнуть практически уже переваренный обед. Целый гейзер вышел наружу одним приступом, забрызгав гладкий паркетный пол.

4

Рожать Адлен захотела дома. Она просто ненавидела запах больницы и этих напыщенных врачей, считающих себя творцами истины в последней инстанции. Стефан не понимал, почему она вбила себе это в голову. И вроде бы он уже даже и забыл, что дети появляются оттуда. Вроде бы как это вовсе и не для того было придумано. В Амстердаме работали одни из лучших врачей в мире, а она не хотела, чтобы к ее вагине притрагивались хладнокровные докторские руки в белых (или голубых?) латексных перчатках. Вообще ему было наплевать. Наплевать на нее и ее ребенка в утробе. Они были женаты семь лет, но изначально договаривались об открытом браке. Было только одно условие – никаких серьезных увлечений. Всегда возвращаться друг к другу. Хотя по большей части это было его условие. По крайней мере, он догадывался о том, что Адлен много раз силилась разорвать узы этого брака, который был заключен по интернету. Развестись можно было точно так же просто. Никаких лишних заморочек. Просто входишь в систему и подаешь заявку на удаление. Но для Стефана это казалось концом его принципа. Он не верил в понятие любви или влюбленности, считал это полнейшим абсурдом и выдумкой слабых баб. Секс – вот, что по-настоящему имеет значение. Так распорядилась природа. Секс – это один-единственный кит, держащий эту планету на плаву. Хотя несколько лет назад одна очень известная компания выпустила совершенно легальный препарат под названием «таблетки любви». Они содержали в себе какой-то комплекс натуральных гормонов, по причине которых люди якобы влюбляются. Ты не можешь полюбить? Выпил таблетку – и уже вздыхаешь по кому-то ночами. Обзаводишься семейством, детишками (естественно, продолжая принимать таблетки). Стефан как-то слышал: говорили, будто они действительно действуют. Но он считал все это полным бредом, беспределом властей, которые допускают легализации таких наркотиков. Кто-то просто зарабатывает на этом деньги.

Стефан, как и Адлен, даже не знал, чьим ребенком она вот-вот собирается разродиться. Но, по сути, это его и не сильно-то волновало. Он играл в футбол, и у него было много поклонниц. Всегда. Супругов никогда не смущала их свобода на стороне. Стефан считал, что только так человек и может обрести счастье. Это свобода. Для чего сковывать себя нелепыми условностями? С Адлен они познакомились, когда она брала у него интервью для своей продвинутой интерактивной газетенки, из которой потом с треском вылетела за историю с клеветой на министра. Это был ее звездный час. Она хотела показать всем вокруг, что не зависит от чужого мнения. Но еще до этой истории Стефана привлекла в Адлен схожесть мировоззрения. Она не хотела серьезных отношений, а он хотел свободы. Но каким-то странным стечением обстоятельств они не могли оставить друг друга в покое. Должно быть, это было одиночество. Не то, которое социальное, а то что душевное. Хотя и в это Стефан тоже не верил. Для него существовал один-единственный бог – фаллос. Да и кто мог сейчас позволить себе поклоняться богу? Разве что только мусульмане. А отдельные группки христиан еще жили в некоторых странах Европы, кое-где на юге штатов и в азиатской части России. Однако, чем старше становился Стефан, тем сильнее где-то глубоко (куда он самостоятельно не мог добраться) появлялось чувство тревоги. Он старался отбросить эти глупости подальше, но они постоянно его преследовали. Он смотрел на Адлен и видел в ней женщину. Он начинал видеть в ней женщину. Что-то в его мозгу щелкало, и ему казалось, что перед ним личность. Какой маразм! Из-за этого у него иногда пропадало желание встречаться с молоденькими потаскухами, которым только то и надо было, что ощутить вкус свободы от родительской опеки…

Схватки начались ночью. Адлен было еще двадцать семь, но она уже считала себя слишком старой для родов. Она еще никогда не испытывала такой мучительной боли внизу живота. Сначала боль показалась знакомой. Это было что-то между тем, как начинаются месячные, и сильными позывами в туалет. Первая схватка была едва ощутимой. Она быстро возникла и быстро затихла. Сердце колотилось, как бешеное, готовое вырваться сквозь глотку. Адлен задним числом подумала, что это могли бы быть ложные схватки, хотя срок уже подходил. Но спустя минут двенадцать произошла еще одна схватка, которая была сильнее уже раз в шесть. Тело Адлен перекрутило, а лицо застыло в мученической гримасе. Стефан спохватился на кровати и включил ночник. Он все сразу понял и спросил:

– Может, в больницу?

– Нет! – вскрикнула Адлен. Казалось, что возмущение от этого глупого предложения было сильнее, чем сама боль, которую она испытывала в этот момент. – Я рожу здесь. Так будет лучше для всех, – быстро проговорила она, уже ожидая новой волны боли.

