Александр Просвирнов
ТАЕЖНЫЕ ШАРАДЫ
Сборник детективных, приключенческих и фантастических рассказов

Послание с небес

Я с наслаждением вонзил зубы в кусок сочного, только что с костра, мяса. Однако вкус оказался мерзким, рот заполнился едкой тухлой жижей. Не успел я ничего понять, как послышался страшный грохот.

Открыв глаза, я увидел сияние второго солнца – оно летело по небу в огромных клубах дыма. Главное солнце продолжало неторопливый ход по небосводу, и я вдруг сам поверил в Великого Небесного Духа – только он мог сотворить второе солнце, бросить его на землю и погубить несчастных Людей Скалы.

Их крики и вопли я не сразу расслышал за грохотом с неба. Все-таки хорошо, что зловещий дар Великого застал меня во сне и не успел толком напугать.

– Молчите, несчастные! – пытался перекричать я небесный грохот. – Великий предупреждает. Живите в мире, объявил он мне во сне, чтите заветы…

Легко сказать – чтите, если заветы понимают по-разному. Хотя не все ли теперь равно… Люди продолжали кричать, а второе солнце полностью исчезло в гигантском облаке дыма. Из него в окрестные леса падали огненные стрелы. Одна вонзилась в землю где-то неподалеку – за скалой. Кажется, туда еще утром ушел Сын Зубра упражняться в метании копья и камней перед завтрашним состязанием. Или уже вернулся?

Вдруг стало тихо, и Люди Скалы тоже замолчали, хотя и тряслись от ужаса.

– Великий Дух доволен вашей покорностью, – важно сообщил я. – Он разломил второе солнце на огненные стрелы. Что вы стоите, несчастные? Идите, смотрите – где-то горят леса. Там вы обязательно найдете уже зажаренную дичь.

Когда охотники разбежались, ко мне подошла Лапа Волчицы, встала на колени и подала чашу с мелко нарезанным жареным мясом. Это только во сне я могу, как и прежде, пожирать дичь огромными кусками. А в жизни зубов осталось меньше половины… Насытившись, я грозно глянул на провинившуюся Лапу Волчицы, которая до сих пор стояла на коленях. Она прочитала в моем взгляде, что должна сделать. Сбросила одежды из оленьей шкуры, подала мне тонкий гибкий прут и встала на четвереньки. Я один раз ударил ее прутом по спине – не сильно, ибо злость уже прошла. Замахнулся вновь – и тут послышались крики охотников:

– Горе, горе Людям Скалы! Небесная стрела убила достойного Сына Зубра!

Великий, за что ты ниспослал мне еще одно испытание? Половину луны назад духи призвали к себе еще не старого Быстрого Сокола. Он не позволял никому сомневаться в древних заветах, и это правильно. Завтра его брат Сын Зубра мог бы стать новым вождем, но теперь против Хитрого Филина выступит всего лишь мой неопытный Зуб Оленя… Мне, конечно, это не так важно. В конце концов, ни один благоразумный вождь не обойдется без жреца. Тем более Зуб Оленя еще и мой, хотя в его возрасте об этом не принято вспоминать. А Хитрый Филин только называется хитрым, а в действительности это просто несокрушимая скала мяса и костей. Ей не нужны ни ум, ни хитрость, а помощники Филина, особенно поганый Серый Лис, враз растолкуют ему, что древнюю Песню нужно петь иначе…

Задумавшись, я так и замер с прутом в руке, а Лапа Волчицы украдкой оборачивалась и бросала на своего повелителя быстрые взгляды. Но я уже не думал о коварной младшей жене. Отшвырнул ветвь и быстро зашагал за охотниками. Увидел краем глаза, как из леса вышла запыхавшаяся Черная Кобылица. Она на ходу завязывала еще не высохшие одежды из шкур горного барана и беспокойно озиралась по сторонам. Побежала было ко мне, но я отогнал ее взмахом руки. Тогда Черная Кобылица подхватила ветвь и принялась избивать Лапу Волчицы. Что ж, силы ей не занимать. Пусть и старшая жена немного поучит уму-разуму младшую.

На площадке для упражнений охотников мы увидели печального Зуба Оленя. Его рыжие волосы были мокрыми, словно мой охотник недавно много бежал. Он стоял у тела Сына Зубра. А тот неподвижно лежал на траве и готовился встретиться с Великим Духом.

Очень удобное место, знакомое каждому в племени с детства. С двух сторон – скалы. На одной изображен олень, от головы которого почти ничего не осталось – каменная поверхность раскрошилась от множества попавших в нее булыжников. Из расщелины противоположной скалы бил родник, наполнивший небольшое озерцо. Там брал начало быстрый сильный ручей и низвергался потом водопадом с обрыва между скалами. С другой стороны площадки – лес. На опушке – старый дуб. На нем висела лисица, утыканная стрелами, словно еж иглами. Несколько копий, запущенных могучей рукой, глубоко утонули каменными наконечниками в стволе дуба. У озерца все заросло почти непроходимым кустарником, а на берегу у дымящейся воронки застыл могучий охотник с разбитым затылком. Рядом в бурой луже крови лежал опаленный камень – видимо, в него Великий превратил свою огненную стрелу.

Я потрогал тело – еще теплое, почти живое. Великий призвал к себе Сына Зубра совсем недавно – это точно. Борода, брови и густой кучерявый черный чуб опалены, затылок разбит и окровавлен… Но я сразу почувствовал: тут что-то неправильно. Однажды я видел горного барана, на которого камень рухнул с огромной высоты при сходе лавины с горы. Голова зверя была разбита вдребезги. И почему камень, падая с неба, попал не в темя, а в затылок Сына Зубра?

Расспросив охотников, я узнал, что убитого первым обнаружил Зуб Оленя. Он остался охранять тело, а двух спутников послал за мной. Еще раз осмотрев усопшего, я присел на корточки у дымящейся воронки. В ней до сих пор тлела трава, а на краях виднелись борозды, Они продолжались почти непрерывными прямыми линиями в опаленной траве, которые вели к озерцу… Так могло быть в единственном случае.

– Проверьте заросли! – скомандовал я охотникам, чтобы проверить свою догадку.

Вскоре они вернулись и сообщили, что обнаружили в кустах чьи-то следы: ветки там надломаны только что, листва на них еще не завяла. На колючке акации остался клок одеяния из медвежьей шкуры. Получается, в кустах бродил один из уважаемых охотников, когда-то убивших грозного бурого зверя. Зуб Оленя тоже однажды добыл медведя, но сегодня на помощнике несчастного Сына Зубра одеяние из шкуры косули. Великий Дух, как некстати ниспослал ты череду испытаний на Людей Скалы!

