Владимир Кулеба
Зеркало для журналиста

«И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит… Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества».

(Из газет)

«В мое кафе «Сентраль», где я по утрам пью кофе с круасаном и листаю «Фигаро», бросили бомбу. Кто – до сих пор неизвестно. Никто серьезно не пострадал… Много об этом говорили, больше месяца кафе было закрыто, сейчас опять хожу, пью кофе, из «Фигаро» узнаю, что в мире по-прежнему плохо, никакого просвета».

Виктор Некрасов. «Саперлипопет»

Глава 1. Виктор Цветков. День рождения в Токио

«Шеф никогда не ошибается»

Делегацию президента Украины и сопровождающих лиц сразу поселили в один из самых крутых отелей Токио, да и всей Японии, – «Нью Отани». Хорошо, что всех скопом – и членов правительства, и аккредитованных журналистов, и обслугу с охраной. А то, не раз бывало, размещают в разных гостиницах, скорее всего в целях экономии, приходится всю поездку из одной резиденции в другую гонять, как собачке, чтобы информацию какую выведать или интервью для газеты взять. Однажды в Иерусалиме мы с приятелем из газеты «Факты» намаялись мотать туда-сюда, пожаловались шефу протокола, так он нам микроавтобусом поспособствовал, прикомандированным к охране. Ребята до сих пор косо смотрят, не привыкли пешком передвигаться. Да и кому, скажите, понравится, когда свое отбирают, кровное, и не в пользу начальства, а чтобы щелкоперы-бездельники катались?

В Аргентине – то же самое случилось, снова госохрана безлошадной осталась, конфликт обострился, что, конечно, не в наших интересах – потому как служивые по инструкции и сами за журналистами смотрят во все глаза: чтобы не отстал кто, не опоздал или, того хуже, в историю не влип. Шаг вправо, шаг влево – донесут, продадут с потрохами – такое проходили и не раз. Сдадут не за понюшку! И никто в твое положение входить не будет, мол, цейтнот времени, диктовать в редакцию надо, перед этим – написать сесть, еще раньше – материал добыть! И никто не подумает, что тебе перед приемом в посольстве переодеться бы не мешало, освежиться, душ, в конце концов, элементарный принять. А если ты в другой гостинице за тридевять земель? Кого это волнует! Выкручивайся сам, как можешь. Нет – напиши в пресс-службу заявление, что не справляешься, не поспеваешь, – и тебя заменят в момент, сразу же. Делов-то! Но подобных прецедентов практика не знает, чтобы кто-либо из коллег добровольно капитулировал, белый флаг выбросил, отказался от суперпрестижных поездок в президентском самолете.

Поэтому приходится терпеть. Что же касается опозданий, то не советовал бы. Даже на минуту – и то нельзя. Поскольку все очень строго регламентировано, в одном кортеже с президентом, и протокол блюдется неукоснительно. Никто ждать не будет, опоздал – догоняй, как хочешь. Если повезет и нагонишь делегацию, охрана в любом случае доложит президенту – тебя отцепят и никуда никогда больше не поедешь. Доставишь громадную радость ревнивым чиновникам и своим коллегам, которые в Киеве остались, спят и видят, чтобы их в президентский самолет взяли. Вот ты им такую возможность и предоставишь, и они, коллеги, будут довольно потирать руки, кривить губы в презрительной ухмылке: «Вот, мол, как Цветков оскандалился!».

Итак, если не хочешь доставить им удовольствие, не теряй концентрацию, будь всегда в форме, выпивай, конечно, но знай меру, чтобы не выйти из самолета до того, как трап подадут. И самое главное – ни в коем случае не отрывайся от коллектива – во всех смыслах. Когда невмоготу слушать опостылевшие, повторяющиеся из поездки в поездку, сомнительного толка шутки, лицезреть довольные рожи друзей-компаньонов, самое время вспомнить о тех, кто выпал из обоймы, не попал в делегацию, кого исключили, не взяли, вычеркнули из списка и кто там, дома, тебе завидует черной завистью и клянет себя почем зря. Ради этого стоит потерпеть. Дорожные проблемы яйца выеденного не стоят, чтобы обращать на них внимание. Побольше хладнокровия, респектабельности, снисходительности – у тебя хорошее настроение, ты в порядке, доволен жизнью, улыбаешься – пожалуйста, завидуйте! И все вокруг прекрасно, все нравится – и как стол сервирован, и какие на нем закуски и вина, какие леди и джентльмены рядом. На коллег и членов делегации можешь не обращать внимания, много чести! Разве что краешком глаза, да на часы не забывай посматривать, чтобы не пропустить, когда все на выход ломанут, в автобус, иначе – ищи потом, свищи!

В Японии все складывается пока удачно, тьфу-тьфу! Вчера Миша Громов, коллега из «Жизни», на разведку в президентские апартаменты сходил. Оказывается, наш – в королевских апартаментах обитает, целый этаж в тысячу квадратов занимает. Не хило! У Миши работа такая – в подробности вникать, его газета – почти официальная, печатает, в основном, законы, протоколы и указы. Чтобы повысить читабельность, Громов на деталях выезжает. И охрана президентская благоволит, пропускает всюду. И то сказать: сколько лет человек в президентском самолете! Ему принадлежит афоризм: начальство меняется, а журналисты – летают! Иногда подкалываю друга:

– Миша, ты при Щербицком летал?

– Было дело. Но несколько раз всего, не часто.

– Да брось ты, мы ведь однокурсники, как ты мог летать в то время?

– Я раньше тебя начал этим грязным делом заниматься. Еще когда в «Советской хронике» корреспондентом в международном отделе, – в Болгарию, в ГДР.

– Тоже мне командировки нашел, в Болгарию!

– Не скажи, Цвет! В те годы Болгария очень прилично котировалась.

И ведь не врет, летал таки. Пока я в армии офицером два года лямку тянул, в заводской многотиражке горбатился, чтобы в партию вступить, Миша прилично оторвался, убежал вперед. Пришлось долго тянуться, чтобы догнать. Теперь в президентском самолете наши места рядом.

Цвет – это у меня от фамилии – Цветков, давно, еще со школы. К кому клички прилипают мгновенно, на всю жизнь, а кому – хоть бы хны. Мишку, например, никто Громом не называет, уважительно: Михаил Борисович, или Миша Громов – для друзей. Правда, в поездках меня редко кто Цветом обзывает, не принято. Разве что Влад Мирошниченко да Мишка, так им извинительно, сколько лет вместе: в универе за одной партой сидели, в общаге на Мишки Ломайшнобеля[1], в клетушке одной, это вам не хухры-мухры!

Мишке я по-доброму завидую. Память у него – феноменальная! К зачетам или экзаменам, особенно на младших курсах, когда Маркса и Ленина изучали, он страницами наизусть шпарил! Прочитает внимательно – и давай абзацами – слово в слово! Преподаватели не могли нарадоваться, в пример ставили. Английский легко давался, хватал на лету. Нам зубрить надо, он – текст просмотрит – и готов отвечать! Неплохо, правда? Лучший студент на протяжении всего учебного процесса. Его в аспирантуре оставляли, но он не то с третьего, не то с четвертого курса в тогдашней главной республиканской газете – «Советской хронике» – печатался, потом на полставки зацепился. Окончил с красным дипломом, круглый отличник, гордость факультета.

Еще – очень аккуратный. Вырос в селе, одна мать поднимала, отца не было, достаток минимальный. На одну «степуху» тянул. Какие у него «шмотки»? Это не киевляне, которые на курсе щеголяли «фирмой» и замшевыми куртками, рубашки новые каждый день. Мишка мог в одной рубашке всю зиму проходить, но она каждый день им лично стиралась и гладилась. За вещами, за обувью ухаживал – один из нас по окончании сезона на последние копейки отдавал в починку. Девушкам нравился, чувствовали они его цельную натуру, основательность. Потому первым на курсе и женился – верный муж.