Она знала, что будет рожать дома, уже когда встроенный датчик в унитазе показал беременность. Она не удивилась, потому что знала, что рано или поздно это произойдет. Стефан несколько раз уговаривал ее стерилизоваться, но она ясно дала понять, что не собирается делать этого. Мать Адлен была успешным врачом здесь, в Амстердаме. И плюс ко всему она была жуткой идеалисткой. Практически все время до совершеннолетия Адлен провела дома взаперти, потому что мать боялась, будто этот мир заразит девочку болезнями во всех смыслах. Поэтому Адлен воротило от докторов. За весь период беременности она всего пару раз показалась гинекологу, который уверил ее, что ребенок развивается нормально и полностью здоров.

Только узнав о беременности, Адлен сразу же начала штудировать книги о домашних родах и об осложнениях, которые могли возникнуть. Только забеременев, она поняла то, что доходило до нее, кажется, с самого детства. То, что все это время она считала свободой, оказалось на деле не больше, чем мифом, который навязала ей окружающая действительность. Секс – это не свобода. Секс – это просто секс. Такая же природная часть, как и рвота. Все остальное – человеческая блажь. Глупость, способ заполнить разъедающие бреши в человеческой душе. Их нужно латать, а не превращать в помойное ведро, куда можно спихивать все, от чего только может получить удовольствие человек. Нет. Не латать. Глупость несусветная. Нужно сделать так, чтобы эти бреши не появлялись вообще. Все это она, наконец, осознала, прикоснувшись к своей природе. Зародившаяся в ней жизнь дала понять, что она не робот. Не вагина. Не рот. Не тело. Она человек. Она животное. Живое существо. Душа. Жизнь. Мир. И то, что она и многие люди называли свободой, – легенда, выдумка, корм для скота. Блевотина цивилизации.

У них был уговор со Стефаном. Да. Но она знала, что такое любовь и верила в нее. И, должно быть, миллион раз уговаривала себя бросить эти отношения. Эта «свобода» заковала ее в цепи, приковала намертво к кровати. Иногда ей даже снились кошмары, которых она не помнила. Она годы пыталась самой себе навязать «правильность» этой системы «ценностей». Но что это, если не устои? Что это тогда? Она внутренне неосознанно все эти годы пыталась доказать своей матери: я свободна! Вот она я! Держи! Но нет. Это и были путы. Оковы. А теперь, когда она почувствовала эту раздирающую ее нутро боль, наконец поняла: вот она, настоящая свобода – почувствовать вкус природы. Вот она – природа. Разрывает ее изнутри. Это всепоглощающая и всеочищающая боль. Наконец-то она достигла в жизни и прикоснулась к тому, что не было придумано человеком. Секс тоже не был им придуман, но то, как обошелся с ним человек, породило искусственную щемящую боль, убило душу, сожрало личность, изменило ход мыслей. Кругом были одни картинки. Мертвые, двухмерные картинки. Не люди. Вещи. Да, кажется, так было у философов начала ХХ века? Вещи, не проходящие сквозь сознание, так и остаются вещами. Неодушевленными предметами. Адлен провела восемь месяцев в этих раздумьях, силясь их отогнать и снова стать той легкомысленной двадцатилетней Адлен, которая хотела доказать всему миру (заключавшемуся в ее матери), что она такая зрелая. Но зрелая, не как прекрасный плод на дереве. Как прыщ на носу, который нужно просто выдавить. Тогда казалось: она стоит на пороге чего-то великого, нового мира, лишенного предрассудков. Она ненавидела врачей…

К утру схватки начали учащаться и усиливаться. Адлен не знала точно, чьего ребенка вынашивала девять месяцев в утробе. Но она догадывалась. Примерно девять месяцев назад у нее был бурный роман. Стефан ничего не знал об этом. Он все так же думал, что Адлен развлекается на стороне одноразовым сексом, который ни во что не перетекает. Но это было не так. Да, она лгала Стефану. Но только теперь задавала себе вопрос: зачем? Если это свободные отношения, почему люди продолжают в них лгать? Значит, никакие они несвободные. Свободных отношений не бывает. Бывают только отношения или их отсутствие. То, что было помимо Стефана, – это были отношения. Это была любовь. Всепоглощающая, страстная, сулившая счастье, надежду, настоящую жизнь. Анхел умолял ее уйти от мужа к нему и улететь с ним куда-нибудь на Мадагаскар, подальше от этого мира.