И долго кричали и завывали они, когда тело Сына Зубра принесли к племени. И тяжко пришлось даже мне без поддержки погибшего охотника. Его опечаленные друзья молчали, а разъяренные сторонники Хитрого Филина не желали слушать жреца. Они кричали, что я слишком стар и забыл, как правильно исполнять древнюю Песню; не могу даже Лапу Волчицы удержать в повиновении. Наглому Серому Лису, выкрикнувшему эти дерзкие слова, крупно повезло – он успел скрыться за могучей спиной Хитрого Филина. Эта скала из плоти молчала – Великий Дух обделил ее умом, но с избытком дал силы. И ей умело пользуется Серый Лис.

– Если бы мы правильно исполняли древнюю Песню, – в который раз повторял этот ничтожный охотник из-за спины могучего покровителя, – не голодали бы прошедшей зимой. Великий Дух показал, что недоволен нами. А старик Белый Орел уже не слышит Великого Духа. И теперь тот за непослушание убил Сына Зубра. И потому мы не должны допустить, чтобы Сын Зубра встретился с великим Духом в оболочке из гниющего мяса. Нет, он должен предстать на небе в благородном облике прочных костей, как это делается у Людей Из-За Гор. Они не позволяют мясу благородных охотников пропадать в земле и давать корм ничтожным червям. Нет, их охотники даже после смерти передают силу соплеменникам через свое мясо…

– Молчи, ничтожный! – зарычал я на Серого Лиса. – Благородное мясо охотника не может потом превращаться в то, чем набита твоя голова. Для того и создал Великий Дух грязных зверей, чтобы давать людям мясо! А теперь слушайте, Люди Скалы! Огненная стрела и камень с неба не убивали Сына Зубра! Спросите вот этих трех охотников, они видели то же, что я. Огненная стрела попала не в голову Сына Зубра, а в землю, сделала там воронку и превратилась в камень. Трава загорелась и опалила волосы на лице Сына Зубра, когда бесстрашный охотник нагнулся посмотреть на небесный камень. Из-за грохота Сын Зубра не услышал, как кто-то выбрался из кустов и ударил нашего героя по затылку. Потом убийца палкой выкатил раскаленный камень, остудил его в воде и положил в лужу крови. И бежал обратно через кусты… Или не бежал? – Я пристально посмотрел на Зуба Оленя, но тот как будто не понял намека и даже не шелохнулся. Тогда я продолжил: – Достойный Сын Зубра убит кем-то из Людей Скалы. Пока убийца не будет установлен и наказан, состязание между Хитрым Филином и Зубом Оленя не начнется. Место вождя буду и дальше хранить я. Да поможет нам Великий Дух! Я все сказал!

Однако перебранка еще некоторое время продолжалась, произошло даже несколько драк. Мне пришлось пустить в ход дубинку и остудить пыл самых рьяных сторонников нового исполнения древней Песни. Кое-как все угомонились, и жены с детьми начали готовить Сына Зубра к погребению и встрече с Великим Духом.

А когда стемнело, я подозвал Лапу Волчицы и велел найти изгнанного:

– Думаю, ты знаешь, где искать Тонкого Носа. Если он еще жив, пусть придет. Если поможет – прощу его и верну в племя.

Утром Сына Зубра уложили в глубокую яму. Положили туда луки, копья, стрелы, каменные ножи и несколько шкур. Мне принесли только что пойманную черную ворону. Свернул ей шею и бросил в могилу – ее черный дух укажет Сыну Зубра путь на небо к Великому Духу. Я и мои две жены исполнили Песнь Мертвых, и вскоре Сын Зубра упокоился под песком и камнями. Когда мы возвращались с места упокоения к стойбищу, где нас ждал добытый вчера на пожаре олень, из кустов меня тихо окликнули:

– О, могучий Белый Орел! Ты хотел меня видеть.

– Покажись! – распорядился я, и Тонкий Нос вышел к Людям Скалы.

Все громко ахнули при виде отверженного, посмевшего возжелать младшую жену жреца, но я прекратил ропот, громко объявив:

– Тонкий Нос поможет разгадать подсказку Великого Духа и найти убийцу. Тогда он может быть прощен. Я все сказал!

Пока племя пожирало жареного оленя и громко прославляло достоинства Сына Зубра – Великий Дух должен это слышать – я с Тонким Носом ходил по хижинам. Молодой охотник понюхал клок медвежьей шкуры и теперь искал одеяние, от которого злополучный клок оторвался. Черная Кобылица увязалась за нами, бурча на ходу:

– И ты веришь ему, могучий Белый Орел? Тонкий Нос уже обманул тебя и соблазнил недостойную Лапу Волчицы. Он же не волк, обманет снова…

Однако, когда Тонкий Нос нашел одеяние, развешанное в хижине, на шкуре обнаружилась маленькая дырочка. С ней в точности совпал найденный в кустах клок. Даже Черная Кобылица замолчала и помрачнела, и я очень хорошо понимал ее. Виновный охотник не только мой, но и ее, хоть и не принято об этом вспоминать. Горько, что мы плохо воспитали этого человека…

Тем не менее Зуб Оленя не сознавался. Да, он страшно смутился, глаза его забегали и часто останавливались на скорбно застывшей в молчании Черной Кобылице.

– Мудрый Белый Орел, – говорил молодой охотник. – Ты видел – на мне было другое одеяние. А это… – он еще сильнее смутился и продолжил: – У меня кто-то брал, клянусь Духом Огня! Взял из хижины, потом принес. Я не видел, кто это был.

В его словах был резон, однако тут Тонкий Нос вытащил из-под ложа окровавленную и подпаленную дубинку со следами голубой краски на тонком кончике. Отверженный попробовал засохшие пятна языком и объявил, что кровь человеческая. А откуда появились свежие подпаленные места на дубине, я сразу понял: именно ей, а не палкой убийца выкатывал небесный камень из воронки… О, недостойный Зуб Оленя, как ты мог поднять руку на своего покровителя!

– Чужая дубинка, – продолжал упорствовать Зуб Оленя. – Моя дубовая, а эта из сосны.

Да, я помнил это. Кто же поменял дубинку в хижине Зуба Оленя? Мы вновь начали обход жилищ, и вскоре Зуб Оленя узнал свое оружие. Оно нашлось у Серого Лиса… Но ничтожный охотник не желал признавать вину.

– О, мудрейший Белый Орел! – стонал он. – Неужели я посмел бы поднять руку на достойного Сына Зубра? Да и силы у меня не те… Да, виноват! Я увидел в своей хижине окровавленную дубинку и испугался. Зачем мне ее принесли? И решил: пусть лучше думают на Зуба Оленя. Всем будет понятно, что он захотел состязаться с Хитрым Филином за право быть вождем и убил своего друга. Да, я подлец, но не убийца!