Не было на факультете журналистики человека, который бы не уважал Мишу. Не только за знания и успеваемость. Никогда не выскакивал, не кичился, старательно соблюдал неписанные правила студенческой дружбы, охотно помогал и давал возможность другим себя проявить. Компанейский парень, последним делился. Когда складчину устраивали, для него не главное – выпить да с девушкой на лестнице уединиться, а чтобы посидеть с друзьями, поговорить душевно, попеть под гитару. При нем редко кто перебирал, напивался. В деканате под Мишкино честное слово любой сабантуй благословляли: если Громов участвует – нарушений дисциплины не будет.

И в профессии – журналист от Бога. Он первым из нас и орден получил, и заслуженного журналиста, и книжку публицистики выпустил, ее на Госпремию выдвигали. Да разве без мохнатой лапы туда сунешься? Громов виду не показал, только рукой махнул: подумаешь, большое дело! Да у него второй сборник почти готов. И все уверены: быть Мишке лауреатом!

Не все отличники одинаковы. Нашего товарища по факультету и президентскому самолету Владлена Мирошниченко, хоть и числился в отличниках, на курсе недолюбливали. Это мягко сказано. И сейчас – то же самое. Карьеру сделал завидную – партийную школу прошел, главный редактор «Слова», первый замминистра информации. Но какой ценой? Особыми способностями не отличался, брал нахрапом. Локтями работал: не успеешь убрать – с мясом оторвать может. Унижался, лебезил перед преподавателями, вечные свои «трояки» пересдавал. Подкараулит где-то в коридоре – выклянчит «четверку», так еще дожмет, уломает на «отлично». Не стеснялся в глаза сказать: «Ставь «отлично!», жить не на что, повышенная «степуха» нужна! Его коронная фраза: «Пятерки не пахнут!». За что такого уважать, скажите?

Кто мог подумать, что из нашего курса сразу три главных редактора «вылупятся»? Не часто такое случается. Вон сколько абитуриентов к ней стремится, достигают единицы. Недаром о нашем курсе легенды ходят. И в самолете держим марку, помогаем, друг за друга стоим, как бы своя мафия.

Все же с Владленом у меня сложные отношения, неоднозначные. С тех самых времен, когда он на курсе был парторгом, а я – комсоргом, старался держаться подальше, как можно реже пересекаться. Как и многие, относился с недоверием, подозревал в сексотстве, раздражало, что девки к нему липли, сами в постель прыгали. И если бы красавец писанный – ничего подобного. Обычный фактурный парень, выше среднего роста, русоволосый, с большим шнобелем, чуть оттопыренными ушами. И прикида модного не было – откуда деньги! На одну стипендию, как все, в общаге голодной. Тянул одеяло на себя, качался спортом, гири-гантели. Сначала, как и мы все, вагоны в Жулянах разгружал, потом подрядился заметки на комбинат печати, где метро «Большевик», по редакциям развозить. Только разве этим заработаешь? Как-то добирались с «Большевика» пешком, даже пятака на метро в кармане не нашлось, ни копья, голодные, злые, вдруг – бац! – объявление на столбе: на киностудию Довженко в массовку люди требуются. А киностудия – вот она, рядом.

– Давай зайдем?

– Еще чего! Кому мы там нужны! Только время зря тратить!

Но, если честно, не времени я тогда жалел, сколько тратилось в студенческие годы его беззаботно и зазря. Худющий был, весь светился, хилый, хоть и в футбол играл, какой из меня артист! Владлен пошел, и снялся в массовке, понравился кому-то там, его пригласили еще раз, потом еще. Снимался в исторических фильмах, уже в эпизодах, 16 рублей 50 копеек в день, пять бутылок водки! За неделю – стипендию отбивал. Окончил специальные курсы, на лошади скакал, перепоясанный пулеметными лентами крест на крест. Трюки разные, поездки в Ялту, в Одессу, с московскими актерами на дружеской ноге. Деньги какие-то завелись. Я грешным делом думал, девки из-за кино ему на шею вешаются – ничего подобного! И до киноэпопеи, и после, да и сейчас – тоже. Самое обидное и непонятное для меня: Владлен к ним относился, как к обузе, немного приятной, но надоедливой, отмахивался, волынил:

– И что только им надо от меня? Жениться сейчас не входит в мои планы, карьеру надо делать. Глупые, ну разве непонятно?

Так говорил он нам в своем кругу, не таясь, откровенно, будь то в общаге за нехитрым ужином на газете с бутылкой дешевого крепленого вина или на лавочке в парке Шевченко, где мы «пасовали» пары, отогревались на солнышке.

Влад – очень завистливый. И злой на этой почве. Из-за своей зависти – сам признался по жуткой пьянке – у меня Элю отбил. Ни разу об этом – сколько лет прошло – не говорили, общались, будто и не было ничего между нами. И хоть не собирался жениться, как увидел, что у кого-то, не у кого-то, а у товарища твоего, друга, можно сказать, – классная девушка, в гости захаживает – куда вся холостяцкая философия делась. Попер, как всегда, напролом, буром, пока своего не добился. Такого не то, что любить – уважать не за что!

И сейчас то же самое. Притом, что достиг в жизни кое-чего: без пяти минут министр, редактор престижной газеты, дача в Конче! А все равно – не уважают. Не то, что Мишу. Я думаю, если бы Миша и не дослужился до редактора, мы все равно созванивались, встречались, разговаривали на разные темы. Он из тех людей, с которыми, если год не виделся, встретились где-нибудь в аэропорту, и разговор с того места продолжается, где прервался в прошлый раз. С Владленом мне ни встречаться, ни говорить не хочется. И если так уж получилось, что приходится в одном самолете время коротать, другого выхода нет, надо держать ухо востро, и на все его вопросы реагировать продуманно – скользкий человек, может в любую минуту подставит так, потом долго жалеть будешь. Болтать ничего лишнего не рекомендуется при нем – заложит, донесет, еще исковеркает, доказывай потом, что ты не говорил или совсем другое подразумевал. У Владлена устойчивая репутация сексота еще со студенческих времен. Да он, по-моему, и не скрывает. Как, скажите, такого уважать?

Если Владлена тихо в тряпочку ненавидят, то мне по-черному завидуют и откровенно, не стесняясь, устраивают мелкие и крупные пакости. Сколько раз замечал в глазах коллег нехороший блеск, который, несмотря на старания, не удается скрыть. Чему завидуют? Сразу так и не ответишь. Тому, наверное, что карьера удачно – тьфу, тьфу – складывается. Тому, что работается мне (по их пониманию) легко, свободно и без напряга. Действительно, у меня устойчивая журналистская репутация, имя, свой читатель. Газета, которую редактирую – «Кто виноват» – одна из ведущих, «покупается в киосках нарасхват», как поется о ней в одной популярной песенке, сочиненной к скромному юбилею. Немаловажно, что у меня крепкий и надежный тыл – любимая жена и двое детей, живем дружно, любим друг друга. С гордостью могу сказать, что не замечен в аморалке, запойном пьянстве, азартных играх, не курю табак и травку. Могу немного выпить, но, как правило, после работы, в кругу близких людей.

Признаюсь: ауру удачливости и благополучия, видимости того, что все дается легко, без надрыва, создал вокруг себя я сам. Никто не догадывается, чего это стоит, сколько нервных и физических усилий приходится затрачивать, напуская на себя нарочито беззаботный вид, чтобы со стороны выглядело естественно.

Чтобы у окружающих создавалось впечатление, что все дается легко, выработал несколько простых, но эффектных приемов. Например: никто никогда не должен видеть и знать, какими потом и мозолями, бессонными ночами, изнурительным каждодневным трудом достаются те же статьи. Нельзя показывать окружающим, что тебе трудно, ты устал, нет никаких сил и т. п. Наоборот, у тебя всегда хорошее настроение, цветущий, свежий вид человека, который только что плотно и вкусно отобедал и собирается переходить к десерту с ликерами.

Ты не раскрываешь творческих замыслов, не обсуждаешь напечатанную или будущую статью, не имеешь обыкновения говорить о работе вообще. Тем более, никто не должен видеть тебя за работой, знать, как ты мучился ночью, когда писал. Самое главное, правило номер один – никого к себе не пускать в душу, держать дистанцию. Если накипело, невтерпеж высказаться – излей накопившееся первой встречной продавщице или официантке, чем человеку, с которым вместе работаешь.

