Владимир Кулеба
Жили-были «Дед» и «Баба»

«Защити нас, ЦК и Лубянка,

Больше некому нас защитить!»

Станислав Куняев

Валя и Ваня

А как дружно они жили! Пришли на работу в отдел транспорта ЦК Компартии Украины почти в одно время, помогали друг другу постигать азы непростой и очень специфичной аппаратной науки. Специфика – хорошо, но гораздо важнее – оставаться человеком: не подличать, не подставлять, не закладывать друг друга. Наоборот – страховать, выручать, когда надо – плечо подставить. Жизнь в аппарате – не сахар, одна из немногих отдушин – постоянно чувствовать, что рядом, в одной комнате – порядочный человек. Тогда можешь смело считать: тебе повезло! Они считали, им обоим повезло! Могла ведь судьба и по-другому распорядиться. А так – и в шахматы в обеденный перерыв, и семьями в отпуск в дом отдыха в Гантиади, в солнечную Абхазию, Страну Души.

Отдохнули, что ты! Катранов ловили, перед ужином накрывали на летней кухоньке, весь дом отдыха сходился на посиделки при луне. Винцо местное в селе у знакомого дедушки Чавчавадзе брали, а то и чачу, помидорчики сладенькие, душистый перчик, киндзу, лаваш горячий, только что из жаровни, персики, виноград – красота, в самом деле – Страна Души! Все вместе, с детьми, ездили на озеро Рица, в черных бурках, верхом на лошадях, перепоясанные патронами, как в кино, фотографировались на перевале. Шашлык кавказский в ресторане «Поплавок», почти на воде, на самом озере, руку только протяни – вода. Холодная, правда, восемь градусов, не покупаешься.

Приехали в сентябрьский Киев – неуютно: дожди, ветер задувает, гонит по улицам пожелтевшие осенние листья. А они – черные, отдохнувшие, люди на улицах оглядываются, головами качают. Впечатлений на целый год. Повезло, что говорить. Да каждый, кто тянул нудную чиновничью лямку, скажет вам, как нелегко подгадать отдых вместе, в одно время, когда в одном отделе и должен подменять коллегу.

И квартиры в новеньком цэковском доме, на Чкалова, получили одновременно, жалели только, что оказались на разных этажах. Переезжали зато вместе, сначала Валентина в одну из суббот перевезли, а после, через неделю – Ивана. Специально подгадали, чтобы два раза погулять. Могли б ведь, если честно, и за один раз управиться. Хоромы достались шикарные – большие, просторные, с улучшенной планировкой, балконы в каждой комнате, на кухне – застекленная лоджия! Жены не могли нарадоваться, даже поплакали немного. Четырехкомнатная – Валентину, у него дочка уже замужняя, две семьи получается, и трехкомнатная – Ивану, его малая в девятый класс тогда ходила.

В совминовских и цэковских домах, известное дело, после вселения не надо заниматься ремонтом: все вылизано, подогнано, выскоблено набело. И старая мебель на фоне светлых стен с образцово-показательной, хоть на выставку, побелкой, конечно же, не смотрелась. Жены дружно решили эту рухлядь в новый дом не брать. Так что, им – новые хлопоты.

И здесь повезло: Иван, еще по работе в Киевском горкоме партии, был вхож к самому директору «Киевмебели» Николаю Пристайко. Тогда – не то, что сейчас – нашлись бы только деньги, пойди и купи, что хочешь. Одна фирма на весь Киев, туда весь город на поклон к директору ездит.

Делать нечего, и они, предварительно созвонившись, поехали на базу – на самую окраину, на выселки, в конце Оболони. Конечно, не с пустыми руками – взяли литр финской водки, в своем буфете – разных дефицитов типа карбоната, корейки, копченостей, каких давно в обычных магазинах не было. Николай оказался своим в доску мужиком, и они договорились, что через неделю сюда приедут их жены, которым покажут образцы мебели и помогут выбрать. В то время, кто помнит, чтобы приобрести в магазине элементарную софу – желающие записывались в очередь, два года каждую неделю ходили отмечаться, да и то не всегда добивались положительного результата. А пропустил хоть раз свою очередь, не пришел на перекличку – привет! Так что мебель и все прочее для новых квартир – доставали совместно.

По вечерам ходили друг к другу на чай или поужинать, а то и стаканчик вина пропустить. Теперь, вспоминая те блаженной памяти времена, спрашиваешь себя: да неужели и вправду такое могло быть? Вот так, запросто, в тапочках и халатах шныряли по нескольку раз то в одну, то в другую квартиру? По утрам ребром монеты или ножиком стучали по трубе легонько, чтобы соседи не ругались, хоть и свои все, с одной работы – тем более неудобно. Такой условный сигнал: выходим, мол, встречаемся на улице.

Их дом, как и многие цэковские, расположен территориально почти в центре, но очень неудачно – в глубокой яме перед площадью Победы. На редкость неудобно в любую сторону добираться. И транспорта общественного никакого – чеши под гору пешкодралом! Может, когда выбирали площадку под строительство, рассчитывали, что все на машинах будут ездить – на служебных или личных. Тогда тех, кто имел в личном пользовании автомобиль, пренебрежительно называли «частниками». В их доме на все 320 квартир – три или четыре авто, из них две – с инвалидным приводом. Правом вызова служебной «Волги» пользовались, начиная с заместителя заведующего отделом. Дом же на Чкалова заселили преимущественно инструкторы и заведующие секторами.

Так что другой альтернативы, как любил говорить их новый генсек М. С. Горбачев, не было. Приходилось добираться пешком. Из общественного транспорта в их микрорайоне курсировал только 71-й автобус – очень редко и по неудобному маршруту, с остановками у каждого столба. А ведь стратеги из строительного управления ЦК могли запросто выбрать любую площадку в Киеве, никакой райисполком перечить бы не стал – зачем связываться, себе дороже! Иван и Валентин часто обсуждали эту проблему, особенно по пути домой, да еще в ненастную погоду, каждый раз теряя по сорок минут времени. Валентин как-то высказал, что делается так специально – вроде бы и на общих основаниях дом стоит, и не каждый его увидит – в глаза не бросается, чтобы лишних разговоров о якобы имеющихся привилегиях для партработников, номенклатуры, не возникало. Оно, может, и так, только очень уж помпезно выглядела их 16 этажная нарядная башня на фоне старых, поистрепавшихся, давно не ремонтировавшихся фасадов рядом стоящих кирпичных «сталинок» и «хрущевок».