– Вы мне надоели – оба! – зарычал я, хотя кривил душой: даже убийца Зуб Оленя остается моим, хотя показывать это не принято. – Пойдете на клятву перед Великим Духом!!!

Было видно, что оба испугались. Все племя уже собралось вокруг нас, но в Священную Пещеру я не мог взять всех при всем желании – места не хватит. Со мной пошли обе жены и два охотника, обнаружившие с Зубом Оленя погибшего Сына Зубра. Поддержать Серого Лиса потянулись, конечно же, Хитрый Филин и трое его друзей, столь же туповатых и недалеких. Не приведи Великий Дух такого вождя! Однако, судя по всему, именно он скоро возглавит Людей Скалы.

И тогда мне лучше будет умереть. И так задержался я на белом свете – из моих ровесников никого уже не осталось, только Черная Кобылица того же поколения – снегов на пять меня моложе. У входа в пещеру под изображением белого орла я после каждого схода снегов добавлял палочку – так учил прежний жрец. Когда Великий Дух призвал его к себе, напротив изображения Могучего Лося накопилось столько палочек, сколько пальцев на трех парах рук. А у картинки белого орла – как на пяти парах… Мои спутники пытались сосчитать эти палочки, но для обозначения такого числа нет слова.

Охотники зажгли факелы, и мы двинулись по туннелю в глубь скалы. И вот он – вход в Священную Пещеру, закрытый камнями. Охотники разобрали завалы, и я велел всем остановиться. Прошел один в туннель и стал искать длинный конский волос – я всегда привязываю его в конце входа. Волоса не было, и я имел все основания рявкнуть на своих спутников:

– Кто из вас посмел зайти в пещеру без жреца, недостойные?

Никто не ответил, а при тусклом свете факелов я не рассмотрел выражений лиц.

– Ничего, скоро я узнаю имя нечестивца! – прорычал я и разрешил всем войти в святилище.

В незапамятные времена какой-то искусный мастер выбил там из камня голову Великого Духа – ужасного, бородатого, рогатого. Наверное, руку мастера направлял сам Великий Дух. Рядом на стене – картинка древней Песни, и что-то с ней было не так – голубое пятно, что ли, появилось. Но об этом я подумаю позже. А пока подозреваемые пусть принесут клятву. Хотя, кажется, я уже почти точно знаю, что они скажут, и как все было на самом деле – слишком уж смущенным выглядел Зуб Оленя, когда речь зашла о медвежьей шкуре. Наверное, действительно пора менять обычаи, тем более в Песне ничего не сказано, как долго нужно признавать своих… Судя по Черной Кобылице – до самой смерти, тем более скоро и меня, и ее Великий Дух призовет к себе или через мороз, или долгий голод, или когти зверей…

– Не убивал достойного Сына Зубра! – поклялись оба.

И оба выглядели искренними, хотя Серый Лис прятал глаза. Интересно, так ли я понял правду? И если так, нужна ли она? Как же трудно принять правильное решение, тем более когда дело касается своих…

– Проверим еще раз, – мрачно сказал я. – Смотрите мне прямо в глаза во время исполнения древней Песни.

Это было не так просто – приходилось еще коситься на стену с картинками с изображением духов, людей, зверей, растений. Хотя вроде бы все помнил, но вдруг спутаешь порядок – зачем давать лишний повод для сплетен, что жрец стар и ничего не помнит. Зато обе жены мои старались, особенно Лапа Волчицы. Благодаря ее приятному звонкому голосу все слова сразу вспоминались, и легко и красиво лилась древняя Песня. Но вдруг случилась заминка – на словах «хранишь человека сверху». В этом месте на стене над изображением человека был нарисован колпак – я это отлично помнил. Но теперь вместо голубого колпака откуда-то взялся зуб.

– Видишь, старик, – прохрипел Хитрый Филин. – Тут надо петь «съешь человека».

– Молчи, несчастный! – огрызнулся я. – Как смеешь ты толковать что-то в Священной Пещере?

– Это он, он исправил! – завопила Черная Кобылица, указывая на Серого Лиса.

Я уже давно понял это – не случайно острый конец его дубинки был испачкан голубой краской. Я приложил дубинку к стене – точно, тот самый цвет. И краска пахнет свежим, она не та, не древняя. И мне стало ясно, как нужно поступить.

– Как посмел ты исправить древнюю Песню! – заорал я на ничтожного охотника. – Великий дух подсказал: это ты проник в Священную пещеру! Ты величайший преступник, и ты, Хитрый Филин! Не мог Серый Лис сделать это без твоего разрешения. И не хватило бы у него сил разобрать вход! А раз он преступник, значит, дал ложную клятву. Значит, он и убил достойного Сына Зубра!

Оправданий поклонников запрещенного Великим Духом людоедства уже никто не слушал, даже трое их друзей. Серого Лиса и Хитрого Филина связали. По очереди все племя спустилось в пещеру – каждому показали исправленную Песню и голубую краску на дубинке.

И очень скоро обоих злодеев привели на площадку, где погиб славный Сын Зубра. Здесь до сих пор лежал опаленный камень с неба, и я объявил, что это новая реликвия для Священной пещеры. С размаху ударил небесным камнем сначала Серого Лиса – и ничтожный охотник упал мертвым с разбитой головой. Хитрого Филина удар только оглушил, но это не имело значения. Тело Лиса и беспамятного Филина раскачали и сбросили с обрыва – и их быстро не стало видно в брызгах водопада, низвергавшегося с высоты.

Черная Кобылица с благодарностью посмотрела на меня. Глупая женщина, даже она догадалась, что я все понял. Надо будет уточнить, зачем она взяла одеяние у Зуба Оленя и чуть тем самым не погубила парня. Кажется, ее собственная одежда была еще мокрой, когда Черная Кобылица, выходя из леса, завязывала веревки. Постирала свои шкуры в одеянии Зуба Оленя – до нашей хижины лень было идти переодеться. И решила воспользоваться моментом, пока с неба падают камни. Хотя ей я никогда не говорил, что не верю в Великого Духа – она догадалась и не боялась второго солнца. Конечно же, она нарочно взяла дубину Серого Лиса – на всякий случай. Понимала, что я могу не поверить в смерть Сына Зубра от небесного камня. Но неужели она рассчитывала, что Зуб Оленя победит в состязании Хитрого Филина? Коварная глупая женщина, неужели она рассчитывала убить и ту скалу из мяса и костей?