Просто? Попробуйте. Каждый понедельник, несколько лет подряд небрежно бросаю на машинку, а с недавних пор отдаю готовую дискету с распечаткой, на которой – пара-тройка написанных за выходные статей на самые актуальные темы. Никого не должен знать, когда ты их пишешь – ночью, с утра, полулежа после обеда. Журналист, если он настоящий журналист, постоянно в форме. Вот и приходится ночи прихватывать. И когда меня спрашивают: «Когда ты пишешь? Как все успеваешь?», только плечами пожимаю: «Разве так важно – когда? Главное – что вся соль в содержании и исполнении, а время всегда найти можно». Такие вопросы и есть признание твоего совершенства, профессионализма. Ради этого и выкручиваешь себе руки. Но гримасы усталости на моем лице никто не увидит. Только маску улыбки. С ней я, весело и беспечно, шагаю по жизни. Скажите, кому это понравится?

Если же на чистоту, пишется мне тяжко. И с большим подозрением слушаю россказни о том, что кому-то писанина дается легко, без усилий. Это либо лгуны, либо откровенные халтурщики. Я-то знаю, что такое писать, тем более в номер, да еще в постоянном цейтноте, осознавая, что завтра твою статью будут читать на просвет, и каждая шероховатость, неуклюжесть, каждый «шов» будет замечен, станет отличным подарком твоим завистникам и оппонентам. Мое слабое место – не могу долго работать ночью, голова отказывается соображать. Зато поднимаюсь в четыре утра и строчу, как из автомата, часов шесть-семь подряд на одной минералке. А ночью – глаза слипаются, и мысли, как кони у пьяного ямщика, разбегаются в раскорячку, не слушаются. Но о твоих проблемах никто знать не должен. Иначе они будут использованы против тебя.

Если бы, часто думаю я моя работа заключалась только в том, чтобы писать статьи, каким счастливым человеком я был! Но первейшая забота редактора – весь менеджмент газеты, люди, редакционная рутина и колготня с утра до вечера. Масса проблем, которые кроме тебя никто не решит. И не только творческих. Эти скорее так, для разрядки. Бывает, после ежедневного дурдома не то, что писать – жить не хочется.

Но каждым утром, назло всем, ты появляешься, как обычно, свежий, чисто выбритый, наглаженный с улыбкой в тридцать два зуба, будто только что вернулся из Испании или каких-нибудь лазурных берегов. С удовольствием шутишь и, между прочим, походя, отдаешь дискету со своими ночными бдениями и просишь заместителя внимательно вычитать, могут ведь быть и глупости. На самом деле – все в полном ажуре, ты не позволяешь себе послаблений, не хватало, чтобы за тобой подтирали. И в конторе понимают, что это игра, давно привыкли, не удивляются. Ты для них – профессионал высшей пробы, местный властитель дум и, мягко говоря, странно выглядело бы, допусти ты малейшую ошибку или даже описку. «Шеф никогда не ошибается» – кто-то давно написал над дверью твоего кабинета. И это – правда.

Сакэ с салом

– Ну что, друзья-сотоварищи, не позволить ли нам по пять капель? В честь, так сказать, скорого приземления в столице Страны восходящего солнца?

Мы с Мишей Громовым изумленно поворачиваемся к высказавшему такое неожиданное предложение Владлену Мирошниченко. Уж не шутит ли наш бывший бессменный староста курса? У него – давняя язва, и он редко выступает инициатором неорганизованных и не преследующих конкретных целей, тем более, никак не отражающихся на карьерном росте, бесполезных выпивок?

«Может, заложить хочет? – думаю я. – Взаправду, дерябнем сейчас, а он втихаря шепнет охране: мол, в президентском самолете Цветков с Громовым водку пили во время полета и мне предлагали. Отцепят в момент, прощайте, дальние страны, прощайте, навсегда!».

В этом – моя натура. Я всегда в неопределенных ситуациях думаю о людях хуже, чем они есть на самом деле. И радуюсь исподтишка, если ошибаюсь. Плохая черта, но ничего с собой поделать не могу. Как ни стараюсь избавиться, внушить себе, что о людях надо сначала только хорошее думать, – ан, нет, не получается. Одна моя знакомая сказала, когда я в минуты откровения признался ей: «А, знаешь, Цвет, это – извинительный недостаток». Скорее всего, она ко мне необъективно относилась.

– И это предложение я слышу на высоте свыше 10 тысяч метров! Как всегда, Влад, ты оригинален!

Миша пытается потянуть резину, выведать, что кроется за необычным заходом Владлена. Понятно, он тоже ошарашен. Кому-кому, а ему, прожившему со старостой пять лет в одной комнате общежития, известен его, мягко говоря, не слишком широкий размах и щедрый характер. Да Влад не то что бутылку друзьям не выставит, по телефону зря болтать не станет, прервет нетерпеливо, если разговор на отвлеченные темы:

– Ты чего, собственно, звонишь? По какому вопросу?

И, узнав, что просто так, сразу найдет предлог, чтобы прервать разговор. Господи, как же мы знаем друг друга! В комсомоле когда-то говорили: «Скучища, а не пьянка, ведь все известно заранее, даже кто чем отдавать потом будет!» Но что поделать, если мы из одной песочницы…

– Повод-то, повод есть какой, – пытаюсь я отдуплиться, – или мы, как те гусары, лишь бы заглотнуть?

Что делается, братцы! Не кто иной, как Влад лично, бутылочку из своей знаменитой потертой папки с монограммой «ХХУ съезд Компартии Украины» достает.

– Повод-то сегодня как раз самый знатный, Цвет! Твой день рождения – 25 июля! По местному времени, правда, но не беда: мы сначала по японскому календарю отпразднуем, а прилетим в Токио – по-киевскому. Так что готовься выставлять, Витя! Поздравляю!

Вот друг, посланный тебе судьбой! Даже поздравить не забыл вдали от родины. Только с чем, непонятно – то ли с днем рождения, то ли с тем, что выставляться надо.

– Я тоже поздравляю, Виктор! – Миша Громов крепко пожимает руку, насколько это возможно в самолете, пытается обнять. – Сколько тебе стукнуло, ты у нас самый младший?

– Сорок четыре, – неторопливо и как можно тише говорю я, – опасаясь, как бы другие в самолете не услышали и не пришли на запах поздравлять. Чем я их поить буду, когда водка в багаже? – К вашему сведению, в Японии эту дату не празднуют, плохая примета – две четверки. Как у нас – три шестерки. У них даже на домах нумерация без сорок четвертого номера.

– Это нас вряд ли остановит, – Владлен наливает в разовый пластмассовый стаканчик. – Мы своих обычаев придерживаемся. Так что, за именинника?

– Как положено! – вторит Миша. – Желаю счастья личного…

– А также – наличного!

– И безналичного! – это они уже хором.

Точно людей разбудят! Неймется им! Как ненавижу пить водку из пластмассовых стаканов, не идет!

И почти сразу же дремавший в соседнем кресле, через проход, Петя Ярмыш, редактор «Украинской мысли», он же ПЯ, он же почтовый ящик, он же пиявка липучая (выпивку чует носом, без него ни одна бутылка не распивается, причем, все на шару) резко повернулся:

– Опять бухаем, молодежь? Который час-то?

– Половина четвертого. Ты бы поздравил человека – день рождения все же.

– Правда? Поздравляю, Цветков! Очень рад. Если нальете, выпью с удовольствием.

«Еще бы, ты не выпьешь! Наверное, и ехал сюда, всю дорогу думал, как бы на шару дернуть. А здесь – такой повод. И уши у него – как локаторы на это дело. Ладно, пей, только тихо, не то обвинят еще в организации коллективной пьянки в президентском самолете. Люди, можно сказать, с государственной миссией летят, первый официальный визит в Японию, на таком уровне, а они с утра водку жрут!»

– Я без именинника не буду! – Ярмыш тянет руку, чтобы чокнуться.