Потом, много позже, поняли: все, что входило в компетенцию управления делами ЦК – всемогущей и бесконтрольной организации-монстра, которая полностью и целиком к тому времени разложилась, – делалось халтурно, бардачно, лишь бы с глаз долой да из сердца вон. Садился в казенную «Волгу» с форсированным двигателем какой-нибудь начальник – и через пять-десять минут на месте. Площадку одним глазом окинет: хорошее, вроде бы, местечко, сколько мы сюда от Крещатика добирались, пять минут? Чего еще надо? Утверждаем! Люди о таком всю жизнь мечтают! А что кто-то мучиться будет, и в снег и в дождь, проклиная этого начальника – так это уже его проблемы. Нам наплевать и забыть – нас оно не касается.

Итак, сначала до Ярославового Вала, потом спуститься по Свердлова, вверх – через Пассаж, здесь в молочном, на Заньковецкой, обязательно выпить кофе. Своеобразный ритуал, традиция, для этого и выходили раньше на десять минут. Надоедал только беспорядочный наплыв полусонных студентов консерватории, толкающихся здесь с утра до вечера, за ними не протолпиться, все друг друга пропускают вперед, да по три – четыре двойных половинки каждый заказывает. Люди на работу опаздывают, а эти бездельники с немытыми волосами и в грязных штанах никак не проснутся!

Ну, и дальше – мимо театра имени Франко, по примитивной деревянной лестнице, которую они в шутку называют венецианской, – на родную Орджоникидзе[1]. Обойдем знаменитый дом «с химерами» архитектора Городецкого – и прямиком в так называемое «белое здание» ЦК, где размещаются отраслевые отделы.

И со зданием им повезло как! В их «белом» – вольготно себя чувствуешь. Не то, что в «сером», главном, где кабинеты всех секретарей, самого Щербицкого В. В. Здесь же – ведущие отделы: общий, пропаганды, организационный. Короче, одно начальство, которому лучше на глаза не попадаться. Одно начальство! И сидит оно там до восьми вечера минимум, так что подчиненные тоже раньше не могут уйти. Руководство сидит, так и ты должен бдеть, а вдруг – понадобишься! Даже если делать вообще нечего, все равно брюками пол подметаешь.

А каждое утро, без пятнадцати девять, не позже, но можно и раньше, – снова в мясорубку. Мужики в главном, сером здании, на одном энтузиазме держатся, и завидуют, наблюдая из окон, как из «белого дома» народ, сразу после шести вечера, тоненькими ручейками журчит в сторону города или цэковского буфета. Вечерами течение такого ручейка не то, что по утрам – смотреть не на что. В раннюю пору – размашистым бодрым шагом, неся в руках пиджаки, если летом, широко и уверенно движется толпа, так что сверху представляется, будто плывет большое розово-голубое марево. За несколько метров пиджаки дружно надеваются, волна разбивается о порог, новая немедленно набегает ей вслед. И так все пятнадцать минут до начала рабочего дня. Ровно в девять – сколько не выглядывай в окно: ни одного человечка, только стук слышится каблучков какой-нибудь припоздавшей секретарши – проспала, или транспорт подвел.

Что-то в этом есть оптимистичное, когда ощущаешь себя частицей единого организма, машины, все детали которой работают четко, дружно, как часы. И не какого-то там периферийного, второразрядного, а самого главного и властного в республике! Недаром на каждом собрании и совещании постоянно твердят: в аппарат ЦК отбирают лучших из лучших, самых достойных и подготовленных, трижды проверенных и просвеченных насквозь, до десятого колена включительно! Напоминают не для красного словца, а чтобы чувствовали колоссальную ответственность за свою работу и поведение в быту, за престиж организации, которую доверено представлять, и чтобы никогда не забывали о высокой чести, оказанной им партией.

Как могли, оправдывали высокое доверие, справедливо считая, что им повезло в жизни. С Иваном Бабенко часто на досуге рассуждали, как все чудесным образом совпало. Интересная, престижная работа, хорошая зарплата, какие-никакие льготы связи, и коллектив подобрался что надо! У других – одна из перечисленных составляющих в наличии – уже праздник, жуткое везение. А у них с Иваном – надо же – все совпало и сошлось счастливо!

Примерно так когда-то думал и чувствовал Валентин Дидух, «Дед», как его называли в аппарате ЦК, только с тех пор много воды утекло. И сейчас, почти бегом спускаясь по черной лестнице, желал только одного: чтобы не встретиться в лифте со своим другом и сослуживцем Иваном Бабенко, с которым они сидели в одном кабинете и так любили когда-то ходить вместе на службу. И хотя через час они обязательно сядут друг против друга на четвертом этаже «белого» здания ЦК, но пусть это произойдет через час. А лучшее время до начала работы, сегодня, по крайней мере, Валентин проведет один, без Ивана.