В конце концов, очень жалко Сына Зубра – славный был охотник. Но, получается, его смерть не была напрасной. Мы избавились от опасных врагов и раскола в племени – теперь оно забудет про тягу к людоедству, распаленную Серым Лисом. А вождем станет наш сын. Он знал, кто взял его одежду, но не выдал мать – хотя в его возрасте своих уже не принято признавать… Пора, пора изменить этот обычай. Небесный камень мне в помощь, надо только правильно растолковать по его расплавам послание Великого Духа…

Сложное решение

Артур с опаской смотрел на жандармского корнета Смыслова – не начнет ли тот сгоряча лупцевать четверку ссыльных? Молодой офицер не производил впечатление уравновешенного человека, хотя руки пока не распускал. Рядовые жандармы, подметил Артур, в дороге тайком посмеивались над педантичным вечно хмурым корнетом и с удовольствием смаковали темную историю с дуэлью из-за какой-то крестьянки – так гвардеец оказался в жандармерии. Теперь они безмолвно злорадствовали, подмигивая другу.

– Доктора бы… – задумчиво произнес Смыслов, глядя на безжизненное тело, застывшее на лавке у окна избы.

– Вашбродь, на сто верст вокруг дохтуров нету, – лениво откликнулся здоровяк ефрейтор Шилин, расправляя густые усы пшеничного цвета. – Пока найдем, покойный сопреет. Преставился раб божий Максим Дубовский – значит, на то господня воля. Таперича батюшка нужон, вашбродь.

– Отставить пререкания! – рявкнул корнет. – Шилин, Мыльников, марш в деревню! Из-под земли достать медика! Петренко, Одинцов – никого не подпускать к избе!

– Секундочку, Михаил Нилыч! – степенно обратился к Смыслову Лев Шульц, доставая бумажник и снисходительно поглядывая на щуплого жандармского офицера с высоты своего почти саженного роста. – Соблаговолите выдать господину Шилину сии купюры-с – для организации похорон товарища Дубовского.

Корнет поколебался, но деньги принял и передал усатому ефрейтору. Артур ухмыльнулся шпильке меньшевика: скудных казенных кормовых и прогонных средств, выделенных на этапирование ссыльных, вечно не хватало. А тут еще непредвиденные расходы…

Артур вздохнул и повернулся к покойному. На шее и на носу трупа темнели небольшие пятна, а корнет внимательно их разглядывал. Потом осмотрел ладони усопшего, тоже слегка испачканные золой.

– Как будто душил себя… – задумчиво произнес жандарм. – Как та унтер-офицерская вдова, что себя высекла. Неужели никто ничего не слышал?

– Спали как убитые-с, – вежливо пояснил Шульц. – Устали, выпили немного-с.

– Наслышан о вашей усталости, – зло сказал корнет. – Горланили тут: «Ко славе страстию дыша, в стране суровой и угрюмой…», «Шилка и Нерчинск не страшны теперь, горная стража меня не поймала…» Бежать не так просто, как в песне!

– Михаил Нилыч, у товарища Дубовского не наблюдается признаков удушения – посинения лица и странгуляционных борозд на шее, – робко вступил в разговор Артур.

– Не учите ученого, баронет! – с презрением бросил жандарм. – Воздуха вашему Дубовскому не хватало, он ворот пытался расстегнуть в беспамятстве. А вы, господа социалисты, дрыхли без задних ног!

– Может, р-рвотой захлебнулся? – слегка заикаясь, вставил свое слово Виктор Столбов, вытирая носовым платком розовую лысину.

– Как же! – насмешливо прохрипел с почетного места на печке старик Илья Ильич Лосев. – Харчевались мы одним и тем же, а по части водочки… Я за свою жизнь столько не выпил, сколько Максимка Дубовский. Да чтоб его своротило от пяти шкаликов на брата? Ни в жисть! Разве что хворь неведомая внезапно приключилась…

С разрешения корнета Артур, надев перчатки, не без труда открыл рот покойного, запустил палец в глотку и доложил через минуту:

– Чисто!

А вскоре жандармы привели древнего старика на деревянной ноге.

– Бывший фершал, вашбродь! – молодцевато доложил ефрейтор Шилин и с явным уважением в голосе пояснил: – Ноги на крымской войне лишился – почитай, полвека назад. Говорят, пользует до сих пор деревенских.

Все с почтением посмотрели на еще бодрого ветерана и быстро раздели усопшего.

– Чистый покойничек, ваше благородие! – вскоре сообщил отставной фельдшер корнету. – Ни ран, ни побоев, токмо махонькая царапина на персте указательном правой руки. Не иначе как внезапная сердечная смерть – случается такая, ваше благородие.

Едва деревенский лекарь вышел, ефрейтор ввел старуху с растрепанными волосами. Корнет не успел раскрыть рот, как бабка метнулась к покойному, глянула на четверку ссыльных и заголосила:

– Порчу навели, христопродавцы! Один он был душою чист! А ты, казачий младший сын, первым Христа продал! – Она указала на ухмылявшегося Лосева, спустившегося с печки. – Ишь, расфрантился на старости лет, золотом обвесился! Перстень и серьга, поди, на полпуда – чисто цыган!

– Вон! – рявкнул корнет. – Шилин, немедленно прекратить сей балаган!

– Я думал, вашбродь, может, знахарка нам поможет, – оправдывался ефрейтор, исполнив приказание.

– Тут думаю я! – отрезал офицер. – Зовите деревенских, чтоб обмыли тело, гробовщика, батюшку. Дубовского сегодня же схоронить. Выезжаем завтра утром.

Смыслов сам проверил одежду покойного, вывернул все карманы. Нащупал что-то за подкладкой походного сюртука, тут же вспорол ткань и извлек лист бумаги. Артур стоял рядом и увидел несколько рядов цифр. Над ними – неумело нарисованный ключ, на котором было написано «К/Рыл-Д». Шульц вытянул шею, пытаясь лучше рассмотреть записку, но корнет положил находку в карман и молча вышел. С улицы тут же послышался крик с требованием прекратить перекур – судя по всему, жандармы никуда не торопились. Артур успел услышать, как они шептались между собой: дескать, корнет даже переночевать в доме не дает покойному, скорей хоронить, словно магометанина. А куда спешить?

Тяжело вздохнув, Артур отправился исполнять неприятную обязанность самого молодого – выносить ночную посуду. Поганое ведро стояло в кухонном закутке у печи, и там плавали сгоревшие обрывки. Артур удивился, заглянул в печь, немного покопался в золе – сначала ухватом, потом щепкой. Поиски оказались не напрасными: молодой ссыльный обнаружил еще несколько черных клочков сгоревшей бумаги – на вид таких же, как в ведре.

Его содержимое Артур вылил не в отхожее место, а за хлевом. Внимательно рассмотрел черные хлопья на траве и обнаружил, что один клочок, довольно прочный, до конца не догорел. Едва удерживаясь от приступа дурноты, Артур двумя палочками, словно пинцетом, поднял крошечный листок с обугленными краями и прочитал фрагмент: «…ию дыш…» Знакомое сочетание, и встречалось совсем недавно… Но где? Вспомнить не получилось. Артур тщательно вытер находку об сухую траву, завернул в небольшой лист лопуха и спрятал в карман.