Хорошо, я первую предусмотрительно не допил, пригубил только, с утра водка тяжело идет, особенно, если без привычки.

– Мальчики, пожрать у вас ничего, кроме орешков, нет?

Ярмыш еще издевается. Откуда? Он старше нас всех, опытный боец, бухает со времен коммунистической печати, один из ее доблестных кадров, «подручных партии». Что-что, пить они умели. Многие не дотянули, не дожили до светлых бесцензурных времен. Но те, кого судьба сохранила, – бесценные экземпляры типа живых динозавров. Вот именно: живых, но проспиртованных. Тот же Ярмыш, например. Пока свое ведро не вылакает, спать не ляжет. Ведь сколько историй знает о том, как после двух литров водки в номер передовицы катали: «Партия – наш рулевой» или «Ленинским курсом», – заслушаешься. Страшные люди! Пожалуй, последний могикан, уходящая натура того, застойного поколения. Живучий, гад!

– Послушай, Цвет, сейчас – половина четвертого, ты говоришь, а по какому? По-нашему или по-японски?

– Да тебе не все равно ли? – Владлен протягивает ему стакан. – Какая разница – наливай да пей!

– Тем более, повод какой – у человека день рождения. – Миша плеснул и мне на донышко.

– Только учти, П.Я., в самолете мы наливаем, в Токио ты нас поить будешь. Мы же там его день рождения по второму разу отпразднуем.

– Умница ты, Владюня, почему и спрашиваю про время, чтоб не перепутать и не забыть выставиться. Будь здоров, школяр! Да не обижайся ты! Повесть такая есть у Окуджавы, когда-то много шуму наделала, в знаменитом альманахе Паустовского «Тарусские страницы». Тот альманах сейчас – библиографическая редкость. Давно дело было, а помнится, как сейчас. Мы когда-то по пьяной лавочке с Главпочтамта Окуджаве Булату Шалвовичу телеграмму в день его пятидесятилетия отбили: «Будь здоров, школяр!». Знаешь, когда у него день рождения? 9 мая, в День Победы. Так, ты понял, оказалось, каждая вторая из всех пришедших телеграмм, содержала аналогичный текст. Давно это было. Ты в школу, наверное, еще ходил. Мы и в день полета Гагарина телеграмму отправили по пьяне в ЦК КПСС. У нас у приятеля как раз сын 12 апреля родился, мы его в честь первого космонавта Юрием назвали, так эту телеграмму на следующий день в «Правде» напечатали. Мы еще два дня бухали, не считая 12 апреля, само собой… Сколько исполнилось, Виктор?

– Сорок четыре.

– Счастливчик! Число, конечно, знатное, потом – разве это возраст? Детский сад, все равно немало добился! Ну что, еще по единой, Владлен, а? Именинник скучает, неровен час, уснет. Что мы тогда делать будем?

– О, мама мия! Они уже пьют с утра!

Ну и балаболка этот П.Я.! Разбудил сидящую рядом Фаину Шумскую, восходящую звезду украинской журналистики, политического обозревателя и первого заместителя газеты «Слово», которую Влад редактирует. Он же одновременно – первый заместитель министра информации. Всю работу в редакции за него Фаина выполняет и отчеты о поездках строчит. Влад – руки в брюки: «Не царское это дело, я в данном случае – как представитель министерства». Фаину наши шутники сразу министервой нарекли. Кому-кому, журналистам палец в рот не клади, с рукой откусят!

Шумской и тридцати нет, а уже с нами летает. За какие такие заслуги, интересно? Перо, конечно, бойкое, однако, сколько таких журналистов в любой редакции, по рублю – ведро в базарный день! Слышал, она не только пером… А воображала! И всегда недовольна, когда мужики кучкуются, выпивают. Строит из себя неизвестно что! С министрами якшается, стелется перед ними. Да, бабам в журналистике клево. Переспал с каким вице-премьером – и эксклюзив, пожалуйста, вам – на блюдечке!

– Фаина, не злитесь! – П.Я. обернулся к соседке. – Во-первых, мы не уже пьем, – продолжаем то, что начали вечером. В вашем присутствии, кстати. Во-вторых, повод уважительный: у нашего коллеги Цветкова – день рождения. Так что, присоединяйтесь к поздравлениям!

– Правда, что ли? Поздравляю.

Сквозь зубы, зло, и сразу в другую сторону, к окну, отвернулась, делает вид, что спит дальше. Видали злюку? Сама себя раз в жизни любит. Нужны мне твои поздравления! Да кто ты такая, в конечном итоге?

Между прочим, солнышко потихонечку, полегонечку, тихой сапой пробивается сквозь огромные серые тучи, похожие на рваные куски грязной ваты, которой обрабатывали гнойные раны. Даже через иллюминатор такое штопаное небо выглядит уныло и не способствует поднятию настроения. Заметьте: несмотря на принятый антидепрессант. Первый хмель, тяжелый утренний хмель, как-то потихоньку испаряется, уходит, уступая место обычному деловому возбуждению и беспокойству. Все-таки, больше пятнадцати часов на ногах, без сна, в самолете – какой сон? А впереди – долгий день, самый трудный из всего визита, поскольку к вечеру получится двое суток без сна и отдыха. Мне еще же поляну накрывать, как все это выдержать? Но и по-другому нельзя, все-таки правильно рассчитал, взял из дому два ящика водки, ящик сухого вина, семь килограммов закуски – бужанинки там, карбонатику, сала с особой проростью, перченного – аж слюна набежала. Знал ведь, чувствовал, что зажать день рождения не удастся.

Эх, соснуть бы часок! Вон Миша Громов похрапывает. Моментально прикорнуть может в любой ситуации. Еще бы, такой опыт поездок и полетов. Как-то рассказывал, что и ему иногда не спится. Начинает вспоминать и считать, на каких стадионах мира побывал – название стадиона, клуб, когда, с каким счетом «Динамо» сыграло, кто забил голы…

Мы же не только визиты первых лиц государства освещаем, но и с футболистами в одном самолете летаем на матчи Лиги чемпионов. Когда-то с Мишей прикидывали: получилось больше тридцати стадионов в разных странах. С командой ездить – одно удовольствие. Вылетаем, как правило, во вторник, если игра назначена на среду. Вечер и ночь – наши. Город – на разграбление: гуляй, пьянствуй, шастай по барам – что душа пожелает! На следующее утро – экскурсия по городу, обед и сборы на матч. После игры – пресс-конференция, и галопом в аэропорт, всю ночь в самолете, часов в пять-шесть в Борисполь прилетаем. Хорошо, если выиграли, настроение – выше крыши. Если проиграли – глаза приходится прятать. Но все такие деловые, ужас, не верится, что уже четверг, неделя промелькнула, а ведь неотложные дела у каждого. И репортаж в номер писать, поэтому спать некогда и целый день в редакции, как заведенный, словом, скучать некогда. Как Миша вспоминает стадионы, я – страны, где побывал, чтобы уснуть скорее. На четвертом десятке обычно сбиваюсь.

…Погудели мы здорово. И думал меньше взять спиртного, надо жену слушать. Предупреждала: куда ты столько тащишь? Поперепиваетесь там, в своей Японии. Как всегда, права. Первое, что я увидел, когда открыл глаза, огромные цифры «44» – выложенные кусочками сала, шкуркой вверх, по роскошному зеркальному трюмо в номере «люкс» отеля «Нью Отани». Рядом на огромной трехспальной кровати храпел П.Я., как говорится, без задних ног.

На безупречно овальном столе, а мебель здесь первоклассная, белого дерева, полированная – остатки закуски, огурцы, сало, хлеб украинский недоеденный, резко пахнет луком и чесноком. Бутылки – все пустые, разбросаны повсюду, так что, когда я с трудом поднялся и шатающейся походкой побрел в поисках ванной комнаты, они звенели под ногами, а переступать силы не было никакой. Погуляли! В просторной ванной стояла недопитая бутылка виски «Джонни Уоркер», два стакана с бирками «продизенфицированно» на английском языке. Видимо, предназначались для ополаскивания рта, но были использованы по другому, более понятному нашим людям, назначению. Здесь же казенная японская пепельница, полная окурков. Я, вообще-то, пепельницы коллекционирую, свожу их в Киев со всего мира. Поэтому пригодится.