Нет, не ссорились, не скандалили, тем более, не интриговали, иногда все еще закрывались на обеденный блиц и занимали друг другу очередь в лавке на хозяйственном дворе, где инструктор имел право за свои кровные два раза в неделю купить кусок свинины чуть дешевле, чем в обычном магазине. То есть, внешне все оставалось по-прежнему и, как всегда, коллеги шутили, указывая на таблички: смотри, действительно – «Жили-были Дед и Баба». Так обыгрывались их фамилии – Бабенко и Дидух. Банальная шутка, местный фольклор, поначалу льстило, теперь же Валентина, например, раздражало. Тем более, что их кабинет знал каждый в аппарате и часто можно услышать: «Поднимешься на четвертый этаж, мимо кабинета Деда с Бабой, первый поворот направо…»

Сегодня, кажется, пронесло: во дворе – никого, и с лифтом разминулся удачно. Дожился: огородами из родного дома приходится пробираться. И когда это началось? Еще в прошлом году выходили вместе, обсуждали, куда детей из чернобыльского Киева на лето отправлять. Потом, постепенно, накапливалась нервозность, раздражала неспособность по-современному, по-перестроечному мыслить. Впервые проявилось, пожалуй, когда в Киев приехал Горбачев вместе с Раисой Максимовной. Иван – сидим к тому же рядом в столовой – зло бросил в ожидании традиционного овощного супа:

– А за какие деньги он жену за собой таскает? Ты ведь, когда в командировку едешь, супругу не возишь за партийный кошт?

Обычно отмалчивавшийся сосед по столу Игорь Филиппенко, член партийной комиссии ЦК, карающего органа – их, «народных мстителей», которого все побаивались, поддержал Ивана:

– Командировку ей выписывают в Общем отделе ЦК КПСС, суточные – по высшему разряду, проездные – не то, что тебе, – в купейном вагоне. Канцелярия наша ей печати штамповала, оттуда и знаю.

– Эти, курва, наработают! – громко, на всю столовую выругался Иван своим «трубным», глухим басом. На них зашикали.

Валентин тогда к Горбачеву присматривался, он ему импонировал. И то сказать, после старческого маразма Брежнева, Андропова и Черненко любой нормальный, адекватный человек гением покажется. Даже то, как Горбачев передвигается, чисто внешне – жестикулирует, разговаривает, раскованно себя держит. Да что – по часу говорит человек без бумажки! А раньше ведь как шутили: Брежнев питается от батареек, а Черненко – от сети, из кабинета выйти не может, провода не хватает. И то сказать – под кабинет ему палату больничную переоборудовали, оттуда и управлял страной. Да кто там управлял? Несчастье! Кому, скажите, приятно, когда тобой, да что тобой, – огромной страной и партией руководят законсервированные старцы, мозги у которых давно усохли! Стыдоба, весь мир насмехается!

«Ну, не понимаешь ты, – грустно думал Валентин, – не дано тебе понять, что в Европе, да и во всем мире, супруга лидера государства – первая леди – не кукомой дома сидит, а участвует в общественной жизни, как в Англии или Штатах. Селюк ты, как был, примитив…»

Самое удивительное, что многие в аппарате считали так же. По ЦК ходили упорные слухи, что Щербицкий в упор не воспринимает молодого генсека, а тот затаил злобу, но никак не может сковырнуть, силенок не хватает, кишка тонка.

– Говорят, она в кабинете В.В. и политбюро проводила, – вставил кто-то.

Это заявление встретили дружным хохотом, все знали отношение их патрона к слабой половине. Да он и на дух не переносил, чтобы к нему на доклад бабы ходили. И для Валентины Шевченко – землячки из Днепропетровска, которую знал много десятилетий, долго и мучительно делалось исключение, прежде чем ввести в политбюро. И если бы Москва с новыми веяниями не вмешалась, не настояла то, не известно, чем бы все закончилось.

– Ты-то как сам считаешь?

– Думаю, хорошо, что Валентина Семеновна у нас есть, она и займет гостью, – дипломатично, как ему показалось, ответил Валентин.

Этот разговор происходил как раз в день начала визита нового Генсека в Киев. Валентин решил не вступать в спор: зачем зря пикироваться, разве таким долдонам что докажешь? Себе во вред только. Тем более, и самому многое не ясно, хотелось бы, конечно, чтобы все постепенно менялось, да кто его знает, куда повернет. После смерти Сталина – сколько шуму: тело из мавзолея вынесли, да все на круги своя со временем вернулось, успокоилось. Как они шутили между собой: культа нет, но служители остались.

Тогда, в столовой, тот разговор, первая, по сути, сшибка, столкновение мнений – многое предопределил. И то, что он, Валентин, сразу отказался, не захотел поддержать общепринятую линию, преобладавшую в аппарате, пусть и смолчал, но остался при своем – свидетельствовало о робкой, неосознанной до конца попытке иметь собственную позицию. В дальнейшем, он так считал, оно и помогло выработать линию поведения. А именно: ни с кем и ни в какие споры не вступать, отделываться общими фразами, шутками, репликами типа – ты же сам видишь, то ли еще будет, ни в какие ворота не лезет и пр.

Сам же по утрам, оглядываясь, бегал в дальний от дома киоск, чтобы не встретить кого-нибудь из знакомых, за свежими «Московскими новостями», старался не пропустить ни одного номера «Огонька» и «Нового мира». Читать подпольную, как он называл, прессу приходилось украдкой от Ивана, в основном, дома, по вечерам. Тем более, «Новый мир» осиливал с трудом – тяжело давался, все-таки чувствовалась нехватка подготовки. Да и память неприспособленна для такого рода нагрузок. Завел себе специальную тетрадь, две папки унес с работы домой, куда статьи из периодики подшивал, фломастером подчеркивал главные мысли, делал пометки на полях. Впервые, может быть, так остро почувствовал нехватку образование.

И то сказать – в Институте Гражданской Авиации, который окончил исключительно ценой морально-волевых усилий, постиг в совершенстве два курса: науку преферанса и любви. Девушкам он нравился, как говорила одна из его верных боевых подружек, изначально и до конца. Да и как пройти мимо смуглолицего брюнета, ростом за сто восемьдесят, всегда аккуратно причесанного и одетого, вежливого, внимательного, не нахала, больше молчуна, чем заводилу компании!

– Тебе, – наставляла она, – ничего не надо говорить и обещать. Молча смотри, глаза только пошире открывай, и все девушки – твои.