О, Анхел! Бедный Анхел! Адлен так долго гадала, где же он теперь? Он так хотел настоящую семью, настоящий дом и настоящих детей. Он был последним романтиком на Земле. И Адлен свято верила, что плод, обременивший ее, носит его гены. Анхела. Гены настоящего арийца с голубыми глазами, мягкими светло-русыми волосами, мужественными высокими скулами и крепкими желваками. Она помнила его тело и его запах. Но не это все вызывало в ее душе главный трепет. Его взгляды на мир, его желания, его мужество. Это он впервые заставил ее усомниться в верности своего жизненного пути. Им не нужны были никакие «таблетки любви». Любовь и так жила в них. Внутренне безумно желая убежать с Анхелом хоть на край Вселенной (даже если там не будет еды и воды!), внешне она всеми членами упиралась против этого, убеждая и его, и себя в том, что у нее уже сложившийся брак, что жизнь ее уже наполнена смыслом, что все это минутная слабость. И на деле это было всего лишь нежелание показать миру, что ее позиция, оказывается, была неверна. Что все это время она обманывала себя (как же так? Адлен да и не права?). Они расстались с Анхелом, когда он уже не мог больше ждать. Она попросила его не сообщать ей, куда он отправляется, но теперь Адлен отдала бы все, чтобы разыскать его! Она бы прямо сейчас, родив, вскочила бы на ноги и бросилась к нему в колени! Пусть Мадагаскар! Пусть Марокко! Пусть хоть бермудский треугольник! Все равно…

Раньше ее раздражали эти толстые курицы-наседки, дрожавшие перед своими чадами. А теперь она сама стала такой. И она хотела быть такой. Все это время Стефан бегал вокруг нее в каком-то своем непонятном раздумье. Он понимал, что после рождения ребенка все коренным образом изменится. Они разойдутся, и ему придется искать того, кто опять разделит с ним его «свободу». Только теперь Адлен поняла глупость всего этого. Только мифической свободе нужны мифические партнеры.

Адлен попыталась приподняться с кровати и поняла, что не может сделать этого.

– У меня потуги, – резко бросила она, не глядя на мужа.

– Что это? – спросил Стефан. Как-то в детстве он посмотрел старый фильм, где в девушку вселился дьявол, и его пытались изгнать. Девушка превратилась в нечто ужасное землистого цвета, скрюченное и с болезненным видом. Вот сейчас он почему-то вспомнил тот фильм, глядя на Адлен. Она полусидела на правом краю кровати, была вся в поту и посмотрела на него исподлобья какими-то страшными закатившимися глазами. Как вспышка, в голове мелькнула бредовая мысль: как бы выглядел в этот момент секс с такой страшной Адлен? Он старался не показывать этого (ведь он был самец), но внутри у него все колотилось от страха. Ему хотелось убежать, но Адлен продолжала быть его женой.

– Потуги, идиот, потуги! – выпалила Адлен, почувствовав, что накатывает новая схватка. Скоро все решится.

Пару часов назад лопнул околоплодный пузырь, и на пижамных бриджах Адлен появилось мокрое пятно. Стефан подумал, что она описалась от боли, он не понимал, что это такое. Для него все это было мерзко, как в передачах про животных, где из зебры вылезает бесформенный детеныш. Самое мерзкое, что могла придумать природа, – рождение. Почему человек не может изменить это? Переделать? Стефану хотелось отвернуться, зажмуриться. Он пытался вспомнить лицо двадцатилетней Адлен с короткими блондинистыми волосами, розовыми губами и аметистовыми глазами. У нее была вздернутая маленькая грудь и очень тонкая талия. И в ней была страсть, которая никогда не должна была угаснуть. Теперь она превратилась в бесформенное тело на кровати, корчащееся от боли. Грудь стала больше на два размера и «вытикала» сквозь пальцы, как мягкое тесто. А под грудью находилось «это». Иногда ночью Стефан ощущал, как «оно» двигается, трепещет. Где-то в подсознании ему хотелось придвинуться к животу и как следует прочувствовать это шевеление. Но так, ему казалось, он отказывается от своего «я». Это было чуждо для него. Тогда он уходил спать в другую комнату. Это было омерзительно. И кожа у Адлен стала сухая. Наверное, от недостатка витаминов. Он ведь предлагал ей перевязаться, но она отказывалась. Стефан тоже хотел стерилизоваться, но все откладывал это дело. Да и кому мешает его сперма? Теперь никто не мог заставить его быть кому-то отцом.

Адлен сделала несколько глубоких вдохов и набралась сил, чтобы сказать:

– Сними с меня штаны. Достань сложенные простыни в шкафу.

До Стефана не сразу дошел смысл ее слов, но он быстро собрался и сделал так, как она велела. Он взялся за резинку бридж, прихватив и нижнее белье. Наверное, впервые в жизни он совершенно не хотел смотреть женщине туда, поэтому решительно отвел взгляд. Быстро достал простыни и бросил их на кровать, которая теперь превратилась в стол для роженицы. Он все еще до конца не мог поверить во все происходящее и в глубине души надеялся, что Адлен не заставит его принимать у нее роды. Время тянулось мучительно долго, но он постоянно думал про себя: «Скорее бы это закончилось, скорее бы закончилось».