Самое хреновое, что ни фига нельзя вспомнить. Вот, например, блокнот валяется, листы с него рвали, самолетики пускали в окно, в самом центре Токио. Ого, высота какая! На каком мы интересно этаже? В блокноте, кстати, записи моим почерком – тошнит только, зараза, читать трудно. Неужели я что-то и записывал? Оригинально! Музыка – вначале не очень громкая, потом нарастающая, и кукушка закуковала. Ну, знаете, так и напугать до смерти можно. Часы с кукушкой, мелодию отбивают – семь часов утра! Где книжечка с программой пребывания? Нам же сегодня рано вставать. Так-так. 26 июля, четверг. 7.30. – завтрак президента Украины с представителями деловых кругов Токио. Так рано? Нам надо быть? Нет, не выделено шрифтом, не подчеркнуто. 9.30. – отъезд в корпорацию «Сони», знакомство с предприятием, деловой ланч президента Украины с руководителями корпорации, пресс-конференция. 12.30 – отъезд на железнодорожный вокзал и переезд на скоростном поезде по монорельсовой железной дороге в город Осаку. Япона мать! Значит, на корпорацию надо брать с собой вещи, больше мы в эту доблестную гостиницу не попадем. Но где эти вещи, их же собрать надо!

В дверь постучали. Миша Громов уже одет, чисто, как всегда, выбрит, свежая рубашка, при галстуке.

– Ну, как вы здесь? Амбре, однако! Вы что, лук ели? И чеснок? Долго вчера сидели?

– Не помню.

– Да, классно погуляли. Будет что вспомнить и детям рассказать. П.Я. чего спит? Буди его, собираться пора. Ты завтракать идешь? Я здесь вычитал – два ресторана есть. Один – на втором, другой – на сороковом этаже. На каком?

– Что за глупые вопросы! Поднимемся, панораму посмотрим – Токио, это не твои Кобыляки!

– Я и фотоаппарат захватил.

Стук в дверь. Руководитель президентской пресс-службы Саша Боровик. Наш в доску парень, заместителем редактора «Сельской газеты» до назначения на нынешнюю должность работал. Почему-то в трусах. В одной руке – стакан, в другой – электробритва. Недаром называют «Саша Всегда Готов» или «Готовченко», сокращенно.

– У вас розетка в ванной работает? У меня электробритва, – в номере – нет света, представляешь? Форпост цивилизации, туды их перетуды! Вечно с этой заграницей – одни неудобства. То ли дело – в Кировоград какой поедешь, тепло, светло и мухи не кусают.

– Розетка работает. Кстати, там, в ванной, и виски осталось.

– Не может быть! Это ж мы вчера недоперепили. Понял, какая предусмотрительность?

– Мы пошли завтракать. Разбуди, пожалуйста, Ярмыша – а то не успеет.

– Я сейчас ему под нос стакан поднесу, сразу проснется!

Кто бы подумал, что такой опытный и многое прошедший боец, как Петр Яковлевич Ярмыш, не мог с постели встать. Мы успели позавтракать, виски – по пятьдесят и шампанского по фужеру дернули – непосредственно в ресторане, с утра подают. Привели себя в порядок, вещи собрали, а редактор «Украинской мысли» лежал колодой поверх одеяла в застиранном спортивном костюме фирмы «Адидас» и стоптанных нечищеных туфлях на босу ногу. Никакие уговоры не помогали. Послали за Готовченко. Все же начальство. Да и собутыльник Ярмыша – тоже виски уважает. Когда вернулись с завтрака, бутылка пустая уже была, не мог же пресс-секретарь в одиночку ее раздавить. Тем более, ему работать надо…

– Вставай, мудила! Это тебе не дома водку жрать! – начал педагогическую беседу Саша Боровик.

Куда там! Даже глаза не открываются. Не помер бы только. Минут пятнадцать длилась побудка. Озабоченно посмотрев на часы, Саша сказал начальственным тоном:

– Значит так, бойцы! Мне пора ехать с шефом. Оденьте его, побрить не забудьте, хотя бы той же электробритвой. И потихоньку доставляйте в автобус. На заднем сидении – кто потрезвее, сядете с двух сторон от него, чтобы меньше внимания обращали. Также – в поезде. Имейте ввиду: вагоны там – как у нас в электричке, вместе едем – и президент, и супруга, и вся делегация. Давайте, чтоб без скандала.

Намучились мы, конечно, прилично. Охрана, ясное дело, все усекла, да и как скроешь, если человек – мертвый. Да нет, пожалуй, покруче мертвого будет – тот хоть не возбухает. П.Я. превзошел себя. Особенно в электричке. Глаза продрал свои пьянющие и как заорет:

– Цветков, куда мы едем?

– Да тихо ты, не вопи! Президент в седьмом ряду сидит. В Осаку едем.

– Куда-куда? Странно, блин! На хера нам эта Осака? Слушай, Цвет! Это далеко?

– Ну, не ори же, Ярмыш! Тебе не все равно? Восемьсот километров.

– Ого! Это ж сколько пилить! Я жрать хочу, Цвет! Давай шпроты откроем! У тебя в чемодане, я засек!

Мы ехали в суперскоростном поезде, который несся по монорельсовой дороге со скоростью 350 км в час. Расстояние до Осаки покрывает за три часа. Чистота, надо сказать, везде – стерильная. И душ есть, и парикмахерская, ресторан, само собой. Стюарды в белоснежных фраках выдали нам небольшие продуктовые наборы и по бутылочке пива. Оно пришлось очень кстати. Из-за этого дурака Ярмыша мы так и не успели раздерибанить бар пресс-секретаря, как обычно делали в поездках, и отполироваться пивком. Традиция такая у нас. Сашка Боровик входит в состав делегации, как начальству ему разрешается пользоваться минибаром в номере бесплатно. А там бутылок и мерзавчиков столько – на всех хватит. Ну, и мы под конец собираемся у него для подведения итогов. Из-за Ярмыша минибар в «Нью Отани» уцелел – рассказать кому, не поверят.

Не унимался он и сейчас.

– Цвет! Давай шпроты откроем! Ехать же еще сколько!

Он, идиот, думает, что мы движемся со скоростью поезда «Киев – Москва», который 800 километров преодолевает за ночь.

– Цвет! У меня и саке есть, я вчера бутылку значил, что тебе подарили! И сальцо имеется!

Видали недоноска! Народ оглядывается, в вагоне-то тихо, президент едет. Скорей бы в гостиницу, сложить козла штабелем, чтобы не мешал. Фаина Шумская все время в нашу сторону выразительно посматривает, пальцем у виска крутит. Сказать ей, чтобы в одном месте повертела, что ли? Точно – заложит.

– Слушай, Цветков, давай все же по граммульке саке попробуем.

Это Владлен Мирошниченко, он с другой стороны от Ярмыша сидит, подпирает, чтобы не упал в проход.

– Выпьем и в тамбуре курнем, тем более, что наша смена кончается, ребята подменят. Да и от греха подальше. – Он кивнул головой в сторону П.Я. Тот, кажется, опять спал. Я указал на Ярмыша и отрицательно замотал головой:

– Что ты, ему – ни грамма.

Ну и гадость эта саке! Как самогон разбавленный, тридцатиградусный. Чуть не стошнило.

– Его, говорят, подогретым надо пить, – скривившись, как среда на пятницу, Владлен вытер губы рукавом:

– У тебя покрепче ничего не осталось, Витя?

Вот подхалим! Когда припекло, выпить хочет, сразу: «Витя», а как ничего не надо: «Цвет». Пойло колом в горле стоит непроходимым, противно как! Придется «заначку» достать, с Владом пить, а что делать? Сколько раз слово давал, не связываться с ним, да деваться-то из подводной лодки некуда.

– Поддерживай его крепче, сейчас попытаюсь достать. Смотри, чтоб не грохнулся.