Кто-кто, а уж она знала в любви толк! И сколько раз Валентин с благодарностью вспоминал ту науку, когда, действительно, иногда, не сказав ни слова, он без труда уговаривал в постель очередную красавицу. Мужики на курсе относились весьма сдержанно, если не сказать, настороженно, считали везунчиком, несерьезным человеком, с которым дружбу водить опасно. Скажите, кому понравится рядом субъект, на которого женщины сами вешаются?! А он, полагая, что так и должно, меняет их через два дня на третий. Согласитесь, терпеть такого типа – по меньшей мере, неразумно.

Валентин свыкся, давно не испытывал угрызений совести, количество побед зашкалило мыслимые пределы и, если сказать правду, поднадоело. Он, как мог, сторонился, волынил, особенно первые после женитьбы годы, но окончательно завязать с интрижками на стороне так и не сумел. Как-то стал замечать, что и уже не может без разнообразия, тянет каждый раз на новенькое приключение. Постепенно двойная жизнь вошла в норму, и он ее воспринимал как неизбежное, хоть и несколько обременительное, занятие.

Более того, все эти штучки-дрючки – недосказанность, многозначительная задумчивость, а то и просто откровенная ложь, но без злого умысла, манипуляции с голосом и глазами, тяжелые вздохи – настолько вошли в привычку, что он и с мужиками на работе, да и просто в общении, охотно пользовался. Сначала – бессознательно, а потом – откровенно преследуя свои цели. Не то, чтобы лгал из корысти, часто и непринужденно импровизировал, немного придумывал, чуть-чуть выдумывал, но также, как и с женщинами, никогда не раскрывался до конца. В аппаратной работе, где процветали наушничество, интриги, нашептывание и натравливание друг на друга, эти качества оказались весьма кстати.

Валентин настолько свыкся с двойной жизнью, что не представлял, как можно иначе, все проходило будто невзначай, само собой и без усилий с его стороны. Когда началась вся эта свистопляска – Горбачев, перестройка, новое мышление, гласность – выплеснулось столько чернухи и злобы, что лучше и самое правильное было, как ему казалось, затаиться, пусть даже на время, пока. Свое мнение высказывал только по необходимости, отделывался общими фразами из передовиц «Правды», то есть, не выскакивал и не светился без крайней надобности. Тем более, когда вокруг царил невообразимый хаос и газета «Правда» (!) то и дело запускала шарады – понять ничего нельзя. Сегодня – одно, завтра – почти противоположное. А как же по-другому? Орган колебался на ветру перемен вместе с партией. С той же амплитудой, с той же робостью и неустойчивостью.

Иван, нафаршированный догмами в лучших традициях политпросвета для домохозяек, читая и почитАя только «Правду», доводил себя порою до истерики, когда сталкивался с явными противоречиями. Вот и сегодня, когда Валентин вошел, Бабенко находился уже на месте. Это легко угадывалось по огромному облаку сизого ядреного дыма папирос «Беломорканал», которые на весь ЦК курил только он. Валентин сразу увидел небрежно отброшенную в сторону газету с огромными вопросительными знаками красным карандашом, что означало новый тур их бесплодной и, главное, никому не нужной дискуссии. К счастью, зазвонил телефон, Иван снял трубку.

– Любовь Ивановна, – забубнил он хриплым прокуренным голосом, – Любовь Ивановна, мать вашу ети, я у вас, бл…, последний раз спрашиваю, ети-ети, когда будет сводка, так-перетак, вы не играйтесь с огнем, бл…, Любовь Ивановна! Вы что, бл…, меня завтраками кормите, ети-ети в печень, вы с ЦК партии в игрушки, мать вашу, играть вздумали, я вам, бл…, последний раз, ети, докладную, бля…, накатаю на вас!

Любой нормальный человек, услышав такую тираду, а орал Иван Бабенко аж слышно на третьем этаже, мог подумать, что он, по крайней мере, попал не в то учреждение, ибо не должны в цитадели всех коммунистических штабов так кричать и выражаться. На самом деле, это был стиль работы куратора железнодорожного транспорта ЦК Ивана Бабенко. Прежде, чем внедриться в «белое» здание на улице Орджоникидзе, не один год отдал производству, вышел и пробился из самой гущи масс. Начинал со знаменитого пролетарскими традициями железнодорожного депо Киев-Пассажирский. В этом трудовом коллективе его и воспитали, здесь он долгое время возглавлял парторганизацию. И хоть потом прошел и райком, и горком партии, трудовая закалка въелась намертво.

Его манеру – разговаривать (мат через слово), беспрестанно курить (крепкие папиросы) знало и начальство, и все, кто с ним общался по работе, в данном случае – Любовь Ивановна из Министерства транспорта. И не то, чтобы прощали, просто не обращали внимания, привыкли, тем более что сам по себе Бабенко был, в принципе, нормальным мужиком. А со словами, которые у него служили связками между другими словами, он упорно и каждодневно боролся, глотая их окончания, так что разобрать что-либо из его словесных тирад не представлялось возможным.

И подумать только: низкорослый такой крепыш, с вьющимися когда-то волосами, теперь – одни залысины – и такой густой, как из трубы, голос. К нему снисходительно относились и в Зализничном райкоме комсомола, где он был заведующим, а потом и секретарем по рабочей молодежи, и позже, в горкоме, и в партийных органах, называя вечным инструктором.

– Валя, – заорал он, едва положив трубку, – ну где же ты утром был, я тебя ждал до четверти девятого! Ты только посмотри, что газета наша пишет! Неужели Горбатый их так прихватил? – протянул полосу, подчеркнутую красным карандашом.

«Вот как раз делать нечего, как тебя ждать, киоскерша знакомая оставила «Огонек» свежий и «Московские новости», если не выкупишь – оторвут с руками. Теперь в обед бы от тебя оторваться, Коля Воробей из отдела пропаганды обещал листок из «Саюдиса» дать почитать – о пакте Молотова-Риббентропа. После этого дурдома – какое счастье побыть одному, пройтись, подумать, поразмыслить о прочитанном и услышанном. Ты же со своим нытьем про то, как компартию зажимают, все настроение испортит!»