Адлен не стала упрекать его за такое пренебрежение. Она собрала всю волю, и сама расстелила под собою простыни. Получилось ужасно неаккуратно, но до красоты ей сейчас не было никакого дела. Лицо ее приобрело землистый оттенок, и мелкая испарина перешла уже в крупные капли пота, стекавшие с линии роста волос. В одной из книг она прочла, что поза на спине – самая болезненная для роженицы, но удобная для врачей. А так как врачей рядом не было, она решила воспользоваться возможностью родить так, как ей хотелось. Она встала на четвереньки, как собака, несколько подогнув под себя колени.

– Ты должен быть на подхвате, – на выдохе произнесла она.

Стефан, стоявший в другом конце комнаты и смотревший в стену, услышал долетевшие откуда-то из глубины слова.

– Что? – переспросил он, но не потому, что просьба жены ему показалась безумной, а потому, что действительно не расслышал ее.

Адлен набралась мужества, чтобы объяснить Стефану, чего она хочет от него.

– Ты должен быть готов принять ребенка… чтобы он не ударился, – с запинкой произнесла она.

При каждой накатывавшей теперь схватке она как можно сильнее натуживалась. Стефан завороженно прислушивался к звукам, которые издавала его жена. Она сдавленно кряхтела и вскрикивала. Он не мог понять, какую боль она испытывает. Всю жизнь ему казалось, что женщины через чур уж преувеличивают все это, просто они слишком слабые, поэтому и орут во всю глотку. На самом же деле, наверняка, боль ничуть не сильнее, чем при запоре. Да и сейчас, он слышал, женщинам дают сильные, но безопасные обезболивающие, так что нечего строить из себя… Хотя Адлен была лишена такой привилегии, все равно все было преувеличенно.

– Я на это не подписывался, – решительно отрезал он. Он все еще не хотел смотреть на жену, боясь навсегда остаться после этого импотентом.

Адлен поняла, что у нее нет времени уговаривать мужа помочь ей, поэтому она, повинуясь своему инстинкту, все еще жившему в ней, она продолжила рожать.

Спустя минут девять после того, как Адлен начала тужиться, она почувствовала, что боль утихла. Тело стало как будто совсем легким, а перед глазами бегали мелкие блики. Теперь она почувствовала что-то теплое между ног и поняла, что все закончилось. Странно, но она совсем не почувствовала, как он вышел. Теперь Адлен лежала на боку не в силах пошевелиться. Она была уверена, что с ребенком все будет в порядке. В конце концов, она слышала истории и пострашнее: женщины рожали в унитазы, в лесу, в поле, в горах. И с детьми ничего страшного не происходило. Да и вообще. Количество женщин на Земле составляет восемь миллиардов человек, из них в больничных условиях рожает лишь треть. Она никогда в своей жизни не задумывалась об этом. Будучи взращенной на благах цивилизации, ее представления о мире всегда были неотрывно связаны с тем, что она видела каждый день. От частного к общему. Но теперь она понимала, что реальность несколько отличается от того, что она себе всегда представляла. Теперь она осознавала, как глупо относиться ко всему, что тебя окружает, как к данности. Когда-то она создала репортаж под названием «Люди без тела», в котором «изобличала» те страны, где люди считают за счастье иметь в домах электричество. Ей казалось это невообразимо. Как можно быть такими недоразвитыми? Но с течением времени она поняла, что человек, никогда не знавший, что такое есть каждое утро свежий хлеб, будет относиться к нему, как к чуду. И человек, никогда не задумывавшийся о жизни миллиардов на планете, никогда не поймет, как же можно рожать без врача? Он считает все «блага», которые окружают его, придатком к своему рождению, приятным дополнением, которое всегда было, как Вселенная. Но стоит только лишиться этого придатка, и вокруг горы трупов, саднящие коросты и гной…

Ребенок не шевелился. Они с Адлен все еще были связаны пуповиной. Женщина приподнялась на локте правой руки и легонько застонала. Стефан все еще стоял у стены, словно делая вид, что его здесь нет. Адлен взяла с прикроватной тумбы ножницы и с опаской взглянула на ребенка. Его кожа, покрытая кое-где слизью и кровью, была серо-зеленого цвета. Он был крошечным, как щенок, и, казалось, не дышал. Адлен знала хорошо, как перерезать пуповину и, подгоняемая адреналином, быстро, но осторожно сделала это. Из нее все еще шла кровь, и она ощущала, что вот-вот рухнет без сознания. Но что-то давало ей понять, что еще не время.

– Как ты?… – еле слышно спросил Стефан, все еще не глядя на жену. Он слышал ее движения, но не решался посмотреть.