– Может, и закуси какой, Вить, а? Жрать охота. Моя сумка осталась там, впереди, с бутербродами, в столовой утром заначил, да не рассчитал, что с Ярмышем возиться придется. Ну, ничего, заплатит нам, дорого обойдется. Надо же, так оскандалился мужик! Ну, что, Вить?

– Закуски нет никакой. Только бутылка вот одна осталась, водки…

Элька

Забылось, конечно, многое, детали стерлись из памяти, исчезли, боль прошла, как выветрилась в форточку, все равно простить ему не могу. Сколько лет? Учились на втором или третьем курсе, семидесятые годы, самое начало. Значит, больше трех десятков. Во, как! У нее смешная фамилия – Борсученко. Имя – с претензией – Эльвира.

– Можно – Эля, – сказала, протягивая мне прохладную руку лодочкой.

Я не ходок по женской части, а тогда и вообще, считай, опыта никакого. Мы познакомились абитуриентами, в одной группе экзамены вступительные сдавали. Гуляли до полуночи по Пионерскому парку, где сейчас «ярмо дружбы» с Россией поставили, и все асфальтом залили. Какое место испоганили! Там чертово колесо стояло, весь Левый берег, как на ладони, другие аттракционы, называлось «м1стечко розваг», или просто «м1стечко». Персонажи собирались – бездельники и тунеядцы, со всего Киева, их как магнитом сюда притягивало. Никто нигде не работал, многие не учились, дневали и ночевали на лавочках. Все друг друга знали, такая себе сборная солянка, тусовка по-современному.

Домушники – кто по мелочам, полубандиты, шантрапа крещатинская. Несколько барышень, прошедших многое. По тем временам – центровая молодежь. Не занятая работой, многие – и учебой. Кто забредал сюда случайно, так и оставался, компания разрасталась. Спасибо, судьба уберегла, не подсел и шмонать по карманам не стал. Полным ходом трусили приезжих, в основном, из-под Киева – они в парк кататься на колесе приходили, с видовой площадки на Днепр посмотреть, вниз, на Подол. Их называли брезгливо «чертями» и «парижанами». «Слышь, парень, дай двадцать копеек, три дня не ел». Чуть сзади – еще двое таких же. Отдавали беспрекословно, мало ли что! Первый раз и ко мне за двадцать копеек подошли. Хорошо, парень знакомый оказался, за «Большевик» в футбол играл.

– Слышь, Липа, отойди от него, это наш пацан, в футбол играет…

Сюда, в «м1стечко», привел как-то Элю после очередного экзамена. Она носила короткую юбку, когда села нога на ногу, пацаны рты открыли.

– Это твоя компания? Я думала, ты скромнее.

Она мне снилась по ночам. Собственно, с высоты сегодняшних дней, как я понимаю, ничего в ней особенного не было. Что значит, особенного? Что в них, бабах, вообще такого? Может, и хорошо, что тогда все так сложилось. До Эли я не знал женщин. Влюбленность юношеская была, женщин, чтобы по-настоящему – нет. Выклянчил ключи у одноклассника, он тоже здесь ошивался, однокомнатная хата где-то на Водопарке, на последние деньги взяли такси и бутылку красного вина-чернила, уговорил ее поехать. Как ни старался, ничего не получалось. Эля хоть и на год старше, но тоже первый раз девушкой оказалась. Целовались до звона в ушах, а вот дальше, когда в постель легли, я опозорился и очень быстро. Эля ласково гладила по волосам, я лежал, обессиленный, простыня была мокрой и несвежей. От нее плохо попахивало. Так повторялось несколько раз. Пропасть все увеличивалась.

Как-то с приятелем поехали на электричке в лес с компанией девушек из торговли – продавщицами молоденькими. Как оказались с двумя барышнями, уже не вспомнить. Звезды, наверное, в тот день светили в мою сторону. Все получилось легко, играючи, без напряга. Хорошо посидели, выпили – бутылку купили, стаканы взяли взаймы в сельской хате, расстелили газету, девушки сервировали, я аккуратно нарезал сыр и докторскую колбаску, появился дедушка с банкой соленых огурцов – пятьдесят копеек за штуку, не за банку. Когда «развели» девушек, и я поцеловал ту Галку, которая оказалась со мной, а они обе были Галками, почувствовал на ее губах вкус неженского огурчика.

Не ожидал – над чем мы так бились и тужились с Элькой, оказалось довольно легким и нехитрым делом. Конечно, она почти все сделала сама, умело направляла, помогала, и, судя по тому, что мы и потом несколько раз встречались, осталась довольна.

В электричке Галка спала у меня на плече. Приятеля с другой Галкой мы потеряли, да и не очень переживали по этому поводу. Я, чуть отстранившись, рассматривал свою первую женщину. Сейчас, когда она не держала лицо, стало заметно, что успела кое-что повидать в жизни. Оказалась почти на десять лет старше, дважды была замужем, живет с дочкой-первоклашкой, на Чоколовке, в однокомнатной квартире. Я к ней года два наезжал, особенно после студенческих пирушек, пока однажды не застал там ее нового мужа, здорового лба – то ли гандболиста, то ли волейболиста, и он едва не спустил меня с лестницы. Работала продавщицей в антикварном на Ленина, почти рядом с универом, что для меня было очень удобно. Теперь там какой-то кооперативный ресторан.

Возвращаясь тогда, после «тучи», блаженно думал о том, что теперь-то Эльке не отвертеться и, как только представится возможность, я ей докажу. Ведь с ней у меня всерьез, а Галка – что Галка? Всегда доступна, заскакивай в любое время, ничего не требует, бутылку вина купил – и вперед. С ней классно, но только в ее квартире, для домашнего, так сказать, потребления. В театр не возьмешь, и в компанию студенческую – облом. В киношку однажды сходили – к ней нельзя было – так нацеловались, губы потом болели два дня, все синие, низ живота позорно ныл, хорошо, не опозорился в кинотеатре, она руку сразу туда просунула.

С Элькой – по-другому, глянет испытующе, строго своими карими блюдцами, и ты уже замолк. В кинозале не позажимаешься, на халтурные советские фильмы не вытащишь. Подавай Ларису Шепитько, Куросаву, Бергмана или Хуциева – кино кожей чувствует. И не так, как большинство девчонок-школьниц, фото артистов в альбом клеили. Элькину рецензию на фильм Анджея Вайды «Все на продажу» профессор вслух перед курсом зачитывал. Большие задатки, талант у девушки. Слушая умные рассуждения, не верилось, что вечером эта женщина ляжет с тобой в постель.

Да, у нас слишком далеко зашло.

– Кто я теперь? – спрашивает она шепотом, когда мы обессилено лежим и курим после очередной неудачной попытки. – Женщина? Девушка? Ведь крови совсем не было.

От этих разборок я покрываюсь липким потом. Уши горят, как в детстве, когда у тебя день рождения и все больно мнут их руками.

– Может, надо к врачу сходить? – хрипло говорю я. – К женскому. Провериться?

– И что я ему скажу? Что у нас никак не получается? Да и где его взять, врача-то? Не в студенческую же поликлинику идти? Еще в деканат сообщат, из универа исключат… Может, у тебя кто есть, знакомые какие? Ты же киевлянин, Витя.

Нет у меня никого. И быть не может. Я такое слово «гинеколог» впервые от нее услышал.

– Я бы в Кишиневе нашла в два счета…

Она – из Молдавии, там и родители живут.

Сами понимаете, разговор на такие темы не может положительно сказываться на всем том, чем мы занимаемся или пытаемся заняться.

И я, в который раз, обещаю.

Из нашей абитуриентской группы в университет поступило трое – я, сразу после школы, набрав двадцать баллов на четырех экзаменах. Элька – согласно договора по обмену между университетами двух братских республик. Влад Мирошниченко – после «рабфака» – так называлось подготовительное отделение, туда зачисляли членов КПСС, у которых был производственный стаж, или демобилизованных после службы в армии. На первом курсе мы сразу выбились в начальство – Мирошниченко стал парторгом курса, меня избрали комсоргом, Элю – профгруппоргом.