А вслух сказал:

– Да ты бы наши газеты посмотрел, молодежные, например. «Козу» или «МУ»[2]. Одна ведет дискуссию про цвет флага, другая – интервью с Черноволом печатает.

– Придурки, бля, во всю голову, на фиг, да ты читай, – Иван, как всегда, не слышал собеседника.

«Правда» критиковала один из горкомов партии в Одесской области за то, что молодому священнику, отцу Дионисию, не разрешили справить молебен при захоронении обнаруженных местными комсомольцами могил солдат, погибших во время войны.

– Ну что, блин, понял, как партийные кадры своя же родная газета по мордасам хлещет! Еще Ленин говорил, насколько вредно заигрывание с Боженькой. Я вот что не пойму, Валя. Горбач, ети его в душу, раз семь уже собирал главных редакторов, выволочку им, козлам, устраивал, с наших партийных позиций, на день-два успокаиваются, а потом – опять пуще прежнего. Вот скажи, как такое может быть?

– И все это льется потоком, – на всякий случай поддакнул Валя. Снова зазвонил телефон Ивана, но уже другой – домофон, «матюгальник», как они его называли между собой. Прямая связь с заведующим отделом. Бабенко среагировал в стиле, которому позавидовал бы прославленный вратарь киевских динамовцев Евгений Рудаков.

– Алло! Слушаю Феликс Петрович! Хорошо, буду тише, записываю…

«Утренняя разминка», – догадался Валентин.

Иван Бабенко курировал железнодорожный транспорт, и львиная доля его рабочего времени уходила на обеспечение билетами всех, кто к нему обращался. Для этого в ЦК имелась своя касса, и известная всему аппарату Наталья по запискам Ивана обилечивала едва ли не пол-Киева. Система такая потому, что в кассах вокзала билетов днем с огнем не найти, раз и насегда проданы, причем, на все направления и поезда, на любые дни. Зато спекулянтам – раздолье!

А как же инструкторам, к примеру, в командировки ездить? А в отпуск? А если хороший знакомый или родственник обратится с просьбой помочь? Да что там инструктора! А если кто – из управления делами, а вдруг начальству билеты понадобятся? Оно-то, начальство, как раз все прекрасно понимало, но старательно делало вид, что ничего не замечает и не ведает о том, что творится в их цэковской кассе, куда уходит бронь. Однажды на партсобрании аппарата как-то неожиданно всплыла нежелательная тема, все затаились.

– Билеты? Какие билеты? Вы что там, спекулируете билетами? Партком, немедленно разобраться и доложить!

Тем не менее, каждый следующий день для Ивана начинался, как и всегда, сбором заявок. Так как и у членов политбюро, и у секретарей, заведующих отделами, не говоря уже про прочих, рангом пониже, – целые толпы родственников, которые, особенно в летнее время, куда-то бесконечно перемещаются в поездах с купейными и спальными вагонами.

Хорошо, Валентин, курирующий авиатранспорт, сообразил, как соскочить с авиабилетов, на выбивание которых уходило добрых процентов восемьдесят рабочего времени. Он постепенно передал всю работу по обслуживанию аппарата на кассу той же Наталье, оставив себе наиболее, как он говорил, ответственную часть: руководство самого высокого ранга, начиная с секретарей ЦК. Поручить такую клиентуру кому-то – чрезвычайно опасно. Один прокол – и с тобой могут попрощаться. Да и глупо было: так – ты на виду, нужный человек, обслуживаешь руководство. При случае о тебе могут вспомнить, отблагодарить, скажем, повышением каким. Для начальства у Валентина имелся специальный резерв, пара-тройка прикормленных нужных людей, которые помогали – не бескорыстно, понятно. А сколько случаев возникало, когда надо среди ночи вдруг кого-то отправить, и обращались к нему, Валентину, и знали – он никогда не подведет. Остальные – «все смертные» – шли через Наташку, она тоже своя в доску. Это он привел ее в ЦК, из рядовой стюардессы человеком сделал.

– Валя, тебя шеф вызывает, – Иван, наконец, закончил записывать наряды руководства.

Шеф, понятно, интересовался сегодняшним совещанием с литерным составом пилотов и персонала, которые будут обслуживать В.В. – так в аппарате называли Щербицкого – в поездках в Москву и Крым, намеченных на текущий месяц. Просмотрев документы и сделав несколько несущественных замечаний, он спросил:

– Вы кандидатуру на место Марченко подбираете?

– Конечно, три человека нашли, на выбор. Могу доложить завтра, когда справки-объективки будут готовы, есть подходящие кадры…

– Пока отложите эту работу, – шеф выразительно, дольше, чем обычно, посмотрел в глаза Валентину.

Он не спешил возвращаться в кабинет, сквозь открытые двери которого выползало огромное сизое облако дыма и слышался рев Ивана:

– Я вас изнасилую когда-нибудь, Ольга Юрьевна!

Что-то крылось за всем этим, больно странно шеф посмотрел. После сокращения Толи Марченко, который вел автомобильный транспорт, Валентин с Иваном разделили его обязанности, но шеф договорился с секретарем ЦК о кандидатуре еще одного инструктора. «Видимо, где-то, на каком-то этапе, не сработало». Такой пинг-понг процветал в аппарате. Из Москвы, то есть, из ЦК КПСС, присылали директиву о сокращении. В Киеве ее выполняли, в срок докладывали. Через некоторое время запрашивали дополнительную единицу, в Москве делали вид, что ничего не замечают, закрывали глаза, соглашались с предложением ЦК КПУ.

Так было до Горбачева. Сейчас же, после его темпераментных выступлений о необходимости сокращения аппарата, двигавшееся колесо начало притормаживать. «С него, козла, станется, – говорил Иван, – под сокращение попадем, что тогда прикажешь делать?»