Адлен не ответила на вопрос мужа, все ее внимание было сосредоточено на новорожденном сыне. Она взяла его мягкое теплое тельце на руки, и в районе груди что-то как будто разлилось приятным теплом. Она не хотела даже думать о том, что он может быть мертвым, ведь она чувствовала его. Она знала его. Она жила им. Невозможно даже сказать, как часто она думала о том, в каком мире придется жить этому новому человеку, но каждый раз она отгоняла от себя эти мысли, убеждая себя, что она будет защищать его до самой смерти. И тогда она задумывалась: можно ли предположить, что ее мать посещали те же мысли? Теперь, держа на руках того, кого она произвела на свет, ей хотелось броситься в объятия к своей матери и крикнуть: «Посмотри! Посмотри! Разве он не прекрасен?». Но это было невозможно. Они не общались вот уже десять лет. Иногда они мельком видели друг друга в «кружке», но никогда не здоровались.

Спустя некоторое время раздался крик, заполнивший легкие новорожденного кислородом. Адлен засмеялась, глядя на этот открытый беззубый рот и почти полное отсутствие шеи, какая была у взрослых.

Стефан вздрогнул. Крик настоящего младенца для него был так же невообразим, как то, что где-то есть Статуя Свободы. То есть он осознавал, что это где-то есть, но оно очень далеко, туманно и почти нереально. Теперь же он столкнулся с этим в жизни и, наконец, поглядел на Адлен. Слава богу, она уже успела накрыться простыней, так что он не видел ее кровоточащей… Она улыбалась, как полоумная, держа на руках этот маленький орущий сверток. Если еще несколько минут назад он где-то испытывал сочувствие и даже отголоски привязанности к жене (и в его голове даже мелькала мысль о том, чтобы остаться с ней), то теперь на него накатило небывалое омерзение. Чему она радуется? Тому, что ее жизнь разрушена? Какая дура!

Спустя минуту радость Адлен снова сменилась резкой болью внизу живота. Она снова почувствовала схватки, хотя и не такие сильные, как прежде. Матка пыталась вытолкнуть плаценту. Обычное надавливание на живот никак не помогло.

– Возьми ребенка, – обратилась она к мужу, стиснув зубы от боли.

– Что происходит? – его недоумение сменилось теперь удивлением.

– Выходит послед… Возьми его, пожалуйста, – снова попросила она.

Мысль об этом сначала показалась Стефану из ряда вон выходящей, но потом сменилась пониманием, что это отличный опыт, которым он сможет похвастаться перед ребятами в команде и своими новыми подружками. Разве кто-то из них делал что-то подобное? Он неловко подошел к жене и взял на руки ребенка. Странно, но его руки как будто сами знали, как это делать. Новорожденный уже не кричал, но удивленно и с опаской смотрел на Стефана светло-голубыми глазами. Они были такими огромными, что вовсе и не выглядели человеческими, а какими-то инопланетными.

Адлен корчилась снова, но теперь уже на спине. Стефан не обращал на нее никакого внимания. Все оно теперь было сосредоточено на ребенке. Какое-то странное всеобъемлющее чувство захватило нутро Стефана. Оно было похоже на вожделение. Но не сексуальное, не плотское в обычном понимании, а какое-то внутреннее, мозговое, но неосознанное. Ничего подобного Стефан раньше не испытывал, и ему хотелось упиваться этим ощущением снова и снова. Он на какой-то миг подумал: уж не отцовский ли инстинкт это? Но прежде он никогда о таком не слышал и нигде не читал (хотя читал он в своей жизни крайне мало, поэтому тут же отбросил эту мысль). Его словно покидал рассудок, но при этом он все так же твердо стоял на ногах. Это сладостное томление не только не проходило, но, кажется, все усиливалось. Он все смотрел и смотрел на это маленькое сморщенное существо на руках, отдаленно похожее на человека и явственнее ощущал, что этот трепет вызван именно им. Все больше и больше входя в некое подобие оцепенения, он все меньше и меньше обращал внимание на происходившее вокруг. Шум дороги, крики людей на улице. Промчалась полицейская машина.

Адлен же в отличие от Стефана, отдыхая от родов, все лучше начинала осознавать, что сегодня на улице творится что-то неладное. Опять, наверное, беспорядки. Может быть, гоняют мобов или еще что-то? Хотя почему несколько раз она слышала громкие крики, как будто кто-то видел привидение? Но сейчас это волновало ее не больше, чем боль в пояснице, которая уже проходила. Стефан выглядел каким-то зачарованным. Неужели на него так повлиял ребенок? «Не волнуйся, Стефан, он не твой. Точно не твой…».

Адлен только на мгновение сомкнула глаза, и ей показалось, что она провалилась в сон. В страшный и мучительный сон. В нем Стефан поднял плод ее любви с другим мужчиной, только что рожденного ребенка, который и головку-то держать еще не мог, – и одним махом откусил ему ногу, быстро оторвав ее от тощего тельца. Ребенок взвыл, как сирена, хватая своим маленьким ртом загрязненный воздух. В этом страшном сне Адлен пыталась закричать, пыталась встать и спасти своего ребенка, но у нее ничего не получалось. Она приподнималась на локтях и снова падала на жесткую кровать. Ей казалось, что она кричала, но на деле же она издала глухие попискивания, какие издают, должно быть, слепые котята в мешке, которых топят.