На революционные праздники – 1 мая и 7 ноября – мы отвечали за явку студентов нашего курса на демонстрацию. Нормальные люди спят, а тебе – подниматься чуть свет и пешком пилить (транспорт не работал, улицы перекрыты) в универ, на место сбора колонны. Мы приходили на час раньше, получали в коптерке красного корпуса кумачовые транспаранты, лозунги и портреты членов политбюро, раздавали студентам. Фишка в том, чтобы самому остаться с пустыми руками. Потому заранее опрашивали весь курс и составляли список, бдительно следили, чтобы без уважительной причины никто не сачконул. Такое случилось в нашу самую первую демонстрацию и мне досталось сразу два огромных лозунга. Один пришлось замаскировать в кустах, его какой-то придурочный оттуда утащил, поднялся жуткий скандал, когда обнаружили. Ведь все эти игрушки выдавались под расписку. Так что запросто могли пришить политику, обвинив во вредительстве. Еще бы: лозунг «Слава Ленинскому комсомолу!» сам же комсорг и похитил.

После того случая Влад собрал партбюро и основательно меня пропесочил. Поэтому теперь за три дня до демонстрации я сдавал заявку на лозунги не с потолка – после опроса своих комсомольцев. И никаких выпивок в колонне, до начала демонстрации. Когда же все закончится, и лозунги на длинных строганных палках сданы в каморку, опять же под расписку, люди разойдутся, можно и нам немного расслабиться. Мы, заранее договорившись, шли к кому-нибудь на хату или ехали в общагу на Ломоносова, где устраивали складчину.

И тогда, 7 ноября 1973-го, все было, как обычно. Только Элька взвинченная, впрочем, поначалу это не выглядело слишком заметно. Да и события той вечеринки, если честно, помню избирательно. Зачем я надрался? Мне казалось – под настроение. Гуляли на Коцюбинского, в писательском доме, на квартире Игорька, нашего однокурсника. Его «предки» уехали на дачу в Конча-Заспу. Отец Игоря – Олесь Дупий – известный украинский писатель, его имя часто упоминается в обойме признанных классиков украинской прозы, кропает и пьесы, во Франка идут. В книжном шкафу я заметил более десятка книг, автором которых был Дупий. Пространственно они умещались на одной полке, даже немного свободного места оставалось.

– Видишь, Цвет, – сказал Владлен, – меньше, чем полметра всего-то книг, ерунда по большому счету, зато – какая жизнь! Четырехкомнатная квартира в центре города, дом в Конче, секретарство в Спілці, лауреатство, постоянное место во всех президиумах. Неужели и у нас когда-нибудь так будет?

– И всего-то десяток книжек, – эхом откликнулась Эля.

Стол с закусками отодвинут к стене, поэтому места и без того в просторной комнате – как на стадионе. Танцевали под медленные и грустные мелодии Джо Дассена. Когда я отходил к столу, чтобы присоединиться то к одной, то к другой компании, не желавших терять времени на танцы, Элю несколько раз приглашал Мирошниченко. Они о чем-то тихо разговаривали – ничего особенного, парторг с профгруппоргом – почти производственное совещание. Со стороны хорошо смотрелись – рослый, статный Мирошниченко, бывший сержант-пограничник и тоненькая хрупкая Эльвира, всю жизнь занимавшаяся бальными танцами. Фигурка – мечта, точеная, как пешечка, ноги – вообще, полный отпад. Я изредка бросал на них взгляд – не слишком ли он нарушает дистанцию? И когда замечал, что он долго шепчет ей на ухо, опасно приближаясь, издали грозил ему пальцем. Не наглей, Влад, с чужой чувихой!

Эта красавица – моя девушка, парторг напрасно бьет к ней клинья, и с ним я тоже на дружеской ноге, и нам всем хорошо, иначе и не может быть. А снег идет, и девушки все вокруг такие красивые, а парни – мои друзья, все мужественные и благородные, как герои Ремарка или Хемингуэя, и впереди – вся жизнь! И столько еще будет теплого, солнечного, светлого, и я стану знаменитым писателем, и меня полюбят самые красивые женщины, и толпы поклонников, и все премии будут мои, я узнаю мир, все страны и континенты. У нас с Элей будет дружная и прочная семья, двое детей – дочка и сын, дочка будет такая же красивая, как мама, сын – такой же умный, как его отец. А снег падает и падает, тихо-тихо, по ниточке тонкой скользя, его ласковые хлопья, как белые птицы, садятся мне на руки, на губы, на волосы, а я – памятник. Вы разве не знаете? Меня давно увековечили в бронзе, снежинки падают, и бронза тихо звенит.

Есть такая студенческая поговорка: чем лучше вечером, тем хуже утром. Что-то в этом роде. Уснул я, оказывается, прямо за столом. И не я один. Рядом на полу дремало еще несколько человек. Игорек ведь предупреждал: можно и с ночевкой. Выпив пива прямо из горлышка, пусть и теплого, но такого желанного, посмотрел на часы: половина четвертого! Утра, судя по всему, так как темно. Куда же все подевались – Игорь, Влад, Эля? Самое главное – Эля! Она ведь с Мирошниченко вчера весь вечер танцевала! Ведь что ей делать оставалось, если ты бухал, как последний жлоб?

Поднялся из-за стола, чуть не рухнул на кого-то внизу.

– Цвет, ты успокоишься сегодня или нет, а то я тебя успокою!

– Тише ты, обалдуй царя небесного! Не видишь, люди спят!

Стараясь ступать как можно неслышней, вышел в коридор. В туалете горел свет. Может, там кто-то застрял? Осторожненько нажал на дверь. Никого, слава Богу! Повезло! И в ванной свет. Понятненько, богатые люди, что им лишние копейки за электроэнергию, пусть нагорает себе. Вот у немцев, говорят… Чья-то расческа на полочке у зеркала. Точь в точь, как у Эли моей. Так… Означает ли это, что она где-то здесь? Может, таким странным образом подает мне сигнал? Ну да, не могла же без меня уйти? Попросила, наверное, Игоря постелить ей где-нибудь, пока я просплюсь, ждет меня, девочка моя.

Какая-то дверь – осторожненько нажимаю: так, Игорек спит в обнимку со своей девушкой, школьная подруга, вечером знакомил. Еще одна дверь – квартира, как у нас, распашонкой, только одна комната лишняя. Здесь-то я их и увидел, голубков. Даже простыней не успели накрыться, ее голова у него на груди, курят, в чем мать родила. Влад попытался вскочить, она его удержала, обняв за плечо:

– Не надо, Владик, я ему потом сама все объясню.

И мне:

– Витя, закрой, пожалуйста, дверь, утром поговорим.

Психика молодая, неустойчивая. Потом, несколько раз в жизни, на мою долю выпадали подобные удары и похлеще бывало. Но тот, первый, саднит до сих пор. Наверное, потому, думаю я, что был совершенно не готов, то есть, абсолютно не защищен, открыт, подставился. Главное – думал, среди друзей такое не принято. За что и получил.

Носился в горячке по промозглому, предрассветному Киеву, транспорт не ходил, на такси денег нет, холодрыга, какая бывает в начале ноября – ветер со всей дури гнал огромные свинцовые тучи – то ли дождь, то ли крупа с неба валит. В каком-то парадном, на Свердлова, отлеживался под лестницей, проваливаясь в забытье, то ли кошмарных видений, то ли галюников, то ли снов таких бешеных, как собак. Утром вскочил, разбуженный первыми проснувшимися жильцами, переступившими брезгливо мое беспомощное тело, услышав в свой адрес злобные матюги. А ведь самый центр города, здесь киевская интеллигенция проживает, на самом деле – чертятник, хуже задрипанного села.

После осенних каникул профгрупорг Эльвира Борсученко пересела от меня, комсорга курса, к парторгу Владлену Мирошниченко. Это дало богатую пищу местным острословам, которые сразу же констатировали: «Элька легла на повышение». А что? Некислая, скажу вам, шутка, заголовок в стиле продвинутых газет.