Валентин закурил сигарету «Мальборо», первую за день, обычно до обеда держался, несколько раз с наслаждением вдохнул приятный аромат. Вот неудобство: приходится постоянно прятать от Ивана нормальные сигареты. «Стреляет» безбожно, ему ли не все равно, «Беломором» всю жизнь травится! И с вопросами провокационными пристает: «И где ты только их достаешь?» – намекая на то, что на зарплату инструктора – 280 рублей – много таких сигарет не купишь. С утра Валентин обычно не курил, старался дотянуть до обеда, но сегодня не получилось…

– Ты скажи мне, – встретил его вопросом в лоб Иван, – если партия такая плохая, если коммунисты такие тупые, почему же тогда мы войну выиграли? Как за такое короткое время восстановили разрушенное хозяйство? Кто, в конечном итоге, дал право бичевать партию и страну?! – зычный голос Ивана срывался на фальцет, видно, он себя совсем загнал неуемным политиканством.

«Да не помешался ли он совсем? Или – на грани?»

Валентина спасла от ответа и очередной порции отрицательных эмоций стремительно, как всегда, ворвавшаяся в кабинет кассирша Наталья.

– Привет, мужики! – она пожала каждому руки, сначала Ивану, он ближе сидел, потом, немного задержав руку, Валентину.

Он тоже немного задержал прохладную руку и пощекотал пальцами ладонь. Такой у них был ритуал.

Наталья

Пепельные волосы, чуть раскосые глаза цвета спелого миндаля, скуластая, с выразительным ртом, фигура, что называется, в теле – такие нравятся мужчинам. Облегающее платье с глубоким вырезом на груди, чтобы возбуждать их любопытство. Подвижное и сильное тело, выросла в селе, любая работа горит, а готовит как! В кассе колготня каждый день несусветная, потом домой с сумками, гружеными дефицитами из цэковского буфета, на все парадное отоваривается, перепродает соседям, как сама говорит, с партийной наценкой, сын в пятом классе, уроки – откуда только силы берутся! Поначалу Валентин домой к ней приходил, а когда пацан подрос, стали кое-как устраиваться. Мужа выгнала, долго думала, прежде чем решиться, одной ей жить невозможно, потому-то так ненавидела мужицкое племя.

Валентин, когда оставались вдвоем, то ли в шутку, то ли всерьез называл ее гейзером. Познакомились на дне рождения, в стилизованном деревянном ресторане, на берегу Святошинского озера, где она помогала официанткой. Он сразу на нее глаз положил, наблюдая, как быстро и ловко у нее все получалось: порхала по залу, там посуду поменяет, там принесет, незаметно в рюмки нальет и уже опять куда-то спешит. Пригласил ее на водный велосипед, тогда только появились, она согласилась.

Что-то подсказало Валентину не начинать, не спешить, не приставать, когда катались. По опыту знал: иногда бывает полезно пересилить себя, выдержать паузу, взять не напором – хитростью, пойти в обход. Потом окупится сторицей, будет оправдано, с горки покатится. Так и получилось.

На берегу, когда вернулись в компанию, она пристально на него посмотрела. «Вы чего с такими счастливыми глазами?» – спросил кто-то. Сами не знали, так получилось, искра проскочила – и зажгло, закружило, завертело, сама себе уже не принадлежишь! Начали встречаться, в этой же гостинице, при ресторане. У нее администраторша в подругах, ключи давала – по восемь часов из номера не выползали, набрасывались друг на друга, как с голодухи, как последний раз, до истощения себя доводили. Тогда Валентин и стал называть ее гейзером – про себя, конечно. Постоянно фонтанирующий, мощный и теплый поток, без которого неделю не прожить, не дотерпеть, умом тронуться недолго.

Устроил ее на курсы стюардесс. Мама, еще живая, за сыном присмотреть могла. Само собою пришло понимание – без постели ничего не добьешься, платить мужикам надо, не ею заведено, не ей и отменять. И на курсах, и в экипаже, во внутренних линиях, постигала науку жить.

Подруги учили: не получаешь удовольствия – сопи в две дырки, ничего просить не вздумай, сами дадут, если заслужишь. Короче, хоть и не в парандже, а мыть им ноги надо обязательно. Позже, в международном экипаже, эта наука здорово пригодилась. Старалась не высовываться, незаметной мышкой проскользнуть, почти не красилась, юбки и платья – миди, да чтоб не в обтяжку, туфли на среднем каблуке, все в платок куталась, никаких выкрутасов бабьих, а все равно командир заметил. Было в ней что-то – притягивала мужиков, особенно, когда поначалу тянула резину, колебалась, будто отказывала, они тянулись, как гвозди на магнит. Про это, кстати, ей командир ночью однажды сказал, а он толк в бабах знал, ни одной новенькой не пропускал в аэропорту.

А потом и Валентин появился, Валентин Иванович, которого все боялись, даже командир. Чуть что – в ЦК на ковер, стружку снимать. От его слова многое зависело. Помочь практически ничем не мог, а вот навредить – запросто, и по-крупному. В общем, отпустил командир к нему. Поначалу с двумя была, но у летчиков какая жизнь – сегодня здесь, а завтра в Индии какой. Да и молодняк ее заменил, так что расстались по-людски.

Новую, цековскую науку преподавал Валентин. И как одеться, и как вести себя, по телефону с кем пошутить, а с кем – сдержанно, официально. Без него, понятно, ничего не предпринимать, никакой инициативы и самодеятельности. Когда немного в курс вошла, осмотрелась – поняла, какая ей хлебная должность досталась. Да ни один инструктор или консультант, которые ЦК брали своим горбом и головой, не имели того, что она и те, кто их обслуживали, – авиа и железнодорожные билеты выписывали, в буфете, на хозяйственном дворе, в ателье, в квартирном отделе – во всем управлении делами ЦК. Хотя и считались низшей расой, техническими работниками, «техрабами», в отличие от тех, кого называли ответственными. Но это – на бумаге, в реальной жизни, в той, в которую ее ввел Валентин, все наоборот. Имея доступ ко всем благам и льготам, что полагались работникам ЦК, они пользовались ими гораздо чаще и в больших объемах.