Едва вернулся в дом, корнет увел старика Лосева на допрос в другую избу – там остановились жандармы. Покойного между тем положили в гроб, и старуха в черном платке читала псалмы.

Лосев вернулся через четверть часа и в ответ на расспросы товарищей недоуменно пожал плечами и хрипло пробурчал:

– Толок воду в ступе… Левушка, твоя очередь.

Ни Шульц, ни Столбов тоже не поняли, чего от них добивался жандармский офицер неопределенными расспросами вокруг да около. Артур, которого вызвали к Смыслову последним, тоже приготовился терпеть «сказку про белого бычка». Однако разговор получился неожиданно долгим.

От проницательного умного взгляда жандармского офицера молодому ссыльному стало не по себе. Недавно Артур читал, что икс-лучи немецкого профессора Рентгена якобы могут не только фотографировать кости через кожу, но и читать мысли человека. Артур не поверил журнальной байке, но взгляд корнета, казалось, генерировал именно «читающие» лучи…

– Артур Бергер, двадцати двух лет, несостоявшийся пианист, – задумчиво произнес жандарм. – Говорят, у вас феноменальный музыкальный слух, отличная память. Блестящая карьера пианиста была гарантирована. Кучи поклонниц тоже – с вашей-то внешностью. В каждой деревне по пути на вас девки заглядываются, не то что на невзрачного жандармского корнета… Да-с… Семья ваша приличная и уважаемая. Мать – польская дворянка, преподаватель Смольного института. Отец – баронет, профессор философии. Научил, получается, вас на свою голову гегелевской диалектике. Вот, пожалуйста, и переход количества в качество: марксистский кружок, прокламации, маевка, сопротивление полиции в уличных беспорядках… Наслышан, что вы – кремень. Никого не выдали из пролетариев, которые городового ногами топтали. И, хоть стояли в стороне, попали под суд как соучастник. А у городового, баронет, остались безутешная вдова и двое малых деток. Но сие, конечно, мелочи по сравнению с якобы грядущей коммунистической революцией! Вот и у господина Дубовского тоже – пятеро детей от двух жен и минимум трое бастардов. Но вряд ли кто поедет в Сибирь на могилу отца. A propos, хорошо ли вы узнали своих товарищей? Ведь до ссылки вы не были знакомы…

– Почему? – прервал жандарма Артур. – На собраниях видел всех, кроме Ильича, а с Максимом Дубовским однажды беседовал.

– Теперь вы единственный большевик, – констатировал жандарм. – Пестрый же вы народ, господа социалисты! Замучился ваши крамольные течения изучать… Итак, теперь численное преимущество у меньшевиков – Столбова и Шульца. Эсеры представлены ветераном Лосевым. Его серьга, если не знаете, метка младшего казацкого сына, оберегаемого в бою. Чертова старуха сие верно подметила. Отец и старшие братья Ильи Лосева геройски погибли под Шипкой в семьдесят седьмом, а Илья Ильич свои боевые навыки на злое дело обратил. Спасибо, так сказать, мещанину Абраму Дубовскому, в крещении Ивану. Это отец нашего покойного. Абрам втянул Илью Лосева в «Народную волю». Вскоре оба вместе с абреками из черкесов напали на экипаж, перевозивший казенное золото. Позже были задержаны раненными и осуждены. А вот абреки с золотом бежали. Освободились оба народовольца в девяносто четвертом по амнистии при восшествии на престол нашего государя. Абрам вскоре умер, а Лосев примкнул к эсерам. Он мастер тонкой механики, изготавливал весьма хитроумные бомбы. Взяли его на конспиративной квартире у одного аптекаря – тот при задержании отравился. Крещеный иудей, учитель Лев Шульц, еще недавно входил в боевое крыло эсеров. Успел отметиться в эксах, но порвал с эсерами и вступил в РСДРП. Господин Столбов, самый безобидный в вашей компании, переметнулся из большевиков во фракцию меньшевиков. Из-за разногласий по поводу ленинской и мартовской формулировок членства в партии на одной конференции у них с Дубовским дошло дело до рукоприкладства. Несколько дней назад на привале сие повторилось – вы были тому свидетелями.

– Вчера пили за их примирение, – сообщил Артур.

– Знаю, – корнет кивнул. – Вам, баронет, видимо, рассказали, что тупой жандарм ни о чем толком не спрашивает. Вам признаюсь – как дворянин дворянину: беседовал я с вашими товарищами только для того, чтобы проследить за их реакцией. Ибо весьма сомневаюсь в той внезапной смерти. А хотите знать, как я, боевой офицер, оказался в жандармах? Сплетни болвана Шилина про дуэль из-за крестьянки – чушь. Был спор среди офицеров по политическим вопросам – не удивляйтесь! – о положении крестьян. В запале наговорили много лишнего. Увы, сдержанность не в числе моих добродетелей. Командир полка объявил: или мы должны решить дело о взаимных оскорблениях в поединке, или оставить службу. А я принципиальный противник убийства вне войны. И тут оказия с жандармерией… Хотя мое место сейчас на японской войне, среди защитников Порт-Артура! Вместо этого я вынужден возиться с государственными преступниками. И каждый из вас хитрит – я уверен. Наверняка Дубовский был убит. Моя кормилица сказала бы: почто людей обижал, годно тебе! Но все же преступник должен понести наказание. А неизвестный способ убийства – серьезная опасность. Вдруг злоумышленник задумал истребить всех, включая конвой, и бежать! Увы, мое расследование в полевых условиях почти наверняка обречено на провал. Вы – другое дело. Тихо, ненавязчиво – тут вопрос, там вопрос, что-то приметили – намотали на ус… Вы человек сообразительный, а я вам много информации про товарищей подкинул. Крепко подумайте: не нависла ли и над вами смертельная угроза… Ознакомьтесь, кстати, с тайной запиской господина Дубовского. Я в этих цифрах и буквах ничего не понял. Крыло дятла? Крыльцо дома, от которого ключ нарисован?

Артур внимательно изучил длинные ряды чисел и убедился, что еще раньше их точно запомнил: 15.4.5.9.16.5.23.10.9.17.18.19.8…

– Вы прекрасно понимаете, Михаил Нилыч, что это шифр…

* * *

Артур смотрел в карты, но мысли молодого ссыльного витали далеко. Неужели корнет прав? После сентенции жандарма Артур присмотрелся к пальцам ссыльных – как на подбор мощные, крепкие, привыкшие к тяжелому труду. А у старика Лосева на безымянном как влитой сидел огромный золотой перстень-печатка – дополнение к серьге размером с вишню. Удивительно, почему такая масса золота не порвала мочку уха Ильича. Тот вообще уникум: с такими заскорузлыми пальцами – мастер тонкой механики!