С тех пор их всюду видели только вместе – отличницу Борсученко, чьи курсовые работы печатались в научных вестниках и альманахах, и бывшего сержанта-пограничника, парторга и члена факультетского бюро Владлена Мирошниченко. Все тепло улыбались им вслед и завидовали белой завистью, – какая великолепная пара! С ними не разговаривал. С Элей это удавалось сравнительно легко, мы просто не замечали друг друга и проходили мимо, как будто нас разделяла стеклянная стена. С Мирошниченко сталкивала общественная работа, комсомол, как известно, первый помощник и надежный резерв партии. Но и из этого положения выход вскоре нашелся – партбюро решило закрепить одного из своих членов ответственным за работу с комсомолом. Им, на мое счастье, стал Миша Громов, который все прекрасно понимал, не лез в душу и добровольно взял на себя роль посредника.

Болтали, что им даже комнату в общаге выделили на двоих, не сразу, а на четвертом, по-моему, курсе. Впрочем, тогда это меня интересовало много меньше, поскольку своих забот полно, да и время лечит. Не думаю, что на такое нарушение пошли бы наши держиморды, в общежитии царили драконовские порядки. Тем более, что они не были официально зарегистрированными. А для шушеры, что держала общежитие, без бумажки – ты никто. Поэтому Эльвира с Владом могли спать в одной постели только до двадцати трех часов, после – расходиться по своим комнатам.

Пятый курс налетел ураганом – госэкзамены, диплом, выпускные… На носу – распределение. Все чаще слышался недоуменный шепот, сопровождавший их приближение: «Почему не женятся, тянут, им же вместе надо…». Я же в то время пил вино и вел богемную жизнь, до своих проблем дела не было, что о чужих говорить.

Пришло время решать. Оба не имели постоянной прописки в Киеве, порядки строгие, снисхождения никому не делалось. Кто без прописки – государство направляло как молодых специалистов на три года в те места, откуда их рекомендовали на учебу. То есть, Эльке предстояло вернуться в родную Молдавию, чего она очень не хотела. Чтобы зацепиться в столице, надо выходить замуж за киевлянина. Мирошниченко же прописки постоянной не имел, ему светила районная газета в одной из областей Украины – на выбор. Чтобы остаться в Киеве, надо опять таки, жениться на прописке, поступить в аспирантуру или попасть в редакцию солидной республиканской газеты, где в тебе очень бы нуждались.

Из всех вариантов Мирошниченко остановился на аспирантуре. Вакантных мест там не было, предстояло «выбить» единицу в ректорате за счет другого факультета. Дело почти гиблое: кто же свое отдаст, но для партбюро факультета, бессменным членом которого он являлся с самого первого курса, ничего невозможного нет. Ясно, что при любом раскладе женитьба не входила в ближайшие планы Владлена. Но Эльвира забеременела, надо сказать, очень не ко времени, и к защите диплома всем без справки все видно. Потом говорили, что в это дело вмешалось опять таки партбюро, вызывали Владлена, произошел крутой разговор, чуть ли не обязали жениться. Может, и так. Я-то о всех событиях узнавал едва ли не последним, поскольку заскакивал в деканат практически только в день экзаменов и зачетов. Но, допускаю, партбюро свое слово сказало. Итак, на курсе готовились к свадьбе. Собственно, никакой сенсации – «молодые» встречались чуть ли не с первого курса, а теперь, когда Элька к тому же ходила беременная…

Дальше события развивались примерно так (опять же по рассказам). В день свадьбы Владлен не нашел ничего лучшего, чем не прийти в ЗАГС. Напрасно невеста в фате, многочисленные родственники и приезжие из Молдавии, однокурсники торчали не один час у здания Голосеевского ЗАГСА – по месту временной прописки «молодых». Не выдержав такого позора, невеста бросилась к проходящему такси, отбыла в неизвестном направлении и пропала. Никаких мобильных телефонов тогда не существовало и в помине, выходной день, в отделении милиции – один дежурный, который заявление брать отказывался, мотивируя отсутствием веских причин. Другая группа тем временем прочесывала улицу Ломоносова и окрестности, обшарила все углы в общежитии, перешли в соседнее.

Здесь и обнаружили труп студентки-выпускницы Эльвиры Борсученко, покончившей с собой «путем повешения на чердаке общежития № 5 по ул. Ломоносова г. Киева» (так в милицейском протоколе). В фате и свадебном наряде.

Провожали Элю всем курсом, родители забрали тело в Кишинев. Наши сопровождали, я тоже ездил – раз парторг не может, значит, надо, чтобы комсорг присутствовал. Что касается Владлена, то его долго таскали по ментовкам и прокуратурам, в конце концов закрыли до суда. На допросах он все отрицал, говорил, что ни о какой свадьбе именно в этот день знать не знал. Конечно, разговор у них с покойной заходил не раз, но решили подождать до осени, чтобы уже после распределения, ведь не решен вопрос с его аспирантурой. Между тем, все распределились, защитили дипломы, уехали из Киева, а те, кто остался, по-видимому, не шибко интересовались, тем более что человек сидит в СИЗО в ожидании суда.

Суда-то как раз и не было, резина тянулась очень долго, пока, наконец, Владлена не выпустили на свободу. Он сразу же уехал в Одессу, о чем мы узнали много лет спустя, завербовался там комиссаром на какое-то «долгоиграющее» судно и отбыл в плавание на несколько лет. Оказывается, можно и там стенгазету выпускать. В университете восстановился задним числом, заочно, так что диплом защитил лет через пять после нас, тихой сапой, об этом, по-моему, никто из наших и не знал.

«Всплыл» же Владлен в Киевском горкоме партии – заведующим сектором прессы. Почти каждого второго из способных журналистов заманивали на партийную работу. Но любой вам скажет: та мясорубка не для творческого человека. Туда, если шли толковые ребята, то только ради карьеры или чтобы получить квартиру. Владлен по тем временам убил двух зайцев сразу – и прописку, наконец, получил, и шикарную квартиру. Довольно быстро зашагал по карьерной лестнице, через какое-то время стал заместителем заведующего отделом, успел поработать в ЦК КПУ, откуда и был рекомендован главным редактором «Слова». Эту главу его биографии многие знают из газет и предвыборных листовок, когда баллотировался в депутаты Верховной Рады. Да и сейчас – первый заместитель министра, человек публичный, с телеэкрана не сходит, что называется, у всех на виду. А вот обо всей, как он говорит, лирике – Эльвире, неудавшейся женитьбе, позорном бегстве на флот и т. д. – мало кто знает и помнит. Разве что мы, его однокурсники. Наверное, поэтому он за нас с Мишей Громовым держится, дружбу пытается крепить, в самолете недавно выставился – для Влада не характерно. Никак, что-то замышляет, что-то ему от нас понадобится в скором времени. В своем стиле плетет очередную интригу? Может, с Мишкой посоветоваться? Да он не шибко на такие разговоры ведется.

Котляр, он же Крячко

Михаил Громов мучился бессонницей в одноместном номере пятизвездочной гостиницы в японской Осаке. Раньше, когда был молодым, в те же студенческие годы, на сон никогда не жаловался. Случалось, засыпал и в вагонах метро, и в электричках, и в автобусах. Зато отсыпался в поездах! Когда-то возвращаясь из стройотряда в Кустанае, проспал двое суток, проснулся – шесть вечера, харьковский вокзал, незнакомый перрон, стоит поезд. И так хорошо – голова свежая, отдохнувшая, столько сил, бодрости, энергии! Потом, правда, с незнакомыми ребятами в зеленых стройотрядовских куртках, всю ночь под гитару пели, вина ящик через окно на каком-то полустанке купили. Прощай, «сухой закон», целина кончилась! Дешевый студенческий «биомицин», «БIле мIцне». Миша по приезде статью продиктовал в студенческую газету «Полустанок на обратном пути» – о стройотрядовской романтике, кострах, ребятах, их работе, мыслях о будущем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Так на студенческом жаргоне называли улицу Ломоносова, где студенческий городок университета.

Вернуться