Тогда как, скажем, инструктору положено в ателье пошить пару сапог раз в два года, Наталья, раззнакомившись с девушками и обеспечивая их железнодорожными билетами, могла шить сколько душе угодно. Фокус заключался в том, что, скажем, зимние сапоги пошива цэковского ателье обходились максимум в сто рублей, по себестоимости, как здесь говорили. А Наталья их спокойно сдавала по 220, и то еще пусть спасибо скажут. И никаких усилий дополнительных, нервов – девушки к ней сами приходили знакомиться в кассу – в отпуск надо ехать, и не только им, но и родственникам, и их знакомым, и знакомым знакомых. А сколько людей приезжало к каждому в гости, и каждому – уезжать надо. Взять без очереди билет на поезд или самолет, да еще не простой, а бронированный, лучший – об этом можно было только мечтать. Толпы возбужденного народа осаждали вокзальные кассы. А здесь – пожалуйста, бери – не хочу!

Или книжный киоск, где Мила стоит. Книги, как и билеты, в жутком дефиците, по четвергам, в день завоза, очередь, почти как к ней в кассу. Да и знать надо, какая книга ходовая, это не шмотку тебе купить. Наталья чтивом никогда не болела, но случай помог. Как-то в киоске, в неурочное время, а она старалась приходить так, чтобы народу поменьше, да и выбрать можно спокойно, она встретила Димку, с которым когда-то по молодости водила шуры-муры. Не виделись лет пятнадцать, расцеловались.

Дмитрий Прокопович теперь возглавлял крупный строительный трест, пригласил вечером в ресторан. Ничего у них не склеилось, да и не могло. Про себя она твердо решила – было бы глупо, когда Валентин узнает. Что ж, так просто все потерять, к чему так долго шла, только жизнь начинает развидняться? Но вот с книгами у них получилось. Дима оказался заядлым книголюбом, и они заключили, как он говорил, джентльменское соглашение. Теперь он ходил к Миле как знакомый Натали со списком, который сам и составлял. Куда уплывали потом книги, Наталью не интересовало, она получала каждый месяц с половины. Выходило всего-ничего, рублей по двести, а зарплата у нее в кассе – 140, вот и считай.

Поначалу возникли трения с буфетом. Цэковский буфет начинал работать с шести вечера. Уже за полчаса его осаждали технички, шофера, слесаря, работники управделами, причем, отоваривались чемоданами. Здесь также все отпускалось по себестоимости и без наценки, продукция отличного качества, и, главное, о чем говорил весь город, чистая, без нитратов и химии вредной. Выращивали в закрытых подсобных хозяйствах в Пуща-Водице и Вишневом, в ограниченном количестве для номенклатуры. В магазинах – докторская колбаса, которую есть нельзя, туалетную бумагу подмешивают. А в их буфете – все вкусненькое, дешевое, качественное – что сарделечки одна в одну малюпусенькие, колбаска детская сливочная, та же докторская, которую и через пять дней можно из холодильника употреблять. Широкий выбор сырокопченых и твердых колбас со всей Украины свозился, свежайший черкасский творог, молочные продукты. Водилась здесь и рыбка – палтус, клыкач, форель, семга – все в полцены. А какой испекался хлеб! Раз в неделю доставляли воблу – одна в одну, золотистую, аппетитную. Аккуратно паковали по десять штучек в промасленные кулечки, чтобы, не дай Бог, жирное пятно не проступило, руки не испачкал кто, укладывая в портфель. По ЦК все с портфелями ходили, а некоторые даже с маленькими чемоданчиками. Наталья поначалу думала – для бумаг, документов важных – оказалось, для продуктов.

Проблема в том, чтобы выстоять очередь в этот самый буфет. После бойцов невидимого фронта из управления делами, сразу после шести, сюда просачивались инструкторы, завсекторами. Брали они чуть-чуть, по своим деньгам, но все дело в том, что их в аппарате много, и резина тянулась до полвосьмого. И хотя им скармливался весь ширпотреб, да на дефициты у них и денег не было, толкучка создавалась приличная.

Наталья знала, что наиболее уважаемым людям – по специальным спискам – формировались в подсобках объемистые пакеты. Там и ассортимент пошире – и охотничьи сосиски, та же вобла, пять-шесть штучек в неделю, и львовские конфеты, красная и черная икорка в стеклянных баночках, гусиный паштет. Вопрос состоял в том, как попасть в этот самый список, тем более, что все начальство – и заведующие, и заместители – отоваривалось по литерному списку. Она это тоже знала. Какое право она имела на него претендовать? Правильно, никакого. А вот в другом перечне, где значились фамилии нужных людей, ее фамилия должна быть, ведь Наталья уж точно нужный человек, без нее куда уедешь?

Поначалу ее удивляло, что никто из буфетчиц, и рядовых, и старших по смене, не обращалось к ней за билетами. Потом поняла – их страховали два заместителя управляющего делами, которые действовали через головы и Валентина, и Ивана. Иван, правда, такая тютя, что скоро весь ЦК будет лезть через него. Но это многое объясняло: здесь тебе не книжный киоск или ателье, масштабы распределения не те, тонны неучтенной продукции проходят еженедельно, в то время, когда народу жрать нечего! Долго думала: говорить ли Валентину, и если сказать, то когда момент выбрать получше, поудобнее?

Оказалось, тот в курсе, хорошо, что сказала, поскольку б она же неудачно влезла в самый разгар борьбы двух мафий – квартирной и продуктовой, как их называли в ЦК.

– Погоди немного, пусть устаканится, они сами тебя позовут. Только квоты утрясти осталось, а то они много запросили. За количество же не беспокойся – там нам с головой хватит…

Как и все, что говорил Валентин, сбылось и совсем скоро, но Наталье понадобилось немало времени и сил, чтобы врасти в систему. А того, что она получала по квоте Валентина, ей хватало на себя и ближайших родственников. Но теперь хотелось уже большего. Валентин как-то под настроение процитировал слова Маркса. Вроде того, что каждая удовлетворенная потребность рождает новую. На практике она убедилась: правильная мысль, из жизни.