Она еще не понимала, что это вовсе был не сон. Было еще слишком рано. Рано, чтобы понять.

5

Отчетливые морщины в уголках глаз, посмуглевшая кожа, намек на второй подбородок и наметившийся возрастной животик выдавали в Давиде крепкого и опытного по жизни мужчину. Ему было сорок три года, и все сорок три года он провел в этом маленьком сибирском городке в Амурской области, затерянном на земле, где люди не против дебрей, а за них и вместе с ними. Хотя эти дебри за последние десятки лет значительно поредели. Ведь нужно же было обогревать и ютить где-то весь этот народ, количество которого так и не переставало расти и мигрировать даже в самые суровые уголки планеты. Туда, где, главным образом, была пресная вода. Вода – это жизнь. Давид понимал это еще с пеленок, хотя он и не мог припомнить такого времени, когда страдал от жажды. Но мама, весьма любознательная и начитанная женщина, рассказывала ему истории о городах, которые еще в начале века славились своими богатствами и роскошеством, а потом разом превратились в города-призраки. Люди уходили из них в поисках мест, где есть вода. Жизнь. Быстро же они осознали, что за деньги можно купить далеко не все, и что то, что можно купить за деньги, далеко не всегда обеспечивает саму жизнь. Здесь не было нефти и мало-мальски полезных ископаемых, кроме древесины. Поэтому переселенцы сюда не стремились, и жизнь протекала размеренно и тихо. Хотя вонь прогнивших индустриальных сибирских городов, где оставшиеся жители ходили в респираторах, как и жители Японии, – эта вонь доходила и сюда.

Давид был рослым мужчиной с волевым черепом и крупными руками. Однако лицо его было гладко выбритым, и на нем даже виднелось несколько мельчайших царапин от обычной бритвы. Он вырос в строгости сибирской природы и строгости людей, его воспитавших. До сих пор под многослойной одеждой, сохранявшей тепло тела в эту суровую пору, он носил отцовский серебряный крест. Да-да, то самое распятье, которое теперь так редко можно было увидеть где-то. Здесь это, конечно, не было уж совсем чем-то из ряда вон выходящим, но для крупных городов человек с распятьем на груди – фактически музейный экспонат.

Голову Давида покрывали густые и еще очень темные прямые волосы. В его внешности почему-то угадывалась цыганская кровь, хотя это было, скорее, просто отдаленным сходством. Как всегда, в обеденный перерыв он захаживал в местный кафе-бар, где заказывал чего-нибудь пожевать, чтобы продолжить трудовой день. В прошлом году его сыну исполнилось семнадцать, и тот уехал на запад России, ближе «к цивилизации». Давид не держал юнца, не плакал и не устраивал скандалов. Он решил позволить сыну самому набить себе шишек «граблями». К «цивилизации»… Давид хорошо знал, чего она стоит. За блеском и мишурой «джинсового» мира (как ласково теперь называли часть цивилизованного человеческого общества), спешащего на работу в свои офисы ставить штампы на бумагах и подсчитывать деньги, скрывались полые люди, топящие горечь своих неудач в многократных удовлетворениях своих многочисленных естественных и неестественных потребностей. Десяток поколений, выросших на материальных ценностях и понимании незаменимости и исключительности своих жизней. Теперь они едва ли не с рождения залазят в «кружки» и надевают очки, которые уже двадцать лет как заменили классические компьютеры с интернетом. При этом они свято верят, что рыба растет на рыбных деревьях, а картошка прямо в супермаркете. Но это все полная чушь. Недостаток знаний всегда технически можно восполнить. А вот дыру, которая образовалась в природных человеческих отношениях, вряд ли можно так запросто залатать. Поколения неудовлетворенных и неуверенных в себе людей, страдающих оттого, что у кого-то есть что-то, чего нет у них. Прикрывающих свои страдания «железом» на колесах, «железом» в руках, «железом» на голове, «железом» на глазах… И так, это уже не люди, а какие-то выгребные ямы, куда стекается вся непотребщина, безнадобщина. Попробуйте сказать им, что их «эйрмобы» не были сотворены с сотворением мира, и вы будете жестоко осмеяны. Но, как бы там ни было, Давид не ощущал острой ненависти к тому миру. Он просто делал свою работу, кормил своих детей. Младшая дочь Кристина училась в третьем классе. И именно на нее Давид возлагал большие надежды. Он с какой-то неестественной яростью пытался передать ей все свои знания, рядом с Кристиной он всегда старался быть на чеку и ни на секунду не расслабляться.