– Как хотите, товарищи, но меня выживший из ума ф-фельдшер не убедил, – вдруг быстро заговорил Столбов и вытер сразу увлажнившуюся лысину. – Н-не понимаю, как мог такой крепкий мужчина внезапно умереть во сне. Сколько годков Максу было, Ильич?

– Тридцать пять, – ответил Лосев, приглаживая седую бороду. – А что тебя смущает, Викташа?

– Необыкновенно крепко мы с-спали, – задумчиво произнес Столбов.

– Переход трудный был, Викташа, – прогудел Шульц. – Но водка точно особо ядреная-с. Меня и то сразила наповал.

– Обычная водка, – хрипло проворчал Лосев. – Викташа, вечно ты суетишься не по делу. Чего вдруг взбрело в твою лысую головушку? Что кто-то из нас товарищу Максиму грязными пальцами нос зажимал и золой выпачкал? Артурчик же грамотно объяснил: тогда б посинел покойный. И жандарм согласился.

– Сквозь зубы с-согласился, – вздохнул Столбов и быстро затараторил: – Потому что вскрыть покойного негде было. Чувствую, кого-то из нас их благородие подозревают… Товарищи, давайте вспомним позавчерашний день подробно – кто чего делал и говорил. Чтобы у этих кровопийц все с-сомнения отпали. И у нас тоже…

– У тебя! – отрезал Шульц. – Правильно Ильич рассуждает – и чего ты пристал, ей-богу? Всю игру перебил своей суетой… Ладно, к лешему «дурака», давайте вспоминать – лишь бы ты, Викташа, больше не зудел.

Общими усилиями постепенно восстановили картину. Позавчера дорога выдалась тяжелой. Накануне похолодало, прошел дождь, тракт раскис. Экипаж все время трясло. Жандарм Петренко, правивший лошадьми, без передышки бранился и рассказывал о сопровождении в Сибирь уголовников: тех гонят большими командами от этапа к этапу и не возятся, как с политическими.

В час дня остановились на привал в лесу – там не пронизывал насквозь холодный ветер. Перекусили всухомятку, не разводя огня – торопились. Максим Дубовский был тогда в полном порядке и привычно язвил над жандармами и товарищами. Пытался послать Артура за грибами, но корнет Смыслов не разрешил. На привале Артур достал из своего багажа книгу по экономической теории, но читать в пути получалось плохо: по-прежнему сильно трясло, да еще Петренко отвлекал своим нытьем. Жандарм не прекращал рассказывать ужасы про перемещение в Сибирь уголовников, про убогие пересыльные тюрьмы на этапах – с клопами и вшами; про голод и болезни.

– Довольно, братец, – степенно остановил излияния жандарма Шульц и мощной рукой похлопал Петренко по спине в голубом мундире. – Думаешь, нам станет стыдно, что там люди маются, а нас с комфортом жандармы везут? Не угадал-с! Пусть будет стыдно царизму и его служителям, что довели народ до такого состояния-с!

Столбов горячо поддержал Шульца и быстро и невнятно попытался произнести страстную речь. Дубовский довольно резко остановил его и начал рассказывать байку про веселого барина, который ехал на нескольких экипажах с книгами, распутными девками и цыганами, потом на постоялом дворе выпил водки и разбил графин об стену, а стопку об голову хозяина: «Чтоб запомнил, болван: политический Иванов в ссылку следует!» Все хохотали, даже жандарм Петренко.

В шесть вечера дотащились до деревеньки Козлищи. Для продрогших ссыльных нашли небольшую выморочную избу. Ефрейтор Шилин привел нескольких крестьян, и ссыльные купили дров, еды и водки – один полуштоф презентовали за труды жандарму. Казенных денег не хватило, добавляли свои. У Дубовского из портмоне выпала мятая ветхая исчирканная рублевая купюра, а Шульц ехидно предложил Максиму разменять ее на монеты. Тот привычно ответил колкостью. Лосев долго смеялся и очень настойчиво предлагал размен обоим. В ответ Максим нагрубил старику, чтоб не хрипел со своими глупостями.

Артур затопил печь и помогал Виктору Столбову готовить ужин – картошку в мундире и курицу. В восемь вечера жандармы, остановившиеся в доме по соседству, заперли своих подопечных в избе и установили караул. Лосев кричал через дверь – уточнял время у ефрейтора Шилина. Потом почему-то не смог открыть свои часы и попросил о помощи Максима. Чертыхавшемуся Дубовскому пришлось повозиться: крышка долго не поддавалась.

За ужином Столбов и Дубовский, не разговаривавшие несколько дней, наконец-то помирились. В немалой степени тому способствовали штоф и полуштоф водки. Две четырехгранные бутыли из зеленого стекла стали главным украшением стола. Впервые с начала перехода за едой не было сказано ни слова о политике. Пятеро мужчин разного возраста вспоминали жен и детей, работу, охоту, выпивки. Потом пели про Стеньку Разина; священный Байкал и Ермака:

Ко славе страстию дыша,
В стране суровой и угрюмой,
На диком бреге Иртыша
Сидел Ермак, объятый думой.

Все выглядели бодро и весело. А потом почти одновременно начали клевать носом и легли спать – около половины одиннадцатого.

Примерно в половине восьмого утра проснулся Шульц в закутке за печкой на деревянной кровати. Столбов и Дубовский еще спали на лавках у окон, Лосев по-стариковски на печи, а Артур на большом сундуке у входной двери. Лев удивился, как необычно тих храпун Дубовский. Светало, и Шульц заметил, что грудь Максима не поднимается. Метнулся к товарищу – тот уже не дышал…

– Видишь, Викташа, «фершал» не ошибся, – подвел итог Шульц. – Согласны?

– Нет, – подал голос Артур, и все с изумлением посмотрели на него. – Мы лишь повторили то, что говорили жандармам. Но теперь вижу, товарищи, что все мы темним и не договариваем. Так мы ничего не поймем. Я вот что заметил: в поганом ведре мочи было не меньше обычного. Значит, каждый хоть раз вставал ночью. А кто-то даже сжег в печке бумагу, а пепел выбросил в ведро. Очень странно! Я вставал один раз, примерно в час ночи. Храп раздавался с печки, а с лавок только сопение – Виктора и Макса. Пепел в ведре при луне не разглядеть. Но дымом от горевшей бумаги не пахло.

– Значит, жег Макс, – предположил Шульц. – Корнет нашел одну абракадабру. Другую Макс успел спалить. При этом испачкался в золе-с.