Еще круче облом получился с хоздвором, причем, не по ее вине. На специально отведенном месте, во дворе, как раз напротив Госбанка, продавалось молоко на разлив, овощи, фасованная свинина. Если честно, то кроме этой самой свинины и брать нечего: молоко кипятить надо, быстро скисало, а овощи в обычном магазине куда лучше можно выбрать. Свинина же – так себе, но если представить в страшном сне, что надо идти на улицу и стоять в мясном, куда люди за костями в шесть утра очередь занимают, эта раем покажется. Тем более, что фасуется она для инструкторов, опять же. Нужным и своим людям, как это принято, рубщик мог постараться килограммов пять отборной свининки качнуть.

Рубщиком на хоздворе служил молодой розовощекий, в самом соку парень. Наблюдать его работу – одно удовольствие, быстро, споро, красиво мелькали сильные молодые руки, продавалось весело, с шуткой-прибауткой. Как-то она специально зашла попозже он уже заканчивал работу. Сели, покурили, познакомились. Оказалось, служил в Афгане, семья, дети малые, на двух работах, а здесь – так, приработок, три раза в неделю. Да и квартиру пообещали, из-за чего многие в ЦК высиживали. Сейчас же – на Оболони, в однокомнатной – хоть вешайся. Что-то она почувствовала тогда, чтобы не пойти дальше, в смысле мяса. Может, насторожило, что он и не думал бить клинья, вежливо и достойно себя вел. Как бы то ни было, но для первого раза приемлемо, расстались друзьями. А дня через два он ей позвонил, какой-то друг уезжал в Евпаторию, нужны билеты.

– Это мы запросто, – весело пропела она в трубку, – мясом отдашь! Разговор как разговор, обычно в таких случаях отвечали что-то вроде – отработаю, или еще круче: отдам натурой – такой у них жаргон здесь. Но Валерий этот замолчал, слышно было не только как сопел в трубку, но и как натужно скрипели его мозги.

– Я лучше – в кассе, не надо. Спасибо… Я думал, может хоть ты… – и бросил трубку, прежде чем она сообразила, что в этой круговерти немного перегнула, перестаралась, следовало все же тактичнее быть.

Конечно, Валентина по таким пустякам и беспокоить не стоило. Она осторожно поделилась с Милкой, с которой вроде бы сдружилась за последнее время. Та сказала:

– Знаешь мой принцип: на работе никаких друзей, никаких врагов. И поменьше просьб, чтоб не зависеть ни от кого. На голову сядут – опомниться не успеешь. Что мне положено – отдай, что тебе – возьми и чеши, чем быстрее, тем лучше. Ну и, само собой, никаких романов. Здесь все на информации построено, каждый твой шаг обсуждают. Пришла на работу – считай, в пустыне – никого в упор не вижу, ничего не скажу лишнего.

– Что, и про меня болтают? – Наталья попыталась придать голосу непринужденное безразличие.

– А как же? И еще сколько! А насчет романов, послушай, Наталья, ходят ко мне двое военных – один генерал, другой – полковник, компанию не составишь?

– Не могу я, Мила, не обижайся. Может, в другой раз, как-нибудь…

– И не на этой работе, – захохотала Милка. – Да я все знаю, просто так спросила, для проформы.

Уроки новой подруги подействовали и озадачили похлеще наставлений Валентина.

Ничего не получалось у нее и с квартотделом – ведущим и самым главным подразделением управления делами. Того самого, которое, за засилье в нем престарелых компартийцев называли «Управлением Дедами». И все эти деды, надо сказать, жили не хуже министров, распределяя все мыслимые и немыслимые блага. Они буквально сидели на цэковских льготах.

Возглавлял всемогущую структуру легендарный человек, бывший партизан-разведчик – назовем его Иван Ивановичем. Освободив Киев от фашистских захватчиков, молоденьким пареньком въехал в серое здание на Орджоникидзе, да так и задержался здесь без малого до 1990 года. Под стать ему и заместители, которых почти за полвека бурной деятельности расплодилось больше десятка. И каждый имел персональный впечатляющих размеров кабинет с секретаршей и свитой «ответственных исполнителей», обязательно из родного села, прописанных в стольном граде Киеве. Всех заместителей и помощников, надо было накормить, напоить и снабдить всевозможными дефицитами. К зарплате каждого выдавались так называемые талоны, издания местной типографии, бумажки, которыми можно рассчитываться в буфете или за обедом в столовой. Суррогатные деньги ходили только на территории ЦК. А что? Удобно!

Каждый вел свою группу вопросов, не вторгаясь в вотчину другого. Работали по принципу: сначала сделай все для себя, семьи, детей, внуков, родственников и знакомых, и только потом приступай к выполнению заданий руководства. Кабинеты заместителей, как правило, находились в секретарском крыле, куда попасть, например, инструктору или заведующему сектором без специального пропуска – невозможно. На пропусках, понятно, сидели их же люди.

Обычно заместители прибывали на свои рабочие места в начале десятого, что считалось неслыханной вольностью. А уже после трех часов кого-либо из них днем с огнем не сыщешь. Начинался их рабочий день с обильного и неспешного чаепития с бубликами и нежирным творожком, который доставлялся заботливыми секретаршами, больше-то им и делать нечего, кроме как шуршать в поисках дефицитов. Конечно же, врубался цветной телевизор, что бубнил фоном весь день. Чаи гонялись бесконечно. В повседневной деятельности каждый сотрудник «Управления Дедами» руководствовался правилом: никогда, ни за какие коврижки не брать на себя никакой работы. Любыми методами спихнуть задание на другого, причем, сделать это искусно, с уверенностью в своей правоте, чтобы руководству неудобно стало за саму попытку поручить что-либо. На аппаратном языке такая наука называлась спихотехникой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сейчас – ул. Банковая. – Здесь и далее – примечания автора.

Вернуться

2

«Комсомольское знамя», «Молодь Украины» – популярные в то время республиканские молодежные газеты, сокр. – по первым буквам логотипов.

Вернуться