Жена Давида Лилия была женщиной в теле, но при этом от природы красивой и довольно умной. Она занималась разведением собак породы тасма, которая приобрела небывалый успех два года назад. Порода была выведена в 2069 году и удивительно походила на помесь койота и вымершего бог знает сколько лет назад фолклендского волка. По крайней мере, так многие утверждали. Собака была популярна не только благодаря своей экзотичной внешности, но и повадкам. Для охраны она совсем не годилась, потому что практически не лаяла, но была ласковой, преданной и легко обучаемой. По уровню интеллекта ее даже поставили перед немецкой овчаркой. Она идеально подходила для изнеженных городских жителей. В России заводчиков не было, поэтому Лилия быстро ухватилась за эту идею. Сперва Давид был против затеи тратить кучу денег на племенных кобеля и суку, которых должны были доставить из Австралии. Но по причине своей природной (или выработанной) уступчивости и присутствия гордыни (он не мог вот так запросто показать, что это что-то для него значит) Давид все-таки разрешил своей жене. И теперь он, кажется, даже не жалел об этом, но иногда он злился на себя за излишнюю доброту, если таковая вообще могла существовать в природе. Иной раз он принимал это за отсутствие твердости и силы воли. Он терзал себя разного рода сомнениями и вопросами, причиняя себе этим душевную боль. Тогда он ходил угрюмый и очень мало разговаривал. Даже с любимой дочкой.

И сейчас на него накатила непредвиденная тоска. Время тянулось мучительно долго, а он словно торопился куда-то. В забегаловке все время работал обычный телевизор, настроенный на канал с фильмами. Сейчас шла какая-то слезливая голливудская мелодрама без особых вывертов сюжета и «жизненности». Что-то, как всегда, сказочное. Давид не пытался вслушиваться в реплики актеров, он был поглощен мыслями о роботе и жене, с которой прожил девятнадцать лет. Она была доброй женщиной, хотя и несколько приземленной, но зарекомендовала себя как хорошая хозяйка и мать. Давид не мог вспомнить ни одного случая, когда она бы подвела его. Он ни разу не заподозрил ее в неверности или недовольстве доходами мужа. Они познакомились еще в старших классах, но завязали отношения только в двадцатилетнем возрасте. За миром они, как и большинство тамошних жителей, следили по обычному телевизору. Друг с другом они связывались по обычной мобильной телефонной связи.

Давид дожевывал последний кусок тушеной телятины, когда в бар влетел немолодой мужчина, плотно укутанный в одежды, развеяв клубы обычного табачного дыма. Все отдыхавшие тут же обратили на него внимание, но были уже готовы снова отвести взгляды. Городок был небольшой, следовательно, новые лица здесь можно было увидеть нечасто. Мужчиной оказался здешний сторож. Несмотря на свое дело, выглядел он всегда опрятно, хотя был тощ, а на впалых щеках виднелась пятидневная седая щетина.

– Быстро включите новостной канал! – генеральски скомандовал он. И хотя все вокруг прекрасно понимали, что бармен не внемлет его мольбам, все же покосились на последнего с интересом и вопросом на лицах.

– Включайте же, я вам говорю! – голос сторожа стал надрывнее, было понятно, что он не пьян и не играет.

Челюсть Давида перестала двигаться, хотя во рту был еще не до конца прожеванный кусок. Он с недоумением смотрел на мужчину, которого давно знал, но не так, чтобы уж сильно хорошо, а, что называется, знал просто о наличии сего. На этот раз бармен, с завидным усердием протиравший до этого стойку, взял пульт и переключил канал. Новостная программа уже была в разгаре, и зрители застали репортаж на полуслове. Репортера в кадре не было, только голос и сопровождающий рассказ видеоряд.

Давид какое-то время еще смотрел на сторожа, пытаясь углядеть в нем признаки помешательства (или, напротив, нормальности). В какой-то момент где-то в голове пронеслась догадка, что, наверное, в новостях показывают кого-то из «ихних», вот отсюда и такой переполох. Но, переведя свой взгляд на экран, Давид начал инстинктивно вслушиваться в «ящик».

– Тихо все, тихо! – снова скомандовал прибежавший минуту назад мужчина.

– …со всех уголков планеты, – закончил предложение репортер. – По сообщениям крупнейших телекомпаний мира было зафиксировано уже семьсот сорок шесть случаев в различных странах: США, Мексика, Франция, Великобритания, Германия, Швеция, Италия, Нидерланды, Беларусь, Канада, Бразилия, Аргентина – этот список можно продолжать бесконечно. Также постоянно появляются данные из России, по большей части западной. Неизвестная эпидемия охватила в первую очередь крупнейшие города мира, такие как Москва, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Токио, Пекин, Стамбул и другие. Однако в Сингапуре было зафиксировано всего два случая, в Индии – шесть. Эпидемиологи и медики отказываются пока что комментировать данную ситуацию и не отвечают на вопросы журналистов, ссылаясь на длящееся уже несколько суток проведение анализов. Свыше пятисот человек были заключены под стражу, и эта цифра продолжает расти. Ссылаясь на данные различных каналов, мы заявляем, что среди заключенных имеется также множество знаменитостей и политиков.