– Послушайте! – Столбов хлопнул себя по лбу и зачастил: – А вдруг М-макс – провокатор охранки? Донесения ш-шифровал. Стал в тягость хозяевам, и жандармы подсунули ему особую инструкцию и велели по прочтении сжечь. И он от-травился ядовитым дымом…

– Ерунда! – отрезал Лосев, насупив седые брови. – Ликвидировать ненужного провокатора можно было бы гораздо раньше и незаметнее. Викташа, а вдруг это ты вспомнил, как с Максом дрался, и что-то подмешал, пока ужин готовил…

– Еще чего! – рассердился Столбов. – Я ж как п-порох – вспыхиваю и тут же остываю. Это Макс желчь копил и брызгался ей, не тем будь помянут. И после смерти нас с-ссорит… Я к ведру часа в два ходил. Макса вообще не слышно было. Артурчик что-то высвистывал носом, Лева сопел. А на печке у Ильича тишина. И дымом пахло – точно. Я еще на печи проверил задвижку, открыта ли. Испугался, не дай бог, угорим.

– Значит, это ты гремел заслоном-с, – догадался Шульц и нехотя признался: – Да, я вставал, еще тогда удивился что Макс не храпит. Присмотрелся – портмоне рядом с ним на подоконнике. Вернулся на койку, только начал засыпать – ты давай греметь.

– Нет, я з-заслон не трогал! – решительно возразил Столбов, вытирая увлажнившийся лоб. – Может, ведро зацепил. И п-портмоне на подоконнике не видел.

– Называется, крепко спали, – мрачно сказал Артур. – Бродили всю ночь. Я вообще ничего не слышал…

– И я! – засмеялся Лосев. – У тебя, Артурчик, молодой сон, у меня стариковский. Поживите, ребятки, с мое на этапах и каторгах – каждым мгновением сна будете дорожить и не слушать, кто гремел.

– А ты, Ильич, вообще не слезал с печи? – прогудел Шульц. – У тебя пузырь луженый-с?

– Слезал разок, но на часы не смотрел, – спокойно ответил Лосев. – Никого не разглядывал, ничего не слышал.

– Что же получается? – задумчиво произнес Артур. – В час, когда я вставал, все были живы-здоровы. Потом поднялся Максим. Получается, он гремел заслоном, раз не Виктор. Макс сжег какую-то бумажку из портмоне, испачкался пеплом. От шума проснулся Лев, Макс притворился спящим и не успел убрать портмоне. После Льва встал Виктор, шумел ведром. Макс уже убрал портмоне и, видимо, вскоре умер…

– Но зачем ему потребовалось жечь ту бумагу среди ночи? – недоверчиво спросил Лосев. – Другого времени не нашел?

– Значит, испугался, – предположил Артур. – Кажется, я знаю, что Макс сжег. – Артур показал товарищам обгоревший клочок бумаги с уцелевшим фрагментом записи «…ию дыш…». – Это та самая почирканная рублевая купюра. Максу не понравились наши шутки, и он ее сжег.

– Эка невидаль, ветхая рублевка! – заметил шульц.

– Дело в том, что на ней написано, – пояснил Артур. – Никудышный я музыкант, коли сразу не узнал строку из песни про Ермака. Сейчас только дошло: «Ко славе страстИЮ ДЫШа»! А на листочке над цифрами «К/Рыл-Д». Это автор стихов – Кондратий Рылеев! «Д» означает «Думы» – название стихотворения.

– Ничего не понимаю-с, – Шульц пожал плечами.

– И я, – поддержал товарища Столбов, а старик Лосев только недоверчиво хмыкнул и принялся барабанить пальцами по столу.

– Песня – ключ к шифру, – пояснил Артур.

– Зачем же его сжигать? – удивился Шульц. – Товарищи, мозги уже плавятся. Давайте лучше снова в «дурачка»…

– Не спеши, Лева, с-складно же получается! – с энтузиазмом затараторил Столбов. – Допустим, Макс почувствовал себя плохо. Испугался, что тяжко заболеет или помрет, а его записку под подкладкой расшифруют. Ночью д-достать ее и уничтожить было трудно. Тогда он просто спалил ключ и тихо скончался.

– Славно рассудил, Викташа! – старик Лосев хлопнул Столбова по плечу. – Завтра, бог даст, еще прикупим водочки и помянем раба божия Максима. И жандармы нас больше не рассорят!

– Ильич, а почему ты никогда не рассказывал про свои подвиги с Максимовым батей? – прогудел Шульц. – Я и то слыхал про ваш золотой обоз. А в итоге ни ваших друзей-абреков, ни золота – только вы двое на каторге.

– Дело прошлое, – Лосев пожал плечами. – Золото, поди, абреки в горы увезли. Гнилой народец. Бросили нас раненых, и мы с Абрашей расползлись в разные стороны. Один черт – поймали… Сие, братцы, трудно вспоминать и долго рассказывать, не один штоф понадобится.

– А вдруг в шифровке у Макса все же был д-донос? – предположил Столбов. – Потому корнет и з-знал, где искать.

– Тьфу на тебя, Викташа! – рявкнул Лосев и зашелся в кашле. – Опять воду мутишь! Сам же рассудил: почувствовал Максимка, что помирает, вот и сжег денежку с шифром. И что толку от того ключа! Все равно записка у корнета!

– Не только, – вновь заговорил Артур. – Она еще и здесь.

Он указал на лоб, достал бумагу и быстро усыпал ее несколькими рядами чисел.

– Неужели запомнил? – изумился Лев.

– Я представил, что каждое число соответствует ноте, причем разных октав, – пояснил Артур. – И запомнил получившуюся «мелодию». Она ужасна, товарищи, петь не буду. Достаточно, что сохранилась в голове. Давайте теперь попробуем расшифровать записку – самым простым способом. Для начала пронумеруем буквы песни про Ермака: «Ревела буря, дождь шумел; во мраке молнии летали. Бесперерывно гром гремел, и ветры в дебрях бушевали…» Итак, записываем: р – 1, е – 2, в – 3, е – была, пропускаем; л – 4, а – 5, б – 6, у – 7, я – 8, д – 9, о – 10, ж – 11, мягкий знак – 12, ш – 13, м – 14, к – 15, н – 16, и – 17, т – 18, с – 19, п – 20, ы – 21, г – 22, х – 23… Теперь смотрим шифровку: 15.4.5.9.16.5.23.10.9.17.18.19.8… Точно, смотрите, получилось: «Клад находится…»

– Ай да Артурчик! – восхищенно произнес Лев и с силой хлопнул парня по плечу. – Вот так голова! Ильич, получается, золото досталось не абрекам, а твоему подельнику-с?