Видеоряд был беден на факты. Видимо, журналисты успевали снять не так уж много. Это были кадры полицейских участков, психушек, но иногда проскальзывали кадры с окровавленными асфальтами и одеждой, хотя с таким же успехом это могли быть просто архивные записи.

Все это время в баре царила мертвая тишина, но кто-то нарушил ее, задав интересующий всех вопрос:

– Что за хрен?!

Но ответом на вопрос было многократное и многозначительное «шшш-шш-ш».

– Есть, однако, проверенные данные, указывающие на то, что это не вирус. Многие «детоеды» (в этот момент в баре по-прежнему не было слышно ни звука, но рты сидевших мужчин медленно открывались) были допрошены и утверждают, что не ощущают боли, озноба, жара, дискомфорта. На вопрос «почему?» они отвечают, что ощущали странный сильный голод, а поедание детей приносило им некую эйфорию. Большинство обвиняемых не выказывают никакого чувства вины, даже те, кто съел собственных детей.

Пока что остается без объяснения, почему одни люди подвергаются действию возможного вируса, а другие нет. Почему одни страны затронуты в большей степени, другие в меньшей, а в иных странах не было зафиксировано ни единого случая. Как сообщает канал «CBS News», предположительно, первый случай людоедства был зафиксирован в Японии, но информации, в каком именно городе, пока что нет. Мы напоминаем вам, что по официальным данным примерно полтысячи детей погибли, еще около трехсот получили серьезные травмы, некоторые из них находятся при смерти. Но это лишь официальные данные. Мы просим вас, если вы заметили странное поведение людей или увидели нападение взрослых на детей, немедленно сообщить об этом в полицию, службу спасения, позвоните нам или хотя бы сообщите в сети. Мы настоятельно рекомендуем вам: где бы вы ни находились сейчас, смотря наш репортаж, не отпускайте своих детей, по возможности не покидайте свои дома. Пока что неизвестно, каким образом распространяется вирус, но, если вы почувствовали себя как-то странно, постарайтесь изолировать себя от собственных детей и вызовите помощь. Мы будем держать вас в курсе всех событий. Оставайтесь с нами. А теперь о ситуации в Северной Африке. Сорок три нелегальных иммигранта были задержаны и расстреляны у границ Египта…»

Некоторое время в баре все еще царило гробовое молчание. Казалось, можно было услышать, как мельчайшая капля упала из-под крана в раковину. Репортаж о Северной Африке продолжался, но никому до него не было дела, хотя со стороны можно было подумать, что завсегдатаи забегаловки с интересом ловят каждое слово беспристрастного комментатора. С таким же выражением и был озвучен предыдущий репортаж, как будто речь шла о детском утреннике в начальной школе, чем-то обыденном и заурядном. Кто-то в глубине заведения громко шмыгнул носом, затем отхаркался и сплюнул. Зашевелились мужские руки в поисках сигарет, заставляя одежду шуршать. Здесь до сих пор пользовались обычными сигаретами с обычным табаком, которые прикуривались совершенно обычными спичками. Бар снова наполнился дымом, и затхлый воздух постепенно начал наполняться звуками.

– Вы это видели? – спросил сторож так, как будто долго ждал, что кто-то другой вымолвит хоть слово, но все же оказался первым. Осознав, что его никто не перебивает и не «шыкает», он словно посмелел и начал вести себя раскованнее. Нервозность в конечностях куда-то ушла, и он прекратил переминаться с ноги на ногу.

– Разрази меня геморрой… – нерешительно произнес кто-то у стойки, но это не был бармен. Последний так и стоял с тряпкой в руках, приоткрыв рот.

Давид давно выплюнул последний кусок мяса обратно в тарелку и не смел пошевелиться. Ему казалось, что если он сделает хотя бы одно малейшее движение, то сразу же все скорчат гримасы и заорут, смеясь: «Попа-а-ался!». Но это не было похоже на розыгрыш, да и кому придет такое в голову? Мужчина не хотел предпринимать каких-либо действий или даже делать какие-то выводы… Первым… Он как будто выжидал какого-то сигнала: если кто-то начнет паниковать и ринется домой, то и он начнет действовать. Он вроде не хотел казаться дураком. А вдруг это все-таки шутка? А вдруг нет?… Но сказанное в репортаже казалось немыслимым. Вирус? Откуда он взялся? Кто его создал? Еще одна мера по уменьшению населения? Теперь им совершенно плевать, кого уничтожать? А дети-то тут при чем?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.