– Понятия не имел, братцы, – еле слышно выговорил сразу помрачневший Лосев. – Ни разу даже не намекнул Абрашка. Наверное, боялся при сокамерниках. А после суда нас в разные места на каторгу отправили. Пока собрался его проведать после амнистии – он уже помер.

– Давай, Артур, читай дальше! – нетерпеливо проговорил Столбов. – А Макс, оказывается, несостоявшийся граф Монте-Кристо!

– Клад находится в двух верстах от деревни Кафтаново Макарьевского уезда Нижегородской губернии в сторону реки Урги, – методично продолжил расшифровку Артур. – Это два мешка золота на дне пересохшего колодца со сломанным журавлем. При экспроприации мы взяли три мешка по сто фунтов. Один забрал за труды мой верный кунак Аслан. Он зарезал наемных абреков, спрятал клад, оставил мне в условленном месте записку и уехал на Кавказ. После каторги я прочитал записку Аслана, нашел колодец, спустился на дно и проверил мешки. Доставать не стал – опасно из-за полицейского надзора, а сил осталось мало. Завалил их мхом и хворостом. Мне осталось жить недолго. Один мешок завещаю сыну Максиму. Он должен найти письмо и рублевую купюру с ключом к шифру в моей книге «Наставление юношеству» между последними неразрезанными страницами. Второй мешок принадлежит моему боевому другу Илье Лосеву. Первым письмом отправлю ему такую же записку, вторым – рублевую купюру с ключом. Максим, Илья, честно делите золото пополам, не ссорьтесь. Иван (Абрам) Дубовский.

Артур, Шульц и Столбов одновременно внимательно посмотрели на Лосева.

– Ну, Ильич, ты артист! – Лев покачал головой. – «Понятия не имел…» Оказывается, Абрам тебе все отписал!

– Не получал! – Лосев, насупив брови, упорно стоял на своем. – Может, Абрашка адрес спутал…

– Не с-складывается, Ильич, – с укоризной сказал Столбов. – Как только ты денежку у Макса увидел, так и закудахтал – давай разменяю. Максимка сильно осерчал. Выходит, записку он не расшифровал, а то бы давно или в Ниццу с тем з-золотишком махнул или на нужды партии его сдал. Наверное, думал, времени в ссылке много, займется позже на досуге. А ты, Ильич, наверно, только ц-цифры получил, а рублевую бумажку, может, на почте из конверта выудили. Вот и третья странность – Максимка сразу умер, как только ту исчирканную рублевку тебе случайно показал. Мы-то понятия про ваши клады не имели.

– И как ты все обделал, Ильич? – грозно спросил Шульц, выпрямившись во весь свой почти саженный рост. – Как сына своего товарища-народовольца сгубил?

Артур молчал, пристально глядя на старого эсера-народовольца и его массивную золотую серьгу. А тот не на шутку рассвирепел и орал, брызгая слюной:

– Еще товарищи называются! Братцы, вы кому поверили? Дворянскому сынку! Для него революция – баловство. Запомнил он кучу цифр, видите ли! Да он сам их придумал, а вы уши развесили!

– Ну, нет, Ильич, такое враз не придумать – про абреков, про «Наставление юношеству», – заметил Лев и вдруг засмеялся: – Хорош сынок! Батькину книгу, выходит, Макс только перед ссылкой удосужился посмотреть – через десять лет после кончины родителя-с.

– Мне теперь все понятно, – объявил Артур. – Макс не жег ту купюру! У него на ладонях было немного золы. Купюру сжег другой человек и испачкал руки. Потом пытался нащупать у Макса пульс на шее и уловить дыхание – вот откуда там следы золы. Видимо, некто решил, что в темноте не сможет полностью очистить золу и поэтому наоборот испачкал Максу ладони – пусть думают, что тот сам трогал грязными руками нос и шею. Тут встал Лев, и некто проворно шмыгнул на кухню и взобрался на печку. Успел там вытереть руки. Когда Лев заснул, некто спустился с печи и вернул портмоне за пазуху покойному. Поэтому Виктор ничего на подоконнике не видел. Спрашивается, зачем некто проверял Макса? Потому что сам отравил ядом замедленного действия! Слышите! А потом решил удостовериться, что товарищ Дубовский мертв. Некто заполучил ключ к шифровке, запомнил и сжег. А золото делить уже не нужно…

– Артурчик, так как он его от-травил? – поинтересовался Столбов, слушавший с напряженным вниманием и даже забывший вытереть увлажнившуюся лысину. – Вместе ж ели-пили, все на глазах.

– Но в водку некто все-таки ухитрился подмешать снотворное, – заметил Артур. – Он же мастер точной механики, золотые руки. Ловкость фокусника! Наверняка у него перстень развинчивается, а там сонный порошок. Правда, маловато насыпал: мы все же вставали ночью. Он, если вы не знаете, жил на конспиративной квартире с аптекарем. Наверняка сделал запас снадобий. А я еще подумал – почему у такого мастера вдруг крышку на часах заело. Теперь понятно – специально. И Макс был вынужден сильно жать на крышку – при этом повредил указательный палец об отравленный выступ. Помните, фельдшер отметил эту царапину. А старуха кричала, что казак как цыган с побрякушками. Я давно обратил внимание, что серьга у него не особо оттягивает мочку уха. Значит, не такая уж тяжелая, внутри наверняка полая, а в том тайнике – яд. На всякий дорожный случай…

– Господи, какая чушь! – хрипло простонал Лосев. – Братцы, неужто вы верите в глупые фантазии барчука?

– А ты, Ильич, сними перстень и серьгу, – миролюбиво предложил Артур. – Покажи, что там ничего нет, это просто украшения.

– Идите к черту! – рявкнул Лосев. – Только троньте! Думаете, старик? Да, мне пятьдесят пять, но силищи еще хватит – вам меня не одолеть.

– Против троих тебе все равно не устоять, – заявил Шульц. – Меня, между прочим, тоже силенкой господь не обидел. Признаешься или нам нужно тебя скрутить?

– Признаюсь, – едва слышно произнес Лосев и отвернулся. – Бес попутал, братцы. Откуда ж я знал, что Артур таким смышленым пареньком окажется! Братцы, раз уж так вышло, не выдавайте жандармам! Это ж суд будет, определят меня к уголовникам – на радость той гниде Петренко. А золото на всех поделим поровну, честно! Перстень, серьга, кое-что у меня в подошвах припрятано – на месте надежные документы купим и сбежим. По рукам, братцы?

Ему не ответили. Трое ссыльных встали и молча разошлись по своим углам. Старик Лосев остался сидеть за столом, замерев, словно изваяние. Каждому предстояло принять сложное решение…

И когда утром в избу вошел корнет Смыслов, Артур, не сомкнувший глаз всю ночь, все еще колебался…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.